Амос Оз

Повесть о любви и тьме

Copyright © 2002, Amos Oz

Translation Copyright © The Amos Oz Estate

© Виктор Радуцкий, перевод, 2023

© Андрей Бондаренко, оформление, 2023

© “Фантом Пресс”, издание, 2023

Редактор Игорь Алюков

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

* * *

1

Я родился и вырос в крошечной квартирке с низкими потолками. В ней было около тридцати квадратных метров, и располагалась она на самом нижнем этаже. Родители спали на диване, который, когда его по вечерам раздвигали, занимал почти всю их комнату. Ранним утром этот диван заталкивали в самого себя, постельные принадлежности прятали во тьму нижнего ящика, матрас переворачивали, все закрывали, закрепляли, застилали светло-коричневым покрывалом, разбрасывали несколько вышитых подушек в восточном стиле – и не оставалось никаких улик ночного сна. Таким образом, комната родителей служила и спальней, и кабинетом, и библиотекой, и столовой, и гостиной. Напротив располагалась моя каморка – светло-зеленые стены, половину пространства занимал пузатый одежный шкаф. Темный коридорчик, узкий и низкий, слегка изогнутый, напоминающий вырытый узниками для побега подземный ход, соединял эти две комнатушки с кухонькой и закутком уборной. Тусклая электрическая лампочка, заключенная в железную клетку, едва освещала коридорчик, и мутный свет этот не гасили даже в дневные часы. В комнатках имелось по одному окошку. Защищенные железными жалюзи, они словно старательно моргали, изо всех сил пытаясь увидеть восток, но видели только запорошенный пылью кипарис да ограду из нетесаных камней. А кухня и туалет сквозь свое зарешеченное оконце выглядывали в зацементированный дворик, окруженный высокими, словно тюремными, стенами. В дворике этом, куда не проникал ни единый солнечный луч, медленно чахла бледная герань, торчащая из ржавой жестянки из-под маслин. На подоконниках у нас вечно теснились закупоренные банки с солеными огурцами, компанию им составлял кактус, окопавшийся в вазе, которой из-за трещины пришлось переквалифицироваться в цветочный горшок.

Квартирка располагалась в полуподвале: нижний этаж дома был вырублен в склоне горы. Эта гора соседствовала с нами через стену – иметь такого соседа было нелегко: угрюмый, молчаливый, давно уже одряхлевший, меланхоличный, с привычками застарелого холостяка, но с другой стороны – строго оберегающий тишину, погруженный в неизбывную зимнюю спячку, этот сосед-гора никогда не передвигал мебель, не принимал гостей, не шумел и не причинял хлопот. Но через две общие с нашим печальным соседом стены к нам просачивались легкий, но неистребимый запах плесени, влажный холод, тьма и безмолвие.

И на протяжении всего лета у нас сохранялась толика зимы. Гости, бывало, говорили:

– Как у вас приятно, когда из пустыни дует раскаленный ветер, как спокойно и даже, можно сказать, прохладно. Но как вы здесь живете зимой? Не пропускают ли стены сырости? Не действует ли все это зимой несколько угнетающе?

* * *

В обеих комнатах, кухоньке, туалете и особенно в коридорчике царила тьма.

Весь дом был забит книгами: отец читал на шестнадцати или семнадцати языках и говорил на одиннадцати (на всех – с русским акцентом). Мама говорила на четырех или пяти языках и читала на семи или восьми. Если они хотели, чтобы я их не понял, то говорили друг с другом по-русски или по-польски. А они довольно часто хотели, чтобы я их не понимал. Когда однажды мама случайно в моем присутствии сказала о ком-то на иврите “племенной жеребец”, отец сердито одернул ее по-русски: “Что с тобой? Разве ты не видишь, что тут мальчик?”

Руководствуясь своими представлениями о культуре, книги они предпочитали на немецком и английском, а сны, посещающие их ночами, наверняка видели на идише. Но меня они учили только ивриту – возможно, из опасения, что знание языков сделает меня беззащитным перед соблазнами Европы, такой прекрасной и такой убийственно опасной.

В иерархии ценностей моих родителей Запад занимал особое место: чем “западнее”, тем выше культура. Толстой и Достоевский были близки их “русским” душам, и все-таки мне казалось, что Германия – даже несмотря на Гитлера – представлялась им страной куда более культурной, чем Россия и Польша, а Франция опережала в этом смысле и Германию. Англия же явно стояла выше Франции. Что же касается Америки, то здесь они пребывали в некотором сомнении: разве там не стреляют в индейцев, не грабят почтовые поезда, не моют золото и не охотятся за девушками как за добычей?..

Европа была для них вожделенной и недоступной землей обетованной – краем колоколен, церковных куполов, мостов, площадей, мощенных древними каменными плитами, улиц, по которым бегают трамваи, краем заброшенных деревушек, целебных источников, лесов, снегов, зеленых лугов…

Все эти “избы”, “луга”, “девушки, пасущие гусей” притягивали и волновали меня все мое детство. От них исходил чувственный аромат подлинного мира, полного безмятежности, в котором нет пыльных жестяных крыш, свалок, зарослей колючек, выжженных холмов Иерусалима, задыхающегося под гнетом раскаленного лета. Стоило только прошептать “луг”, и мне слышалось журчание ручья, мычание коров и перезвон колокольчиков. Зажмурившись, видел я прекрасную девушку, пасущую гусей, и она казалась мне до слез сексуальной – задолго до того, как я что-либо узнал о сексе.

* * *

Спустя много лет я узнал, что Иерусалим в двадцатые – сороковые годы, во времена британского мандата, был городом потрясающе богатой и разнообразной культуры. Это был город крупных предпринимателей, музыкантов, ученых и писателей. Здесь творили Мартин Бубер, Гершом Шолем, Шмуэль Иосеф Агнон и многие другие великие мыслители и деятели искусства. Порой, когда мы шли по улице Бен-Иехуда или по бульвару Бен-Маймон, отец шептал мне: “Вон там идет ученый с мировым именем”. Я не понимал, что он имеет в виду. Я думал, что “мировое имя” связано с больными ногами, потому что довольно часто слова эти относились к какому-нибудь старику, одетому даже летом в костюм из плотной шерсти и тростью нащупывающему дорогу, потому что ноги его едва передвигались.

Иерусалим, на который с почтением взирали мои родители, лежит далеко от нашего квартала – этот Иерусалим можно было найти в Рехавии, утопающей в зелени и звуках рояля, в трех-четырех кафе с золочеными люстрами на улицах Яффо и Бен-Иехуда, в залах ИМКА, в гостинице “Царь Давид”… Там еврейские и арабские ценители культуры встречались с учтивыми, просвещенными, широко мыслящими британцами, там, опираясь на руку джентльменов в темных костюмах, плыли и порхали томные женщины с длинными шеями, в бальных платьях, там проходили музыкальные и литературные вечера, балы, чайные церемонии и утонченные беседы об искусстве… А может, этот Иерусалим, с люстрами и чайными церемониями, и не существовал вовсе, а был только в воображении обитателей нашего квартала Керем Авраам, где жили библиотекари, учителя, чиновники, переплетчики. Во всяком случае, тот Иерусалим не соприкасался с нами. Наш квартал, Керем Авраам, принадлежал Чехову.

Когда спустя годы я читал Чехова (в переводе на иврит), то не сомневался, что он – один из нас: дядя Ваня ведь жил прямо над нами, доктор Самойленко склонялся надо мной, ощупывая своими широкими ладонями, когда я болел ангиной или дифтеритом, Лаевский с его вечной склонностью к истерикам был маминым двоюродным братом, а Тригорина мы, случалось, ходили слушать в Народный дом на субботних утренниках.

Конечно же, окружавшие нас русские люди были самыми разными – например, было много толстовцев. Некоторые из них выглядели точь-в-точь как Толстой. Увидев впервые портрет Толстого – коричневую фотографию в книге, я был уверен, что не раз встречал его в нашем районе. Он прохаживался по улице Малахи или спускался по улице Овадия – величественный, как праотец Авраам, голова не покрыта, седая бородища развевается на ветру, глаза мечут искры, в руке суковатый посох, крестьянская рубаха, спускающаяся поверх широких штанов, перепоясана грубой веревкой.

Толстовцы нашего квартала (родители называли их на ивритский лад – “толстойщики”) были все воинствующими вегетарианцами, блюстителями морали, они стремились исправить мир, всей мощью своей души любили природу, любили все человечество, любили каждое живое существо, каким бы оно ни было, они были пропитаны пацифистскими идеями и неизбывной тоской по трудовой жизни, простой и чистой. Все они страстно мечтали о настоящей крестьянской работе, в поле или саду, но даже собственные непритязательные комнатные цветы в горшках им вырастить не удавалось: то ли поливали их столь остервенело, что цветы отдавали богу душу, то ли не поливали вовсе. А возможно, виновата в том была враждебная нам британская администрация, имевшая обыкновение сильно хлорировать воду.

Некоторые толстовцы сошли, казалось, прямо со страниц романов Достоевского – снедаемые душевными муками, непрерывно ораторствующие, задавленные собственными инстинктами, обуреваемые идеями. Но все они, и толстовцы и достоевцы, все эти обитатели квартала Керем Авраам, по сути, вышли из Чехова.

Все, что простиралось за пределами нашего маленького мирка и звучало для меня как одно слово – весьмир, – называлось у нас обычно “большой мир”. Но были у него и другие имена: просвещенный, внешний, свободный, лицемерный. Я познавал этот мир с помощью коллекции марок – Данциг, Богемия и Моравия, Босния и Герцеговина, Убанги-Шари, Тринидад и Тобаго, Кения-Уганда-Танганьика. Весьмир был далеким, манящим, волшебным, но полным опасностей и враждебным нам: евреев не любят – потому что они умны, остры на язык, потому что они преуспевают, но также и потому, что они шумны и, главное, рвутся быть впереди всех. Не нравится большому миру и то, что мы делаем здесь, в Эрец-Исраэль, – уж больно глаза у людей завидущие, им не дает покоя даже этот клочок земли, где нет ничего, кроме болот, скал и пустыни. Там, в большом мире, все стены были покрыты подстрекательскими надписями: “Жиды, убирайтесь в Палестину!” Вот мы и убрались в Палестину, и теперь весьмир поднялся и орет: “Жиды, убирайтесь из Палестины!”

Не только весьмир, но даже Эрец-Исраэль была далека от нас: где-то там, за горами, формируется новая порода евреев-героев – загорелых, крепких, молчаливых, деловых людей, совсем не похожих на евреев, живших в диаспоре, совсем не похожих на обитателей квартала Керем Авраам. Парни и девушки – первопроходцы, осваивающие новые земли, упорные, смуглые от солнца, немногословные, сумевшие поставить себе на службу даже ночную тьму. И в отношениях парней с девушками, равно как и в отношениях девушек с парнями, они уже сломали все запреты, прорвали все препоны. Они ничего не стыдятся.

Мой дедушка Александр как-то сказал:

– Они верят, что в будущем это будет совсем просто – парень сможет подойти к девушке и попросить у нее это, а возможно, девушки даже не станут дожидаться такой просьбы, а сами предложат это, как предлагают стакан воды.

Близорукий дядя Бецалель возмущенно возразил, постаравшись выдержать вежливый тон:

– Но ведь это же чистейший большевизм! Так вот запросто разрушить очарование тайны?! Так запросто отменить всякое чувство?! Превратить нашу жизнь в стакан теплой воды?!

Дядя Нехемия из своего угла вдруг затянул, то ли подвывая, то ли рыча, как загнанный зверь:

Ой, мама, дорога трудна и длин-на,

Тро-пи-инка петляет упря-ямо.

Бреду я, шатаясь, и даже лу-на

Сейчас ко мне бли-иже, чем ма-ма…

Тут тетя Ципора вмешалась по-русски:

– Ну хватит, довольно. Вы все с ума посходили? Ведь мальчик вас слушает!

И все перешли на русский.

* * *

Первопроходцы, осваивающие новые земли, существовали где-то за нашим горизонтом, где-то в долинах Галилеи и Самарии. Закаленные парни с горячими сердцами и в то же время спокойные и рассудительные. Крепкие, хорошо сложенные девушки, прямодушные и сдержанные, словно они уже все постигли, все знают, и ты тоже им понятен, как и то, что приводит тебя в смущение и замешательство, но тем не менее они относятся к тебе доброжелательно и уважительно – не как к ребенку, а как к мужчине, который просто не вышел ростом.

Такими они представлялись мне, эта парни и девушки, покорители новых земель, – сильными, серьезными, владеющими какой-то тайной. Они могли, собравшись в круг, петь песни, пронзающие сердце любовным томлением, а затем с легкостью переходить к песням шуточным или даже к полным дерзкой страсти и ужасающей откровенности, вгоняющей в краску. Им ничего не стоило пуститься в бурный, неистовый, доводящий до экстаза танец, и в то же время они способны были к серьезным размышлениям в одиночестве. Их не пугала ни жизнь в шалаше, построенном прямо в поле, ни любая тяжелая работа. Они жили, следуя своим песенным заповедям: “Дан приказ – мы всегда готовы!”, “Парни твои принесли тебе мир на плуге, сегодня они несут тебе мир на винтовках”, “Куда бы ни послали нас – мы пойдем”. Они умели скакать на необъезженной лошади и водить гусеничный трактор, владели арабским, им были знакомы потаенные пещеры и русла пересыхающих рек, они умели обращаться с револьвером и ручной гранатой, и при этом они читали стихи и философские книги, были эрудитами, способными отстоять свое мнение, но скрывающими свои чувства. И порой заполночь, при свете свечи, приглушенными голосами спорили они в своих палатках о смысле жизни и о проблемах жестокого выбора – между любовью и долгом, между интересами нации и справедливостью.

Иногда я с приятелями ходил на хозяйственный двор компании “Тнува”, где разгружали машины, доставлявшие на переработку сельскохозяйственную продукцию. Я хотел увидеть их – прибывших на этих доверху груженных машинах из-за темных гор, их, “припорошенных песком, перепоясанных ремнями, обутых в тяжелые ботинки”… Я, бывало, крутился вокруг, вдыхая запахи луговых трав, пьянея от ароматов далеких пространств. Там, у них, воистину вершатся великие дела: там строят нашу страну, исправляют мир, созидают новое общество, меняя не только ландшафт, но и саму историю; там распахивают поля, сажают виноградники; там творят новую поэзию; там, вооруженные, они летят на конях, отстреливаясь от арабских банд; там из презренного праха человеческого рождается народ-воин.

Втайне я мечтал, что в один прекрасный день они возьмут меня с собой. И я вольюсь в народ-воин. И моя жизнь тоже переплавится в новую поэзию, станет чистой, честной и простой, словно стакан родниковой воды в день, когда дует знойный ветер пустыни – хамсин.

* * *

За темными горами был еще и тогдашний Тель-Авив – город, живущий бурной жизнью, откуда прибывали к нам газеты и слухи о театре, опере, балете, кабаре, о современном искусстве и партиях, откуда долетало к нам эхо жарких дискуссий с обрывками весьма туманных сплетен. Там, в Тель-Авиве, были замечательные спортсмены. А еще там имелось море, и в этом море было полно загорелых евреев, умелых пловцов. А в Иерусалиме – кто тут умел плавать? Кто вообще слышал когда-нибудь о плавающих евреях? Это ведь совсем иные гены. Мутация. “Как чудо рождается бабочка из червя…”

Было какое-то тайное очарование в самом слове “Тель-Авив”. Когда его произносили, в моем воображении возникал образ этакого крепкого, на совесть сработанного парня, поэта-рабочего-революционера – в голубой майке и кепке, надетой с небрежным щегольством, загорелого, широкоплечего, кудрявого, дымящего сигаретой “Матусиан”. Такого называют “рубаха-парень”, и он чувствует себя своим во всем мире. Целый день он тяжело работает – мостит дороги, трамбует гравий, – вечерами играет на скрипке, по ночам в песчаных дюнах при свете полной луны танцует с девушками или поет задушевные песни, а на рассвете достает из тайника пистолет или автомат “Стен” и уходит, невидимый, во тьму – защищать поля и мирные жилища.

Как же далек был от нас Тель-Авив! За все свои детские годы я был в нем не более пяти-шести раз – мы, случалось, ездили на праздники к тетушкам, маминым сестрам. По сравнению с нынешними днями в тогдашнем Тель-Авиве и свет был совсем иным, чем в Иерусалиме, и даже законы гравитации действовали совершенно иначе. В Тель-Авиве ходили, словно астронавт Нил Армстронг на Луне – что ни шаг, то прыжок и парение.

У нас в Иерусалиме люди вечно ходили как на похоронах или как опоздавшие, пробирающиеся на свое место в концертном зале, – сначала земли касается носок башмака, словно пробуя, надежна ли твердь. Затем ставится вся стопа, но не спешит перемещаться: наконец-то, через две тысячи лет, обрели мы право поставить свою ногу в Иерусалиме, так не станем спешить. Ведь стоит приподнять ногу, мигом явится кто-то еще и отберет у нас этот клочок нашей земли, эту “единственную овечку бедняка”, как говорит ивритская пословица. Но если уж ты поднял ногу, не торопись опустить ее вновь: кто знает, какой клубок гадюк, вынашивающих гнуснейшие замыслы, копошится там? Разве на протяжении тысячелетий не платили мы кровавую цену за свою неосмотрительность, вновь и вновь попадая в руки притеснителей, потому что ступали, не проверив, куда ставим ногу?

Примерно так выглядела походка иерусалимцев. Но Тель-Авив – вот это да! Весь город – словно кузнечик! Люди куда-то неслись, и неслись дома, и улицы, и площади, и морской ветер, и песок, и аллеи, и даже облака в небесах.

Как-то мы приехали весной, чтобы провести ночную пасхальную трапезу в семейном кругу. Ранним утром, когда все еще спали, я оделся, вышел из дома и отправился в дальний конец улицы, чтобы поиграть в одиночестве на маленькой площади, где были пара скамеек, качели, песочница и росли несколько молоденьких деревцев, на ветках которых уже распевали птицы. Спустя несколько месяцев, на еврейский Новый год – Рош ха-Шана, мы снова приехали в Тель-Авив. Но… площади на прежнем месте уже не было. Ее перенесли в другой конец улицы – вместе с молодыми деревцами, качелями, птичками и песочницей. Я был потрясен, я не понимал, как Бен-Гурион и наши официальные учреждения позволяют творить подобные вещи? Как это так? Кто это вдруг берет и передвигает площадь? Неужели завтра передвинут и Масличную гору? И Башню Давида у Яффских ворот в Иерусалиме? И Стену Плача передвинут?

О Тель-Авиве говорили у нас с завистью, высокомерием, восхищением и некоторой таинственностью, словно Тель-Авив был неким секретным судьбоносным проектом еврейского народа, а потому лучше болтать об этом городе поменьше, ведь и стены имеют уши, и повсюду кишат ненавистники и вражеские агенты.

Тель-Авив: море, свет, синева, песок, строительные леса, культурный центр “Огель-Шем”, киоски на бульварах… Белый еврейский город, простые очертания которого вырастают среди цитрусовых плантаций и дюн. Не просто место, куда, купив билет, можно приехать на автобусе компании “Эгед”, а другой континент.

* * *

На протяжении многих лет был у нас заведен особый порядок, чтобы поддерживать постоянную телефонную связь с родными, живущими в Тель-Авиве. Раз в три-четыре месяца мы звонили им, хотя ни у нас, ни у них телефона не было. Первым делом мы посылали письмо тете Хае и дяде Цви, в котором сообщали, что девятнадцатого числа текущего месяца (день этот выпадает на среду, а по средам Цви уже в три часа завершает свою работу в больничной кассе) в пять часов мы из нашей аптеки позвоним в их аптеку. Письмо посылалось заранее, с таким расчетом, чтобы мы могли получить ответ. В своем письме тетя Хая и дядя Цви отвечали нам, что среда девятнадцатого числа, безусловно, подходящий день и они, конечно же, будут ждать нашего звонка в аптеке еще до наступления пяти часов, но если случится так, что мы позвоним позже, они никуда не убегут – мы можем не беспокоиться.

Я не помню, наряжались ли мы в свои лучшие одежды по случаю похода в аптеку, чтобы позвонить в Тель-Авив, но ничуть не удивлюсь, если наряжались. Это был подлинный праздник. Уже в воскресенье папа говорил маме:

– Фаня, ты помнишь, что на этой неделе мы разговариваем с Тель-Авивом?

В понедельник мама обычно напоминала:

– Арье, не возвращайся послезавтра поздно, а то мало ли что может случиться…

А во вторник папа и мама обращались ко мне:

– Амос, только не вздумай преподнести нам какой-нибудь сюрприз, слышишь? Не вздумай заболеть, слышишь? Смотри не простудись и не упади, продержись до завтрашнего вечера.

В последний вечер они говорили мне:

– Ступай спать пораньше, чтобы у тебя хватило сил для завтрашнего телефона. Я не хочу, чтобы тем, кто будет слушать тебя, казалось, будто ты не ел как следует…

Волнение все нарастало. Мы жили на улице Амоса, аптека была в пяти минутах ходьбы, на улице Цфании, но уже в три часа отец предупреждал маму:

– Не затевай сейчас никаких новых дел, чтобы не оказалось, что времени в обрез.

– Я-то в полном порядке, а вот ты со своими книгами, ты смотри не забудь.

– Я? Забуду? Да ведь я смотрю на часы каждые несколько минут. Да и Амос мне напомнит.

Вот так, мне всего лишь пять или шесть лет, а на меня уже возложена историческая миссия. Наручных часов у меня не было и быть не могло, поэтому каждую минуту я бегал в кухню посмотреть, что показывают ходики, и, словно во время запуска космического корабля, провозглашал:

– Еще двадцать пять минут, еще двадцать, еще пятнадцать, еще десять с половиной…

И как только я произносил “десять с половиной”, мы все поднимались, хорошенько запирали квартиру и втроем отправлялись в путь: налево – до бакалейной лавки господина Остера, затем направо – на улицу Захарии, потом налево – на улицу Малахи, наконец, направо – на улицу Цфании, и сразу же – в аптеку.

– Мир и благословение, господин Хайнман. Как поживаете? Мы пришли позвонить.

Он, конечно же, знал, что в среду мы придем позвонить нашим родственникам в Тель-Авив, он также знал, что Цви работает в больничной кассе, что Хая занимает важный пост в женсовете Тель-Авива, что сын их Игаэл станет спортсменом, когда вырастет, что их хорошие друзья – известные политические деятели Голда Меерсон и Миша Колодный, которого здесь называют Моше Кол, но тем не менее мы ему напоминали:

– Мы пришли позвонить родственникам в Тель-Авив.

Господин Хайнман обычно отвечал:

– Да. Конечно. Присядьте, пожалуйста.

И всегда рассказывал свой неизменный анекдот про телефон. Однажды на сионистском конгрессе в Цюрихе из боковой комнаты, примыкавшей к залу заседаний, донеслись ужасные вопли. Берл Локер, член исполкома Всемирной сионистской организации, спросил Авраама Харцфельда, организатора Сионистской рабочей партии, что там за шум. Харцфельд ответил ему, что это товарищ Рубашов, будущий президент Израиля Залман Шазар, разговаривает с Бен-Гурионом, находящимся в Иерусалиме. “Говорит с Иерусалимом? – удивился Берл Локер. – Так почему же он не воспользуется телефоном?”

Папа произносил:

– Сейчас я наберу номер.

Мама:

– Еще рано, Арье. Есть еще несколько минут.

С чем отец обычно не соглашался:

– Верно, но пока нас соединят…

(В те дни еще не было автоматической связи с Тель-Авивом.)

А мама:

– Но что будет, если нас моментально соединят, а они еще не пришли?

На это отец отвечал:

– В таком случае мы просто попытаемся позвонить еще раз.

– Нет-нет, они будут волноваться. Они могут подумать, что прозевали нас.

Пока родители обменивались мнениями, время подходило к пяти. Отец поднимал трубку, делая это стоя, а не сидя, и обращался к телефонистке:

– Добрый день, любезная госпожа. Я прошу Тель-Авив, 648 (или что-то в этом роде – мы жили тогда в мире трехзначных чисел).

Случалось, что телефонистка говорила:

– Пожалуйста, подождите, господин, еще пару минут, сейчас говорит начальник почты, линия занята.

Впрочем, иногда говорилось, что на линии “господин Ситон” или “сам господин Нашашиби”, глава одной из богатейших арабских семей Иерусалима.

Мы немного волновались – что же будет, как они там, в Тель-Авиве?

Я прямо-таки зримо представлял себе его, этот единственный провод, соединяющий Иерусалим с Тель-Авивом, а через него – со всем миром. И вот эта линия занята. И, пока она занята, мы оторваны от всего мира. Провод этот тянулся через пустыню, скалы, извивался среди гор и холмов. Это казалось мне великим чудом, и я дрожал от страха: что же будет, если ночью стая диких зверей сожрет этот провод? Или плохие арабы перережут его? Или зальет его дождем? Вдруг случится пожар, загорятся сухие колючки, что часто случается летом? Кто знает… Где-то там извивается себе тонкий проводок, который так легко повредить. Его никто не охраняет, его нещадно жжет солнце. Кто знает… Я был преисполнен благодарности к тем людям, что протянули этот провод, людям мужественным и ловким, ведь совсем не просто проложить телефонную линию из Иерусалима до самого Тель-Авива. По собственному опыту я знал, как это трудно: однажды мы протянули провод из моей комнаты в комнату Элиягу Фридмана, всего-то и расстояния – два дома и один двор, провод – обыкновенный шпагат, но сколько было проблем: и деревья по дороге, и соседи, и сарай, и забор, и лестницы, и кусты…

После короткого ожидания отец, предположив, что начальник почты или “сам господин Нашашиби” уже закончили говорить, вновь поднимал трубку и обращался к телефонистке:

– Простите, любезная госпожа, мне кажется, что я просил соединить с Тель-Авивом, номер 648.

А та говорила:

– У меня это записано, мой господин. Пожалуйста, подождите. (Или “Пожалуйста, вооружитесь терпением”.)

На что папа отвечал:

– Я жду, госпожа моя, разумеется, я жду, но люди ждут и на другом конце.

Этим он со всей возможной вежливостью намекал ей, что хотя мы люди культурные, но есть предел и нашей сдержанности. Мы, конечно, хорошо воспитаны, но мы не какие-то там “фраера”. Мы не бессловесная скотина, которую гонят на убой. Это отношение к евреям – будто каждый может над ними издеваться и делать с ними все что заблагорассудится, – с этим покончено раз и навсегда.

И тут вдруг в аптеке звонил телефон, и от этого звонка всегда начинало колотиться сердце и мурашки бежали по спине. Это был волшебный миг. А беседа звучала примерно так:

– Алло, Цви?

– Это я.

– Это Арье. Из Иерусалима.

– Да, Арье, здравствуй. Это я, Цви. Как вы поживаете?

– У нас все в порядке. Мы звоним вам из аптеки.

– И мы из аптеки. Что нового?

– Ничего нового. Как у вас, Цви? Что скажешь?

– Все в порядке. Ничего особенного. Живем.

– Если нет новостей – это тоже неплохо. И у нас нет новостей. У нас все благополучно. А как у вас?

– И у нас так же.

– Прекрасно. Теперь Фаня с вами поговорит.

И снова все то же: что слышно? что нового?

А затем:

– Теперь Амос скажет несколько слов.

Вот и весь разговор.

Что слышно? Все хорошо. Ну, тогда мы снова вскоре поговорим. Рады были вас услышать. И мы были рады вас услышать. Мы вам напишем письмо и договоримся, когда позвоним в следующий раз. Поговорим. Да. Обязательно поговорим. Скоро. До свидания, берегите себя. Всего доброго. И вам тоже.

* * *

Но это не было смешно – жизнь висела на тонком волоске. Сегодня я понимаю: они вовсе не были уверены, что и вправду поговорят еще. Вдруг это в последний раз, поскольку кто знает, что еще случится? Вдруг вспыхнут беспорядки, погромы, резня, арабы поднимутся и покромсают всех нас, грянет война, обрушится великая катастрофа. Ведь танки Гитлера, двигаясь по двум направлениям – со стороны Северной Африки и с Кавказа, – оказались почти у нашего порога. И кто знает, что нас ожидает еще…

Эта пустая беседа вовсе не была пустой, она была лишь невыразительной. Мне сегодняшнему те телефонные разговоры показывают, как трудно было им – всем, а не только моим родителям – выражать свои чувства. Там, где дело касалось чувств общественных, они не испытывали никаких трудностей, они не боялись обнаружить их, они умели говорить. О, как они умели говорить! Они могли на протяжении трех-четырех часов спорить о Ницше, Сталине, Фрейде, Жаботинском, спорить со слезами и пафосом, вкладывая в это всю душу. И когда они толковали о коллективизме, об антисемитизме, о справедливости, об “аграрном” или “женском” вопросе, о взаимосвязи искусства и жизни, их речи звучали как музыка. Но едва они пытались выразить свое личное чувство, выходило нечто вымученное, сухое – возможно, даже полное опасений и страха. Это было результатом того подавления чувств и тех запретов, что передавались из поколения в поколение. Система запретов и тормозов была удвоенной, правила поведения европейской буржуазии умножались на обычаи религиозного еврейского местечка. Почти все было “запрещено”, или “не принято”, или “некрасиво”.

Кроме того, в то время ощущался некий существенный дефицит слов, иврит еще не обрел языковую непринужденность, и, уж без сомнения, он не был языком интимным. Трудно было предвидеть заранее, что у тебя получится, когда ты говоришь на иврите. У людей не было полной уверенности в том, что сказанное не прозвучит комично, а этот страх, смертельный страх оказаться смешным – он преследовал днем и ночью. Даже такие, как мои родители, хорошо знавшие иврит, не вполне свободно владели им. Они говорили на этом языке, страшась неточности, часто поправляли себя, заново формулировали уже сказанное. Возможно, так чувствует себя близорукий водитель, пытаясь наугад проехать запутанными переулками незнакомого города на автомобиле, который ему тоже незнаком.

Однажды мамина подруга, учительница Лилия Бар-Самха, пришла к нам на субботнюю трапезу. Во время застольной беседы гостья многократно повторяла, что она “потрясена до ужаса”, а раз или два даже сказала, что она в “ужасающей ситуации”. На иврите это звучало мацав мафлиц, и она, похоже, совершенно не подозревала, что на нашем уличном разговорном иврите слово мафлиц означает “портить воздух”. Я не смог удержаться от бурного смеха, но взрослые не поняли, что здесь смешного, а возможно, просто сделали вид, что не понимают. Примерно такое происходило, когда про тетю Клару говорили, что она вечно портит картошку, пережаривая ее. Взрослые брали библейское слово хурбан (разрушение), созвучное со словом харавон (нестерпимый жар), и по всем правилам ивритской грамматики образовывали глагол лехарбен, не ведая, что на иврите моих сверстников этот глагол уже давно обзавелся другим значением – сходить по-большому. Мой отец, говоря о гонке вооружений, что ведут сверхдержавы, или возмущаясь решением стран НАТО вооружить Германию, дабы создать противовес Сталину, всегда употреблял библейское слово лезаен (вооружать), не подозревая, что в разговорном иврите у слова этого совсем иной смысл – трахаться.

С другой стороны, отец всегда морщился, когда я, наводя порядок, определял свои действия глаголом лесадер – от седер (порядок). Глагол этот представлялся совершенно безобидным, и я не понимал, чем он так раздражает папу. Отец, разумеется, ничего не объяснял, а спросить было просто невозможно. Спустя годы я узнал, что еще до моего рождения, в тридцатые годы, слово это означало “сделать ее беременной” или того проще – “обрюхатить” и не жениться. Поэтому, когда я адресовал это слово к кому-то из своих приятелей, отец брезгливо кривил губы, морщил нос, но ничего мне не объяснял – как можно!

Когда дело касалось личных отношений, они не разговаривали на иврите, а в самые интимные моменты, возможно, они вообще не разговаривали. Молчали. Надо всем нависала тень страха – показаться смешным либо произнести что-либо смешное…

2

На первый взгляд самую верхнюю ступеньку на лестнице престижа занимали в те дни пионеры-первопроходцы, покорители новых земель. Но они были далеко от Иерусалима – в долинах Галилеи, в пустыне, протянувшейся вдоль Мертвого моря… Мы издали восхищались этими крепкими задумчивыми парнями, что на фоне тракторов и вспаханных борозд красовались на плакатах Еврейского национального фонда.

На ступеньку ниже располагался “организованный ишув” – та часть еврейского населения Эрец-Исраэль, которая состояла в различных объединениях, организациях и группах, таких как Всеобщая конфедерация профсоюзов – Гистадрут, боевая подпольная организация Хагана[1] или больничная касса. Это были люди, которые читали газету “Давар”, – их можно было увидеть летом на балконах, где они сидели в майках и с газетой в руках. Они носили одежду цвета хаки, питались салатом, яичницей и простоквашей, отдавали предпочтение не слишком острым маслинам в стеклянных баночках компании “Тнува” и вообще продукции местного производства, неукоснительно платили добровольный налог, собираемый на национальные нужды и называвшийся “выкуп за ишув”[2], были сторонниками Рабочей партии и “политики сдержанности” по отношению к британцам, приверженцами ответственности и солидного образа жизни, уважали человека труда и партийную дисциплину. И это они распевали на строительстве первого еврейского порта в Тель-Авиве:

Голубое небо, голубая вода,

Порт мы построим здесь навсегда!

Порт навсегда!

Противостояли “организованному ишуву” те, кто находился, как говорится, “по ту сторону забора”, – тут и отщепенцы-радикалы, и ультраортодоксы из иерусалимского квартала Меа Шеарим, и коммунисты, ненавидящие сионизм, и еще всякие интеллигенты, карьеристы, артисты, эгоцентристы космополитически-декадентского толка. И вместе с ними – разного рода чудаки, стряхнувшие с плеч своих иго любых законов, индивидуалисты, сомнительного толка нигилисты, репатрианты из Германии, бежавшие от Гитлера (здесь их прозвали йеке, и от своего “йекства” они так и не избавились), снобы-англоманы и богатые сефардские евреи-франкоманы, манеры которых очень уж смахивали на манеры вышколенных официантов. Сюда же можно было отнести и уроженцев Йемена, и евреев из Грузии, и курдских евреев, и выходцев из еврейской общины города Салоники… Все, несомненно, наши братья, все-все, безусловно, многообещающий человеческий материал, но – что поделаешь! – нам еще придется, запасясь терпением, вложить в них немало усилий.

Кроме всех перечисленных, были еще и беженцы, нелегальные репатрианты, уцелевшие в Катастрофе, чудом вырвавшиеся из рук нацистов. К ним у нас вообще-то относились с состраданием, но и с некоторым брезгливым неприятием: удрученные, недужные, полные мировой скорби – но кто же виноват, что, от великого своего ума, сидели вы там и дожидались Гитлера, вместо того чтобы прибыть сюда заблаговременно? И почему допустили, чтобы вас гнали, словно скот на убой, вместо того чтобы сорганизоваться и дать достойный ответ? И пусть они наконец – раз и навсегда! – прекратят говорить здесь на своем несчастном идише, и пусть не рассказывают нам, что с ними там сделали, потому что все, что с ними там сделали, уважения никому не прибавляет. И вообще, мы здесь устремлены в будущее, а не в прошлое, а уж если обращаться к прошлому, так ведь у нас предостаточно светлых и радостных фактов в еврейской истории – стоит только обратиться к библейским событиям или к событиям времен Хасмонеев. И к чему пытаться замутить это прошлое, вспоминая тот упадочнический период, где одни только беды (впрочем, “беды” у нас всегда произносили на идише – цурес, произносили с гримасой отвращения и сарказма, словно давая понять, что эти цурес так же далеки от нас, как проказа, и принадлежат исключительно им, а уж никак не нам). Среди этих беженцев был, к примеру, господин Лихт, которого ребята нашего квартала прозвали “миллион дитишик”. Он снимал крохотную каморку на улице Малахи, там он ночью спал на матрасе, а днем, свернув матрас, разворачивал свое маленькое предприятие, которое называлось “Сухая чистка, глажка, утюжка паром”. Уголки его рта вечно были опущены, словно выражали презрение или глубокое омерзение. Обычно он сидел на своем пороге, поджидая клиентов. И если проходил мимо кто-то из детей, он непременно сплевывал в сторону и цедил сквозь стиснутые зубы:

– Миллион дитишик они убили! Таких, как вы! Зарезали!

Он произносил это не с грустью, а с ненавистью и омерзением, словно проклинал нас.

* * *

У моих родителей не было определенного места на лестнице, где на одном конце “первопроходцы”, а на другом – “цурес”, одной ногой они уже были в “организованном ишуве” (члены больничной кассы, вносили “выкуп за ишув”), а вторая их нога болталась в воздухе. Моему отцу была близка идеология “отщепенцев” – людей, полагавших, что не политической болтовней, а оружием надо добиваться создания Еврейского государства, но вместе с тем отец был весьма далек от бомб и винтовок. Самое большее, что он мог, – поставить на службу подполью свое знание английского, сочиняя время от времени запрещенные листовки, обличавшие “подлый Альбион”. Интеллигенция престижного иерусалимского квартала Рехавия манила сердца моих родителей, но пацифистские идеи общества интеллектуалов “Брит шалом”[3], которое ставило своей целью установление дружеских отношений между арабами и евреями, сентиментальное братание с арабами, полный отказ от мечты о Еврейском государстве во имя того, чтобы арабы оказали нам милость и дозволили жить здесь, под их пятой, – подобные идеалы представлялись моим родителям нелепыми, они видели в них близость к поведению евреев в диаспоре: заискивание, пресмыкательство, мягкотелость, лавирование…

Мама, которая училась в университете Праги, а завершила свое образование в Еврейском университете Иерусалима, давала частные уроки ученикам, готовившимся к экзаменам по истории и литературе. Папа получил первую академическую степень по литературе в университете Вильно, а вторую – в Иерусалиме, но у него не было ни малейшего шанса стать преподавателем в Еврейском университете: в те дни число дипломированных специалистов-литературоведов в Иерусалиме намного превышало число студентов. К тому же у многих преподавателей были дипломы престижных немецких университетов – не чета потрепанному польско-иерусалимскому диплому моего отца. В общем, он нашел место библиотекаря в Национальной библиотеке на горе Скопус, а по ночам корпел над своими трудами о новелле в ивритской литературе и об истории всемирной литературы. Мой отец был образованным, вежливым, трудолюбивым библиотекарем, но довольно застенчивым. В галстуке и круглых очках, в слегка потертом пиджаке, он легким учтивым поклоном встречал старших, кидался открыть двери перед дамами, настойчиво добивался своих куцых прав, взволнованно читал стихи на десяти языках, всегда пытался быть любезным и веселым, вновь и вновь повторяя одни и те же шутки (он их называл “анекдоты”). Но его остроты нередко выглядели натянутыми, им не хватало живости, это была скорее декларация добрых намерений: дескать, таков наш долг – шутить в эти безумные времена.

Когда встречался ему кто-нибудь из освоителей новых земель, революционер-преобразователь, облаченный в хаки, интеллигент, ставший рабочим, отец терялся: за границей, в Вильно или Варшаве, он бы знал, как говорить с пролетарием. Каждый там знал свое место, но в то же время следовало показать рабочему, что ты – истинный демократ и не считаешь себя выше него. Но здесь? В Иерусалиме? Здесь все было неоднозначно. Не перевернуто с ног на голову, как у коммунистов в России, а именно неоднозначно. С одной стороны, отец принадлежал к среднему классу (правда, стоял он на самой нижней его ступеньке), он был человеком образованным, писал книги, работал в Национальной библиотеке, а собеседник его – потный работяга в спецовке и тяжелых башмаках. А с другой стороны, говорят, что у этого работяги имеется диплом по химии, и он – пионер-первопроходец, сознательно выбравший эту долю, он соль земли, герой еврейской революции. Он занят физическим трудом, в то время как отец ощущает себя (по крайней мере, в глубине души) этаким интеллигентиком, оторванным от подлинной жизни, очкариком, у которого обе руки левые, едва ли не дезертиром, уклоняющимся от фронта, где не на словах, а на деле созидается отечество.

* * *

Большинство наших соседей были мелкими чиновниками, торговцами, кассирами в банке или кинотеатре, учителями, некоторые из них давали частные уроки, дантистами. Они не были людьми религиозными, синагогу посещали только в Судный день[4], а иногда еще и на праздник Симхат Тора[5], но при всем при том они зажигали традиционные субботние свечи, чтобы сохранить некий дух еврейства, а возможно, и для того, чтобы охранить себя – пусть будет все как положено, мало ли что может случиться. Все они были людьми более или менее образованными, но это, скорее, доставляло им некоторое неудобство. Каждый имел безапелляционные суждения о британском мандате, о будущем сионизма, о рабочем классе, о культурной жизни в стране, о разногласиях между Марксом и Дюрингом, о романах Кнута Гамсуна, об “арабской проблеме” и о “женском вопросе”. Находились среди них всякого рода мыслители и проповедники, призывавшие, к примеру, отменить наложенный на Спинозу херем (отлучение от еврейской общины) или объяснить живущим в Эрец-Исраэль арабам, что они на самом деле не арабы, а потомки древних евреев. А еще нужно раз и навсегда слить воедино идеи Канта и Гегеля с учением Толстого и с практикой сионизма – именно из такого слияния родится здесь, в Эрец-Исраэль, чистая, здоровая, удивительная жизнь. Каких только утверждений не встречалось: следует-де в больших количествах пить козье молоко; хорошо бы изгнать англичан, создав ради этой цели союз с Америкой, а то со Сталиным; каждое утро полезно делать простые гимнастические упражнения, которые способны разогнать тоску и очистить душу…

Соседи, собиравшиеся по субботам после обеда в нашем маленьком дворике на устраиваемые по русскому обычаю чаепития, были людьми довольно нескладными. Если возникала необходимость сменить сгоревший предохранитель или резиновую прокладку в водопроводном кране либо просверлить небольшую дырку в стене, они отправлялись на поиски Баруха, единственного в нашем квартале, умевшего вершить подобные чудеса, за что и был он прозван у нас Барух Золотые Руки. Все прочие умели увлеченно, с риторическим пылом доказывать насущную необходимость возвращения – наконец-то! – еврейского народа к сельскому хозяйству и производительному труду: интеллигенции, утверждали они, у нас с избытком, но вот людей труда, простых и честных, нам явно не хватает. Но в нашем квартале Барух Золотые Руки был единственным работягой. Интеллектуалов, сворачивающих горы, среди нас тоже не было – все читали горы газет, и все обожали разглагольствовать. Возможно, кое-кто даже разбирался в чем-то, а кто-то имел острый ум, но большинство лишь повторяло вычитанное в газетах, во всяких там памфлетах да манифестах. Мальчиком я мог только смутно догадываться, сколь велико расстояние между их энтузиазмом по поводу преобразования мира и тем, как мяли они поля своих шляп, когда предлагали им стакан чая, или как ужасно смущались и заливались краской, когда мама моя наклонялась (чуть-чуть), чтобы подсластить им чай, и скромный вырез ее платья слегка приоткрывался, как растерянно сжимались тогда их пальцы, словно пытаясь перестать быть пальцами.

Все это было из Чехова, особенное ощущение захолустной провинциальности: есть в мире места, где вершится настоящая, подлинная жизнь, далеко отсюда – например, в довоенной Европе. Там каждый вечер загоралось море огней, господа и дамы встречались в залах с деревянными панелями, чтобы выпить кофе со сливками; они спокойно проводили время в кафе под золочеными люстрами или, взяв свою даму под руку, отправлялись в оперу или балет. Они могли вблизи наблюдать жизнь великих артистов и художников, их бурную любовь и их бурные расставания – вот, скажем, возлюбленная художника вдруг влюбилась в его лучшего друга, композитора, и вот она стоит одна в полночь, с непокрытой головой, под дождем, на старинном мосту, отражение которого дрожит в речной воде…

* * *

В нашем квартале никогда не случалось ничего подобного. Такое происходило только за темными горами, где люди живут безудержно, безоглядно и беспечно. В той же Америке ищут и находят золото, там грабят почтовые поезда, там пасутся стада на бескрайних просторах, там тот, кто убьет больше всех индейцев, завоюет в финале красивую девушку. Такой была Америка в синема “Эдисон”: красивая девушка была главным призом, который доставался тому, кто стрелял лучше всех. Что делают с этим главным призом? У меня не было ни малейшего понятия. Если бы в этих фильмах показывали, что в Америке все происходит наоборот: тот, кто подстрелит больше всех девушек, в финале получит в качестве приза прекрасного индейца, я бы наверняка поверил, что таков порядок вещей и с этим ничего не поделаешь. Во всяком случае, так это в тех далеких мирах – в Америке и других удивительных местах из моего альбома марок: в Париже, Александрии, Роттердаме, Лугано, Биаррице, Сан-Морице, где люди снедаемы любовью, где они изысканно сражаются, теряют все, отказываются от всего, странствуют, пьют заполночь, сидя на высоком стуле у стойки людных гостиничных баров, расположенных на городских бульварах, иссеченных дождем. И живут безоглядно и беспечно.

И в романах Толстого и Достоевского, о которых все беспрестанно спорили, герои тоже жили без оглядки и умирали от любви. Или во имя возвышенного идеала. Или от чахотки, или хотя бы от разрыва сердца. Вот и загорелые пионеры-первопроходцы, обосновавшиеся на галилейских холмах, – они тоже живут без оглядки и расчета. В нашем квартале никто не умер ни от чахотки, ни от безответной любви, ни от идеализма. Все жили с оглядкой, не только мои родители. Все. Был у нас железный закон: не покупать ничего иностранного, если можно приобрести товар местного производства. Но, придя в бакалейную лавку господина Остера, что на углу улиц Овадия и Амоса, приходилось выбирать между сыром кибуцным, сыром, произведенным компанией “Тнува”, и сыром арабским. Является ли арабский сыр из соседствующей с Иерусалимом деревни Лифта продукцией иностранной? Сложно. Правда, арабский сыр был чуть-чуть дешевле. Но, покупая арабский сыр, не предаешь ли ты идеалы сионизма? Ведь где-то там, в кибуце или мошаве[6], в Изреельской долине или в горах Галилеи, сидела девушка, одна из тех самых пионерок, быть может, со слезами на глазах приготовила и упаковала для нас этот еврейский сыр – как же можем мы повернуться к ней спиной и купить не наш сыр? Разве не дрогнет рука? Однако же, если мы объявим бойкот продукции наших соседей-арабов, то собственными руками углубим вражду между двумя народами, и если вдруг, не приведи господь, прольется кровь, она будет и на нашей совести. Разве арабский феллах, этот скромный простой труженик полей, чья чистая душа не отравлена пока миазмами большого города, разве этот феллах – не смуглый брат простого и благородного мужика из рассказов Толстого?! Неужели мы ожесточимся и отвернемся от его деревенского сыра? Неужели окаменеют наши сердца и мы накажем его? За что? За то, что гнусная Британия и продажные арабские землевладельцы-эфенди науськивают этого феллаха против нас, против того, что мы создаем здесь? Нет. На этот раз мы определенно купим сыр из арабской деревни, который, между прочим, чуточку вкуснее, чем сыры “Тнувы”, да и стоит немного дешевле. Но все-таки – кто знает, достаточно ли у них там чисто? Кто знает, как они там доят? Что будет, если выяснится – увы, с опозданием, – что в их сыре кишат микробы?

Микробы были одним из наших самых жутких кошмаров. Как антисемитизм: пусть ты ни разу не видел своими глазами антисемита или микроба, но ты доподлинно знаешь, что они подстерегают тебя повсюду, зримые и незримые. Вообще-то утверждение, что никто у нас никогда не видел микробов, не совсем точно – я видел. Сосредоточившись, я долго и пристально вглядывался в кусочек залежалого сыра, пока вдруг не начинал видеть массу мельчайших движений. Как и гравитация в Иерусалиме, которая в те дни была намного ощутимее, чем теперь, так и микробы тогда были значительно больше и проворнее. Я их видел.

Легкий спор вспыхивал между посетителями бакалейной лавки господина Остера: покупать или не покупать сыр феллахов? С одной стороны, как написано в Талмуде, “бедняки твоего города – в первую очередь”, и потому наш долг покупать только сыры, выпускаемые компанией “Тнува”. С другой стороны, в тех же священных книгах сказано, что “один закон и вам и чужеземцу в пределах ваших”, ибо “пришельцами были мы в земле египетской”, поэтому следует иногда покупать и сыр арабских соседей наших. И вообще, с каким глубоким презрением взглянул бы Толстой на человека, который покупает один сыр и не покупает другой лишь по причине различий религии, национальности и расы! А как быть с принципами универсальности? Гуманизма? Братства всех, кто создан “по образу и подобию”? И все-таки какой урон сионизму, какое проявление слабости, какая мелочность – покупать арабский сыр только потому, что стоит он на пару монеток меньше, вместо того чтобы купить сыр, сделанный пионерами-первопроходцами, которые из кожи вон лезут, отдают все силы, чтобы добыть хлеб из земли.

Стыд! Стыд и позор! Так или иначе – стыд и позор!

Вся жизнь состояла из таких вот ситуаций, порождающих чувство стыда…

* * *

Существовала, к примеру, такая дилемма: красиво или некрасиво послать цветы на день рождения? Если да, то какие цветы? Гладиолусы слишком дороги, но это культурные цветы, благородные, исполненные чувства, не какая-то там азиатская полудикая трава. Анемоны и цикламены можно было рвать тогда сколько душе угодно, это не было запрещено, как сегодня. А Азария Алон, борец за сохранение флоры и фауны Эрец-Исраэль, был тогда еще ребенком. Но и анемоны, и цикламены не считались цветами, которые прилично послать в день рождения или в честь выхода книги. В гладиолусах имелась некая изысканность – они заставляли вспомнить о певцах-тенорах, о театре, балете, дворцовых балах, на них лежал налет культуры, глубоких и тонких чувств.

Итак, покупаем и посылаем гладиолусы. Не считаясь с затратами. Вопрос только в том, семь гладиолусов – это мало или слишком много? Пять – не слишком мало? Быть может, шесть? Или все-таки семь? Не экономим. Окружаем гладиолусы джунглями аспарагуса и посылаем шесть. С другой стороны, не является ли подобный поступок чистым анахронизмом? Гладиолусы? Где вообще сегодня посылают гладиолусы? Что, в Галилее покорители новых земель шлют друг дружке гладиолусы? В Тель-Авиве кто-то еще валандается с гладиолусами? Что в них вообще хорошего? Стоят кучу денег, а через четыре-пять дней отправляются в мусорное ведро. Так что же все-таки отправить в подарок? Быть может, коробку конфет? Бонбоньерку? С чего вдруг конфеты? Бонбоньерка – это ведь еще смешнее гладиолусов. Похоже, лучше принести просто салфетки или небольшой набор подстаканников, таких ажурных, из серебристого металла, с симпатичными ручками, чтобы можно было подавать очень горячий чай. Подарок скромный, но в то же время и эстетичный, и очень практичный: его не выбрасывают, а пользуются им долгие годы, и всякий раз, пользуясь вещью, возможно, на краткий миг по-доброму вспомнят и о нас.

3

В любом месте можно было обнаружить всякого рода маленьких посланцев Европы, этой земли обетованной. Например, крохотные фигурки, которые отлиты из металла и в течение всего дня поддерживают жалюзи в открытом состоянии. На идише их называли менчелах – человечки. Когда хотят закрыть жалюзи, то поворачивают этих человечков вокруг оси, и всю ночь они висят вниз головой. Именно так в конце Второй мировой войны повесили Муссолини и его любовницу, которую звали Клара Петаччи. И это было жутко. Пугало не то, что их повесили, это они уж точно заслужили, а то, что их повесили вниз головой. Я их даже слегка жалел, хотя это и было запрещено, и-в-голову-прийти-не-могло такое. Ты что, совсем с ума сошел? Рехнулся? Муссолини жалеешь? Ты бы еще Гитлера пожалел! Но я провел эксперимент: зацепившись ногами за трубу, идущую вдоль стены, я повис головою вниз – через две минуты вся кровь прилила к голове, и я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание. А Муссолини и его любовница висели так не две минуты, а три дня и три ночи, и это после того, как их расстреляли! Я подумал, что это уж слишком суровое наказание. Даже для убийц. И даже для любовниц.

Не то чтобы у меня было хоть малейшее понятие, что это такое вообще – “любовница”. Во всем Иерусалиме не было в те дни ни единой “любовницы”. Была “спутница жизни”, была “подруга”, была “не просто подруга”. Возможно, то там, то здесь случались даже романы – с величайшей осторожностью поговаривали, например, о том, что у поэта Шауля Черниховского есть кое-что с подругой Лопатина, и мое сердце билось сильнее от мыслей, что же кроется за этим “есть кое-что”, наверняка нечто таинственное, судьбоносное, сладостное и грозящее позором. Но любовница?! Это же чуть ли не из библейских сказаний, парит над нашей обыденностью. Непредставимое. “Быть может, в Тель-Авиве творятся подобные дела, – думал я, – там столько разных вещей, которых у нас нет или которые у нас запрещены”.

* * *

Читать я научился сам, почти без посторонней помощи, когда был совсем маленьким. Чем еще было нам заниматься? Ночи тогда были длиннее, потому что земной шар вращался намного медленнее, ведь гравитация в Иерусалиме тех времен была куда сильнее, чем в наши дни. Бледно-желтый свет лампочки то и дело гас из-за перебоев с электричеством. И по сей день запах горящих свечей и закопченной керосиновой лампы пробуждает во мне страстное желание почитать. С семи вечера мы уже были заперты в доме из-за комендантского часа, введенного в Иерусалиме британскими властями. И даже без комендантского часа – кому захочется оказаться на темной улице в Иерусалиме тех дней? Все закрыто наглухо, заперто на засовы, каменные улицы пустынны, и за каждой тенью, двигавшейся по переулкам, тащились по асфальту еще три или четыре тени теней.

Даже когда не было перебоев с электричеством, мы жили при тусклом освещении, поскольку обязаны были экономить; родители использовали лампочку в двадцать пять, а не в сорок ватт не только из экономии, но главным образом потому, что яркий свет – это расточительство, а расточительство аморально. В нашу маленькую квартирку всегда была втиснута вся страдающая половина рода человеческого: голодающие в Индии дети, из-за которых я обязан съедать все на тарелке; нелегальные репатрианты, спасшиеся из гитлеровского ада, которых у берегов Эрец-Исраэль перехватывали англичане и изгоняли на Кипр в лагеря беженцев, где жили они в жутких условиях; сироты в жалких лохмотьях, все еще блуждающие по заснеженным лесам лежащей в развалинах Европы. Отец засиживался за своим письменным столом до двух часов ночи, работая или читая газеты в анемичном свете лампочки в двадцать пять ватт. Ему неприятно было пользоваться более мощным освещением: разве первопроходцы-кибуцники в Галилее не сидят по ночам в палатках, сочиняя стихи или философский трактат при свете колеблемой ветром свечи? Может ли он забыть про этот факт? Сидеть себе, будто Ротшильд, в ослепительном свете лампочки в сорок ватт? А что скажут соседи, если вдруг увидят у нас освещение, приличествующее роскошному балу? Отец готов был погубить собственные глаза, но только не колоть кому-то другому глаза расточительством.

Бедняками мы вовсе не были. Отец работал библиотекарем в Национальной библиотеке, зарплата скромная, но надежная. Мама иногда давала частные уроки. Я каждую пятницу поливал за полфунта[7] садик господина Когена в иерусалимском пригороде Тель-Арза, а по средам складывал в ящик пустые бутылки позади бакалейной лавки господина Остера, зарабатывая четыре груша[8]. Еще я учил сына госпожи Финстер читать карту, договорившись об оплате в два груша за урок (правда, работал я в кредит, и семейство Финстер не расплатилось со мной и по сей день).

Несмотря на все эти наши заработки, мы изо дня в день экономили и экономили. Жизнь нашей маленькой квартирки напоминала жизнь на подводной лодке (я видел ее в кинотеатре “Эдисон”), где подводники, переходя из отсека в отсек, задраивали за собой все переборки. Одной рукой я, бывало, зажигал свет в туалете, а другой в это же время гасил свет в коридоре, чтобы не разбазаривать электроэнергию. За цепочку сливного бачка я дергал очень осторожно, ибо нельзя же, в самом деле, тратить целый бак воды, если справил лишь малую нужду. Были и другие нужды (для них у нас не было никакого названия), которые оправдывали в некоторых случаях расход воды. Но малая нужда? Полный бачок? В то время как первопроходцы в Негеве, почистив зубы, собирают использованную воду, чтобы полить ею саженцы? В то время как в лагере для перемещенных лиц на Кипре одно ведро должно обеспечить водой целую семью в течение трех дней? И при выходе из туалета левая рука гасила в нем свет, а правая согласованно зажигала его в коридоре. Потому что Катастрофа произошла только вчера, потому что меж Карпатами и Доломитовыми Альпами евреи все еще гниют в лагерях для перемещенных лиц. Потому что нелегальные эмигранты, оборванные, истощенные, худые как скелеты, пытаются на утлых суденышках добраться до Эрец-Исраэль. Потому что нужда и страдания существуют и в других уголках мира – китайские кули, сборщики хлопка в штате Миссисипи, африканские дети, рыбаки Сицилии… И мы обязаны экономить.

А кроме того, разве кто-нибудь знает, что сулит нам день грядущий здесь, в наших краях? Ведь несчастья не закончились, и, скорее всего, самое худшее нам еще предстоит; нацисты, возможно, и побеждены, но антисемитизм по-прежнему неистовствует по всему миру. В Польше снова погромы, в России преследуют тех, кто изучает иврит, здесь британцы еще не сказали своего последнего слова, а иерусалимский муфтий призывает к резне евреев, и кто знает, что еще готовят нам арабские страны, в то время как циничный мир поддерживает их, исходя из своей заинтересованности в нефти и в рынках. Легко здесь не будет, это уж точно.

* * *

Только книги были у нас в изобилии, без счета, во все стены, в коридоре, и в кухне, и в прихожей, и на подоконниках… Где их только не было. Тысячи книг во всех уголках нашего дома. Было ощущение, что люди приходят и уходят, рождаются и умирают и только книги бессмертны. Когда я был маленьким, я хотел вырасти и стать книгой. Не писателем, а книгой. Людей можно убивать, как муравьев. И писателей не так уж трудно убить. Но книгу – даже если ее будут систематически уничтожать, есть шанс, что какой-нибудь один экземпляр уцелеет и, забытый, будет жить вечно и неслышно на полках какой-нибудь отдаленной библиотеки в Рейкьявике, в Вальядолиде, в Ванкувере.

Если случалось (я припоминаю, что так было два или три раза), что не хватало денег для покупки необходимых продуктов к субботе, мама взглядывала на отца, и он понимал, что настало время выбрать овечку на заклание, и подходил к книжному шкафу. Отец был человеком крепких моральных устоев и знал, что хлеб превыше книг, а благополучие ребенка превыше всего. Я помню его согбенную спину, когда выходил он из дверей, держа под мышкой три-четыре свои любимые книги. Страдающий, словно приходится резать по живому, отправлялся он в магазин господина Майера, чтобы продать несколько дорогих его сердцу томов. Так, наверно, выглядела согбенная спина праотца нашего Авраама, когда вышел он ранним утром из шатра с сыном своим Ицхаком и направился к горе Мория.

Я мог угадать его печаль: у отца было чувственное отношение к книгам. Он любил ощупывать их, перелистывать, гладить, обонять. Книги будили в нем вожделение, он не в силах был сдержать себя и тут же “распускал руки”, даже если это были книги чужих людей. Правда, тогда книги были более сексуальными, чем теперь, было что обонять, что погладить и пощупать. Были книги с золотым тиснением на кожаных переплетах, от них исходил особый аромат, прикосновение к этим шершавым переплетам вызывало в тебе дрожь – кожа к коже, словно прикоснулся ты к чему-то интимному и неведомому, к чему-то вызывающему легкий озноб и заставляющему трепетать твои пальцы. Были книжки с обложками из картона, обклеенного тканью, – запах клея был на удивление чувственным. У каждой книги был свой таинственный, возбуждающий запах. Случалось иногда, что потрепанная ткань слегка отставала от картона, словно смело задранная юбка, и трудно было удержаться, чтобы не заглянуть в темноватое пространство между телом и одеждой и не вдохнуть исходящий оттуда головокружительный запах.

Почти всегда папа возвращался через час-другой без книг, неся коричневые пакеты, в которых были хлеб, яйца, сыр, а иногда даже мясные консервы. Но случалось, что папа возвращался с заклания удивительно счастливым, широко улыбаясь, без любимых книг, но и без продуктов: книги он действительно продал, но тут же на месте купил вместо них другие, ибо в букинистическом магазине он вдруг обнаружил такие потрясающие сокровища, которые, возможно, попадаются раз в жизни, и он не смог справиться со своим желанием иметь их. Мама ему обычно прощала, и я тоже, поскольку мне вообще-то никогда не хотелось есть ничего, кроме кукурузы и мороженого. Я ненавидел яичницу и мясные консервы. Сказать правду, я иногда даже завидовал немного тем голодающим детям в Индии, которых никто и никогда не заставлял доедать все, что лежит на тарелке.

* * *

Когда мне было примерно шесть лет, наступил великий день в моей жизни: отец освободил для меня небольшое пространство в одном из книжных шкафов и позволил перенести туда мои книжки. Если быть точным, он выделил мне около тридцати сантиметров, что составляло примерно четверть площади самой нижней полки. Я сгреб в охапку все свои книги, которые до той поры лежали стопкой на тумбочке у моей кровати, притащил их к книжному шкафу отца и поставил по порядку – спиной к внешнему миру, а лицом к стене.

Это была настоящая церемония возмужания и посвящения: человек, чьи книги стоят на полке, он уже мужчина, а не ребенок. Я уже такой, как отец. Книги мои уже стоят в шкафу.

Я допустил ужасную ошибку. Отец ушел на работу, и на выделенной мне площади полки я был волен делать все, что мне заблагорассудится. Но у меня были абсолютно детские представления о том, что и как делается. Так и случилось, что книги свои я выстроил по росту, а самыми высокими оказались как раз те из них, которые уже были ниже моего достоинства, – книжки для малышей, с крупными буквами, стишками и картинками, те книжки, что мне читали, когда я был совсем крохой. Я это сделал потому, что мне хотелось до конца заполнить все выделенное мне на полке пространство. Я хотел, чтобы мой уголок был заставлен так же тесно, как полки отца, где с трудом находилось место для новых книг. Я все еще пребывал в эйфории, когда отец, вернувшись с работы, бросил взгляд на мою книжную полку. Он был просто потрясен. После тягостного молчания он снова устремил на меня долгий взгляд, который я никогда не забуду, было в этом взгляде такое презрение, такое горькое разочарование, такое отчаяние, которое никакими словами не выразить. Наконец процедил он, едва разжимая губы:

– Скажи мне, пожалуйста, ты что, совсем тронулся? По росту? Что, книги – это солдаты? Книги – это почетный караул? Это парад духового оркестра пожарных?

Воцарилось долгое жуткое молчание, в которое отец полностью погрузился. Этакое безмолвие Грегора Замзы из “Превращения” Кафки, будто я прямо на глазах отца обратился в насекомое. И я тоже виновато молчал, словно и вправду был всегда каким-то жалким мелким ползающим насекомым, и вот только сию минуту это открылось, и все потеряно отныне и навсегда.

Наконец отец вынырнул из своего молчания и в течение примерно двадцати минут открывал мне основы мироздания. Ничего не утаил. Ввел меня в тайное тайных библиотечного мира: показал мне и столбовую дорогу, и боковые тропинки в лесной чаще, и головокружительные ландшафты всевозможных вариаций, нюансов, фантазий, и “заброшенные аллеи”, и дерзкие повороты, и даже эксцентричные капризы. Книги можно расставлять по заглавиям, можно по алфавиту – согласно именам авторов, можно по сериям или выпустившим их издательствам, можно в хронологическом порядке, можно по языкам, по тематике, по отраслям знания и даже в связи с местом выхода книги… Вариантов предостаточно.

Так узнал я, что существуют логические законы, определяющие многовариантность жизненных явлений. Все, что происходит, может произойти так, а может иначе, жизнь разыгрывается по различным партитурам, по параллельным логическим схемам. Каждая из этих схем сама по себе логически последовательна и по-своему когерентна, внутри себя – совершенна, а ко всем другим – равнодушна.

В последующие дни я проводил долгие часы, устраивая свою маленькую библиотеку, эти двадцать или тридцать книг я размещал и перетасовывал, словно колоду карт, вновь и вновь переставлял их, располагая различным образом, руководствуясь теми или иными соображениями.

Так, с помощью книг, познал я искусство композиции – не из текстов, что содержались в них, не из слов, а благодаря самим книгам, их физическому бытию. Именно книги научили меня тому, что существует приграничная нейтральная полоса, что существует сумеречная зона, лежащая между дозволенным и запретным, между легитимным и эксцентричным, между нормальным и причудливым. Этот урок сопровождает меня многие годы. Когда пришла пора любви, я не был уж совсем зеленым новобранцем, я уже знал, что существует выбор: есть автострада, и есть дорога с меняющимися по сторонам пейзажами, и есть заброшенные тропы, по которым почти никогда не ступала нога человека. Есть дозволенное, которое почти запретно, и есть запретное, которое почти дозволено. Есть и то, есть и это.

* * *

Иногда мне позволяли брать книги с папиных полок и выносить во двор, чтобы стряхнуть с них пыль, не более трех книг одновременно, чтобы не нарушить порядок, чтобы каждый из томов встал точно на свое место. Это была и большая ответственность, и удовольствие, ибо запах книжной пыли возбуждал меня, и порой я забывал о том, что мне поручено, забывал об ответственности и о собственной чести – я оставался во дворе и не возвращался, пока обеспокоенная мама не посылала спасательную экспедицию в лице папы. Он должен был проверить, не хватил ли меня солнечный удар, не покусала ли меня собака… Однако меня всегда обнаруживали в одном из уголков нашего двора погруженным в чтение – коленки поджаты, голова склонена, рот приоткрыт. И когда папа с дружелюбным упреком спрашивал: “Что с тобой опять стряслось?” – требовалась долгая минута, чтобы вернуть меня в этот мир; так утопающий или унесенный потоком медленно-медленно, словно бы нехотя, возвращается из бесконечного далека в юдоль плача, в мир повседневных обязанностей.

В детстве мне нравилось расставлять вещи в определенном порядке, раскидывать их и вновь расставлять, но всякий раз чуть-чуть по-другому. Три-четыре пустые рюмки для яиц могли стать у меня то системой фортификационных укреплений, то эскадрой подводных лодок, то конференцией собравшихся в Ялте лидеров великих держав. Иногда я совершал короткие вылазки в царство полнейшего беспорядка. Было в этом что-то дерзкое и очень возбуждающее: мне нравилось рассыпать по полу содержимое спичечного коробка и пытаться складывать из спичек бесконечное число возможных комбинаций.

В течение всех лет, пока шла Вторая мировая война, на стене в коридоре висела большая карта театра военных действий в Европе с воткнутыми в нее флажками разных цветов. Папа передвигал их раз в два-три дня в соответствии с радиосводками. Я же создал свою параллельную виртуальную действительность: на циновке развернул я собственную арену военных действий, передвигал боевые колонны, брал врага в “клещи”, делал ложные маневры, пробивался ударными группами, обходил с флангов, лично принимал решения о тактических отступлениях, используя их для стратегических прорывов.

Я был одержим историей. Я решил исправить ошибки великих полководцев прошлого. Например, я снова поднял Великое еврейское восстание против римлян в первом веке новой эры, спас Иерусалим от полного его разрушения легионами Тита, перенес битву на территорию врага, привел отряды Бар-Кохбы под стены Рима, штурмом захватил Колизей и водрузил еврейский стяг над Капитолийским холмом. С этой целью Еврейскую бригаду, сформированную в Эрец-Исраэль и воевавшую в составе британской армии в Европе, я перенес во времена Второго Храма и приходил в восторг от тех потерь, которые два пулемета смогли нанести всем прославленным легионам Адриана и Тита, да будут прокляты их имена. Легкий самолет, один-единственный “пайпер”, поставил у меня на колени заносчивую Римскую империю. Отчаянный бой защитников крепости Масада я с помощью миномета и нескольких ручных гранат превратил в убедительную победу евреев.

По сути, этот странный порыв, овладевавший мною, когда я был маленьким, это желание предоставить тому, что было, возможность вернуться туда, куда нет и не будет возврата, – один из порывов, которые двигают моим пером сегодня, когда я сажусь писать.

* * *

Многое пережил Иерусалим. Город был разрушен, отстроен, разрушен и вновь отстроен. Завоеватели один за другим приходили в Иерусалим, правили в нем какое-то время, оставляли после себя несколько стен и башен, несколько зарубок на камне, горсть черепков и документов – и исчезали. Испарялись, как утренний туман со склонов этих гор. Иерусалим – это старая нимфоманка, которая с широким зевком стряхивает с себя одного любовника за другим, предварительно выжав их до конца. Это паучиха, разрывающая в клочья тех, кто ею овладевает, прежде чем они успевают оторваться от нее…

А тем временем в разных концах света эскадры кораблей отправлялись в дальние плавания и открывали острова и континенты. Мама, бывало, говорила:

– Слишком поздно, сынок, отступись. Магеллан и Колумб уже открыли даже самые заброшенные острова.

Я с ней не соглашался:

– Как ты можешь быть в этом настолько уверена? Ведь и до Колумба считали, что все уже известно и ничего не открытого не осталось.

Между циновкой, ножками мебели и пространством, что под кроватью, я, случалось, открывал не только безымянные острова, но и новые звезды, солнечные системы, никому не известные галактики.

Если я попаду в тюрьму, то, естественно, буду тосковать по свободе, да и некоторых других вещей мне будет явно недоставать, но от скуки я страдать не буду – при условии, что мне позволят держать в камере костяшки домино, или колоду карт, или пару спичечных коробков, или дюжину монет, или горсть пуговиц: я буду располагать их в определенном порядке в течение всего моего заточения. Буду соединять и разъединять, собирать, удалять, сближать, составлять из них маленькие композиции.

Возможно, все это пришло ко мне потому, что я был один, у меня не было ни братьев, ни сестер, а друзей было очень мало, поскольку они быстро уставали от меня – они предпочитали активные развлечения, “экшн”, как говорят нынче, а приспособиться к эпическому ритму моих игр у них получалось плохо.

Случалось, в понедельник я затевал какую-нибудь игру на полу, во вторник все утренние часы в школе я обдумывал следующий ход, а после обеда, сделав пару ходов, откладывал продолжение на среду и четверг. Моим товарищам это надоедало, они оставляли меня с моими фантазиями и химерами, а сами бросались гоняться друг за дружкой по дворам и улицам. Я же продолжал развивать свою историю, разворачивающуюся на полу, и еще долгие дни передвигал боевые колонны, осаждал города и столицы, разбивал противника наголову, завоевывал, создавал в горах батальоны подпольщиков, штурмовал крепости и линии укреплений, освобождал и захватывал вновь, расширял и вновь сужал границы, обозначенные спичками. Если кто-нибудь из родителей нечаянно наступал на мою вселенную, я объявлял голодовку и бунт, в рамках которого отказывался чистить зубы. Так продолжалось, пока не наступал мой “судный день”, мама больше не могла выносить скопившуюся пыль и сметала все: флотилии, боевые колонны, столичные города, горы и морские заливы, целые континенты. Словно ядерная катастрофа…

Однажды, когда мне было примерно девять лет, один старый дядюшка по имени Нехемия научил меня французской поговорке: “В любви как на войне”. О любви я тогда не знал ничего, кроме того, что усвоил в кинотеатре “Эдисон”: существует какая-то туманная связь между любовью и убитыми индейцами. Но из слов дяди Нехемии я сделал вывод, что не следует спешить. Спустя годы я понял, что полностью ошибся, – по крайней мере, в том, что касается войны: на поле боя быстрота, как утверждают, как раз очень большое преимущество. Возможно, истоки моей ошибки в том, что сам дядя Нехемия был человеком медлительным, не любившим перемен: если он стоял, то почти невозможно было усадить его, но если уж он усаживался, то поднять его не удавалось никакими силами.

Бывало, говорили ему:

– Вставай, Нехемия, ну пожалуйста, вставай, в самом деле, что это с тобой? Ведь уже очень поздно, вставай же. Долго ты еще будешь сидеть здесь? До завтра? До Судного дня? До прихода Мессии?

А он отвечал:

– По крайней мере.

При этих словах он слегка задумывался, почесывался, хитро улыбался самому себе, словно разгадал наши козни, и добавлял:

– Ничего не убежит.

Тело его, как это свойственно любому физическому телу, всегда стремилось сохранить свое положение.

Я на него не похож. Я очень люблю перемены, встречи, поездки, путешествия. Но и дядю Нехемию я любил.

Недавно я искал его могилу на кладбище Гиват Шауль, но не нашел. Кладбище разрослось, еще немного – и доползет до берегов озера Бейт Некофа или до склонов Моцы. Полчаса или даже целый час сидел я там на одной из скамеек, среди кипарисов настойчиво жужжала какая-то оса, птица выпевала один и тот же куплет пять-шесть раз подряд, но со своего места я мог видеть только могильные памятники, верхушки деревьев, горы и облака.

Потом мимо меня прошла худая женщина, вся в черном, с черным платком на голове. Мальчик пяти или шести лет держался за нее. Маленькие пальцы с силой вцепились в край ее платья. Оба они шли и плакали.

4

Я один дома. Зимний день. Вечереет. Пять часов, а возможно, и половина шестого. На улице холодно и темно, дождь, подхлестываемый ветром, царапается в закрытые железные ставни. Родители отправились на чай к Мале и Сташеку Рудницким, на улицу Чанселор, угол Невиим, и вернутся – так они мне обещали – еще до восьми вечера, самое позднее в восемь пятнадцать или в восемь двадцать. Даже если они немного опоздают, мне, по их словам, не стоит беспокоиться:

– Мы ведь всего лишь у Рудницких, это рядом, в четверти часа ходьбы.

У Малы и Сташека нет детей, но есть два сиамских кота – Шопен и Шопенгауэр. Всю зиму они, словно впавшие в спячку медведи, спят, сплетясь друг с другом, в углу дивана или на особой мягкой подушке, которая называется “пуф” и на которой сидят. А в клетке в углу гостиной живет старая птица. Облезлая, слепая на один глаз, со всегда чуть-чуть приоткрытым клювом. Эту птицу иногда называют Альма, а иногда Мирабель. Чтобы Альма-Мирабель не страдала от одиночества, в ее клетку поместили еще одну птичку, которую Мала Рудницкая сделала из сосновой шишки, приделав ей ножки из спичек и бумажные крылышки, раскрашенные всеми цветами радуги, а для великолепия приклеила там и сям пять-шесть настоящих перышек.

– Одиночество – это как удар тяжелого молота: стекло оно разобьет вдребезги, но сталь закалит.

“Закалить” – это сделать еще крепче, разъяснял нам потом папа. “Закалить” – это как бы “сделать прививку”. На иврите эти понятия обозначаются схожими словами: лехасем – закалить, лехасен – сделать прививку. Хотя лехасем по смыслу ближе к словам хасима – заграждение и махсом – шлагбаум. Следует еще проверить, нет ли тут связи со словом махсан – хранилище, которое на арабском звучит как махазан и от которого тем или иным путем произошел и европейский “магазин”.

Папа очень любил вычерчивать для меня подробные схемы всяких близких или, напротив, абсолютно противоположных отношений между словами. Будто слова – это какая-то огромная разветвленная семья, прибывшая из Восточной Европы, и есть в ней множество двоюродных, троюродных и четвероюродных братьев, сватьев, племянниц, внуков, правнуков, зятьев, шуринов, деверей… Родственник – шеар, что буквально переводится как “плоть”.

– А посему, – говорит папа, – следует еще проверить, почему близких родственников называют странным словосочетанием шеарей басар – плоть плоти. И пожалуйста, напомни мне, что при случае стоит еще проверить, какая связь между упомянутым словом шеар и похожим на него шеарит – остаток, в том числе и в математике. Впрочем, не напоминай мне, а ступай-ка, пожалуйста, и принеси мне с полки большой словарь, и мы вместе проверим, вместе наберемся знаний, ты и я. А по дороге, будь уж так добр, поставь свою чашку на место.

* * *

Во дворах и на улице тишина, черная, всеобъемлющая тишина, такая, что можно услышать движение низко нависших облаков, проплывающих между крышами и ощупывающих верхушки кипарисов. Слышно, как капает протекающий кран в ванной и какой-то шорох или легкое трение, почти не различаемое ухом, но неуловимо-уловимое кончиками волос на затылке, – шепот, что сочится из темной пустоты между шкафом и стеной.

Я зажигаю свет в комнате родителей, беру с письменного стола отца восемь-девять скрепок, точилку для карандашей, две маленькие записные книжки, чернильницу с высоким горлышком, полную черных чернил, ластик, коробочку кнопок – и использую все это, чтобы основать новый кибуц на самой границе. В сердце пустыни – на циновке – стена и сторожевая вышка; я располагаю полукругом скрепки, ставлю точилку и резинку по бокам высокой чернильницы (это моя водонапорная башня) и окружаю все забором из карандашей и ручек, укрепив его кнопками.

Еще немного – и произойдет нападение: банда погромщиков, жаждущих крови (примерно двадцать пуговиц), набросится на поселение с востока и с юга, но мы защитим его, прибегнув к военной хитрости. Откроем им ворота, дадим им пробраться внутрь, на хозяйственный двор, который станет для них могилой, ворота закроются за ними, чтобы погромщики не могли отступить, и тогда-то я прикажу открыть огонь. В то же мгновение с каждой крыши, с высоты водонапорной башни, роль которой исполняет чернильница, откроют огонь поселенцы – их изображают белые фигурки-пешки моих шахмат. Несколькими яростными залпами они начисто уничтожат попавшие в ловушку вражеские силы, и, как поется в старинном гимне в честь праздника Ханука, “тебя подобает славить, когда устраиваем жертвенник во избавление от врага-хулителя… И завершу я хвалебной песнью”…

А нашу циновку я возведу в ранг Средиземного моря, этажерка с книгами обозначит берега Европы, диван будет Африкой, между ножками стула проляжет Гибралтарский пролив, карты из колоды, рассеянные тут и там, выступят в роли Кипра, Сицилии и Мальты, записные книжечки будут авианосцами, резинка и точилка – эскадренными миноносцами, кнопки – морскими минами, а скрепки – подводными лодками.

В квартире холодно. Вместо того чтобы надеть второй свитер поверх первого, как мне было велено сделать, чтобы зря не расходовать электричество, я включу – только на десять минут – обогреватель. У этого обогревателя две спирали, но есть специальный выключатель, благодаря которому можно для экономии зажечь только одну из них. Нижнюю. Я буду не отрываясь глядеть, как постепенно спираль нагревается. Процесс этот развивается по нарастающей, медленно, поначалу ничего не видно, только слышна серия легких-легких потрескиваний (нечто подобное слышится, когда ботинок наступает на рассыпанный по полу сахарный песок). Следом за потрескиваниями на концах спирали пробивается бледно-фиолетовое мерцание, а затем от краев спирали к ее середине начинает распространяться некий едва заметный трепет, бледно-розовый, словно румянец на щеках застенчивой девушки, потом розовый сменяется резкой багровой краской стыда, а за ним неистовствуют, уже преступив все приличия, нагой желто-красный и сладострастный лимонный цвет, пока накал не достигнет центра спирали и она не запылает так, что сейчас, кажется, ничто уже ее не погасит. Теперь уже раскаленная добела спираль выглядит словно солнце в металлической, сверкающей серебром раковине, эта раковина отражает тепло, и на нее уже почти невозможно глядеть, не моргая. И вот уже вся спираль пылает, огонь слепит, разрастается, выходит из берегов, не в силах вместить в себя столько жара, еще минута – и избыток жара извергнется, еще минута – и яростные струи зальют циновку Средиземного моря. Это похоже на вулкан, по склонам которого несутся потоки пламени, готового заживо сжечь и мою эскадру, и эсминцы, и весь подводный флот.

Все это время верхняя не включенная спираль дремлет себе, холодная и равнодушная. И чем больше распалялась нижняя спираль, тем более равнодушной, как бы пожимающей плечами казалась ее верхняя соседка, наблюдающая все вблизи, но остающаяся ко всему безучастной. И вдруг пробрала меня дрожь, словно догадался я или прямо-таки кожей ощутил всю силу напряжения между пылающим и холодным. И осознал, что есть у меня достаточно простой и быстрый путь сделать так, чтобы и у равнодушной спирали не осталось никакого выхода, – и она будет вынуждена запылать, и она тоже еще затрепещет у меня, готовая взорваться от переполняющего ее огня… Но это решительно запрещено. На самом деле запрещено. Строжайше запрещено включать обе спирали одновременно, и не только из-за вопиющей расточительности, но также из-за опасности перегрузки, чтобы, упаси бог, не сгорел предохранитель и весь дом не погрузился в темноту. А кто пойдет посреди ночи искать мне Баруха Золотые Руки?

Вторая спираль – только если я сошел с ума, действительно сошел с ума, так что будь что будет.

А что, если родители вернутся раньше, чем я успею выключить эту вторую спираль? Или если выключить-то я успею, но спираль не успеет остыть, не успеет прикинуться мертвой? Что я смогу тогда сказать в свое оправдание? Итак, следует проявить сдержанность. Не включать. И пожалуй, стоит мне начать наводить порядок: красиво расставить по местам все то, что рассеяно на циновке.

5

Итак, что же все-таки в моих историях автобиографично, а что – вымысел?

Все автобиографично; даже если я когда-нибудь придумаю и напишу книгу о страстном романе между матерью Терезой и израильским политиком Абой Эвеном, это наверняка будет автобиографическое повествование, хотя и без всякой исповедальности. Все написанные мною истории автобиографичны, но ни одна из них не исповедь. Читателю, чей уровень я определил бы как недостаточно высокий, всегда хочется узнать – причем безотлагательно, – “Что же случилось на самом деле?” Что за история кроется за этой историей, что это все значит, кто против кого, кто же на самом деле с кем переспал. “Профессор Набоков, – спросила однажды американская журналистка в прямом эфире, – скажите нам, пожалуйста, are you really so hooked on little girls?”[9]

Вот и я время от времени удостаиваюсь того, что неуемные интервьюеры спрашивают меня “во имя права общественности все знать”, не послужила ли моя жена прообразом Ханы из “Моего Михаэля”? Не грязна ли моя кухня так же, как кухня героя из “Фимы”?

А иногда они просят:

– Не можете ли вы рассказать нам, кто она на самом деле, молодая девушка в романе “И то же море”? Не было ли, случаем, у вас самого сына, который исчез на Дальнем Востоке? И что в действительности скрывается за романчиком Иоэля с его соседкой Анной-Мари в “Познать женщину”? А может быть, вы любезно согласитесь рассказать нам – своими словами, – о чем, собственно, роман “Уготован покой”?

И чего же, по сути, просят эти возбужденно пыхтящие интервьюеры от Набокова и от меня? Чего хочет ленивый читатель, а также и читатель-социолог, и читатель-сплетник, любящий подглядывать в щелку?

В худшем случае, вооружившись пластмассовыми наручниками, они приходят ко мне, чтобы из живого или мертвого выбить признание: в чем состоит мое “послание”, что хочу я сказать этому миру? Однозначного вывода – вот чего они ждут. “Что хочет сказать поэт?” – за этим они пришли ко мне. Только выдайте им великую “весть”, или назидание, или политическую “позицию”, или “мировоззрение”. Вместо романа будь любезен дать им нечто, стоящее обеими ногами на твердой почве, нечто такое, что можно подержать в руках, нечто вещественное, вроде “оккупация развращает”, “песочные часы социальных противоречий на пределе”, или “только любовь победит”, или “элита поражена гниением”, или “ущемленные меньшинства”. Короче, подай им “священных коров”, что зарезал ты для них в своей последней книге, подай их упакованными в пластиковые мешки, предназначенные для трупов. Благодарствую.

Иногда они отступаются и от идей, и от священных коров, готовые удовольствоваться только “историей, которая стоит за этой историей”. Они жаждут сплетен. Они хотят заглянуть в замочную скважину. Чтобы ты сообщил им, что в действительности произошло в твоей жизни, а не то, что ты написал об этом в своих книгах. Чтобы открыли им наконец, ничего не приукрашивая и не дуря им голову, кто на самом деле сделал это, и с кем, и сколько раз. Это все, чего они хотят, и как только получат – будут удовлетворены. Влюбленного Шекспира подавай им, Томаса Манна, нарушившего молчание, поэтессу Далию Равикович, обнажающую душу, исповедь нобелевского лауреата Сарамаго, сочные подробности интимной жизни поэтессы Леи Гольдберг.

Ленивый читатель приходит и требует от меня, чтобы я очистил для него написанную мною книгу, как апельсин от кожуры. Он приходит ко мне и требует, чтобы ради него я собственными руками выбросил в мусорное ведро мой виноград, а ему подал лишь зернышки.

Такой читатель подобен любовнику-маньяку, набрасывающемуся на женщину, срывающему с нее одежду, а когда она уже обнажена, он не унимается и сдирает с нее кожу, он нетерпеливо отбрасывает в сторону ее плоть, разнимает скелет и перемалывает ее косточки своими грубыми пожелтевшими зубами – только тогда он наконец полностью удовлетворен: “Ну все. Теперь я на самом деле внутри. Добрался”.

А куда он добрался? К старой, истертой, банальной схеме, к набору сухих клише, которые, как и всем остальным, ленивому читателю известны уже очень давно, и поэтому ему удобно с ними и только с ними, ведь герои книги – это уж точно сам писатель или его соседи, а писатель и его соседи, как выясняется, не бог весть какие праведники, они в достаточной мере омерзительны – как и мы все. После того как все оболочки сорваны, кожа содрана до самых костей, выясняется, что “все одним миром мазаны”. А это как раз то, что такой читатель с настойчивостью и усердием ищет (и находит) в любой книге.

Более того, неумный читатель, как и похожий на него запыхавшийся интервьюер, с какой-то подозрительной враждебностью, с какой-то пуритански-праведной злобой относится к творчеству, к вымыслу, к усложненности стиля, преувеличению, к изощренности любовных игр, к “подводному” смыслу, к музыкальности и музе, к самому воображению. Ему случается, возможно, заглянуть в сложное литературное произведение, но лишь при условии, что ему заранее обещано либо удовлетворение от “подрыва устоев”, либо сладко-праведное удовлетворение, к которому пристрастились все потребители скандалов и всевозможных журналистских “расследований” – в соответствии с меню, которое подает желтая пресса.

Удовлетворение, которое доступно такому читателю, связано с тем, что личность прославленного, всемирно известного писателя Достоевского как-то туманно связана с темной склонностью к грабежу и убийству старушек, Уильям Фолкнер уж точно так или иначе замешан в кровосмешении, а Набоков занимался любовью с несовершеннолетними девочками. Кафка наверняка был на подозрении у полиции (дыма без огня не бывает), наш писатель А. Б. Иегошуа поджигает леса, посаженные Национальным фондом (есть и дым, есть и огонь), уж не говоря о том, что Софокл сделал своему отцу и что сотворил он со своей матерью, а иначе как бы он сумел описать все это столь живо, да не просто “живо” – более живо, чем это бывает в жизни.

У нашей национальной поэтессы Рахели есть такие строки:

Лишь о себе рассказать я умела.

Узок мой мир, словно мир муравья.

Ноет под тяжестью бедное тело,

Груз непомерный сгибает меня.

Тропку к вершине сквозь холод тумана,

Страх побеждая, в муках торю,

Но неустанно рука великана

Все разрушает, что я создаю…[10]

Один незадачливый ученик так изложил мне однажды свое понимание этого стихотворения:

“Когда поэтесса Рахель была еще совсем маленькой, она жутко любила лазить по деревьям, но всякий раз, как только она начинала карабкаться на дерево, появлялся какой-то громила и сбрасывал ее на землю. И из-за этого она была очень несчастной”.

* * *

Тот, кто пытается найти смысл произведения в пространстве между самим произведением и его автором, ошибается: искать следует не на поле, лежащем между написанным и писателем, а на поле, которое создается между написанным и читателем.

Я не утверждаю, что совсем уж нечего искать между текстом и его автором, – там есть место для биографических исследований и есть определенная сладость в сплетнях, вполне возможно, даже ценных, поскольку они помогают точнее увидеть биографический фон, на котором создавалось произведение. Думаю, что не стоит пренебрегать сплетней – при всей своей вульгарности это ведь двоюродная сестра беллетристики. Правда, обычно литература не снисходит до того, чтобы раскланиваться со сплетней, но нельзя игнорировать фамильное сходство между обеими, ведь и у той и у другой один метод – подглядывать, чтобы выведать тайны ближнего.

И только тот, кто ни разу не наслаждался прелестью сплетни, пусть встанет и первым бросит в нее камень. Однако вся ее прелесть не более чем сладкая-пресладкая розовая сахарная вата. И сплетня так же далека от хорошей книги, как далека газировка, подслащенная всякими разноцветными пищевыми добавками, от живой воды или благородного вина.

Когда я был маленьким, то по случаю праздников Песах или Рош ха-Шана меня два-три раза водили в фотостудию Эдди Рогозника на тель-авивской приморской улице Буграшов. У Эдди Рогозника стоял мускулистый великан – нарисованный человек-гора, вырезанный из картона, опирался на две колонны. Крохотные плавки обтягивают бычьи чресла, бесчисленные мускулы вспучиваются по всему телу, а загорелая, цвета меди, волосатая грудь необъятна. У этого картонного великана вместо лица было отверстие, а позади стояла скамеечка с двумя приступками. Тебе предлагалось обойти героя со спины, подняться на две ступеньки, просунуть свою маленькую голову в дырку, которая была у этого Геркулеса вместо лица, и посмотреть прямо на фотоаппарат. Эдди Рогозник прикажет тебе улыбнуться, не двигаться и не моргать – и нажмет на кнопку. Спустя десять дней мы приходили, чтобы получить фотокарточки. На этих снимках мое маленькое, бледное и серьезное лицо возносилось над жилистой бычьей шеей, его обрамляли кудри богатыря Самсона, ниспадающие на плечи Атласа, на грудь Гектора, на бицепсы колосса.

Вот так и каждое хорошее литературное произведение приглашает нас, по сути, явиться и, “просунув голову”, войти в тот или иной образ, созданный каким-нибудь Эдди Рогозником. Вместо того чтобы пытаться просунуть в отверстие голову писателя, как это делает лишенный воображения читатель, стоит попытаться сотворить это с самим собой и посмотреть, что получится.

Иначе говоря, пространство, которое хороший читатель предпочтет пропахать, знакомясь с настоящей литературой, это не область, лежащая между написанным и писателем, а простор, который раскинулся между написанным и тобой, читатель. Важно не то, “действительно ли Достоевский еще в бытность свою студентом убивал и грабил вдовствующих старушек”. Важно, что это ты, читатель, ставишь себя на место Раскольникова, чтобы в своей душе ощутить и ужас, и отвращение, и отчаяние, и болезненную убогость, смешанную с наполеоновской гордыней, и безмерность фантазий, и голодную лихорадку, и одиночество, и страсть, и усталость, и смертную тоску… И провести сравнение (результаты которого останутся тайной) не между героем книги и кое-какими скандальными подробностями из жизни автора, а между героем книги и твоим собственным “я” – скрытым, опасным, несчастным, сумасшедшим, преступным… Это приводящее в ужас существо навсегда упрятано тобой глубоко-глубоко, в самый темный из твоих карцеров, так что ни один человек даже не догадается, упаси боже, о его существовании – ни родители твои, ни любящие тебя, иначе убежали бы они от тебя в полном ужасе, как убегают от чудовища. И вот, когда постигаешь ты историю Раскольникова, – притом что ты не любитель сплетен, а вдумчивый читатель – ты можешь ввести этого Раскольникова внутрь, в свои подвалы, в свои темные лабиринты, через все решетки – в свой карцер, и там устроить ему встречу с самыми постыдными, с самыми позорными твоими чудовищами. И ты сможешь сравнить чудовищ Достоевского со своими собственными, которых в обычной жизни тебе ни с чем сравнить не удастся, потому что во веки веков не представишь ты их ни одной живой душе, даже шепотом, в постели тому (или той), кто спит там с тобой по ночам, иначе он (или она) в ту же секунду, сдернув с омерзением простыню и обернув себя ею, убежит от тебя с воплями ужаса.

Так Раскольников сможет чуть-чуть утешить твоего внутреннего узника, которого каждый из нас вынужден обречь на позор и одиночество пожизненного карцера. Так смогут книги немного подсластить горечь твоих постыдных тайн: не только ты, голубчик, таков, но все остальные, возможно, немного похожи на тебя. Ни один человек не является островом, хотя каждый из нас – полуостров, Пиренейский полуостров, окруженный почти со всех сторон черной водой и все же как-то связанный с другими полуостровами.

Рико Данон, к примеру, в моей книге “И то же море”, размышляя о таинственном гималайском снежном человеке, не может не задуматься о тайне человеческого существования:

Рожденный женщиной несет родителей своих.

Не на плечах. Внутри себя.

Всю жизнь он будет их нести. И всех, кто позади. Всех пра-пра-родителей.

Подобно матрешке, скрывает он в утробе все поколения.

И будет он нести в утробе родителей своих.

Засыпать и просыпаться он будет с родителями своими.

Странствовать или сидеть на месте он будет с родителями своими.

Ночь за ночью, день за днем отец и мать всегда с ним рядом, в нем.

Пока не пробьет его час[11].

И не спрашивай: “Каковы подлинные факты? Что происходит у этого писателя?” Спроси себя. Спроси о себе. И ответ тоже храни в себе.

6

Нередко факты угрожают правде. Однажды я написал об истинной причине смерти моей бабушки. Моя бабушка Шуламит прибыла из Вильны жарким летним днем 1933 года. Она окинула потрясенным взглядом пропотевшие базары, пестрые прилавки, кишащие живностью закоулки, наполненные криками торговцев, ревом ослов, блеянием овец, писком цыплят, подвешенных за связанные лапки… Она увидела кровь, капающую из шей зарезанных кур, увидела плечи и мускулы мужчин, сынов Востока, увидела кричащие краски овощей и фруктов, увидела окрестные горы и скалистые склоны иерусалимских холмов – и немедля вынесла окончательный приговор: “Этот Левант кишит микробами”.

Около двадцати пяти лет прожила моя бабушка в Иерусалиме, знавала трудные времена, а иногда и прекрасные дни, но приговор этот не смягчила и не изменила до своего последнего часа. Рассказывают, что уже на следующий день после их прибытия в Иерусалим она приказала дедушке (и приказ оставался в силе в течение всей их совместной жизни) и зимой и летом каждое утро вставать в шесть или половине седьмого и обрабатывать ручным распылителем каждый уголок квартиры. Чтобы отразить атаку микробов, следовало опрыскать под кроватью, и за шкафом, и на антресолях, и между ножками буфета. Затем надлежало выбить все матрасы, постельное белье и покрывала. С раннего детства я помню дедушку Александра, стоящего в предрассветных сумерках на балконе в майке и тапочках, – изо всех сил лупит он по простыням, словно Дон Кихот, атакующий бурдюки с вином. Он поднимает выбивалку и раз за разом, со всем гневом отчаяния и обездоленности, опускает ее на развешенные простыни и наволочки. Бабушка Шуламит стоит позади него, в нескольких шагах. На ней цветастый шелковый халат, застегнутый на все пуговицы, волосы подобраны зеленой лентой с бантиком-бабочкой, она стоит, прямая и твердая, как начальница пансиона для благородных девиц, и следит за битвой – пока не будет одержана ежедневная победа.

В рамках неустанной борьбы с микробами бабушка привыкла ошпаривать кипятком овощи и фрукты, не идя ни на какие компромиссы. Хлеб она, бывало, протирала пару раз влажной тряпочкой, смоченной в розовом химическом дезинфицирующем растворе, который назывался “кали”. После каждой трапезы она не мыла посуду, а, как это принято при подготовке посуды к пасхальным дням, вываривала ее продолжительное время в кипящей воде. И себя бабушка Шуламит тоже “вываривала”: и летом и зимой она три раза в день принимала ванну с едва ли не кипящей водой, чтобы уничтожить микробов. Она прожила долгую жизнь, микробы и вирусы, завидев ее издали, торопились перебежать на другую сторону улицы. И когда ей, уже пережившей два или три сердечных приступа, было за восемьдесят, доктор Крумгольц предостерегал ее:

– Дорогая моя госпожа, если вы не откажетесь от ваших обжигающих ванн, я не могу нести ответственность за то, что с вами, не приведи господь, может стрястись…

Но бабушка не могла отказаться от своих ванн. Ужас перед микробами был слишком силен. Она умерла в ванне.

От сердечного приступа.

Но правда в том, что моя бабушка умерла не от сердечного приступа, а от чрезмерной чистоты. Факты склонны скрывать от нас правду. Чистота убила ее. И хотя ее жизнь в Иерусалиме проходила под девизом “Левант кишит микробами”, это, возможно, лишь свидетельство того, что существовала более глубинная, внутренняя, приглушенная, невидимая глазу правда, предшествовавшая борьбе за чистоту – этому овладевшему бабушкой наваждению. Ведь бабушка Шуламит прибыла в Иерусалим из Северо-Восточной Европы, из мест, где микробов, не говоря уж о всяких прочих вредителях, было не меньше, чем в Иерусалиме.

Возможно, здесь приоткрывается некая щелочка, через которую можно заглянуть и хотя бы частично восстановить то, что пробудилось в душе моей бабушки Шуламит, увидевшей Восток, его краски и запахи. Это относится не только к моей бабушке, но и к другим эмигрантам-беженцам, прибывшим из осенне-серых местечек Восточной Европы, – они до такой степени испугались бьющей через край чувственности Леванта, что захотели выстроить себе гетто, пытаясь за его стенами укрыться от того, чем грозил им этот новый мир.

Чем же грозил он? Может быть, правда в том, что не из-за исходящей от Леванта опасности истязала бабушка свое тело, очищаясь омовениями в обжигающе горячей воде утром, днем и вечером до конца своих дней, а как раз из-за чувственных чар, соблазняющих ее тело. Была невероятная притягательность в этих переливающихся через край и растекающихся вокруг нее базарах, завораживающих и искушающих так, что перехватывало дыхание и плавилась душа. Колени слабели при виде изобилия овощей, фруктов, сыров, от острых запахов и кушаний, дерущих горло, потрясающих, неведомых, чужих, странных, дразнящих, возбуждающих… И эти алчные руки, которые щупают, роются, погружаются в потаенную глубину гор фруктов, зелени, красных перцев, пряных маслин… И изобильная нагота этой мясной плоти, болтающейся на крюках, окровавленной, обнаженной, от которой поднимается пар, лишенной кожи и не ведающей стыда… И все это разнообразие приправ, пряностей, специй, доводящее едва ли не до обморока, все это разнузданное и околдовывающее многоцветье горького, острого и соленого. А над всем этим еще и необузданный аромат кофе, проникающий до самых печенок, и запахи, поднимающиеся от всяких стеклянных сосудов, наполненных напитками всех цветов с кусочками льда и дольками лимона. И эти крепкие базарные грузчики, смуглые, косматые, голые до пояса, мускулы играют под кожей, подрагивая от напряжения, потные их тела лоснятся под солнцем.

Может быть, все это культовое служение чистоте было для моей бабушки не чем иным, как космическим скафандром, герметичным и стерильным? Антисептическим поясом верности, в который она сама, по своей доброй воле, заковала себя с первого часа своего пребывания в Израиле, навесив семь замков и уничтожив при этом все ключи?

В конце концов, она умерла от сердечного приступа, это факт. Но не сердечный приступ, а чистота убила мою бабушку. Или, точнее, не чистота, а тайные желания. Или еще точнее – не желания, а ее жуткий страх перед ними. Или даже не чистота, не желания, даже не страх перед ними, а постоянная тайная досада по поводу этого страха – удушающая, злокачественная, неизлечимая, как блуждающая инфекция; досада на собственное тело, досада на собственные страсти. И еще другая досада, уже более глубокая, – на себя за то, что перед собственными страстями она пятится и отступает. Мутная, ядовитая досада – и на узницу, и на тюремщицу. На долгие-долгие годы, в течение которых втайне оплакивалось утекающее время, пустое и печальное, на свое ссыхающееся тело, на плотские желания. Те самые желания, которые выстираны много тысяч раз, намылены до полной покорности, продезинфицированы, отскоблены, прокипячены…

Этот вожделенный Левант, загаженный, потный, животный, услаждающий до потери сознания, но “весь-кишащий-микробами”.

7

Почти шестьдесят лет прошло с того времени, но я до сих пор помню его запах; я вызываю этот запах, и он возвращается ко мне, грубоватый, припорошенный пылью, напоминающий прикосновение плотной мешковины, но сильный и приятный. В моей памяти этот запах соседствует с прикосновением его кожи, с его буйными кудрями, густыми усами, касающимися моей щеки, и я чувствую себя так уютно, будто в зимний день сижу в старой, теплой, полутемной кухне…

Шауль Черниховский умер осенью сорок третьего года, когда мне было четыре с небольшим, так что эта чувственная память сохранилась наверняка потому, что прошла через несколько ретрансляционных станций с мощными усилителями: мама и папа часто напоминали мне эти мгновения, поскольку любили погордиться перед знакомыми – вот, мол, мальчик удостоился посидеть на коленях у Черниховского и поиграть его усами. При этом они всегда обращались ко мне, прося подтвердить их рассказ:

– Ты же помнишь ту субботу, после обеда, когда поэт дядя Шауль посадил тебя на колени и назвал чертенком, верно? (“Чертенок” он, разумеется, сказал ласково.)

В соответствии с отведенной мне ролью я должен был продекламировать для них свою неизменную реплику:

– Верно. Я это отлично помню.

Я ни разу не сказал им, что та картина, которую я помню, несколько отличается от их сценария.

Я ничего не хотел им испортить.

Привычка моих родителей повторять эту историю, требуя от меня ее подтверждения, укрепила, сохранила во мне память о тех минутах. Не будь мои родители столь горды происшествием, воспоминания поблекли бы и испарились. Но есть разница между их рассказом и тем, что отложилось в моей памяти. Факт, что оставшаяся в моей памяти картина не является лишь отражением родительского рассказа, что она живет и своей изначальной жизнью, что пьеса о великом поэте и маленьком мальчике в постановке моих родителей не совпадает с моей версией, – этот факт бесспорно доказывает, что моя версия рождена не только их рассказами. У родителей занавес поднимается, и светловолосый мальчик в коротких штанишках сидит себе на коленях гиганта ивритской поэзии, трогает и дергает его усы, а поэт тем временем удостаивает малыша звания “чертенок”. Но мальчик, со своей стороны, – о прелестная наивность! – платит поэту той же монетой, отвечая ему: “Сам ты черт!” По версии моего отца, автор стихотворения “Перед статуей Аполлона” отреагировал на это следующими словами: “Возможно, мы оба правы” – и даже поцеловал меня в голову. В этом поцелуе мои родители усмотрели знак на будущее, что-то вроде помазания, как если бы, предположим, Пушкин склонился и поцеловал в голову малютку Толстого.

Но рисунок, выгравированный моей памятью, рисунок, который то и дело освещали прожектора моих родителей и тем помогли мне сохранить его, этот рисунок определенно создан не ими. В запомнившейся мне сцене, не столь приторной, как у родителей, я вообще не сидел на коленях у поэта и не дергал его знаменитые усы. Было это в доме дяди Иосефа, я упал и прикусил язык, так что даже кровь пошла, я заплакал, и врач (а наш великий поэт был детским врачом), опередив родителей, подхватил меня, поднял своими широкими ладонями, и я до сего дня помню, как именно он поднял меня с пола: спина моя обращена к нему, орущее лицо – к собравшимся в комнате. Он повернул меня и произнес что-то и еще что-то, уж наверняка не о том, что Толстой наследует корону Пушкина, а мне, трепыхавшемуся в его руках, он открыл рот, глянул на ранку, велел принести немного льда и сказал:

– Пустяки, всего лишь царапина, не более, и так же, как мы сейчас плачем, так мы сразу же и засмеемся.

Возможно, потому, что поэт говорил как бы о нас обоих, возможно, из-за легкого прикосновения его щеки к моей щеке, шероховатого и приятного, похожего на прикосновение мешковины или толстого и теплого полотенца, а главное, из-за его запаха, крепкого домашнего запаха, который я и сегодня могу вызвать, и он отзывается и возвращается ко мне (не запах одеколона после бритья, не мыла и не табака, а запах тела, крутой, густой, пропитывающий все вокруг, – почти так пахнет куриный бульон в зимний день), именно из-за этого замечательного запаха я быстро успокоился. И выяснилось, что боль, как это часто бывает, это в большей степени паника, чем сама боль. А пышные усы, усы Ницше, улыбались и легонько щекотали меня, а затем – так помнится мне – осторожно уложил меня на спину доктор Шауль Черниховский, без церемоний, прямо на диван, где обычно восседали дядя Иосеф, он же профессор Иосеф Клаузнер, и поэт-врач или моя мама, кто-то из них положил мне на язык кусочек льда, который поспешила принести тетя Ципора.

Насколько мне помнится, никаким остроумным афоризмом, достойным, чтобы его увековечили или цитировали, не обменялись в этот выпавший им момент великий поэт поколения, которое принято называть в нашей литературе поколением Возрождения, и его маленький скулящий подопечный, принадлежащий уже к “поколению Государства”.

После того дня прошли еще два или три года, прежде чем я научился произносить “Шауль Черниховский”. Когда мне сказали, что он поэт, я не удивился: в Иерусалиме тех дней почти каждый был или поэтом, или писателем, или ученым, или философом, или преобразователем мира. Когда мне сказали, что он доктор, и это не произвело на меня никакого впечатления: в доме дяди Иосефа и тети Ципоры каждый из мужчин-гостей был профессором или доктором наук.

Но он не был просто еще одним доктором или еще одним поэтом. Он был детским доктором, он был мужчиной с непокорной, слегка взлохмаченной шевелюрой, смеющимися глазами, большими, поросшими шерстью руками, густой чащей усов, войлочными щеками и единственным, только ему присущим запахом, сильным и нежным.

И по сей день, стоит мне увидеть поэта Шауля Черниховского на фотографии, на картине или его скульптурный портрет, установленный, как мне кажется, у входа в школу его имени, – сразу же возникает и обволакивает меня, словно доброе зимнее одеяло, его запах, милосердный и утешающий.

* * *

Мой отец, как и почитаемый и обожаемый им дядя Иосеф, предпочитал пышноволосого Черниховского лысому Бялику[12]. В глазах отца Бялик был поэтом чересчур “еврейским”, несущим в своем творчестве комплексы рассеянного по миру народа, к тому же отчасти женственным, а Черниховский, тот представлялся выдающимся ивритским поэтом – этаким мужественным, несколько чужеземным дикарем, эмоциональным и дерзновенным, чувственно-дионисийским, “веселым греком”, как называл его дядя Иосеф (полностью игнорируя и еврейскую грусть Черниховского, и его еврейское тяготение к греческой культуре). В Бялике отец видел певца еврейской приниженности, характерной для мира вчерашнего, характерной для местечка с его жалким бессилием (кроме “Огненных свитков”, “Мертвецов пустыни” и “Сказания о погроме”, где, по словам папы, Бялик “прямо-таки лев рыкающий”).

Как и многие евреи-сионисты, его сверстники, мой отец был, по сути, скрытым “ханаанцем”: еврейское местечко и все с ним связанное, в том числе и представители “местечка” в новой ивритской литературе Бялик и Агнон, вызывали в нем чувство неловкости и стыда. Он хотел, чтобы все мы родились заново, ясными, сильными, загорелыми европейцами, говорящими на иврите, полностью избавившимися от приниженности, принесенной из Восточной Европы. К языку идиш отец почти всю свою жизнь чувствовал отвращение и называл его “жаргоном”. Бялик в его глазах был поэтом убогого существования, “агонии поколений”, а Черниховский – провозвестником зари возникающего для нас нового дня, зари тех, кто “бурей покорил Ханаан”. Стихотворение “Перед статуей Аполлона” отец знал наизусть и, бывало, читал его нам с большим подъемом, не обращая внимания на то, что поэт, по простодушию своему, преклоняясь перед Аполлоном, по сути, поет хвалебную песнь Дионису.

А порой с “одесско-жаботинским” душевным подъемом, но с ашкеназийской интонацией, отец метал в нас громы и молнии Черниховского:

Мне мелодия звучала первозданных дней…

Мелодия огня и крови…

На гору был поднят таран и сокрушил все,

что ему попалось, – беда.

Или:

Ночь… ночь… ночь чуждых богов.

Без звезды, без света…[13]

Бледное лицо отца, лицо скромного ученого, озарялось на миг, словно лицо монаха, в голове которого мелькнула греховная мысль, когда со всей возможной энергией, едва ли не рыча, произносил он строчку: “Кровь отдам за кровь”. А я подавлял улыбку, поскольку ивритское слово тахат (взамен), употребленное поэтом в высоком стиле, но имеющее и более “низкое” значение (низ, под), в бытовом иврите обозначало просто “задницу”.

За всю мою жизнь мне ни разу не пришлось встретить человека, который бы знал наизусть столько стихов Черниховского, как мой отец. Он наверняка помнил больше стихов Черниховского, чем сам Черниховский, и декламировал их с огромным пафосом и воодушевлением. “Поэт, осененный музой и музыкой, безудержный в своих устремлениях, без всяких ухищрений, приобретенных евреями в изгнании, ничего не стыдясь, он пишет о любви и даже о чувственных наслаждениях, – так говорил папа. – Черниховский никогда не топчется, не барахтается до полного изнеможения во всяких там «несчастьях» и «охах-вздохах»”. Эти последние слова произносились на нелюбимом папой идише.

Мама, бывало, глядела на папу с некоторым скептицизмом, словно удивлялась про себя природе подобных наслаждений, но считала за благо промолчать.

* * *

Был у него, у моего отца, явный темперамент “литвака”, как называли литовских евреев. Отец происходил из одесского семейства Клаузнеров, но в Одессу они попали из Литвы, а в отдаленном прошлом корни этого клана можно было бы, по-видимому, обнаружить в Матерсдорфе, он же – Матерсбург, город на востоке Австрии, у границы с Венгрией. Был отец человеком чувствительным и восторженным, но при этом всегда с пренебрежением относился ко всякого рода мистике и магии. Сверхъестественные явления представлялись ему несомненным результатом деятельности всяких обманщиков и проходимцев, пускающих пыль в глаза. Хасидские притчи о чудесах считал он всего лишь фольклором, а слово “фольклор” произносил с той же гримасой пренебрежения, с какой произносил еще целый ряд слов, например “жаргон”, “экстаз”, “гашиш”, “интуиция”…

Мама слушала его речи, вместо ответа предлагая нам свою грустную улыбку, а иногда говорила мне:

– Твой отец человек умный и логически мыслящий – даже во сне.

Спустя годы, после ее смерти, когда несколько потускнела оптимистическая веселость папы и исчезла его постоянная разговорчивость, изменились и вкусы его – возможно, они стали ближе ко вкусам мамы.

В одном из подвалов Национальной библиотеки отец обнаружил неизвестную рукопись И. Л. Переца, классика литературы на идише. Тетрадь относилась к юношеским годам писателя, и среди разного рода черновиков и набросков оказался неизвестный рассказ под названием “Месть”. Отец уехал на несколько лет в Лондон, там засел за работу и написал докторскую работу об этом своем открытии. В процессе своей исследовательской деятельности он отдалился от бури и натиска раннего Черниховского, втянулся в литературу на идише и, углубившись в печальную таинственность рассказов Переца и хасидских притч, словно освободился в конце концов от неких стеснявших его рамок и стал заниматься мифами и сагами разных отдаленных народов.

* * *

Но в те годы, когда по субботам мы отправлялись в дом дяди Иосефа в иерусалимском квартале Тальпиот, отец все еще пытался воспитывать всех нас, стремясь сделать из нас таких же “сынов света”, каким был он сам.

Мои родители довольно часто спорили о литературе. Папа любил Шекспира, Бальзака, Толстого, Ибсена и Черниховского. Мама предпочитала Бялика, Шиллера, Тургенева, Чехова, Стриндберга, Гнесина, а также господина Агнона, который жил прямо напротив дяди Иосефа в Тальпиоте. Но, как мне представляется, большой дружбы между ними не было.

Арктически холодная вежливость воцарялась в переулке, если случалось встретиться этим двоим, – профессор Клаузнер и господин Агнон приподнимали чуть-чуть свои шляпы, удостаивали друг друга легким поклоном и при этом наверняка шепотом желали друг другу вечного пребывания в пропасти забвения. Дядя Иосеф не признавал Агнона значительным писателем, считая его произведения архаичными, провинциальными, напоминающими кокетливо-красивые и замысловатые рулады канторского пения.

Что же до господина Агнона, он, со своей стороны, таил мстительную обиду, ничего не забывая, пока наконец не нанизал дядю Иосефа на один из вертелов своей иронии в издевательски поданном образе профессора Бахлама из романа “Шира”. Дядя Иосеф умер еще до появления романа “Шира”, благодаря чему счастливо избежал душевных огорчений. А вот господин Агнон прожил долгие дни и годы, стал лауреатом Нобелевской премии по литературе, обрел мировую славу, но, несмотря на все это, обречен был сжать зубы и кисло улыбнуться, что, несомненно, произошло с ним в тот день, когда их переулку-тупичку, скромной улочке в квартале Тальпиот, было присвоено имя дяди Иосефа и она стала называться “улица Клаузнер”. С того дня и до самого дня смерти суждено ему было зваться писателем, господином Агноном с улицы Клаузнер.

И так до сих пор, словно назло, стоит дом-музей Агнона посреди улицы Клаузнер.

А вот дом Клаузнера был разрушен, его больше нет, и на его месте, к сожалению, построен просто многоквартирный дом, самый обыкновенный, ничем не примечательный – прямо напротив дома Агнона на улице Клаузнер.

8

Каждую вторую или третью субботу мы совершали паломничество в Тальпиот, на маленькую виллу дяди Иосефа и тети Ципоры. Примерно шесть-семь километров отделяли наш дом в квартале Керем Авраам от Тальпиота, отдаленного иерусалимского района. Он считался тогда в какой-то мере опасным: южнее кварталов Рехавия и Кирият Шмуэль, южнее ветряной мельницы в Мишкенот Шаананим лежали пространства чужого Иерусалима – Тальбие, Абу Тор, Катамон, Немецкая колония, Греческая колония и Бака. (Абу Тор, объяснил нам однажды учитель господин Ависар, назван так по имени одного героя, прозванного арабами “Отец-бык”; Тальбие был некогда владением человека, которого звали Талеб; Бака по-арабски значит “долина”, что же касается слова Катамон, то это искаженное арабское ката монс, что переводится с греческого как “рядом с монастырем”). А еще дальше на юг, за всеми этими чужими мирами, там за темными горами, на краю света, мерцали одинокие точки еврейских поселений – Макор Хаим, Тальпиот, Арнона и кибуц Рамат Рахель, почти соседствующий с окраинами Вифлеема. Из нашего Иерусалима нельзя было разглядеть квартал Тальпиот, виден был лишь маленький серый массив, запорошенные пылью кроны деревьев на вершине далекого холма. Однажды ночью сосед наш, инженер господин Фридман, указал с нашей крыши на горстку бледных и дрожащих огней на краю горизонта, подвешенных между небом и землей, и сказал:

– Там – военный лагерь Алленби, а вот там, возможно, видны огни кварталов Тальпиот или Арнона. И если снова вспыхнут арабские беспорядки, положение их будет не из легких. Не говоря уже о настоящей войне.

* * *

Мы отправлялись в путь после обеда, в час, когда город прячется за закрытыми ставнями и жалюзи, целиком погружаясь в послеобеденную субботнюю дрему. Мертвая тишина разливается по улицам и дворам, меж каменными домами и навесами из жести, прилепившимися к ним. Кажется, будто весь Иерусалим заключен внутрь прозрачного стеклянного шара.

Мы пересекали улицу Геула, вступали в лабиринт переулочков обветшавшего ультраортодоксального района в верховьях квартала Ахва, подныривали под бельевые веревки с развешанными на них черными, белыми, желтыми одеждами, проходили мимо ржавых железных перил, огораживающих захламленные веранды, а также и лестницы-переходы, по которым нам приходилось взбираться на улице Зихрон Моше. Эта улица всегда была окутана облаком запахов от кушаний, что готовили бедняки из ашкеназской общины: чолнт, борщ (это блюдо так и называлось – по-русски), жареный лук, чеснок, квашеная капуста… Далее наш путь проходил по улице Невиим. Ни одной живой души не было видно на субботних улицах Иерусалима в два часа дня пополудни. Свернув с Невиим, мы спускались по улице Штраус, вечно погруженной в полумрак, создаваемый кронами огромных древних сосен, и шли дальше в тени двух стен. Отсюда начиналась стена из серого, поросшего травой камня, ограждавшая протестантскую больницу сестер-дьяконесс, затем тянулся тяжелый мрачный каменный забор больницы Бикур-Холим с символами двенадцати колен Израилевых, выбитых на великолепных медных дверях главного входа. Эхо запахов – лекарств, старости, острого раствора лизола, – исходящих от этих лечебных заведений, разносилось по всей округе. Затем мы пересекали улицу Яффо возле прославленного магазина одежды, который назывался “Мааян-штуб”, и задерживались на минуту у витрины книжного магазина “Ахиасаф”, чтобы папа мог жадными глазами пожирать разнообразные выставленные там ивритские книги. Далее мы шли вдоль всей улицы Кинг Джордж, минуя роскошные магазины, кафе с высоко подвешенными люстрами, богатые торговые заведения. Все было пусто. Закрыто по случаю субботы, но витрины, хоть и забранные железными решетками, подмигивали нам, соблазняли чарами иных миров, мерцанием дальних континентов, дыханием ярко освещенных шумных городов, расположенных на берегах больших рек. Там, в этих городах, – элегантные дамы и спокойные, утонченные, богатые мужчины, которым не приходится жить среди беспорядков, несчастий, напастей, которые не знают стесненных обстоятельств, у них всего вдоволь, им не приходится думать о каждой копейке, они свободны от законов, которые установили для себя первопроходцы и волонтеры, созидающие Эрец-Исраэль, свободны от таких наказаний, как “выкуп за ишув”, больничные кассы, продовольственные и промтоварные карточки… Сидят они себе в глубине своих уютных домов, над черепичными крышами которых тянутся вверх трубы, или в своих просторных, устланных коврами квартирах, расположенных в больших домах с новейшим оборудованием, где привратник в голубой униформе приставлен к лифту, и горничные, повара, экономки прислуживают этим дамам и господам, которые живут в свое удовольствие, воистину наслаждаясь жизнью. Не то что мы здесь.

* * *

Здесь, на улице Кинг Джордж, и в Рехавии, заселенной выходцами из Германии (которых у нас прозвали йеке), и в богатом греческо-арабском квартале Талбие разлилась в этот час иная тишина, не похожая на тишину субботнего полдня в тесных, запущенных переулочках ортодоксальных евреев-ашкеназов. Иная тишина, подстрекающая, раздражающая, скрывающая в себе некую тайну, нависала над улицей Кинг Джордж, пустынной в субботу в половине третьего. Это была “заграничная”, и в самом деле “британская” тишина, ибо улица Кинг Джордж – и не только потому, что носила имя английского короля, – представлялась мне в детстве чем-то вроде филиала удивительного города Лондона из кино: здесь тянулись ряды высоких домов, официальные здания, всем своим видом свидетельствующие о почете и богатстве, и в этот стройный ряд единообразных фасадов не врывались убогие дворы, пораженные запустением, как коростой, заросшие хламом и мусором, отделяющие один дом от другого, как в наших кварталах. Здесь, на улице Кинг Джордж, не было обваливающихся балконов и изношенных жалюзи, делающих окна похожими на разверстый беззубый старческий рот. В эти окна нищеты мог заглянуть любой прохожий, и ему открывалось все скудное содержимое дома: латаные-перелатаные покрывала, кричаще-пестрое тряпье, нагромождение сбившейся в тесноте мебели, закопченные сковородки, щербатая глиняная посуда, оббитые эмалированные кастрюли, всевозможные жестяные банки и баночки, тронутые ржавчиной… По обеим сторонам улицы Кинг Джордж тянулся единый фасад – при галстуке, надменный и в то же время скромный. Его двери, карнизы, окна с кружевными шторами – все твердило о богатстве, уважении, превосходных тканях, мягких коврах, изысканной посуде, сдержанных голосах и утонченных манерах.

У входа в дома прикреплены были таблички черного стекла с названиями адвокатских контор, именами врачей, нотариусов, посредников, аккредитованных представителей почтенных иностранных фирм.

Наш путь лежал мимо сиротского дома “Талита куми”. Папа любил объяснять нам, что значит это название, ссылаясь при этом на Евангелие от Марка, где сказано: “девица, тебе говорю, встань”[14], словно не объяснял это уже и две недели, и два месяца тому назад, а мама утомленно отвечала: “Хватит, Арье, мы это уже много раз слышали, еще чуть-чуть – и от всех твоих объяснений будет не «талифа куми», а «талифа нуми»” (не “девица, встань”, а “девица, усни”). Мы проходили мимо “ямы Шибера”, огромной ямы, выкопанной под фундамент дома, который собирался построить подрядчик Шибер, да так и не построил; мимо дома Фрумина, который в будущем станет временным пристанищем для нашего Кнессета; мимо скругленного фасада Дома ступеней, обещающего всем своим посетителям встречу с чарующей и суровой красотой, педантичной и экономной красотой, отражающей вкусы выходцев из Германии.

Бывало, мы задерживались на минуту, чтобы взглянуть на стены Старого города, поднимающиеся за мусульманским кладбищем Мамила, и, торопя друг друга (“Уже без четверти три! А путь еще долог!”), шли дальше – мимо синагоги “Ишурун”, мимо полукруглой площади перед зданиями Еврейского агентства. Папа при этом говорил мне, понизив голос, с великим почтением, будто открывая государственные тайны: “Тут бьется сердце еврейской власти! Как жаль, что это правительство недостаточно настойчиво!” И дальше отец объяснял мне, что такое “теневое правительство”, и пытался предвидеть, как все будет у нас в скором времени, когда британцы в конце концов уберутся восвояси: “По-хорошему или по-плохому, но они уйдут!”

Продолжая свой путь, мы спускались к зданию “Терра Санта”. (В этом здании отец проработал около десяти лет после Войны за независимость. Тогда Иерусалим оказался в осаде, и дорога в университетские здания на горе Скопус была отрезана. Отдел периодической печати Национальной и Университетской библиотеки нашел временное прибежище в углу на третьем этаже здания “Терра Санта”.)

Отсюда мы шли примерно десять минут до Башни Давида, за которой обрывался город и начинались пустые поля – до железнодорожной станции Эмек Рафаим. Слева виднелись крылья ветряной мельницы в квартале Ямин Моше, а выше, справа, по склону холма – последние дома Талбие. Мы не говорили об этом, но какая-то напряженность сковывала нас, когда выходили мы за пределы города, словно пересекали невидимый пограничный кордон и вступали в пределы чужой земли.

Чуть позднее трех мы проходили по дороге, пролегавшей между развалинами старинного турецкого постоялого двора “Хан”, шотландской церковью на холме и запертым железнодорожным вокзалом. Здесь царил иной свет, приглушенный облаками и древним мхом. Это место напоминало маме мусульманско-балканский переулок на окраине местечка в Западной Украине, где она жила когда-то. Папа же начинал рассказывать о Иерусалиме времен турецкого владычества, о притеснениях, чинимых Джемаль-пашой, об отрубленных головах, о наказаниях палочными ударами. Все это совершалось на глазах любопытствующей черни, собиравшейся здесь, на мощеной площади перед железнодорожным вокзалом, который построил в конце девятнадцатого века, получив концессию от Оттоманской империи, иерусалимский еврей по имени Иосеф бей Навон.

* * *

От привокзальной площади мы продолжали свой путь по Хевронской дороге, оставили позади укрепленные строения, где размещалась британская Мандатная администрация, миновали площадку с цистернами, над оградой которой возвышалась вывеска – широкий щит с надписью на трех языках. Если перевести с иврита, слова были такими: “И восстань, глупец”. Папа всегда усмехался: что же это за глупец, которого надпись призывает восстать? И, не дожидаясь ответа, отвечал сам себе:

– Это не векум авиль (восстань, глупец), а компания Vacuum Oil[15], но на иврите и то и другое пишется одинаково, и все дело лишь в том, как расставить диакритические знаки, так называемую огласовку, – под или над буквами. – И добавлял: – Вот перед нами еще одно свидетельство того, что воистину настало время преобразовать несчастное еврейское правописание в современном европейском духе – ввести у нас гласные, которые регулируют произношение. Как, скажем, дорожная полиция регулирует движение. Кстати, на паровозах королевской железной дороги принято писать inflammable, воспламеняющийся, а на чиновничьем иврите предупреждают: “Может воодушевиться” – не более и не менее! – поскольку “воодушевление” на иврите имеет в своей основе слово “пламя”.

Слева от нас ветвились крутые улочки, ведущие в арабский квартал Абу-Тор, а справа притягивали к себе переулки и тупички Немецкой колонии. Безмятежная баварская деревня, наполненная чириканьем птиц, собачьим лаем и кукареканьем. Есть там и голубятни. Среди кипарисов и сосен проглядывают красные черепичные крыши, дворы окружены каменными стенами и затенены густыми кронами. В каждом доме чердак, а во дворе погреб, где хранятся продукты. Упоминание о погребе и чердаке вызывало щемящую тоску в сердце каждого, кто родился в тех местах, где трудно встретить человека, у которого бы не было темного погреба под ногами, полутемного чердака над головой, кладовки, комода, сундука, стенных часов и колодца с журавлем во дворе.

Мы шли дальше по Хевронской дороге, спускающейся к югу, вдоль больших домов из розового тесаного камня, в которых жили богатые землевладельцы-эфенди и арабы-христиане – люди свободных профессий, высшие чиновники британской администрации, члены Высшего арабского Совета и богачи из квартала Бака. Здесь все магазины были открыты, а из кафе доносились смех и звуки музыки, словно оставили мы субботу позади, за воображаемой стеной, преградившей ей дорогу где-то там, между Ямин Моше и странноприимным домом при Шотландской церкви.

На широком тротуаре, в тени двух старых сосен, перед одним из кафе неизменно сидели на низеньких плетеных табуретках вокруг низкого деревянного столика трое-четверо немолодых мужчин. Все в коричневых костюмах, и у каждого золотая цепь, прикрепленная к ременной петле на брюках; описывая дугу по животу, она скрывалась в нагрудном кармане. Эти господа пили чай из толстых стеклянных стаканов либо прихлебывали крепкий кофе из красивых чашечек, бросая игральные кости и двигая фишки на доске, что лежала перед ними. Папа непременно приветствовал их по-арабски, который в его устах слегка походил на русский. Господа умолкали на мгновение, глядя на него со сдержанным удивлением, один из них бормотал какие-то неясные слова – возможно, даже всего лишь одно слово, а возможно, и в самом деле отвечал приветствием на наши приветствия.

В половине четвертого мы проходили мимо забора из колючей проволоки армейского лагеря Алленби, оплота британской власти в Южном Иерусалиме.

Много раз я преодолевал эти стены, захватывал, заставлял капитулировать, полностью очищал этот лагерь и поднимал над ним еврейский стяг победы – когда играл на своей циновке. Именно отсюда, от лагеря Алленби, захваченного нашими силами благодаря внезапному ночному удару, я продолжал свое наступательное движение прямо к сердцу чужеземной власти, посылая группы коммандос к ограждениям Дворца наместника на горе Дурного совета, где пребывал британский верховный комиссар, поставленный английской короной над Эрец-Исраэль. И мои еврейские батальоны вновь и вновь блестящим маневром брали вражеские силы “в клещи”, бронированная колонна прорывалась ко Дворцу наместника с запада, после захвата лагеря Алленби, в то время как “клещи” неожиданно замыкались с востока, с восточных пустынных выжженных холмов, являющихся преддверьем Иудейской пустыни.

Когда мне было чуть более восьми, в последний год британского мандата, я с товарищами, посвященными в тайну, построил на заднем дворе нашего дома устрашающую ракету. Эту ракету мы собирались нацелить на Букингемский дворец в Лондоне (в коллекции карт моего отца я нашел подробную карту центра Лондона).

На отцовской пишущей машинке я отстукал весьма вежливый ультиматум его величеству королю Англии досточтимому Георгу Шестому из дома Виндзоров (писал я на иврите, но у него наверняка найдется там переводчик): если не уйдете с нашей земли в течение, самое большее, шести месяцев, то наш Судный день превратится в День Суда над всей великой Британией. Но этот проект так и не был реализован, поскольку нам не удалось разработать сверхточное наводящее устройство (мы собирались попасть в Букингемский дворец, но ни в коем случае не навредить случайно оказавшимся там простым, ни в чем не повинным англичанам), а еще потому, что возникли трудности с производством горючего для нашей ракеты – горючего, способного доставить ее от улицы Амос, угол улицы Овадия в квартале Керем Авраам, до цели, находящейся в сердце Лондона.

Мы все еще разрабатывали технологию нашей ракеты, когда англичане сообразили, какая угроза над ними нависла, и в спешном порядке покинули нашу землю. Таким образом, Лондон был спасен от взрыва моего национального гнева и от мощного удара моей ракеты, которая была собрана из старых деталей выброшенного на свалку холодильника и останков допотопного велосипеда.

* * *

Около четырех часов мы сворачивали влево с Хевронской дороги и вступали в квартал Тальпиот. Мы шли по тенистым кипарисовым аллеям, в которых шелестел западный легкий ветерок, слагая мелодию, обволакивавшую меня изумлением, кротостью, благоговением. Тальпиот тех лет был тихой окраиной, за которой начиналась Иудейская пустыня. Этот квартал с его садами и лужайками лежал вдали от центра города, от шумных торговых предприятий. В его планировке использовались тенденции застройки благоустроенных жилых районов центральноевропейских городов – районов, предназначенных для спокойной жизни ученых, врачей, писателей и мыслителей. По обе стороны улицы стояли симпатичные небольшие одноэтажные домики, окруженные красивыми лужайками, и в каждом из таких домов – так это представлялось нам, людям скромного достатка, – жил в покое и размышлениях великий исследователь или ученый с мировым именем, как наш дядя Иосеф, которому Бог не послал сыновей, но чье доброе имя известно было по всей нашей земле. И даже в далеких странах были переведены его труды – к вящей славе мудрости и науки.

Мы сворачивали направо, поднимались по улице Коре ха-дорот до небольшой сосновой рощицы, а там – налево, и вот мы уже перед домом дяди Иосефа. Мама, бывало, говорила: “Сейчас только без десяти четыре, быть может, они все еще отдыхают? Почему бы нам не посидеть пару минут спокойно и не подождать здесь, на скамеечке в палисаднике?” А иногда она говорила так: “Сегодня мы чуть-чуть опоздали, уже четверть пятого, и самовар там уже, конечно, кипит, и тетя Ципора уже разложила фрукты на подносе…”

Две вашингтонские пальмы возвышались, как два стража, по бокам калитки, а дальше начиналась мощеная дорожка, справа и слева от которой живой изгородью тянулись заросли туи. Тропинка эта вела от калитки к широкой лестнице, по которой мы поднимались на веранду и шли до входной двери, над которой старинным еврейским “квадратным письмом” на красивой медной дощечке был выгравирован девиз дяди Иосефа: “Иудаизм и человечность”.

На самой двери тоже была медная дощечка, чуть поменьше, но более блестящая, на которой выгравировано на иврите и английском:

ПРОФЕССОР ДОКТОР ИОСЕФ КЛАУЗНЕР

А под табличкой на небольшой записочке, прикрепленной к двери кнопкой, было написано округлым почерком тети Ципоры:

Будьте любезны, избегайте визитов между двумя и четырьмя часами пополудни. Спасибо.

9

Уже в прихожей охватывало меня благоговейное изумление. Казалось, душа сама просила: сними обувь и войди в носках, на цыпочках, едва дыша, с закрытым ртом, как и подобает вежливому человеку.

Кроме вешалки из коричневого дерева, раскинувшей свои ветви в разные стороны у самого входа, кроме небольшого настенного зеркала и тканого темного ковра, не было в прихожей ни одной свободной пяди, не занятой рядами книг: полки, полки от пола и до высокого потолка, а на них книги на разных языках (буквы некоторых из них я не встречал прежде) – книги, поставленные вертикально, и книги, уложенные поверх стоящих… Иностранные книги, толстые и богато украшенные, живущие вольготной жизнью, и другие, чья жизнь нелегка – они глядят на тебя из тесноты, они сжаты и уложены так плотно, словно беженцы на нарах, заполнявшие до отказа те суденышки, на которых тайно перевозили в Эрец-Исраэль нелегальных репатриантов-евреев, уцелевших в Катастрофе… Книги тяжелые, почтенные, в кожаных переплетах, и книги легкие, в бумажных непрочных обложках; книги-богачи, роскошные и тучные, и книги-бедняки, поблекшие и потертые, а между ними, вокруг них, за ними еще огромное количество книжечек, брошюр, журналов всех видов и толков – так шумливый, пропотевший сброд толпится на окраинах площадей и рынков.

В прихожей было единственное окно, похожее на оконце в келье монаха-отшельника, забранное железными решетками, глядевшее на исполненные меланхолии кусты в саду. Здесь нас, как и других своих гостей, встречала тетя Ципора, симпатичная старая женщина со светлым лицом и широкими бедрами, очень-очень “русская”, в коричневом платье и черном платке, накинутом на плечи, с седыми волосами, стянутыми на затылке и свернутыми в маленький клубочек. Щеки ее одна за другой подставлены тебе для поцелуя, круглое и доброе лицо улыбается тебе с любовью. Она всегда первая спрашивает о здоровье, но чаще всего, не дожидаясь ответа, прямо на пороге сообщает тебе о том, как поживает наш дорогой Иосеф, – о том, что он снова всю ночь не сомкнул глаз, или о том, что желудок его наконец-то вновь в норме после долгого расстройства, или о том, что получил он замечательное письмо из Пенсильвании от очень-очень известного профессора, что камни в желчном пузыре делают его жизнь невыносимой, что он должен до завтра завершить большую статью для журнала “Мецуда”, выходящего под редакцией Ш. Равидовича, что и на этот раз дядя Иосеф решил сдержаться и не отвечать на тяжкую обиду, что нанес ему Ицхак Зильбершлаг, или, напротив, твердо намерен воздать сторицей наглому хулителю, одному из этих заправил шайки “Брит шалом”.

После этой сжатой сводки новостей тетя Ципора, любезно улыбаясь, приглашала нас следовать за ней, дабы мы предстали перед самим дядей.

– Иосеф ждет вас в комнате, где он обычно отдыхает, – восторженно возвещала она.

Или:

– Иосеф уже в гостиной, и с ним сидят там господин Крупник, супруги Натанияху, господин Ионичман, супруги Шохетман. Остальные уважаемые гости скоро прибудут.

А иногда тетя Ципора говорила:

– Еще и шести утра не было, как закрылся он в своем кабинете, даже завтрак я подала ему туда, но ничего, ничего, вы войдите к нему сейчас, войдите, войдите, пожалуйста, он будет рад, он ведь всегда так рад вам. И я тоже буду рада, хорошо бы ему немного прерваться, пусть чуточку отдохнет, ведь он все больше и больше не щадит свое здоровье. Совсем себя не бережет!

* * *

В прихожую выходили две двери: одна, застекленная, рама в цветочной резьбе, вела в гостиную, а вторая, тяжелая и темная, строгая и суровая, вводила нас в рабочий кабинет профессора, или “библиотеку”, как иногда называли эту комнату.

Рабочий кабинет дяди Иосефа представлялся мне в детстве неким залом в храме мудрости: более двадцати пяти тысяч томов, как шепнул однажды папа, составляли личную библиотеку дяди Иосефа. Там были и редкие книги, очень ценные, в том числе и рукописи великих основателей нашей литературы, наших поэтов, первые издания с личными посвящениями авторов. Находились там и книги, которые с невероятными ухищрениями были вывезены из советской Одессы и доставлены сюда окольными путями. Среди них библиографические ценности, редкие и уникальные, – и светская литература, и религиозная, включая почти полную сокровищницу мудрости еврейского народа, и лучшие книги народов мира. Некоторые из них купил дядя Иосеф в Одессе, некоторые приобрел в Гейдельберге или Париже, что-то нашел в Лозанне, что-то отыскал в Берлине и Варшаве, что-то заказал в Америке. Хранились на его полках и такие издания, которые нигде не сыскать, разве что в библиотеке Ватикана. Здесь были книги на иврите и арамейском, на сирийском и греческом (новом и древнем), на латинском, санскрите, средневековом арабском, на русском, английском, испанском, польском, французском, итальянском и многих других языках и наречиях, чьи названия я никогда и не слышал, – например, на таких как угаритский, словенский, хананейско-мальтийский, церковно-славянский.

Что-то суровое и аскетическое было в этой комнате, служившей библиотекой: прямые черные линии множества полок от пола и до высокого потолка, нависающих и над дверной притолокой, и над окнами, – молчаливое величие, педантичное, торжественное, не признающее ни смеха, ни легкомыслия. Это величие подавляло всех, даже самого дядю Иосефа, вынуждало разговаривать исключительно шепотом.

Запах гигантской дядиной библиотеки будет сопровождать меня всю мою жизнь – насыщенный пылью, возбуждающий аромат тайной мудрости, дыхание молчаливой, замкнутой жизни, посвященной познанию, – жизни монаха-отшельника. Суровым безмолвием потустороннего мира веет из этих глубин знания, что-то взволнованно нашептывают губы мертвых мудрецов, изливаются сокровенные думы сочинителей, почивших во прахе, с ласковой прохладой касаются нас несбывшиеся желания прежних поколений.

Отсюда, из рабочего кабинета, из трех узких высоких окон с темными шторами открывался вид на печальный, немного запущенный сад, прямо за оградой которого простирались безжизненные пространства Иудейской пустыни, ее скалистые склоны, которые, постепенно снижаясь, волна за волной катились к Мертвому морю. Перешептывающиеся друг с другом высокие кипарисы и сосны окружали сад; между деревьями там и сям цвели олеандры, неухоженные розовые кусты, зеленели одичавшие травы, запорошенные пылью деревца туи; вились серые гравиевые дорожки; стоял там садовый стол, сработанный из дерева, начавшего гнить под обильными зимними дождями; был очень старый куст – наполовину засохшая, изогнувшаяся китайская сирень. Даже летом, даже в дни, когда налетает из пустыни знойный ветер – хамсин, было что-то зимне-русское, что-то удручающее в этом саде. Бездетные дядя Иосеф и тетя Ципора подкармливали в нем окрестных котов оставшейся на кухне едой, но никогда не видел я, чтобы они гуляли по саду или сидели на одной из двух выцветших скамеек вечерами, когда ветерок приносит прохладу.

Только я бродил по этому саду в одиночестве по субботам, после обеда, сбежав от скуки ученейших бесед, которые велись в гостиной. Я охотился на тигров в зарослях кустов, вел раскопки среди камней, надеясь найти спрятанные древние рукописи, и мечтал о том, как будут захвачены и падут под натиском моих боевых колонн выжженные холмы за забором.

Все четыре высокие и широкие стены библиотеки были от края и до края закрыты книжными богатствами. Книги стояли, плотно прижавшись друг к другу, но расставлены были в образцовом порядке – ряд за рядом выстраивались тома в синих, серых, зеленых переплетах, с золотым и серебряным тиснением. В некоторых местах из-за тесноты два ряда книг – один за спиной другого – вынуждены были ютиться на одной, до предела перегруженной полке. И были там блоки готических букв, замысловатых, как башенки замков, и были там священные еврейские тексты, издания Гемары и Мишны, книги религиозных законов иудаизма, молитвенники, собрания мидрашей, сказаний и притч. И были там стеллаж ивритской Испании, и стеллаж Италии, и целый раздел, где собраны книги из Берлина и других мест, где процветало движение Хаскала. Огромные пространства были отданы Израилю, достижениям лучших его умов и его истории. История Древнего Востока, Греции, Рима, история Средних веков, история раннего христианства и христианства новейших времен… Всевозможнейшие исследования в области языческих культур, религий Азии, книги мудрецов ислама… Целая стена посвящена истории еврейского народа – от древности до наших дней… И были обширные славянские области, казавшиеся мне туманными, и территории греческие, и серо-коричневые регионы скоросшивателей и картонных папок, заполненных авторскими оттисками и рукописями. Даже крошечного пространства на стенах не оставалось свободным, даже на полу примостились десятки книг, некоторые из них открыты, лежат обложками кверху, иные – со множеством маленьких закладок, а некоторые сгрудились там и сям, как перепуганные стада овечек, на двух-трех стульях с высокими спинками, предназначенных для гостей, часть книг навалена на подоконники. Черная лестница вела к верхним полкам, упиравшимся в высокий потолок. Эту лестницу с помощью металлических рельсов можно было передвигать по всему пространству, вдоль и поперек, и порой я даже получал разрешение покатать с превеликой осторожностью эту лестницу на ее резиновых колесиках из конца в конец, от одной секции с книгами до другой – по всему пространству библиотеки.

Не было здесь ни единой картины, ни цветочной вазы, ни какого-нибудь уголка с изящными безделушками. Только книги. Книги и тишина, заполнявшая всю комнату, и чудесный, насыщенный запах – кожаных переплетов, пожелтевших страниц, застарелого переплетного клея, легкой сырости, странно напоминавшей о морских водорослях, – запах мудрости, учености, тайн и пыли.

В центре библиотеки, словно огромный темный эсминец, который бросил якорь посреди залива, окаймленного горами, стоял рабочий стол профессора Клаузнера. Стол был загроможден высоченными пирамидами из томов энциклопедий и словарей, стопками тетрадей и блокнотов, ручками всевозможных калибров и цветов – синими, черными, красными, – карандашами, ластиками, чернильницами, запасами скрепок, булавок, листами писчей бумаги, брошюрами, записками, карточками, коричневыми и белыми конвертами, а также конвертами с разноцветными марками, бывшими предметом моего вожделения. Раскрытые тома на иностранных языках лежали поверх раскрытых книг на иврите, и среди них были рассеяны странички, вырванные из блокнота, исписанные дядиным почерком, похожим на сплетения паутины, в которой, словно мертвые раздувшиеся мухи, запутались многочисленные зачеркивания и исправления. Повсюду разбросаны маленькие записочки. А поверх всего, словно паря над этим хаосом, возлежали на стопке книг дядины очки в золотой оправе. Вторые очки, в черной оправе, лежали на вершине другого книжного холма, на вспомогательной маленькой тележке, примостившейся рядом с дядиным стулом, а третьи подглядывали за тобой, устроившись среди страниц открытого журнала на небольшой тумбочке рядом с темной кушеткой.

На этой кушетке, свернувшись, как плод в материнском чреве, укрытый по самые плечи легким вязаным шерстяным пледом, которое своими красно-зелеными клетками напоминало юбку шотландского стрелка, лежал сам дядя Иосеф. Без очков лицо его выглядело детским, был он худым и щуплым, словно мальчик, в его коричневых миндалевидных глазах таились и веселье, и грусть. Он слабо помахал нам своей бледной до прозрачности рукой, улыбнулся (бледно-розовые губы мелькнули сквозь седые усы над аккуратной белой бородкой) и произнес нечто вроде:

– Заходите, пожалуйста, мои дорогие, заходите, заходите…

(На самом деле мы уже зашли, уже стояли перед ним, но все еще были рядом с дверью и жались там друг к дружке – мама, папа и я, – словно маленькое стадо, заблудившееся на чужом выгоне.)

– Уж простите меня, пожалуйста, что я не поднялся вам навстречу, пожалуйста, не обращайте на меня внимания, вот уже две ночи и три дня я не покидаю рабочего места, глаз не сомкнул, спросите, будьте добры, госпожу Клаузнер, и она засвидетельствует, что я не отлучаюсь ни для еды, ни для сна, ни даже для того, чтобы заглянуть в газеты, – пока не завершу эту статью… Выйдя в свет, эта статья наделает у нас много шума, да и не только у нас. Ведь весь культурный мир затаив дыхание следит за этой дискуссией, и на этот раз, мне кажется, удалось заткнуть рты мракобесам всех мастей. На сей раз им ничего не останется, как сказать “аминь” либо, по крайней мере, признать, что их доводы опровергнуты, что, как говорят наши мудрецы, и ослы их мертвы и поля их смыты…

А вы, дорогая моя Фаня? Дорогой Лёня? И маленький Амос, такой симпатичный? Как поживаете? Что нового в вашем мире? Читали ли вы уже дорогому Амосу некоторые отрывки из книги “Когда нация борется за свою свободу”? Мне кажется, дорогие мои, что из всего написанного мною до сего дня не создал я более достойной книги, чем эта. Она могла бы послужить пищей духовной для нежной души столь дорогого мне Амоса, да и для душ всей нашей замечательной еврейской молодежи. С ней могут сравниться по силе своего влияния разве что рассеянные на страницах моей “Истории Второго Храма” описания героических подвигов и восстаний. А совсем недавно написал мне один из моих читателей, как раз не еврей, а просвещенный швейцарский священник, что, изучая главы, описывающие борьбу евреев против гнета языческого эллинизма, в моих книгах “История Второго Храма”, “Иисус Назорей” и “От Иисуса до Павла”, он, этот читатель, впервые в жизни уяснил со всей четкостью, в какой степени Иисус был евреем, насколько далек был он от всего греческого и римского. Впрочем, столь же далек Иисус был от раввинов, придерживающихся заскорузлых законов того времени, которые были не лучше самой темной ортодоксии наших дней.

А вы, мои дорогие? Наверняка вы пришли пешком? И проделали долгий путь? От самого вашего дома в квартале Керем Авраам? Помнится, более тридцати лет назад, когда были мы молодыми и жили еще в живописном, таком самобытном Бухарском квартале, бывало, по субботам уходили пешком из Иерусалима и добирались до его пригородов Бейт Эль и Анатот, а иногда шагали мы даже до могилы пророка Шмуэля… Дорогая госпожа Клаузнер, несомненно, напоит и накормит вас, если только соизволите вы последовать за ней в ее царство, а я, как только завершу этот тяжелый абзац, тотчас же присоединюсь к вам. Возможно, придут к нам также и Войславские, и Ури Цви Гринберг, и Эвен-Захав, и дорогой Натанияху с его симпатичной женой, которые навещают нас почти каждую субботу…

Идите-ка сюда, поближе ко мне, дорогие мои, подойдите поближе, и вы увидите собственными глазами, подойди и ты, Амос, милый моему сердцу малыш, взгляните на эти листы черновиков на моем столе – не правда ли, после моей смерти стоило бы приводить сюда группы студентов, поколение за поколением, чтобы убедились они воочию, какими страданиями дается писателю его работа, сколько мук принял я за свою жизнь, сколько забот положил я на то, чтобы стиль моего письма был напорист, прост и прозрачен как хрусталь, сколько слов пришлось мне вычеркнуть в каждой строчке, сколько черновиков накопилось: иногда я делал не менее полудюжины различных черновых вариантов, прежде чем отправлял написанное в типографию. Шелест крыльев вдохновения можно услышать только там, где лицо покрыто потом, вдохновение рождается из усердия и точности. Ведь сказано, что под лежачий камень вода не течет… Теперь же ступайте, мои дорогие, за госпожой Клаузнер, утолите свою жажду. А я не задержусь.

* * *

Из библиотеки ты попадал в коридор, узкий и длинный, словно кишка. Отсюда, свернув вправо, оказывался в ванной или в чулане, а можно было пойти прямо – в кухню, в кладовку и в комнату служанки, которая примыкала к кухне (комната-то была, а вот служанки в ней никогда не было), или сразу же свернуть влево – в гостиную. А если пройти по коридору дальше, то за второй дверью оказывалась белая нарядная спальня тети и дяди – с большим зеркалом в медной оправе с гравировкой, с витыми подсвечниками по бокам. Итак, в гостиную можно было попасть тремя путями: войдя в дом, из прихожей сразу повернуть налево, или пройти прямо – к кабинету, а выйдя из него, опять-таки повернуть влево и очутиться в гостиной – именно этот путь проделывал обычно по субботам дядя Иосеф, направляясь сразу же к почетному своему месту во главе обеденного стола черного дерева – стола, протянувшегося почти во всю длину гостиной. Кроме того, в углу гостиной был еще третий вход, низкий и сводчатый, ведущий в комнату отдыха, овальную, словно в башне замка, – ее окна выходили в палисадник перед домом, к вашингтонским пальмам, на тихую улицу, по другую сторону которой, прямо напротив, стоял дом писателя Агнона.

Эта комната отдыха называлась еще “курительной комнатой” (у профессора Клаузнера строго запрещалось курить в субботу, хотя закон о субботнем отдыхе не всегда мешал дяде Иосефу трудиться над своими статьями). Здесь стояли несколько кресел с мягкими сиденьями и высоченными спинками, оттоманка с грудой подушечек, вышитых в восточном стиле, лежал широкий мягкий ковер. А еще была там большая картина (возможно, кисти Мауриция Готлиба?[16]), изображавшая старого еврея; на левую его руку наложена тфила – коробочка, содержащая написанные на пергаменте отрывки из Пятикнижия, – такая же коробочка, но с другими текстами, – над серединой его лба, он облачен в талит – молитвенное покрывало, в руках держит священную книгу. Но он не читает, глаза его сомкнуты, а рот слегка приоткрыт, лицо его выражает глубокое страдание, отрешенность и душевный подъем. Мне всегда казалось, что этот погруженный в молитву еврей знает все мои постыдные тайны, но не укоряет меня, а беззвучно увещевает, словно умоляя исправиться.

Эта комната отдыха, она же “курительная”, вновь приводила к белой, в цветах, спальне дяди и тети, создавая тем самым загадку лабиринта, неразрешимую загадку моего детства. Стремление разгадать ее заставляло меня порой, невзирая на родительские выговоры, носиться расшалившимся щенком по всему дому в тщетных попытках уяснить его топографию, постичь, каким образом задний коридор соединяется со спальней, из которой можно попасть в комнату отдыха, соседствующую с гостиной, открывающейся, в свою очередь, в прихожую и в библиотеку, и снова – в коридор. В каждой комнате, особенно в кабинете и спальне, было по две или три двери, и это придавало дому некое волнующее качество, напоминая хитросплетение сквозных переулков или лесную чащу. Благодаря этим разветвлениям ты мог проникнуть тремя или четырьмя разными путями в каждую из комнат – начиная с прихожей и кончая таившейся в недрах дома и примыкающей к кухне каморкой прислуги-без-прислуги. Из этой каморки, а возможно, из кладовки рядом с кухней, можно было попасть на веранду, а оттуда спуститься в сад.

Сад тоже был запутанным, заросшим, с пересекающимися дорожками, с темными тайниками… Там было больное рожковое дерево, толстый ствол которого венчала тяжелая тенистая крона, а еще росли там две яблони и даже одна вишня – печальный, чахоточный изгнанник, к несчастью своему заброшенный на самый край пустыни…

И вот, пока профессор Клаузнер и его брат Бецалель Элицедек, скромный журналист, сторонник ревизионистского движения в сионизме, сотрудник газеты “Ха-машкиф” (“Наблюдатель”), вместе с другими гостями, среди которых ученый Гершон Хургин, историк-исследователь Бен-Цион Натаниягу, и мои родители, и сосед-архитектор господин Коренберг, и писатели Иоханан Тверский, Исраэль Зархи, Хаим Торен и другие, – пока все они сидели вокруг длинного черного стола, обсуждая за стаканом чая из самовара проблемы нашего народа и всего мира, я как привидение носился по дому. Из комнаты в коридор, затем в каморку, оттуда в сад, потом в прихожую, в библиотеку, в курительную комнату, и вновь на кухню, и опять в сад – взволнованный, возбужденный, без устали разыскивающий какой-то заброшенный вход, который не был мною замечен до сего дня и который – именно он! – введет меня в потаенное нутро дома, скрытое от глаз, притаившееся где-то там, между двойными стенами, в разветвляющихся хитросплетениях лабиринта, или, возможно, под домом, в его подземельях, там, где заложен фундамент. И внезапно в поисках кладов я обнаруживал лестницу, погребенную под буйной растительностью, ведущую, по-видимому, в запертый подвал, расположенный под задней верандой… Или открывал неизвестные острова… Или отмечал в разных уголках сада места, где в трудных ландшафтных условиях будет проложена трасса железной дороги…

Сегодня я знаю, что дом дяди Иосефа и тети Ципоры был совсем небольшим, а по сравнению с двух– и трехэтажными виллами в том районе Арада, где я живу, даже маленьким. У них в доме были две большие комнаты – библиотека и гостиная, была средних размеров спальня, еще две комнатушки, кухня, туалет, каморка для прислуги и кладовая. Но в моем детстве, когда весь Иерусалим все еще теснился в одно– и двухкомнатных квартирках, где порой, разделенные лишь перегородкой, обитали две враждующие семьи, – в моем детстве дворец профессора Клаузнера виделся мне чертогами султана или палатином римских императоров. И бывало, перед тем как заснуть, я, лежа в своей постели, представлял себе возрождение царства дома Давидова, дворец в Тальпиоте, вокруг которого выстроились легионы еврейских стражников. В 1949 году, когда избирался первый президент Государства Израиль, Менахем Бегин[17], бывший тогда лидером движения Херут, выдвинул на пост президента кандидатуру дяди Иосефа. И я уже рисовал в своем воображении, как это будет: президентский дворец дяди Иосефа в Тальпиоте окружен батальонами еврейских бойцов, у входа в него, по обе стороны, стоят начищенные и надраенные часовые, а над их головами надпись, обещающая всем входящим, что здесь “иудаизм и человечность” никогда не будут враждовать друг с другом, а, напротив, сольются воедино.

“Сумасшедший ребенок снова мечется по всему дому, – говорили обо мне. – Вы только поглядите на него, бегает и бегает, носится взад-вперед, еле дышит, весь красный, обливается потом, словно ртуть проглотил”. И отчитывали меня: “Что с тобой? Ты съел острый перец? Либо просто гоняешься за собственным хвостом? Ты что – волчок, который запускают в праздник Ханука? Ночная бабочка? Вентилятор? Может, ты потерял свою красавицу-невесту? Твой корабль утонул в море? Ведь ты и вправду довел всех нас до головной боли. Да и тете Ципоре ты сильно мешаешь. Может, присядешь и отдохнешь немного? Почему бы тебе не найти какую-нибудь хорошую книжку и не почитать? Либо мы дадим тебе бумагу и карандаши, посиди спокойно и нарисуй нам что-нибудь симпатичное, а?”

Но я, возбужденный, мятущийся, уже мчался дальше, прокладывал себе дорогу через прихожую, через коридор, мимо каморки и врывался в сад… И снова, одержимый мечтаниями, взволнованный до предела, ощупывал и простукивал кулачком стены, пытаясь обнаружить в них пустоты, скрытые от глаз, потайные комнаты и переходы, катакомбы, туннели, таинственные ниши либо умело замаскированные двери.

И по сей день я не отступился.

10

За стеклами темного буфета в гостиной были выставлены расписанный цветами сервиз, кувшины с длинными шеями, всевозможные штуковины из фарфора и хрусталя, собрание старинных ханукальных подсвечников, тарелки, специально предназначенные для праздника Песах. На тумбочке примостились два небольших бронзовых бюста: неистовый, мрачно насупленный Бетховен, а напротив – Зеэв Жаботинский[18], спокойный, словно выкованный из железа, со сжатыми губами, во всем блеске своего военного обмундирования, в офицерской фуражке и с портупеей, уверенно пересекающей его грудь по диагонали.

Во главе стола сидел дядя Иосеф и говорил своим тонким голоском, этот его женский голос увещевал и уговаривал, а порою звучал почти как плач. Он рассуждал о положении народа, о месте писателей и ученых, о долге интеллигенции, а также о своих коллегах, профессорах, которые без должного почтения относятся к его исследованиям и открытиям, о своем месте в мировом сообществе ученых, о том, что и он, со своей стороны, мягко говоря, вовсе не в восторге от своих коллег, а точнее, он с пренебрежением относится к их мелочности, провинциальности, к их низменным увлечениям и себялюбию.

Порою он обозревал горизонты мировой политики: был крайне озабочен диверсиями всюду проникающих агентов Сталина, с презрением воспринимал ханжеское лицемерие Англии – гнусного Альбиона, опасался козней Ватикана, который не примирился и никогда не примирится с усилением еврейского присутствия в Иерусалиме, да и во всей Эрец-Исраэль, возлагал осторожные надежды на совесть просвещенных демократов, восхищался Америкой, стоящей в наши дни во главе всех демократий, но при этом и отмежевывался от нее, поскольку сама она заражена вульгарностью, поклоняется мамоне, ее культура поверхностна и лишена истинной духовности. И вообще героями девятнадцатого века были великие национальные освободители, благородные, просвещенные, высоко моральные люди – Гарибальди, Авраам Линкольн, Гладстон, а вот век новый, век нынешний раздавлен сапогами двух убийц, двух кровавых палачей: один – сын грузинского сапожника, засевший в Кремле, а второй – безумец, дитя помойки, подмявший под себя страну Гете, Шиллера и Канта.

Гости сидели молча, слушали его с благоговением, лишь порой выражая свое согласие – коротко и приглушенными голосами, дабы не нарушить плавную последовательность профессорской речи. Застольные встречи у дяди Иосефа не были беседами, это были взволнованные монологи: профессор Клаузнер и критиковал, и гневно осуждал, и предавался воспоминаниям, и делился с собравшимися своими воззрениями, ощущениями, критическими замечаниями по поводу самых разных проблем. Одной из таких проблем могла, скажем, стать плебейская приниженность руководства Еврейского агентства (Сохнута), которое пресмыкается перед неевреями – сильными мира сего. Или статус иврита: ведь жаргон, как они именовали идиш, – с одной стороны, а с другой – иностранные языки ополчились на наш иврит, стремясь к его тотальному уничтожению. Или, к примеру, зависть кое-кого из его коллег-профессоров, либо, к слову, приземленность молодых писателей и поэтов, особенно тех, кто родился в Эрец-Исраэль и не знает ни одного языка культурной Европы, да и в иврите хромает на обе ноги. Говорилось также и о евреях Европы, да и Америки, которые не только не сумели понять пророческих предостережений Зеэва Жаботинского, но и сегодня, после Гитлера, все еще сиднем сидят у своих горшков с мясом.

Время от времени кое-кто из гостей-мужчин вставлял словечко, задавал вопрос, делал замечание, словно подбрасывая хворост в костер. Чрезвычайно редко кто-нибудь из собравшихся осмеливался не согласиться с некоторыми незначительными деталями, упомянутыми в речах хозяина дома, – все слушали его с явным уважением, то и дело за столом раздавались возгласы, свидетельствующие о согласии и выражающие удовлетворение, а то и смешки в тех местах, где дядя Иосеф говорил с сарказмом или юмором, причем он тут же всегда пояснял: “В шутку сказал я то, что вы услышали только что”.

Что же до женщин, то они участия в беседе не принимали, они были слушательницами, согласно кивавшими головами. От них ожидалось, что они улыбнутся, когда это требуется, что лица их выразят всю глубину наслаждения жемчужинами мудрости, столь щедро рассыпанными перед ними дядей Иосефом. А вот тетя Ципора – я не припомню ни одного раза, чтобы она сидела у стола, нет, она постоянно курсировала между кухней, кладовкой и гостиной, сновала взад и вперед, подкладывая на блюда печенье, добавляя фрукты в и без того переполненные вазы, подливая кипяток в большой серебрящийся самовар. В своем маленьком фартучке, повязанном на талии, она все время пребывала в состоянии спешки, а когда не надо было ей разливать чай, когда на столе не было недостатка ни в пирогах, ни в печенье, ни во фруктах, ни в сладком кушанье, которое называлось варенье, тетя Ципора обычно стояла у двери, что вела из гостиной в коридор, справа от дяди Иосефа, в двух-трех шагах за его спиной. Ее сложенные руки покоятся на животе, она вся в ожидании: не будет ли в чем недостатка, не пожелает ли кто-либо из гостей чего-нибудь – от влажной салфетки до зубочистки. А может, намекнет ей дядя Иосеф – дескать, будь настолько добра, принеси, пожалуйста, из библиотеки лежащую на письменном столе в дальнем правом углу книжку “Наш язык” либо томик новых стихов Ицхака Ламдана, из которых он, дядя Иосеф, хочет процитировать кое-что в поддержку своих доводов.

Таков был установившийся в их доме в те дни миропорядок: дядя Иосеф восседал во главе стола, источая мудрость, блистая полемическими выпадами, восхищая всех своим остроумием, а тетя Ципора в своем белоснежном фартуке всегда была на ногах, подавала угощение и пребывала в ожидании – вдруг она кому-нибудь понадобится. При этом дядя и тетя, эти два не очень здоровых бездетных старика, были тесно связаны друг с другом, преданы друг другу, полны взаимной симпатии и любви. Он обращался со своей женой как с маленькой девочкой, осыпая ее всевозможными проявлениями расположения и ласки. А она обращалась с мужем, словно он – ее единственный сын, дитя, которому посвящены все ее заботы, постоянно кутала его во всевозможные шарфы и кофты, чтобы он, не приведи бог, не простыл, и кормила яйцами всмятку, смешанными с молоком и медом, что чрезвычайно полезно для горла.

Однажды я случайно увидел их вдвоем, сидевших, тесно прижавшись друг к другу на кровати в спальне: его прозрачные пальцы в ее руке, она осторожно стрижет ему ногти, нашептывая при этом по-русски всякие нежные слова.

* * *

Среди субботних гостей, собиравшихся в доме у профессора Клаузнера, я помню – правда, несколько смутно – поэта с огненно-красными кудрями, Ури Цви Гринберга. Казалось, что не держись он изо всех сил обеими руками за ручки кресла – так, что даже пальцы побелели, – наверняка поднялся бы в воздух и парил над нами, воспламененный святым гневом. Вспоминаются мне и Шалом Бен-Барух с женой, доктор Иосеф Недава, доктор Бен-Цион Натанияху и его маленькие сыновья. Одного из них, когда мне было примерно лет тринадцать, я основательно пнул, потому что он заползал под стол, развязывал шнурки на моих ботинках и дергал меня за штанину (я и по сей день не знаю, кого же я изо всех сил ударил, то ли старшего Иони – геройски погибшего впоследствии во время операции “Энтеббе”[19], – то ли младшего – ловкого Биби). Иногда бывали там доктор Барух Шохетман с женой-художницей, профессора Динур и Тур-Синай (которые прежде звались Динабург и Торчинер), бабушка Шломит, ненавидевшая микробов, и дед мой Александр, любимец женщин, младший из трех братьев Клаузнеров, а также близорукий дядя Бецалель Элицедек с женой Хаей, которая после смерти тети Ципоры перейдет, с согласия своего мужа, жить с дядей Иосефом, “потому что он ведь пропадет, он не способен самостоятельно налить себе стакан молока или развязать вечером галстук”.

Кроме них, за субботним чаем собирались Барух Кру, он же господин Крупник, добрый и сердечный, поэт-переводчик Иосеф Лихтенбойм, некоторые из лучших учеников и приверженцев дяди Иосефа, среди которых Шмуэль Версес, Хаим Торен, Исраэль Зархи, Цви Виславский, Иоханан Погребинский, Иоханан Тверский, а с ними и мой отец, Иехуда Арье Клаузнер, “сын брата моего, что дорог мне, как собственный сын” – как написал дядя Иосеф в посвящении на титульном листе своей книги “Создатели и строители”, преподнесенной моему отцу.

Дядя Иосеф всегда был склонен к чувствительным, взволнованным посвящениям. Каждый год, с тех пор как исполнилось мне девять или десять лет, он преподносил мне в день рождения очередной том “Юношеской энциклопедии”, и на одном из томов его рукой написано (буквы, словно пятясь, отклонились чуть-чуть назад):

Маленькому Амосу,

прилежному и талантливому,

в день рождения его

с сердечными пожеланиями,

чтобы рос во славу народа своего,

от

дяди Иосефа

Иерусалим, Тальпиот

5709 год от сотворения мира

33 день от первого снопа

Я вглядываюсь нынче, спустя более пятидесяти лет, в это посвящение и с удивлением думаю: а что, собственно, знал обо мне дядя Иосеф? Обычно он клал свою маленькую холодную ладонь на мою щеку, белые его усы ласково улыбались мне, и он расспрашивал, что читал я в последнее время, какие из его книг я уже прочитал, что проходят в эти дни в школе израильские дети, какие из стихов Бялика или Черниховского я уже знаю наизусть, кто из героев Танаха[20] более всего почитаем мною. И, не дослушав моих ответов, он считал необходимым сообщить мне, что о Хасмонеях он сам написал в “Истории Второго Храма” кое-что, о чем мне следует узнать и запомнить, что же до будущего нашей страны, то стоит мне прочесть его резкую критическую статью, которая вчера была напечатана газетой “Ха-машкиф”, или его интервью, опубликованное на этой неделе газетой “Ха-бокер”. Ивритские буквы он выводил четко, а поскольку в иврите практически отсутствуют гласные, то в отдельных местах дядя ставил специальные знаки, “огласовки”, чтобы я прочел все правильно. А вот буква “Ф” в его имени “Иосеф” возносилась и развевалась, как флаг на ветру.

В другом посвящении, написанном на титульном листе книги переводов Давида Фришмана, в издании которой принимал участие дядя Иосеф, он со своими пожеланиями обращается ко мне как к третьему лицу:

Да преуспеет он на жизненном пути.

Наукой ему будут слова великих,

переведенных в сей книге:

следует идти путем, которым ведет совесть,

а не человеческое стадо —

не то большинство, что властвует в данный час.

От любящего

дяди Иосефа

Иерусалим, Тальпиот

5713 год от сотворения мира

33 день от первого снопа

Когда мне было лет пятнадцать, я решил оставить дом и жить в кибуце. Я надеялся превратиться в загорелого крепкого тракториста, социалиста-первопроходца, избавившегося от комплексов, свободного от библиотек, от всякой учености, всяких там примечаний, заметок на полях и прочих премудростей. А вот дядя Иосеф не верил в социализм (в его писаниях он назывался “социалисмус”), не любил кибуцы и все им подобное. Он надеялся, что убедит меня отказаться от моих намерений, и пригласил к себе в библиотеку для беседы с глазу на глаз, но не в субботу, как обычно, а в один из дней недели. Я готовился к этой беседе со всей тщательностью и серьезностью, подобрал огромное количество веских доводов в свою пользу – я намеревался геройски отстаивать свои убеждения, напомнить дяде, что идти надо “тем путем, которым ведет совесть, а не человеческое стадо”. Но из дома дяди Иосефа меня известили в последнюю минуту, что, к его великому сожалению, вдруг возникло какое-то срочное, безотлагательное дело, а посему он не может со мной встретиться, однако в ближайшее время он пригласит меня для беседы и прочее, и прочее, и прочее…

Так я начал свою жизнь первопроходца в кибуце Хулда без напутственного слова дяди Иосефа, но и без острого противостояния, где себе я отводил роль то ли Давида, вышедшего на бой с Голиафом, то ли маленького мальчика из сказки Андерсена “Новое платье короля”.

* * *

Обычно, вежливо попросив разрешения выйти из-за стола, на котором были и оладьи, и селедка, и ликер, и пирог-сметанник, и чай с вареньем, а во главе стола восседал дядя Иосеф, я полностью предавался своим восторженным странствиям по лабиринту дома, по закоулкам сада – сада, где вились и разбегались тропки моего детства. И все же мне запомнились некоторые из монологов дяди Иосефа. Он любил “отплывать” в Одессу и Варшаву, вспоминать о Гейдельберге, красивейшем из городов, о величественных горах Швейцарии, о журнале “Ха-Шилоах”, о своих противниках, о своем первом посещении Эрец-Исраэль в 1912 году, о том, как на корабле “Руслан”, вышедшем из Одессы в 1917 году, он окончательно прибыл на эту землю, о преступлениях большевизма, опасностях нигилизма, истоках фашизма… Он рассуждал о философах Греции, о великих еврейских поэтах, живших в Испании, об основании Еврейского университета в Иерусалиме, о кознях “огречившихся” (так, проводя историческую аналогию, называл он порой ненавистных ему профессора Магнеса, президента Еврейского университета, и других профессоров, выходцев из Германии, создавших группу “Брит шалом”, готовых ради примирения с арабами отказаться от идеи Еврейского государства), о том, как много еще заблуждающихся, обманутых фата-морганой социализма всякого вида и толка. А бывало, поднимал он якоря и отплывал в далекое плавание по морю иврита, полному чудес, говорил о поразительном возрождении этого древнего языка, об опасности порчи и засорения его, о вырожденцах-фанатиках, не способных произнести ни одной ивритской фразы, не сделав в ней семь ошибок, о наглости тех, кто ратует за идиш и требует своего права присутствовать здесь, у нас, в Эрец-Исраэль, и это после того, как они приложили столько усилий, чтобы опорочить эту землю и выкорчевать память о ней из сердца нашего народа. Однажды он поделился со слушателями идеей о срочной необходимости заселения еврейскими земледельцами просторов Заиорданья, в другой раз начал вслух размышлять о шансах убедить всех арабов, проживающих в Эрец-Исраэль (разумеется, без применения насилия, но соблазнив их щедрой компенсацией), по доброй воле подняться и перебраться в долину Арам-Нахараим, богатую, плодородную, но полупустынную.

* * *

Толкуя о разных проблемах, дядя Иосеф почти всегда рисовал битву двух противоборствующих сторон: сыны Света сражались с сынами Тьмы. Он утверждал, что был одним из первых, если не самым первым, кто четко отделил Свет от Тьмы, заклеймил позором тех, кто того заслуживал, и объявил праведную войну, в то время как лучшие из друзей нашептывали ему на ухо, что не следует подвергать опасности свое доброе имя и положение. Но он никого не слушал, он поднялся навстречу буре, он находился там, где поставила его собственная совесть, в соответствии с принципом “здесь стою и не могу иначе”. Ненавистники обливали его грязью, вредили ему всеми способами, праведными и неправедными, он испил горькую чашу яда, бед и невзгод, но в конце концов правда восторжествовала. Как известно, время все расставляет по своим местам, и в итоге вновь и вновь оказывается, что те, кто в меньшинстве, – они-то и есть праведники, и не всегда стоит идти за большинством, ведь совесть и гору одолеет.

– Вот здесь с нами ребенок, единственный сын Фани и Иехуды Арье, столь дорогих мне, маленький Амос, мальчик умный и благородный, нет ему равных, хоть порой он и слишком уж шумный и за ним числятся всякие шалости… Ведь мальчик назван так в честь Амоса из Текоа, “надрезающего плоды сикомор”, как сказано о нем в Священном Писании, пророка Амоса, на которого снизошел высший дух, и выступил он с гневными обличениями против всех вельмож Самарии. Говоря языком Бялика, “не сбежит человек, мне подобный…” В этом его стихотворении, кроме мужества и морального превосходства, есть еще и тонкая ирония, некий крестьянско-народный выпад против сильных мира сего, против властей предержащих. И, между прочим, “надрезать плоды сикомор” – это значит “проводить по ним ножом”, чтобы ускорить их созревание, и, думаю, не будет с моей стороны преувеличением, если скажу вам, что в свое время я лично немного помог Элиэзеру Бен-Иехуде связать это единственное в своем роде слово, звучащее на иврите как болес (надрезать), со словом балус, что означает “нечистый”. И понапрасну тяжко трудились мудрецы Кройс, Когут и Леви, ища здесь иранский или греческий корень, их толкования – натяжка, чтобы не сказать, что они искусственны во всем. Но как мы вдруг пришли к Кройсу и Когуту? Разве мы говорили не об Элиэзере Бен-Иехуде? Он пришел ко мне однажды субботним утром и сказал: “Послушайте, Клаузнер, ведь мы оба знаем, что секрет жизнеспособности языков заключается в том, что они вбирают в себя из других языков и усваивают слова и понятия – почти все, что попадается под руку, переваривают их целиком, со всеми потрохами, мнут и гнут их по своей собственной логике, в соответствии с собственной морфологией. А узколобые пуристы всех мастей, по глупости своей, грудью встают на защиту нашего языка, стремясь не допустить проникновения в него чужеземных слов. При этом они не улавливают и не помнят о том, что наш язык с самого начала насыщен словами, пришедшими из полудюжины других языков, и мы сами не подозреваем, что слова эти когда-то были усвоены ивритом. Подобный процесс жизненно важен для любого языка, а уж для возрождающегося иврита – тем более”. И я ответил Элиэзеру Бен-Иехуде: “Как раз подобные процессы содействуют обогащению основ морфологии, синтаксиса, фразеологии – короче, они служат духу языка, его geist, его esprit, самой глубинной его сущности, той, что вечна и неизменна”.

Я уже писал об этом десятилетия назад в своих тетрадях “Язык иврит – живой язык”. Эти свои тетради, переработав их, я вновь опубликовал здесь, в Эрец-Исраэль, и уже слышал от целого ряда людей, чье мнение для меня весьма важно, что эта публикация открыла им глаза, настроив их “языковые часы” на более точное время. Это я удостоился услышать от самого Зеэва Жаботинского, а также из уст некоторых мудрых ученых Германии, эрудитов, знатоков сокровищ древнего иврита, – еще до того, как фашизм и национал-социализм сделали для меня абсолютно невозможными какие-либо контакты со всем тем, чего коснулась хотя бы тень “немецкого духа”. А ведь – к моему сожалению и нашему стыду, – совсем не так повели себя некоторые из моих коллег, идейные вдохновители общества “Брит шалом”, создавшие в нашем Еврейском университете атмосферу немецко-пацифистскую, атмосферу космополитическую и антинациональную. А нынче они прямо с ног сбиваются, все силы прилагают, дабы выдать Германии полное отпущение грехов за горсть немецких марок или за тевтонские коврижки. Даже сосед наш, писатель, что живет на нашей улице, даже он примкнул к этим миротворцам, и вполне вероятно, что сделал он это потому, что, будучи человеком прозорливым, хитроумно рассчитывает, что его присоединение к секте “Брит шалом” принесет ему международное признание, увеличит его популярность.

Но как это вообще мы сбились с пути и пришли к Германии, к Буберу, к Магнесу, к Агнону? Разве не вели мы разговор о пророке Амосе, которому я собираюсь посвятить статью, и статья эта перевернет с ног на голову немало затертых, чтобы не сказать насквозь фальшивых, клише, начало которым было положено некоторыми мудрецами Израиля, которым так и не хватило разума, чтобы увидеть в израильских пророках то, что надлежало…

Ох уж эти еврейские ученые мужи, занимающиеся иудаистикой, не уподобились ли они, как сказано в Книге пророка Амоса, тучным, самодовольным, кичливым коровам…

Напомню, к примеру, о судьбе такого гиганта, как Перец Смоленскин[21]. Чем была его жизнь? Странствия и нищета, страдания и лишения, и при этом он и писал, и сражался до последнего вздоха и умер в конце концов в полном, ужасающем одиночестве – ни одной живой души не было рядом, когда отлетала его душа…

А что выпало на долю друга и товарища моей юности, самого великого из поэтов последних поколений, Шауля Черниховского? Разве здесь, в Эрец-Исраэль, не случались дни, когда наш великий поэт голодал, не имея куска хлеба…

И вообще с самого начала моей литературной и общественной деятельности и до сего дня я всегда считал (и по-прежнему считаю), что сила и величие писателя обусловлены его пафосом, его постоянной войной со всем обыденным и общепринятым! Конечно, изящный рассказ и утонченные стихи – это вещи приятные, расширяющие наш кругозор, но они все-таки не считаются великими произведениями. От великого творения народ требует, чтобы несло оно в себе благую весть, пророчество, новый, свежий взгляд на мир, а самое главное – некий нравственный идеал…

Ведь всякое произведение, лишенное пафоса, лишенное нравственного идеала, в конечном счете является в лучшем случае не более чем фольклором, орнаментом, милым художественным рукоделием, ничего не прибавляющим и не убавляющим. Таковы, например, рассказы Агнона, в которых порой можно найти некую прелесть, но в большинстве случаев не обнаруживаешь ни привлекательности, ни напряженных нравственных исканий, а только какое-то кокетство, и уж чего в них точно нет, так это вдохновения. И пронзительного слияния трагической эротики с трагической религиозностью наверняка не сыщешь в них. А что до нравственного пафоса, то у Агнона и ему подобных нет на него и намека.

Без преувеличения можно сказать, что в каждом великом художнике-творце присутствует частица священного духа и есть нечто пророческое. Разве Иван Тургенев не создал в своем прекрасном романе “Отцы и дети” образ нигилиста Базарова еще до того, как появился нигилизм в России? А Федор Достоевский? Разве его “Бесы” не возвестили с поистине пророческой точностью приход большевизма?

Нам определенно не нужна умилительная и слезливая литература. Мы давно уже устали от описаний быта еврейского местечка времен великого писателя Менделе Мохер Сфарима[22], мы уже сыты человеческим материалом, сплошь состоящим из нищих, ешиботников, тряпичников, всякого рода бездельников, занятых одной лишь словесной казуистикой. Нам, на нашей земле, необходима нынче по-настоящему новая литература, ее героями должны стать новые, активные, а не пассивные типы женщин и мужчин. Речь не идет, не приведи господь, об идеально-плакатных типах, я говорю о людях из плоти и крови, о личностях с сильными страстями, трагическими слабостями и даже с острейшими внутренними противоречиями – о героях, которыми молодежь может восхищаться, о героях, чьи идеи и дела могут стать источником вдохновения и воспитательным примером. Я говорю о наших современниках, а также эпических и трагических образах из древней истории нашего народа – словом, о тех, кто вызывает восхищение и уважение, а не отвращение и жалость. Не нужны нам ни сваты, ни шуты, ни ходатаи, ни синагогальные старосты, ни нищие – эти персонажи местечкового фольклора. Сегодня на нашей земле нам нужны подлинные герои и героини, созданные литературой ивритской и литературой европейской.

* * *

Однажды дядя Иосеф произнес примерно следующее:

– Вот, дамы и господа, я ухожу бездетным, и книги мои – они мои дети, в них я вложил все самое лучшее, что есть во мне, и после моей смерти они и только они донесут до новых поколений дух мой и чаяния мои…

На это тетя Ципора заметила:

– Ну, Ося. Полно тебе. Ша. Хватит, Осенька, хватит. Ведь врачи запретили тебе волноваться. И чай твой уже остыл, теперь он совсем холодный. Нет-нет, дорогой мой, не пей этот чай, я немедленно налью тебе свежий.

Случалось, что, негодуя на лицемерие и низость своих противников, дядя Иосеф даже повышал голос, но до грозного рыка никогда не доходил, его повышенные тона скорее напоминали тонкий визг, женские всхлипывания, а не гнев пророка, полный презрения и осуждения. Бывало, стучал он своей хрупкой ладошкой по столешнице, но удары его больше походили на поглаживания. Как-то раз, обличая большевизм, а быть может, партию “Бунд”[23] или распространителей “еврейско-ашкеназского жаргона” (так именовал он язык идиш), дядя перевернул и пролил себе на колени кувшин лимонада, в котором плавали кубики льда. И тетя Ципора, которая в своем фартучке стояла у двери за его спиной, кинулась к нему и, наклонившись, принялась собирать фартуком воду с его брюк, а затем, извинившись, подняла и увела дядю в спальню. Буквально через считаные минуты он, переодетый во все сухое, возвращен был кругу своих почитателей, ведущих тем временем негромкую беседу о гостеприимных хозяевах, живущих прямо-таки как голубь с голубкой.

Он относился к ней, как отец относился бы к дочке, родившейся у него на старости лет, а она к нему – словно к ребенку, утешению и забаве, ребенку, что оберегают как зеницу ока. Порою сплетают они пальцы – ее, пухленькие, и его, почти прозрачные, – на краткий миг обмениваются взглядами и тут же, смущенно улыбнувшись друг другу, опускают глаза.

Бывает, она с нежностью развязывает его галстук, помогает ему снять обувь, укладывает его на кушетку, чтобы он немного отдохнул, – печальная его голова покоится на ее груди, и он, сухонький, льнет к ее пышному телу.

А то стоит она одна на кухне, моет посуду и плачет беззвучно, а он подходит к ней сзади, кладет ей на плечи свои розовые ладошки и начинает посвистывать, посмеиваться, причмокивать, словно изо всех сил старается успокоить малышку, а возможно, и самому стать для нее младенцем.

11

Иосеф Клаузнер родился в 1874 году в Литве, в местечке Олькеники, и умер в Иерусалиме в 1958 году. Когда ему было десять лет, Клаузнеры переехали из Литвы в Одессу, там он из хедера[24] перешел в реформированную ешиву[25], а уж оттуда – в мир палестинофилов “Хибат Цион” и Ахад-ха-Ама[26]. В девятнадцать лет напечатал он свою первую статью “Новые слова и каллиграфия”, в которой призывал расширить границы иврита, сделать его более живым за счет включения и ассимиляции слов из других языков. Летом 1897 года он поступил в Гейдельбергский университет, поскольку университеты царской России были закрыты для евреев. В Гейдельберге в течение пяти лет он изучал философию у профессора Куно Фишера. Пять лет, проведенных в Гейдельберге, кроме философии и истории, приобщили его к истории литературы и востоковедению, дали возможность изучить семитские языки (он владел пятнадцатью языками, в том числе санскритом, арабским, греческим, латинским, арамейским, персидским, амхарским).

Черниховский, его друг еще по Одессе, в те годы изучал в Гейдельберге медицину, их связывали глубокие духовные отношения. “Пламенный поэт! – бывало, говорил о Черниховском дядя Иосеф. – Ивритский орел, который одним крылом касается Танаха и пейзажей Ханаана, а другое простирает над всеми просторами новейшей Европы!” А иногда он характеризовал его так: “Невинная и чистая душа ребенка скрывается в крепком, как у казака, теле!”

Дяде Иосефу выпала честь быть делегатом первого Сионистского конгресса, состоявшегося в 1887 году в Базеле, – он представлял там еврейских студентов. Был он делегатом и других сионистских конгрессов (третьего, пятого, восьмого, десятого), а однажды даже обменялся несколькими фразами с самим Герцлем[27] (“Он был красивым человеком! Красивым, как ангел Божий! Лицо его излучало свет! Черная борода на одухотворенном лице делала его похожим, как нам казалось, на одного из древних ассирийских царей. А глаза его, глаза его я запомню до последнего своего часа – у Герцля были глаза влюбленного юноши-поэта, горящие, проникающие в душу, завораживающие каждого, кто заглянет в них. И высокий лоб также придавал ему царское величие!”).

Вернувшись в Одессу, Иосеф Клаузнер посвятил себя литературному труду, преподаванию и сионистской деятельности – пока не получил в наследство от Ахад-ха-Ама (Иосефу было тогда всего лишь двадцать девять лет) пост редактора “Ха-Шилоах”, ведущего ежемесячника новой ивритской культуры. Следует подчеркнуть, что самого слова “ежемесячник” иврит тогда не знал, и Ахад-ха-Ам оставил дяде Иосефу в наследство “Михтав ити” (в буквальном переводе на русский “периодическое письмо”), а молодой редактор мигом превратил его в ярхон (“ежемесячник”, от ивритского слова яреах – “месяц”).

В детстве я больше всего уважал дядю за то, что он, как мне рассказали, создал и подарил нам несколько простых, обиходных слов – слов, которые, казалось, существовали всегда, были широко распространены и известны испокон веков. Представьте себе, что в русском языке не было бы таких слов, как “карандаш”, “льдина”, “рубашка”, “теплица”, “сухарь”, “груз”, “подъемный кран”, “носорог”, “одноцветный”, “монотонный”, “многоцветный”, “разнообразный”, “пестрый”, “чувственный”… Все эти слова ввел в иврит Иосеф Клаузнер, а без него я бы писал “свинцовым резцом”, надевал по утрам ту одежду, которую библейский Яаков подарил своему любимому сыну Иосифу, и не знал бы, как выразить такое понятие, как “чувственность”, не придумай для нас мой дядя-пуританин нужного слова.

Человек, способный создавать новые слова, внедряя их в кровообращение живого языка, представлялся мне лишь немногим уступающим Создателю Света и Тьмы. Если ты написал книгу, то, быть может, тебе посчастливится и люди будут читать ее какое-то время, пока не появятся новые, лучшие книги и не займут ее место, но всякий, породивший новое слово, подобен тому, кто прикасается к Вечности.

И до сегодняшнего дня я иногда закрываю глаза и вижу этого седого человека, худого, хрупкого, в круглых “русских” очках, с белой бородкой клинышком, мягкими усами и нежными руками, переминающегося с ноги на ногу либо проходящего мимо с отсутствующим видом своими осторожными, прямо-таки фарфоровыми шажками…

* * *

В Одессе, на улице Ремесленной, дом дяди Иосефа и его жены Фани Верник превратился в нечто вроде культурного клуба, где собирались сионисты и литераторы. (Фаня со дня их свадьбы в присутствии гостей называлась не иначе как “госпожа Клаузнер”, а во всех остальных случаях – “дорогая Ципора”. Эту цепочку имен, где “Фаня” возвращается к своему истоку – идиш имени “Фейгл” (птичка), а от него к ивритскому слову с тем же значением – “Ципора”, эту словесную цепочку сплел, конечно же, дядя Иосеф.)

Дядя Иосеф всегда светился какой-то почти детской радостью – даже когда говорил он о своей печали, о глубине своего одиночества, о своих ненавистниках, о своей боли и болезнях, о трагической судьбе того, кто идет против течения, о несправедливостях и обидах, которые приходилось ему терпеть на протяжении всей его жизни, – всегда посверкивала какая-то скрытая радость за круглыми стеклами его очков. Даже когда сетовал он на то, как страдает от бессонницы, его движения, его светлые глаза, его младенчески розовые щеки – все излучало какую-то свежесть, во всем ощущалось что-то ликующее, жизнелюбивое, почти эпикурейское.

– Вновь я всю ночь не сомкнул глаз, – жаловался он всегда всем своим гостям. – Заботы о народе не давали мне покоя во тьме. Тревога о будущем, недальновидность лидеров-карликов – все это досаждает мне более, чем собственные ужасные горести, не говоря уже о боли в печени, о затрудненном дыхании, о жестоких головных болях, не отпускающих меня ни днем ни ночью.

Если верить его словам, окажется, что он ни на минуту не сомкнул глаз как минимум с начала двадцатых годов и до дня своей смерти в 1958 году.

Между 1917 и 1919 годами Иосеф Клаузнер был доцентом, а затем профессором Одесского университета. Город уже переходил из рук в руки в результате кровавых боев между “белыми” и “красными” во время Гражданской войны. В 1919 году дядя Иосеф, тетя Ципора и старенькая мать дяди, она же мать моего деда, Раша-Кейла, урожденная Браз, отплыли из Одессы на корабле “Руслан”, сионистском “Мейфлауэре”. В дни праздника Ханука поселились они в Бухарском квартале – центральном квартале Иерусалима…

А вот дед мой Александр и бабушка Шуламит с моим, тогда малолетним, отцом и его старшим братом Давидом, хотя и были восторженными сионистами, не отправились в Эрец-Исраэль, поскольку условия жизни там казались им чересчур азиатскими. Они двинулись в Вильну, столицу Литвы, а в Иерусалим прибыли лишь в 1933 году, когда антисемитизм в Вильне достиг такого накала, что насилие и издевательства, к примеру, над студентами-евреями стали обычным делом.

Мой отец и его родители прибыли в конце концов в Иерусалим. Дядя мой Давид, его жена Малка и их сынишка Даниэль, который появился на свет за полтора года до моего рождения, остались в Вильне. Несмотря на свое еврейство, дядя Давид еще совсем молодым удостоился доцента на кафедре литературы в университете Вильны. Он был европейцем по своим убеждениям, хотя в те дни никто в Европе не был европейцем в этом смысле, кроме разве что членов моей семьи и некоторых других евреев, им подобных. Все остальные являлись приверженцами панславизма, пангерманизма или же просто патриотами Латвии, Болгарии, Ирландии, Словакии. Единственными европейцами во всей Европе в двадцатые-тридцатые годы были евреи. Мой отец всегда говорил, что в Чехословакии живут три народа: чехи, словаки и чехословаки, то есть евреи. В Югославии есть сербы, хорваты, словенцы, черногорцы, но есть и определенное количество истинных югославов. Даже у Сталина есть русские, есть украинцы, есть узбеки, есть чукчи и татары, и только наших братьев можно назвать советским народом.

Дядя Давид был еврофилом без страха и упрека, осознанным и убежденным. Он был специалистом в сравнительном литературоведении, и литература европейских стран – она, только она! – была той родиной, где обитала его душа. Он не понимал, почему он должен отказаться от своего места и эмигрировать на совершенно чуждый ему Ближний Восток лишь для того, чтобы потворствовать желаниям невежественных антисемитов и безмозглых хулиганов-националистов. Таким образом, он остался на страже форпоста культуры, искусства, духовности, у которых нет границ… Пока нацисты не пришли в Вильну. Евреи, интеллигенты, космополиты, приверженцы культуры оказались им не по вкусу, а посему они убили Давида, Малку и моего двоюродного брата малыша Даниэля. Родители называли его “Дануш” и “Данушек”, и в своем предпоследнем письме они пишут, что он “недавно начал ходить… и память у него отличная”.

Сегодня Европа преобразилась, сегодня вся она от края и до края полна европейцами. Кстати, и надписи на стенах в Европе совершенно изменились: в дни юности моего отца в Вильне, да и во всей Европе на каждой стене было написано: “Евреи, убирайтесь к себе в Палестину!” – спустя пятьдесят лет, когда отец приехал вновь повидать Европу, все стены кричали ему: “Евреи, убирайтесь вон из Палестины!”

* * *

Многие годы посвятил дядя Иосеф созданию книги об Иисусе из Назарета. В своей книге он утверждал – и это одинаково поразило и христиан, и иудеев, – что Иисус, родившийся евреем и умерший евреем, вовсе не имел намерения создать новую религию. Более того, автор видел в Иисусе “носителя подлинно еврейской морали с большой буквы”. Аха-ха-Ам уговаривал Клаузнера убрать эту фразу и некоторые другие, чтобы не разразился в еврейском мире страшный в своей ярости скандал. Книга вышла в Иерусалиме в 1921 году, и скандал тут же грянул – и в среде евреев, и в среде христиан. Еврейские ультраортодоксы обвинили Клаузнера в том, что “миссионеры купили его за серебро и золото, дабы восхвалял он и возвеличивал этого человека”, а англиканские миссионеры в Иерусалиме, со своей стороны, потребовали от архиепископа, чтобы тот отрешил от должности доктора Данби, который перевел на английский язык “Иисуса из Назарета” – книгу, “отравленную ересью, представляющую нашего Спасителя этаким реформистским раввином, простым смертным, абсолютным евреем, у которого нет ничего общего с церковью”. Своей всемирной славой дядя Иосеф в значительной мере обязан этой книге, а также следующей – “От Иисуса до Павла”, вышедшей в 1936 году.

Однажды дядя Иосеф сказал мне примерно следующее:

– В школе, мой дорогой, тебя наверняка учат всей душой ненавидеть этого трагического, этого удивительного еврея, и дай бог, чтобы не учили тебя плеваться всякий раз, когда ты проходишь мимо его изображения или распятия. Когда ты вырастешь, мой дорогой, прочти, пожалуйста, невзирая на гнев твоих учителей, Новый Завет, и тогда ты узнаешь, что Иисус был плотью от плоти нашей, костью от кости, настоящим праведником и чудотворцем, истинным мечтателем, понятия не имеющим о политике. Но, несмотря на это, его обязательно признают, и он займет свое место в пантеоне великих людей народа Израиля, рядом с Барухом Спинозой, который тоже подвергся религиозным гонениям и тоже достоин того, чтобы были сняты с него все обвинения. Отсюда, из обновленного Иерусалима, должны мы возвысить свой голос и обратиться к Иисусу и Баруху Спинозе: “Ты брат наш! И ты брат наш!” И знай, что те, кто судит их, – не более чем евреи вчерашнего дня, с узким кругозором, они, словно черви в редьке, не видят дальше своего носа. А чтобы никогда не уподобиться – не приведи господь! – кому-либо из них, ты, мой дорогой, должен много читать. Читай, будь добр, хорошие книжки, читай, читай и еще раз читай! Кстати, мою маленькую книжку о Давиде Шимони[28] я дал твоему дорогому отцу с условием, что и ты ее прочтешь. Итак, читай, читай и еще раз читай! А теперь, будь любезен, спроси госпожу Клаузнер, дорогую тетю Ципору, где здесь мазь для кожи? Где моя мазь для лица? Скажи ей, будь добр, что речь идет о той мази, что была прежде, ибо новую мазь нельзя предлагать даже для собак. Известно ли тебе, мой дорогой, как велика пропасть между понятием “мессия” в чужих языках и нашим “машиахом”? Хотя слово “мессия” происходит от древнееврейского слова машиах, и оба они имеют одно значение – помазанник. Однако наш Машиах – это помазанник, иначе говоря, тот, кого помазали елеем; у нас каждый первосвященник – помазанник, и каждый царь из наших царей – тоже помазанник, и слово это в нашем языке сохраняет самое близкое родство со словом “мазь” (мишха на иврите) и носит прозаичный, обыденный, будничный характер. Это совсем не похоже на то, что видим мы в языках других народов, у которых Мессия означает “избавитель” и “искупитель”… Впрочем, возможно, тебе, в твоем возрасте, еще нет дела до этих проблем? Если это так, то возьми ноги в руки, беги к тете Ципоре и попроси у нее то, о чем я тебе сказал… Но что же я сказал? Опять я запамятовал? Может, ты помнишь? В общем, попроси у нее, чтобы она явила свою милость и приготовила мне стакан чая, ибо сказал некогда рабби Хона в трактате “Псахим” Вавилонского талмуда: “Все, что скажет тебе хозяин дома, исполни, кроме указания «выйди»”. Я же сформулирую так: “кроме чая”. Ну разумеется, я говорю все это в шутку. Итак, поспеши, мой дорогой, в путь и, пожалуйста, не отнимай у меня время, как это делает весь свет, не жалеющий ни минут моих, ни часов, которые мое единственное богатство. Богатство, которое утекает, как вода меж пальцев. Философ Блез Паскаль описал это жуткое, это страшное ощущение уходящего времени: течет время, капля за каплей убегают твои минуты и часы, неостановимо уходит жизнь и не вернется снова. Так что беги, мой милый, и будь осторожен, не споткнись.

* * *

По прибытии в 1919 году в Иерусалим дядя Иосеф поначалу исполнял обязанности секретаря Комитета по ивриту. А затем занял должность профессора ивритской литературы в Еврейском университете, который открылся в 1925 году. Он ждал и надеялся, что ему дадут кафедру истории еврейского народа или, в крайнем случае, он будет преподавать историю эпохи Второго Храма[29], но (как он сам вспоминал об этом):

– Радетели университета с высоты своего германского происхождения пренебрегли мною, как пренебрегли они национальной идеей, как пренебрегли они всем, что не удостаивалось оваций иных народов и ассимиляторов всех мастей, ненавистников Сиона… И отправили меня в изгнание – преподавать ивритскую литературу, подальше от той печи, где обжигают души молодых, подальше от того поля, где я мог бы посеять в этих душах зерна любви к нашему народу и его героическому прошлому периода восстаний против римского ига.

На кафедре ивритской литературы дядя Иосеф чувствовал себя, по его словам, как Наполеон на острове Эльба. Поскольку не дали ему возможности двинуть вперед весь Европейский континент, он пока что поставил перед собой другую задачу: на своем маленьком островке, на своем островке изгнания внедрить новые прогрессивные порядки. Только спустя примерно двадцать пять лет была создана кафедра по изучению истории эпохи Второго Храма, и дядя Иосеф возглавил ее, не перестав быть заведующим кафедрой ивритской литературы.

Иногда он указывал на два бронзовых бюста, стоявших на этажерке в гостиной: Бетховен – с развевающимися волосами, полный презрения и вдохновения, и Жаботинский – во всем великолепии военного мундира, с решительно стиснутыми губами. И говорил, обращаясь к своим гостям:

– Дух индивидуума подобен духу всей нации – оба стремятся к заоблачным высям и оба рухнут, если будет утрачен идеал.

Как-то в субботу один из гостей, Барух Крупник, он же Барух Кару, рассказал о том, как Жаботинский, сочиняя гимн сионистской молодежной организации “Бейтар”, не мог подобрать ивритской рифмы к слову гез (род, раса), поэтому он временно вписал русское слово “железо”. Строка эта должна была бы прозвучать так: “Кровью и железом восстанет род…” Но тут-то и появляется Барух Крупник собственной персоной и предлагает заменить слово “железо” на еза (пот). Теперь род восставал “в крови и поту”. Но я с какой-то настырной радостью ниспровергателя, бывало, декламировал перед родителями, чтобы позлить их, свой вариант, в нем сохранялось слово “железо”, а вот геза я произносил как “гжезо”.

И отец говорил мне:

– Ну в самом деле… Ведь есть же вещи, над которыми просто не шутят.

А мама возражала:

– Я как раз думаю, что таких вещей нет.

Дядя Иосеф, подобно Зеэву Жаботинскому, был просвещенным либералом-националистом в стиле девятнадцатого века, приверженцем интеллигентности, романтизма, “весны народов”. Его любимыми выражениями всегда оставались “плоть от плоти, кровь от крови нашей”, “всечеловеческие и национальные”, “идеал”, “в свои лучшие годы я сражался”, “не отступим”, “немногие против многочисленных”, “одиночки, опередившие время”, “будущие поколения” и “до моего последнего вздоха”.

В 1929 году он вынужден был бежать из своего дома в иерусалимском квартале Тальпиот, захваченного арабскими погромщиками. Дом его, как и дом его соседа Ш. И. Агнона, был разграблен и подожжен, библиотеки обоих писателей сильно пострадали.

* * *

Вслед за дядей Иосефом и под его влиянием мои дедушка и бабушка стали приверженцами Жаботинского, а отцу моему были близки идеи “Эцела” и движения Херут[30], которую возглавлял Менахем Бегин. Впрочем, у приверженцев Жаботинского, одесситов, людей светских, с широким кругозором, отношение к Бегину было неоднозначным, в нем сквозило некое сдержанное превосходство. Возможно, оно было вызвано избыточной чувствительностью Бегина, возможно, его происхождением – из польского местечка, что предопределяло, по их представлениям, его несколько плебейские манеры и провинциализм. Да, он, несомненно, предан национальному делу, но при этом порой пренебрегает общечеловеческими ценностями, ему недостает обаяния и поэтичности, нет в нем харизматического величия души – величия, в котором должна присутствовать толика трагического одиночества. Лидер должен обладать силой льва и зоркостью орла. Бегин не был похож на льва.

И отец мой, вопреки своему имени Арье (что означает “лев”), тоже львом не был. А был иерусалимским ученым мужем, близоруким человеком, у которого, как говорится, обе руки левые. Он не мог стать бойцом-подпольщиком, но вносил свою лепту в борьбу, сочиняя иногда на английском языке листовки, в которых разоблачались лицемерие и ханжество “подлого Альбиона”. Эти листовки печатали в подпольных типографиях, и проворные парни расклеивали их по ночам в иерусалимских кварталах, на стенах и на фонарях.

И я тоже был “подпольщиком”: не раз и не два маневр моих боевых дивизий изгонял британцев, дерзкая морская засада приводила к гибели эскадры эсминцев Королевского морского флота, я похищал и предавал суду Верховного комиссара Палестины и даже самого английского короля, я самолично водружал еврейский флаг на верхушке башни дворца Верховного комиссара. А после того, как изгнал бы я их с нашей земли, заключил бы я союз с Англией, создал бы вместе с британцами Фронт просвещенных народов, который противостоял бы волнам восточной дикости, ощетинившейся на мир кривыми буквами и кривыми мечами, возбужденной, хрипящей, грозящей внезапно вырваться из пустыни, чтобы резать, грабить, жечь нас с гортанными воплями, от которых леденеет кровь…

Я хотел вырасти и стать похожим на статую Давида работы Микеланджело: Давида стройного, красивого, кудрявого, со сжатыми губами – таким он был изображен на обложке книги дяди Иосефа “Когда нация борется за свою свободу”. Я хотел быть человеком сильным и немногословным, человеком, чей голос спокоен и глубок, не то что тонкий, слегка взвизгивающий голос дяди Иосефа. И чтобы руки мои не были похожи на кукольно-нежные руки дяди Иосефа.

* * *

Дядя Иосеф был человеком на удивление открытым. Всецело поглощенный любовью и сочувствием к самому себе, изнеженный и честолюбивый, по-детски непосредственный, он был счастливым человеком, который постоянно прикидывался несчастным. С невозмутимым добродушием любил он бесконечно рассказывать о своих успехах, о своих открытиях, о своей бессоннице, о своих недоброжелателях, о своем жизненном опыте, о своих книгах, статьях, лекциях, которые – абсолютно все, без исключения – вызвали “огромный шум в мире”, о своих встречах и замыслах, о своей значимости, важности и величии духа.

Он был хорошим человеком, мой дядя, эгоистичным, избалованным, высокомерным, но обаятельным, каким бывает чудо-ребенок.

Когда начинал веять легкий вечерний ветерок, выходил дядя Иосеф прогуляться. Квартал Тальпиот был задуман как копия утопающего в садах берлинского пригорода, исполненного спокойствия и беззаботности, предполагалось, что здесь, на вершине холма, среди небольшой рощи, появятся со временем красные черепичные крыши и в каждом доме будет пребывать в безмятежности и комфорте крупный ученый, или прославленный писатель, или уважаемый исследователь… И вот дядя Иосеф выходил прогуляться по маленькой улочке, которая превратится – настанет день – в улицу Клаузнера.

Его тонкая рука держала пухлую руку тети Ципоры – его матери, жены, дочери, его утешения на старости лет, его верного оруженосца. Они прогуливались, ступая осторожными фарфоровыми шажками, пока не останавливались у дома архитектора Корнберга. Этот дом иногда использовался как маленький пансион, где принимали образованных постояльцев с хорошими манерами. Стоял он на самом краю улицы – и это был край квартала Тальпиот, и край Иерусалима, и край обитаемой земли: отсюда и далее простирались выжженные печальные холмы Иудейской пустыни. Мертвое море поблескивало вдалеке, словно лист расплавленного железа.

Я вижу их, стоящих там, на краю мира, на краю пустыни, оба такие уютные, как два плюшевых медвежонка, руки их сплетены, над головами проносится иерусалимский вечерний ветер, шелестят сосны, терпкий запах герани плывет в сухом прозрачном воздухе. Дядя Иосеф при галстуке и в куртке, обут он в домашние туфли, седая голова открыта ветру. Тетя в шелковом темном платье с цветочным узором, на плечах ее лежит серый шерстяной платок. Во всю ширь горизонта, по ту сторону Мертвого моря, синеют горы Моава. У подножия холма, на котором стоят мои дядя с тетей, проходит старинная, еще с римских времен, дорога, она тянется до самых стен Старого города. А прямо перед ними золотятся купола мечетей, кресты, венчающие церкви, и полумесяцы на мечетях вспыхивают в красноватых лучах заходящего солнца. Сами городские стены постепенно становятся серыми, массивными, а за Старым городом открывается гора Скопус, на которой построен Еврейский университет, столь дорогой сердцу дяди Иосефа. И видна Масличная гора, на склонах которой похоронят тетю Ципору. Дядя просил, чтобы его похоронили на Масличной горе, но он не удостоился этой чести, поскольку в те дни, когда дядя Иосеф ушел из жизни, Восточный Иерусалим находился в руках Иорданского королевства…

Вечерний свет делал еще более розовыми его младенческие щеки и высокий лоб. На губах его витала в тот час какая-то удивленная улыбка – такое изумленное выражение появляется на лице человека, который постучался в дверь дома, где он привык бывать и где принимают его с особым радушием, но вот открывается дверь, и незнакомец, выглянувший из нее, отшатывается в замешательстве, готовый спросить: “Кто вы вообще такой, господин мой, и что, собственно, привело вас сюда?”

* * *

Папа, мама и я обычно, негромко попрощавшись, оставляли дядю Иосефа и тетю Ципору. Они еще какое-то время стояли там, а мы отправлялись к остановке автобуса номер семь, который должен появиться со стороны иерусалимских пригородов Рамат-Рахель и Арнона, потому что суббота уже закончилась. Автобус номер семь довозил нас до улицы Яффо, а оттуда на автобусе номер три “бет” мы доезжали до улицы Цфания, в пяти минутах ходьбы от нашего дома.

Мама, бывало, говорила:

– Он не изменился. Всегда одни и те же разговоры, одни и те же истории и анекдоты. Он повторяется каждую субботу – с тех самых пор, как я помню его.

На что отец отвечал ей:

– Иногда ты уж чересчур категорична. Он уже не молодой человек. И разве не все мы немного повторяемся? Даже ты.

Я же добавлял:

– Кровью и железом восстанет “гжезо”.

Папа замечал:

– Ну в самом деле… Ведь есть же вещи, над которыми просто не шутят.

А мама:

– Я думаю, что таких вещей нет. И не стоит, чтобы были…

Тогда отец подводил черту:

– Хватит. Закончили. На сегодня и в самом деле достаточно. И не забудь, пожалуйста, что сегодня тебе предстоит принять ванну, а также вымыть голову. Нет, я ни в коем случае не уступлю тебе. Да и на каком основании я должен уступить? Можешь ли ты привести хоть один убедительный довод, в силу которого мы отложим мытье головы? Нет? Коли так, то хорошо бы, чтобы и в будущем ты никогда не вступал в спор, не имея не только убедительных аргументов, но даже намеков на них. Пожалуйста, запомни отныне и навсегда, что “я хочу” и “я не хочу” – это не в пределах системы аргументов, а в пределах капризов… Кстати, обрати внимание на слово “предел”, которое означает некое ограничение. От него происходит и слово “определение”, ведь оно предполагает ограничение того, что входит в “определение” от всего, что осталось за его “пределами”. И совершенно так же в латинском, где слово финис тоже имеет одним из значений “ограничение”…

И отец выстраивал цепочку, которая приводила в конце концов к вошедшему в ряд западноевропейских языков слову дефенс – защита.

– …И пожалуйста, постриги ногти. И брось все в стирку. И белье, и рубашку, и носки… А теперь немедленно пижама, стакан какао – и спать. И на сегодня мы с тобой покончили.

12

А иногда, расставшись с дядей Иосефом и тетей Ципорой, если час был не слишком поздним, мы задерживались еще на двадцать минут или полчаса и навещали соседа, что жил напротив дяди. Едва ли не украдкой входили мы в дом Агнона, не сообщив предварительно дяде и тете, куда мы направляемся, чтобы не огорчать их. Порой бывало, что господин Агнон, выйдя из синагоги, встречал нас, когда шли мы к автобусу номер семь, и, дергая за руку моего отца, приглашал навестить дом Агнона и оказать ему честь “светлым ликом госпожи”, а иначе, пугал он нас, “без этого светлого лика” дом Агнона будет погружен в печаль. Эти слова вызывали легкую улыбку на губах мамы, а отец, соглашаясь, говорил:

– Но только на несколько минут. Пусть простит нас любезный господин Агнон, мы пробудем недолго – нам ведь еще добираться до квартала Керем Авраам. И мальчик устал, а ему завтра с утра надо вставать в школу.

– Мальчик совсем не устал, – возражал я.

А господин Агнон:

– Прислушайтесь, будьте любезны, господин доктор: устами младенцев глаголет истина.

Дом Агнона, стоявший в саду, окружала стена кипарисов, и тем не менее для большей безопасности к улице дом был обращен тыльной стороной, будто фасад его спасался бегством во двор. С улицы ничего не было видно, кроме четырех-пяти окошек, узких, словно бойницы. Ты входил в ворота, притаившиеся меж кипарисов, шел по дорожке, поднимался на четыре или пять ступенек, звонил у белой двери и ждал. Внутри, повернув направо, ты поднимался по полутемной лестнице в рабочий кабинет господина Агнона, к которому примыкал большой широкий балкон, обращенный к Иудейской пустыне и горам Моава, а повернув налево, попадал в небольшую, тесноватую гостиную, окна которой выходили в пустынный сад.

Дневной свет никогда не заливал дом Агнона, всегда стояли там какие-то сумерки, пронизанные легким ароматом кофе и запахами печенья. Возможно, дело в том, что приходили мы к нему обычно на исходе субботы, когда уже темнело, а электрический свет там не включали, пока в небе не появлялись по крайней мере три звезды. А возможно, свет и был включен, но то было иерусалимское освещение, желтое и тусклое: то ли господин Агнон экономил на электричестве, то ли из-за перебоев с электроэнергией зажигалась керосиновая лампа, которую там называли фонарем. Эта полутьма памятна мне и по сей день, я чуть ли не касаюсь ее кончиками пальцев, – полутьма, которую решетки на всех окнах словно держали под стражей, от чего она казалась еще строже и суровей. Сегодня уже трудно выяснить, что было причиной этой угрюмой полутьмы, а может быть, уже и тогда это было невозможно. Так или иначе, но всякий раз, когда господин Агнон вставал, чтобы вытащить тот или иной том, и подходил к одной из своих книжных полок (эти полки напоминали мне группу верующих, сгрудившихся для молитвы, одетых в темные, слегка истрепавшиеся одежды), его фигура отбрасывала не одну тень, а две-три и даже больше. Таким врезался в мою детскую память Агнон: человек, двигающийся в сумерках, и три-четыре тени колеблются вместе с ним при каждом движении, возникая то перед ним, то справа, то сзади, то над ним, то под его ногами.

Иногда случалось, что госпожа Агнон авторитетным, не терпящим возражений тоном делала какое-то замечание – сказала как отрезала. И однажды господин Агнон ответил ей. Голова его при этом была склонена, и язвительная, саркастическая улыбка едва тронула его губы:

– Позволь мне, пожалуйста, быть хозяином в моем доме, пока в нем пребывают гости. Как только они уйдут, ты тут же станешь полновластной госпожой.

Я отчетливо помню эту его фразу. И не только потому, что в ней прорезалось внезапное озорство (в наши дни его тон назвали бы провокацией), но главным образом из-за слова “госпожа”, не самого обычного в иврите слова: Агнон произвел его от ивритского адон (а так называют только мужчин), прибавив окончание женского рода, – и получилась у него адонит. С этим словом я вновь столкнулся спустя много лет, когда читал его рассказ “Госпожа и коробейник”, где в названии и значилась эта адонит. Больше никто не использовал этого слова, насколько я знаю. Впрочем, возможно, и Агнон имел в виду не просто “госпожу”, а подразумевал нечто иное.

Трудно знать – ведь он был человеком с тремя и даже более тенями.

* * *

Моя мама относилась к господину Агнону… как бы это сказать… словно стояла на цыпочках. Даже когда она в его доме сидела, она сидела “на цыпочках”. Сам Агнон почти не разговаривал с ней, беседовал исключительно с отцом, но в то время, как он обращался к отцу, взгляд его, казалось, на миг задерживался на лице мамы. В тех же немногих случаях, когда он обращался к маме, глаза его смотрели на меня. Или в окно. А возможно, все было иначе и только в моем воображении это так. Ведь живое воспоминание подобно зыби на воде либо нервному подрагиванию шкуры газели, готовой вот-вот сорваться в бегство. Живое воспоминание возникает внезапно и пробирает дрожью, но у этой дрожи несколько разных эпицентров и разные ритмы – прежде чем воспоминание окаменеет, застынет и превратится в память.

Весною 1965 года, кода вышла моя первая книга “Земли шакала”, я послал ее дрожащей рукой Агнону, сопроводив подписью на титульном листе. Агнон отозвался чудесным письмом, высказался о книге, а в конце своего послания написал:

Слова, что написал ты на своей книге, вызвали перед взором моим образ твоей матери, да покоится она с миром. Я помню, как однажды, пятнадцать или шестнадцать лет назад, она принесла мне от имени твоего отца, да продлятся дни его, одну из его книг. Возможно, ты тоже был тогда с ней. Войдя, она остановилась на пороге, и речи ее были немногословны. Но лицо ее, прелестное и наивное, стояло передо мною долгие дни. С наилучшими пожеланиями.

Ш. И. Агнон

Мой отец по просьбе Агнона перевел ему из польской энциклопедии статью “Бучач”, когда тот готовился писать “Город и все, что наполняет его”. Он считал Агнона “писателем диаспоры” и говорил о нем, слегка кривя губы:

– В его книгах нет размаха, нет трагического взлета, нет даже здорового смеха, а все только потуги на умничанье да колкости. А если встречаются у него там и сям прекрасные описания, то уж он не успокоится и не отложит свое перо, пока не утопит их окончательно в лужах клоунского многословия и галицийских шуточек…

Мне кажется, что рассказы Агнона представлялись моему отцу чем-то вроде ответвления литературы на идише, а литературу на идише он не любил. Отец всегда питал стойкое отвращение к сверхъестественному и магии, к избыточной чувствительности, ко всему, что окутано туманом романтизма или мистики, ко всему, что имеет целью вскружить человеку голову эмоциями и лишить его разума. Только в последние годы жизни вкус отца изменился и он стал находить определенную прелесть в сказках, в хасидских сказаниях, в рассказах Переца[31] и, возможно, в кое-каких произведениях Агнона. То, что прежде вызывало у него кривую усмешку, то, что он когда-то называл с презрением “мистика”, “фольклор”, “бабушкины сказки”, к концу жизни привлекало его. Конечно, в академическом послужном списке моего отца отмечено, что его исследовательская деятельность на последнем этапе жизни связана с неизвестной рукописью Переца. (Подобно тому, как в свидетельстве о смерти моей бабушки, умершей от переизбытка чистоты, значится только, что умерла она от разрыва сердца.) Таковы факты. Какова же истина – этого я не знаю, потому что об этом мы с отцом никогда не говорили. Он почти никогда не говорил со мной о своем детстве, о своих любовях, вообще о любви, о своих родителях, о смерти брата, о своей болезни, о своих страданиях, о страданиях вообще. И о смерти мамы мы с отцом ни разу не говорили. Ни слова. Правда, и я не попытался помочь ему, я ни разу не захотел начать с ним разговор, в конце которого могло открыться бог весть что. Если бы я стал записывать здесь все, о чем мы не разговаривали, я и мой отец, то этого хватило бы на целые две книги. Много работы оставил мне мой отец, и по сей день я все еще тружусь.

* * *

Мама, бывало, говорила об Агноне:

– Этот человек видит многое и понимает многое…

А однажды сказала:

– Возможно, он не такой уж хороший человек, но он, по крайней мере, знает, что хорошо, что плохо, а еще он знает, что у нас нет особого выбора.

Она читала и перечитывала почти каждой зимой рассказы Агнона, вошедшие в его книгу “На скобы замка”. Быть может, находила в них отзвук своей печали и своего одиночества. Я тоже время от времени перечитываю слова Тирцы, открывающие рассказ “Во цвете лет”:

Во цвете лет умерла мать моя. Тридцать лет и один год было ей, когда она умерла. Скудны и бедственны были дни двух ее жизней. Целый день сидела она дома и из дома не выходила… В безмолвии застыл наш печальный дом, двери его для чужих не отворялись. В постели лежала мать моя, и речи ее были немногословны…

Да ведь едва ли не такими же словами описал Агнон и мою мать: “Войдя, она остановилась на пороге, и речи ее были немногословны”.

Я же, со своей стороны, спустя много лет в свою книгу “Начинаем рассказ” включил статью под названием “Кто пришел?”. Эта статья посвящена началу рассказа “Во цвете лет”. Там я задержал свое внимание на фразе: “Целый день сидела она дома и из дома не выходила”. На первый взгляд это тавтология: вторая половина фразы не более как точное повторение ее первой половины.

“Нет во второй части фразы, – написал я, – ни грана информации, которая не была бы передана нам уже в первой части… Но действие этой фразы, как и большинства фраз пролога «Во цвете лет», по сути, – в самом наличии двух частей-близнецов. За этим элементом равновесия скрывается семейная действительность, внутреннее равновесие которой, вопреки внешне устойчивому фасаду, постепенно расшатывается”.

Мама не сидела целый день дома. Выходила из дому довольно часто. Но и о ней можно сказать, что скудны и бедны были дни двух ее жизней.

“Двух ее жизней”? Иногда мне слышится в этих словах, что мама моя прожила не одну жизнь, и не одну жизнь прожила Лея, мать Тирцы, и не одну жизнь прожила Тирца. Будто и они отбрасывают на стену больше чем только одну тень.

* * *

Спустя годы, когда общее собрание кибуца Хулда послало меня в Иерусалим изучать литературу в Еврейском университете, поскольку кибуцной средней школе требовался преподаватель литературы, набрался я смелости и позвонил однажды в дверь господина Агнона.

– Но Агнона нет дома, – ответила мне госпожа Агнон с вежливым негодованием, как она отвечала обычно толпе разбойников и грабителей, являвшихся грабить драгоценное время ее мужа.

Адонит Агнон не лгала мне: господин Агнон действительно был не в доме, а в саду за ним, откуда он вдруг и вынырнул – в домашних сандалиях и фуфайке, которую тогда именовали пуловер. Он сказал “шалом” и тут же подозрительно спросил: “Кто вы, господин?” Я назвал свое имя и имена моих родителей. И тогда, все еще стоя со мной у входа в дом (госпожа Агнон скрылась, не сказав ни слова), Агнон положил руку мне на плечо и сказал примерно следующее: “Не ты ли тот мальчик, который, осиротев после смерти несчастной матери, отдалился от отца своего и отправился в кибуц жить своей жизнью? Не ты ли тот малыш, которому родители выговаривали здесь за то, что ты выковыривал изюм из пирога?” (Этого я не помнил и к тому же не поверил в “выковыривание” изюма, но предпочел не спорить с ним.)

Господин Агнон пригласил меня в дом и какое-то время расспрашивал о делах кибуца, о моей учебе (“А что из моих книг изучают нынче в университете? А что из моего ты любишь?”). Поинтересовался он также, на ком я женился, из какой семьи моя жена, и когда я сказал ему, что по отцовской линии она из потомков Иешаягу бен-Авраама ха-Леви, прозванного “святой Шла”, талмудиста и каббалиста, скончавшегося в Тверии в 1630 году, – заискрились глаза господина Агнона. Он рассказал мне две-три притчи, а тем временем пролетело уже с четверть часа, и его охватило нетерпение: было ясно видно, что он ищет пути, как бы выпроводить меня восвояси. Но я – хоть и сидел у него словно “на цыпочках”, в точности как сидела когда-то моя мама, – набрался мужества и рассказал ему, зачем я пришел.

Пришел я потому, что профессор Гершон Шакед с кафедры ивритской литературы поручил нам, студентам-первокурсникам, сравнить так называемые “рассказы Яффы” И. Х. Бреннера[32] с “рассказами Яффы” Агнона, и я прочел эти рассказы и всё, что нашел в библиотеке о знакомстве Бреннера и Агнона в Яффе, и удивился тому, что эти двое стали друзьями. Иосеф Хаим Бреннер – человек, в котором соединились еврейская горечь и русское бунтарство, толстый, неряшливый, вспыльчивый, человек с душой Достоевского, постоянно мечущийся между духовным подъемом и подавленностью, между жалостью и гневом. Он уже тогда был в самом эпицентре новой ивритской литературы и движения поселенцев-первопроходцев, тогда как Агнон был лишь застенчивым юношей из Галиции – можно сказать, еще не утратившим своей литературной девственности. Худенький, мечтательный, саркастический молодой человек, утонченный и изысканный, тщательно следящий за своей одеждой и стремящийся быть педантически точным в своем письме… Что же должно было привлечь их друг к другу в Яффе, привлечь до такой степени, что они едва не стали чем-то вроде влюбленной пары?

Сегодня мне кажется, что я кое-что могу предположить на этот счет, но в тот день, в доме Агнона, от избытка наивности я рассказал хозяину дома о порученной мне университетской работе и спросил его – о простодушие! – не согласится ли он открыть мне, в чем же был секрет его сближения с Бреннером?

Господин Агнон прищурился и посмотрел на меня, или, скорее, он не смотрел на меня, а изучал – отстраненно, с легкой улыбкой, так улыбается охотник за бабочками (это-то я понял спустя годы), завидев особенно интересный экземпляр. Закончив изучать меня, он произнес:

– Между мной и Иосефом Хаимом Бреннером, да отомстит Господь за кровь его, была в те дни близость, основа которой – общая любовь.

Я навострил уши, ибо показалось мне, что вот-вот откроют мне тайну тайн, большую, чем та, что открылась “и последней рабыне”, когда Господь сотворил чудо и раздвинул перед евреями Красное море, – вот-вот развернут передо мною некую интимную историю, никому не известную и пикантную, о которой я тут же напечатаю статью, и статья эта наделает много шума, и наутро я проснусь самым знаменитым из исследователей ивритской литературы.

– И кто же была она, та общая любовь? – спросил я со всей непосредственностью молодости, и сердце мое бешено заколотилось.

– Это большой секрет, – улыбнулся господин Агнон не мне, а, скорее, самому себе. Улыбаясь, он едва ли не подмигнул мне. – Сей великий секрет я поведаю тебе при условии, что ты не сообщишь о нем ни одной живой душе.

От огромного волнения у меня пропал голос – ну можно ли отыскать подобного глупца! – и только губами пообещал я хранить его тайну.

– Итак, скажу тебе по большому секрету, что тогда, в Яффе, любили мы – и Иосеф Хаим Бреннер, и я, – любили мы самой великой любовью Шмуэля Иосефа Агнона.

* * *

Ну конечно, вот она, агноновская ирония – самоирония, одновременно жалящая и того, кто иронизирует, хотя цель ее – ужалить наивного гостя, решившего подергать за рукав хозяина дома. И все-таки кроется здесь и некое маленькое зернышко потаенной правды, некое мерцание тайны: притяжение грузного и полного страстей человека к изысканно-утонченному юноше, а также влечение изнеженного юноши из Галиции к страстному мужчине, готовому взять его под крыло.

И вместе с тем вовсе не любовь, а главным образом общая ненависть – именно она сближает рассказы Агнона с рассказами Бреннера. Любая фальшь, напыщенная болтовня, спесь от сознания собственной значимости – в повседневной жизни… Ложь и заносчивость… Заплывшее жиром благочестие довольных своей жизнью и собой собственников… Все эти проявления в еврейской действительности были ненавистны Бреннеру и презираемы Агноном. Бреннер в своих произведениях дробит их молотом негодования, а Агнон подходит ко всему этому с иронией: в его руке острая шпилька, с помощью которой он стремится выпустить ложь и лицемерие из теплой и заплесневелой атмосферы.

И все-таки и в яффских рассказах Бреннера, и в яффских рассказах Агнона среди множества лицемеров и болтунов вдруг блеснут образы молчаливых и цельных настоящих людей. Не о таких ли сказал Бялик “кроткие мира сего, бессловесные души, чьи помыслы и действия скромны”? Учитель мой и наставник Дов Садан показал мне, как взыскуют рассказы Бреннера чуда существования “безвестных праведников” – тридцати шести живущих одновременно и неведомых людям праведников, которым, согласно иудейской традиции, мир в любой момент обязан своим существованием. И в рассказах Агнона бывает, что вдруг проходят там кроткие мира сего, в молчании и немом изумлении. Так что, возможно, и в самом деле была там общая любовь – к этим молчальникам, к этим людям-детям, появляющимся на мгновение в рассказах Агнона и Бреннера. И тогда Бреннер немного отдыхает от своего безудержного гнева, равно как и Агнон ради этих персонажей слегка придерживает и острое словцо, и насмешку, и сарказм.

* * *

В течение двух лет, пока учился я в Иерусалимском университете, я еще пару раз совершал паломничество в квартал Тальпиот. Первые мои рассказы были тогда напечатаны в недельном приложении к газете “Давар” и журнале “Кешет”, и я собирался передать их господину Агнону и выслушать его приговор. Но господин Агнон извинился, сказав: “К сожалению, в эти дни я не совсем расположен к чтению”, и попросил, чтобы я принес ему мои рассказы в другой раз. В другой раз я пришел к нему с пустыми руками, спрятав под свитером журнал “Кешет”, где были опубликованы мои рассказы, – словно скрывал стыдную беременность. В конце концов я так и не осмелился разрешиться от бремени, опасаясь обременить его, и ушел из его дома с тем же, с чем и пришел, – с полным животом (кстати, на иврите выражение “с полным животом” имеет и переносный смысл – “не высказать всего, что накопилось”). Только спустя несколько лет, в 1965-м, когда рассказы были собраны в книгу “Земли шакала”, я набрался мужества и отправил книгу ему. Три дня и три ночи ходил я по кибуцу Хулда, пританцовывая, пьяный от радости, неслышно напевая и издавая вопли счастья, крича и обливаясь в глубине души слезами, – после того, как получил письмо от господина Агнона. И в нем писал он, среди прочего: “…Когда случится нам повидаться друг с другом, я скажу тебе на словах больше, чем написал здесь. Если Богу будет угодно, в дни праздника Песах я прочту остальные рассказы, потому что мне нравятся рассказы, подобные твоим, где герои предстают такими, какие они, по сути, и есть”.

Однажды, еще в мои университетские дни, в европейском журнале появилась статья одного из светил сравнительно-исторического литературоведения. Автор статьи утверждал, что, по его мнению, три наиболее крупных писателя, взращенных литературой Центральной Европы в первой половине двадцатого века, – это Томас Манн, Роберт Музиль и Шмуэль Иосеф Агнон. Это было написано за несколько лет до присуждения Агнону Нобелевской премии, и я был взволнован до такой степени, что стащил журнал из читального зала (копировальных машин тогда еще в университете не было) и помчался с этим журналом в Тальпиот, чтобы обрадовать господина Агнона. Он и в самом деле обрадовался – до того, что проглотил всю статью залпом, на одном дыхании, стоя на пороге дома, даже прежде чем пригласил меня войти. А после того, как прочел он, и вновь перечитал, и, возможно, даже облизнулся, взглянул он на меня так, как, бывало, он иногда взглядывал на меня, и спросил с некоторой долей наивности:

– И ты тоже считаешь, что Томас Манн такой уж значительный писатель?

В другой раз я спросил его с некоторой долей коварства, каково его мнение о Бялике, об Ури Цви Гринберге, о Натане Альтермане, о Хаиме Хазазе и Аврааме Шленском, – мне хотелось извлечь из него немного яда и насладиться его утонченной злобностью.

– Бялик, – произнес он, и в голосе его зазвучали вдруг интонации необычайной скромности и благоговения, – Бялик был властителем языка и поэзии. Со дня, когда завершено было Священное Писание, не восстал во Израиле человек, который знал бы иврит, подобно Бялику. Даже я нашел в его произведениях всего лишь две языковые ошибки.

И об Ури Цви Гринберге сказал он:

– Властитель языка и поэзии! Рыцарь нашей поэзии! Ни у одного народа, ни в одном языке не появлялся поэт, способный совершить то, что совершил Ури Цви, даже великий Гете не умел делать того, что умел Ури Цви, – писать плакаты, писать плакаты…

Когда же я спросил, каково его мнение о Шленском, он улыбнулся и, чуть ли не подмигнув самому себе, произнес:

– Всевышний сам, собственной персоной срифмовал слово тоху (пустота) со словом воху (хаос) во втором стихе Книги Бытия. Появился Шленский и подправил дела Господа, сотворившего сей мир, срифмовав воху с камоху (ему подобный). Когда освободится Создатель мира, благословен Он, и отправится к Шленскому, дабы поучиться у него тайнам созидания, возможно, все сущее тогда превратится в сплошные рифмы.

Когда господин Агнон произносил все это, лицо его выражало не недоброжелательность и не высокомерие, а некое ликующее озорство. Такое выражение могло быть у лукавого мальчишки, которому удалось околпачить поголовно всех взрослых, но он знает, что даже если рассердятся на него, то с трудом смогут преодолеть свою симпатию к нему, свое восхищение его смекалкой, свою гордость за него. В эту минуту лауреат Нобелевской премии по литературе напоминал чудо-ребенка, который лишен любви и жаждет любви, и никаким количеством воды не погасить, никакими реками не утолить эту бесконечную жажду любви. И я вышел из его дома радостный, словно человек, которому открыли заветную тайну, и тут выяснилось, что он знал ее с самого начала. С незапамятных времен.

* * *

В один из вечеров я опоздал на последний автобус из Реховота в Хулду и вынужден был добираться на такси. В тот день по радио беспрестанно говорили о Нобелевской премии, которая была поделена между Агноном и Нелли Закс, и водитель такси спросил меня, слыхал ли я когда-нибудь о писателе Агноне (он произнес “Эгнон”).

– Гляди-ка, что получается, – удивлялся и восхищался таксист, – отродясь мы о таком не слышали, и вдруг он выводит нас во всемирный финал. Только как же так? Очень жаль, что в финале вышла ничья с какой-то женщиной.

Господин Агнон тоже сожалел по поводу этой “ничьей”. Он полагал, и даже с полной серьезностью обсуждал, что Нобелевский комитет через два-три года вручит ему свою премию, полностью, без партнеров и без чьих-либо претензий. Однажды, как бы насмехаясь над своей любовью к самому себе и жаждой почестей, которая непрестанно снедала его, Агнон сказал:

– Идите и смотрите, как велик почет, раз люди готовы ради него унизить себя до праха земного.

* * *

В течение ряда лет я прилагал все усилия, чтобы освободиться от тени Агнона, я боролся, чтобы уйти в своем творчестве от его влияния, от его языка, насыщенного, изысканного, порой столь самобытного, от его точно выверенных ритмов, от того чувства душевной отрады, которое навеяно талмудическими притчами и соткано из отзвуков идишистских мелодий и сочных хасидских сказаний. Мне предстояло освободиться от влияния его насмешки и иронии, от его вычурно-барочной символики, от загадочных игр в лабиринт, от двойного смысла и его безукоризненных литературных розыгрышей. Даже после всех усилий в попытках отдалиться от него, после всех стараний освободиться и по сей день все, что я перенял у Агнона, наверняка в немалой степени отзывается в тех книгах, что я написал.

Но чему же, по сути, я научился у него?

Возможно, так: отбрасывать более одной тени. Не выковыривать изюм из пирога. Обуздывать и оттачивать боль. И еще одной вещи, о которой моя бабушка говаривала с большей остротой, – по сравнению с той же мыслью, найденной мною в произведениях Агнона: “Уж если у тебя больше не осталось слез, чтобы плакать, так не плачь. Смейся”.

13

Иногда я оставался ночевать у дедушки и бабушки.

Бабушка, бывало, указывала вдруг на какой-нибудь предмет из мебели или на какую-то деталь в одежде, а то и на человека и говорила мне:

– Он до того безобразен, что уже почти красив.

А иногда замечала:

– Он стал таким умным, этот умник-разумник, что уже ничего не понимает.

И еще так:

– Это болит, и болит, и болит, так что уже начинает немного смешить…

Целый день она напевала самой себе мелодии, привезенные из тех мест, где жила она, не страшась, похоже, микробов, не сталкиваясь с наглостью, нахальством, грубостью, на которые вечно жаловалась, потому что здесь все ее задевало.

– Как скоты, – бывало, цедила она сквозь зубы с отвращением – безо всякой видимой причины, безо всякой провокации с чьей либо стороны, и при этом не объясняя, кто тут выглядит в ее глазах “скотами”.

Даже когда вечером я сидел рядом с нею на скамейке в городском парке, где не было ни души, и легкий ветерок нежно касался листвы, а быть может, и не касался вовсе прозрачными своими пальцами, просто отзывался в листве дрожью, даже тогда бабушка могла вдруг остолбенеть, потом затрястись от омерзения и потрясенно выпалить:

– Ну в самом деле! Как это можно! Хуже скотов!

А спустя минуту вновь тихонько мурлыкала себе под нос мелодии, которых я не знал.

Она все время напевала – перед зеркалом, в кресле на балконе, даже ночью.

Не раз – после ванны, чистки зубов, прочистки ушей палочками, обмотанными ваткой, – меня укладывали спать рядом с ней в ее широкой постели (эту двуспальную кровать мой дед оставил раз и навсегда, а возможно, был изгнан еще до того, как я родился). Бабушка читала мне рассказ-другой, гладила по щеке, целовала в лоб и тут же протирала мой лоб маленьким платочком, пропитанным одеколоном (этот платочек она все время держала в левом рукаве, пользуясь им, чтобы изничтожить микробов), а затем гасила свет. Но и после того, как свет был погашен, она все продолжала напевать и напевать в темноте, вернее, не напевать и не мурлыкать, а – как бы это описать? – она словно извлекала из себя некий отдаленный мечтательный голос, его звук был орехово-коричневого цвета, темный и приятный, он медленно-медленно становился все тоньше и тоньше, превращаясь в эхо, в оттенок, в аромат, в шероховатую нежность, в коричневую теплоту, в ласковые воды, обволакивающие младенца в утробе матери. Всю ночь.

* * *

Но все эти ночные изыски – шероховатость, теплота, воды материнской утробы, – все это она заставляла неистово соскребать с себя, стоило только мне проснуться, первым делом, еще до стакана какао без пенки. Я просыпался в ее кровати от звука выбивалки дедушки, уже ведущего свои рассветные сражения: по велению бабушки он каждое утро поднимался еще до шести, выходил на балкон и с воодушевлением Дон Кихота наносил удары по покрывалам и матрасам.

Еще до того, как ты открывал глаза, уже ждала тебя ванна, наполненная пугающе горячей водой, в которой растворена была какая-то антисептическая жидкость, пахнущая больницей. На краю ванны уже дожидалась тебя зубная щетка, на которую выдавили для тебя извивающегося червяка цвета слоновой кости. Ты обязан был окунуться, хорошенько намылиться, потереть себя мочалкой (кудрявым клубком, называемым лифа), вновь окунуться… И тут появлялась бабушка, ставила тебя на колени в наполненной водой ванне, силой удерживала за руку и собственноручно драила тебя снизу доверху и вновь сверху донизу какой-то щеткой – должно быть, предназначенной для лошадей. Ужасная щетина напоминала железный гребень времен злодейского римского владычества – такие железные гребни рвали кожу и плоть рабби Акивы и остальных мучеников. Бабушка драила тебя до тех пор, пока твоя кожа не становилась розовой, словно полупрожаренное мясо, и тогда бабушка повелевала крепко-крепко зажмурить глаза, мылила твою голову и взбивала пену, крепкими ногтями она скоблила корни твоих волос, подобно Иову, что истязал плоть свою, скребя ее черепком. И все это время она объясняла своим приятным, коричневым голосом, какую пропасть грязи, скверны, пакости, нечистоты выделяют железы тела каждую ночь, пока мы спим, – например, липкий пот и всякие жировые отходы организма, и всякие отбросы в виде перхоти и чешуек кожи, и выпавшие волосы, и мерзость множества умерших клеток, и еще всевозможные мутные жидкие выделения, не приведи господь узнать про все это. И пока ты спишь и абсолютно ничего не чувствуешь, все эти выделения размазываются по твоему телу, смешиваются друг с другом и приглашают – прямо-таки в буквальном смысле приглашают! – микробы, бациллы и вирусы, которые уже вовсю спешат заполнить тебя целиком. Не говоря уж обо всем том, что наука пока еще не открыла, обо всем, что мы пока еще не можем увидеть даже в самый сильный микроскоп. Но даже если мы этого не видим, все равно эти твари путешествуют себе всю ночь по твоему телу, топочут триллионами малюсеньких ножек, волосатых, грязных, отвратительных – в точности как у жуков и тараканов, только совсем крошечных, так что не только мы, но даже ученые их еще не видят. И вот этими ножками, поросшими мерзкими щетинками, твари заползают внутрь через нос, и через рот, и через… Я не должна говорить тебе, через что они могут еще заползти, но главное, что там, в этих не совсем красивых местах, которые люди никогда, ну прямо-таки никогда не моют как следует… Они вроде бы подтирают, но подтирание ведь вообще не имеет к чистоте никакого отношения, наоборот, с его помощью все грязные выделения проникают в миллионы крошечных отверстий на нашей коже. И чем дольше мы будем потными, мерзкими, отвратительными, тем больше эта грязь, что скопилась внутри, будет беспрерывно выделяться, днем и ночью, и смешиваться с той наружной грязью, что прилипает к нам при соприкосновении с негигиеничными вещами, которые поди знай, кто лапал прежде… Скажем, деньги, или газеты, или лестничные перила, или дверные ручки, или даже еда из лавки: кто может знать – не чихнул ли кто-нибудь на то, что ты берешь в руки, а может, уж прости меня, кто-то вытирал свой нос поблизости и капля-другая сорвалась и капнула прямиком на эти золотые оберточные бумажки, которые ты запросто подбираешь на улице и кладешь на кровать, на которой люди спят… А что уж говорить о твоих пробках, которые ты подбираешь на мусорке, либо о горячей кукурузе, которую твоя мама, пусть только она будет здорова, купила у человека, возможно даже не вымывшего руки и не вытершего их после того, как сделал он… прошу прощения… И как мы можем быть уверены, что он вообще человек здоровый? Что нет у него случайно туберкулеза в открытой форме? Или холеры? Или тифа, или желтухи, или дифтерита? А может, у него абсцесс, или желудочная инфекция, или экзема, или псориаз, напоминающий проказу, или язвы на коже? А может, он вообще не еврей? Ты вообще знаешь, сколько тут есть болезней? Сколько тут левантийских эпидемий? И я говорю только о тех болезнях, которые известны, а не о тех, что пока неизвестны и даже учеными еще не открыты: какой-нибудь там паразит, или бацилла, или микроб, или крошечные глисты, которые врачам вообще неизвестны… Особенно здесь, у нас, где так жарко и полно мух, комаров, муравьев, жуков, тараканов, мошки, гнуса, москитов и кто его знает чего еще… И люди здесь потеют без конца, ко всему прикасаются, трутся друг о друга – тот, у кого воспаление, прикасается к тому, у кого гнойник, а там пот и прочие жидкости, выделяемые телом, о которых тебе в твоем возрасте лучше бы и не знать, обо всех этих заразных жидкостях… И каждый так легко может передать свою жидкость другому, что тот, другой, даже и не почувствует, что к нему прилипло во всей этой здешней тесноте и давке. Достаточно рукопожатия, чтобы передать тебе любую эпидемию. И даже ни к кому не прикасаясь, только вдохнув воздух, которым уже кто-то дышал, можно впустить в свои легкие все микробы и бациллы – стригущего лишая, или трахомы, или шистосоматоза, то бишь кожной сыпи, зуда и прочего. Санитария здесь пока еще совсем не европейского уровня, а о гигиене половина здешнего населения вообще никогда не слыхала. И воздух тут полон всякими азиатскими насекомыми, отвратительными пресмыкающимися с крыльями, которые прилетают прямиком из арабских деревень и даже из Африки, и кто знает, какие невероятные болезни, воспаления, гнойники несут они на себе, ведь Левант переполнен микробами… А теперь ты сам хорошо-хорошо вытрись, как большой мальчик, не оставляй ни одного не вытертого места, а затем сам посыпь, осторожно-осторожно, немного талька туда, куда, ты сам знаешь, следует посыпать, и во втором месте тоже присыпь, и вокруг этих двух мест. И я хочу, чтобы шею свою ты смазал хорошенько из тюбика “Вельвет”, вот он тут лежит. А затем ты наденешь одежду, которую я кладу вот тут, эту одежду приготовила тебе твоя мама, чтоб она была здорова, я только прошлась по ней горячим утюгом, это убивает все, что там кишит, это даже лучше, чем стирка. А после всего этого приходи ко мне в кухню, аккуратно причесавшись прежде, и получишь стакан какао, а уж потом позавтракаешь.

Выходя из ванной, она бормотала, не зло, а в какой-то глубокой печали:

– Как скоты. Даже еще хуже.

* * *

Дверь с матовым стеклом, по которому шли геометрические узоры, похожие на снежинки, отделяла комнату бабушки от небольшой ниши, называвшейся “кабинетом дедушки Александра”. Из этого кабинета у дедушки имелся свой персональный выход на веранду, а оттуда – на лужайку, с которой – на улицу, в город, на свободу.

В углу этой ниши стояла узкая тахта, привезенная еще из Одессы, твердая, как доска. На этой тахте дедушка спал по ночам. Под ней, как новобранцы на параде, выстроились в ровный ряд восемь или девять пар обуви, все черные, начищенные, как положено, до блеска. Если бабушка Шломит собирала разного вида и фасона шляпки – зеленые, коричневые, бордовые, – берегла их как зеницу ока в круглых коробках, то дедушка Александр любил оглядывать эскадру своей обуви, которую он начищал так, чтобы сияла она хрустальным блеском. И была там обувь на твердой и на мягкой подошве, с тупыми и острыми носами, с дырочками и шнурками, с ремешками и пряжками.

Напротив тахты стоял маленький письменный стол, всегда в безупречном порядке, а на столе – чернильница и пресс-папье, сработанные из дерева оливы. Это пресс-папье представлялось мне танком или кораблем с толстой трубой, отходящим в плавание от причала, который был сделан из трех посеребренных, сверкающих емкостей: одна до краев наполнена скрепками, вторая кнопками, а в третьей, словно клубок копошащихся гадюк, перепутались резинки. Вдобавок ко всему этому на письменном столе дедушки стояло хитрое сооружение из металла, прямоугольной формы, включающее в себя ящичек для входящих писем, и ящичек для писем исходящих, и ящичек для газетных вырезок, и еще один – для документов банка и муниципалитета, и еще – для переписки, связанной с иерусалимским отделением движения Херут. Была там еще и шкатулка из оливкового дерева, наполненная марками разного достоинства, а в ней отделения для всякого рода наклеек – “экспресс”, “заказное”, “авиапочта”. Были еще особые отделения – для конвертов и для почтовых открыток. А за всем этим возвышался посеребренный пенал в образе Эйфелевой башни, вращающийся вокруг собственной оси. Этот пенал был заполнен ручками и карандашами разных цветов, среди них удивительный карандаш, заточенный с обоих концов, на одном – красный, на другом – синий.

В углу дедушкиного письменного стола, неподалеку от папок-скоросшивателей с документами, всегда стояла высокая, темного стекла бутылка с заграничным ликером, а рядом – три-четыре зеленоватые рюмочки, напоминающие стройных женщин. Дедушка очень любил красоту, питал отвращение ко всему уродливому, а еще любил, когда никого не было рядом, подкрепить свое бунтующее одинокое сердце глоточком ликера. Мир не понимает его души. Жена не понимает его души. Ни один человек не понимает его души. Ведь сердце его всегда устремлено к возвышенному, но все, буквально все объединились, чтобы подрубить ему крылья: жена, друзья, компаньоны – все они стали участниками заговора, цель которого – погрузить его в сорок девять кругов забот о заработке, о чистоте в доме, об устройстве всяких дел, о купле-продаже, погрузить в тысячу других взваленных на него хлопот и обязанностей. Был он человеком легким: легко сердился и легко отходил. И если он видел долг, будь то долг семейный, общественный или моральный, он тут же взваливал его на себя. Но потом стонал и жаловался на тяжесть ноши, на низость мира, на бабушку, которая во главе этого мира, на то, что используют его доброе сердце, взваливают на него тысячу дел, гасят живущую в нем поэтическую искру, да еще пользуются им как мальчиком на побегушках.

В дневное время дедушка был торговым посредником, занимался сбытом одежды – он служил иерусалимским агентом текстильной фабрики “Лоджия” и еще нескольких уважаемых фирм. В многочисленных чемоданах, которые громоздились на полках, доходя до самого потолка, у него всегда хранились разноцветные образцы тканей, рубашек, брюк, носков, чулок, полотенец, салфеток, скатертей, занавесок и всего такого прочего. Мне позволено было пользоваться некоторыми из этих чемоданов – при условии, что я не стану их открывать, и я строил замки, башни, защитные стены. Дедушка, бывало, сидел в своем кресле, спиной к письменному столу, вытянув ноги, его розовое лицо, почти всегда светящееся добротой и благодушием, улыбалось мне так радостно, будто башня из чемоданов, которую я возводил на полу, в будущем затмит и египетские пирамиды, и висячие сады Вавилона, и Великую Китайскую стену вместе взятые. Именно дедушка Александр рассказал мне о Великой Китайской стене, о пирамидах, о висячих садах и об остальных творениях человеческого гения, таких как Парфенон и Колизей, Суэцкий и Панамский каналы, небоскреб Эмпайр-стейт, соборы Кремля, каналы Венеции, Триумфальная арка и Эйфелева башня.

* * *

В ночные часы, в уединении своего кабинета, у письменного стола, за рюмочкой сладкого ликера возникал иной дедушка Александр – тонко чувствующий поэт, изливающий в рифмованных строчках душу этому не признающему его миру. Он делился с ним, с этим миром, на русском языке своей любовью, умилением, воодушевлением и скорбью. Его друг Иосеф Кохен-Цедек переводил его стихи на иврит.

…По ночам я слышу вопли,

Слезы льются из очей,

Горько матери рыдают

Над могилами детей…

Мести, мести жду я, Боже,

За невинных тех детей,

Пусть от мести содрогнется

Кровожадный тот злодей!

Эти строки написаны в 1943 году. А вот другие, написанные на два года раньше, на земле Израиля:

Целый день с утра до ночи

Динамит каменья рвет.

Целый день с утра до ночи

Наковальню молот бьет…

Рушьте старое, гнилое,

В пропасть пусть оно идет,

Стройте новое, младое,

Стройте вечный наш оплот!

Он слагал оды, героями которых были Зеэв Жаботинский, Менахем Бегин, а также его прославленный брат – дядя Иосеф. И писал гневные стихи, направленные против немцев, арабов, британцев и прочих ненавистников сынов Израиля. Среди того, что принадлежит перу дедушки Александра, мне встретились и несколько стихотворений, исполненных одиночества и грусти.

Солнце скрылось для меня,

Тьмою все покрылось,

Что-то страшное нас ждет,

Что-то уж свершилось!

Или:

Я в жизни смысла не нашел,

Меня ничто не увлекает,

В страданьях годы я провел,

Мой дух без света угасает.

И еще:

Весна моя, дети, недолго продлилась,

Осенью мрачной она заменилась,

Вместо зеленых лугов и полей —

Купля-продажа и круг торгашей.

Но обычно не окутывали дедушку осенние дождевые облака. Был он патриотом, сторонником вооруженной борьбы – до победы и покорения противника. Яростный “ястреб”, верящий в то, что если мы, евреи, обретем мужество и твердость, расправим плечи, мобилизуем все наши душевные силы… если, наконец, мы хотя бы поднимемся и плюнем на всех, то сможем разбить всех наших врагов и создать Царство Давидово от Нила до великой реки Евфрат, и весь жестокий, полный злобы мир, все иные народы падут ниц перед нами. Он питал слабость ко всему возвышенному, эффектному – военным мундирам, сияющим медным трубам, знаменам, копьям, сверкающим на солнце, дворцам царей и других властителей. Он был сыном девятнадцатого века, хотя, прожив долгую жизнь, и увидел более чем три четверти века двадцатого.

Я помню его во фланелевом костюме светло-кремового цвета либо в костюме в полоску, с острыми как лезвие стрелками на брюках. Иногда он надевал к этому костюму пикейный жилет с серебряной цепочкой, покоившейся на его животе (эту жилетку он называл хазия, от ивритского слова хазе – “грудь”, не зная, что в современном иврите хазия означает “бюстгальтер”, и я, бывало, отчаянно пытался подавить ироническую усмешку, которая вот-вот могла взорваться диким хохотом). Летом он носил светлую щегольскую соломенную шляпу, а зимой – шляпу, называвшуюся у нас “борсалино”, – с полями и шелковой лентой вокруг тульи. Был он невероятно вспыльчив, склонен к внезапным бурным взрывам, с громами и молниями, но быстро отходил, все прощал, сам просил прощения, сожалел, слегка смущался, словно весь его гнев был не более чем приступом тяжелого кашля. Еще издали всегда можно было определить, в каком дедушка настроении, цвет лица его менялся, как огни светофора: розовый – белый – красный – и вновь розовый. Большую часть времени дедушкины щеки розовели от удовольствия, но изредка случалось, что белели или краснели от гнева и возмущения. Однако спустя короткое время вновь розовели, возвещая всему миру, что громы стихли, что вот уже и зима пролетела, цветы снова повсюду… И после краткого перерыва вновь излучал дедушка свою светлую веселость, в мгновение забывал он, на кого и за что сердился, по какой причине гневался, – словно ребенок, было заплакавший, но тут же успокоившийся, и вот он уже смеется и играет.

14

Рабби Александр Зискинд из Гродно, скончавшийся в 1794 году, упоминается в раввинистической литературе под именем ИОША – по первым ивритским буквам названия его известной книги (на русский язык это название можно перевести как “Основа и корень служения Всевышнему”). Был он мистиком, каббалистом, аскетом, усердно трудившимся над сочинениями нравоучительного характера, многостороннее влияние которых трудно переоценить. О нем рассказывали, что он “целыми днями сидел взаперти в узкой комнатушке и учил Тору, никогда не поцеловал ни одного из своих сыновей, не держал их на руках, не вел с ними праздных бесед”. Жена его одна заботилась о пропитании и воспитании детей. Тем не менее этот в высшей степени аскетичный человек призывал “служить Всевышнему с огромной радостью и воодушевлением”. Но ни радость, ни воодушевление не помешали рабби Александру Зискинду завещать, чтобы после смерти “погребальное братство исполнило четыре приговора” над его телом, растерзав каждый из его органов. Например: “Пусть поднимают меня несколько человек до самого потолка и бросают меня беспрерывно со всей силой прямо на землю, не подстелив ни простыни, ни соломы, и совершат это семь раз, один за другим, так заклинаю я погребальное братство исполнить надо мной семь смертей, и пусть не радеют они о моем позоре, ибо позор этот послужит чести моей, хоть немного отведя от меня Высший Суд”. Все это – ради искупления грехов или “ради духовного очищения Александра Зискинда, рожденного женщиной по имени Ривка”. Еще вспоминали о нем, что странствовал он по городам Германии, собирая деньги для заселения Эрец-Исраэль, и даже был арестован за эту деятельность.

Сын его, один из тех, кого отец ни разу не поцеловал, ни разу не взял на руки, рабби Иоселе Браз снискал славу чистого праведника, всю жизнь он посвятил изучению Торы, ни в один из шести дней творения не покидал Дома учения, даже для сна; он позволял себе подремать сидя – не более четырех часов в сутки: голова – на руке, рука – на столе, и в пальцах зажата горящая свеча, чтобы, когда она догорит, пламя разбудило его. Даже еду, которую он торопливо заглатывал, приносили ему в Дом учения, откуда выходил он только с наступлением субботы и куда возвращался с ее исходом. Аскетизм рабби Иоселе был сродни аскетизму его отца. Супруга его хозяйничала в лавке по продаже тканей и так же, как это делала в свое время ее свекровь, всю жизнь содержала и детей, и мужа, поскольку он по скромности своей наотрез отказался занять должность раввина и бесплатно обучал Торе детей бедняков. Даже сочинений после себя рабби Иоселе оставил совсем немного, поскольку не считал, что способен сказать что-то новое в сравнении с тем, что сказано его предшественниками.

Сын рабби Иоселе рабби Александр Зискинд Браз (дедушка моего дедушки Александра) был богатым купцом, торговавшим зерном, льном и даже свиной щетиной. Его торговые операции распространялись до Кенигсберга, Данцига и Липсии (он же Лейпциг). Скрупулезно соблюдал он заповеди еврейской религии, но, очевидно, отошел от фанатизма отца и деда: не повернулся спиной к миру, не жил за счет того, что жена его трудилась до седьмого пота, не отвергал веяний времени и просвещения, позволил своим детям учить русский и немецкий, почерпнуть кое-что из “мудрости чужеземцев”, и даже дочь свою Рашу-Кейлу Браз поощрял учиться, приобретать знания. И уж наверняка не грозил членам погребального братства самой страшной религиозной карой, если не растерзают они его тело после смерти.

* * *

Менахем-Мендл Браз, сын Александра Зискинда, внук рабби Иоселе, правнук рабби Александра Зискинда, автора книги “Основа и корень служения Всевышнему”, поселился в Одессе в начале восьмидесятых годов девятнадцатого века. Вместе со своей женой Перлой он владел небольшим заводом по производству стекла. До этого, в молодости, он служил правительственным чиновником в Кенигсберге. Менахем Браз был человеком красивым, богатым, склонным к эпикурейству, отчаянно смелым, преступающим условности даже такого свободного города, как еврейская Одесса конца девятнадцатого века. Атеист, не скрывавший своих взглядов, открыто исповедующий гедонизм, он презирал и отвергал религию и религиозных фанатиков с той же пылкостью, с какой его дед и прадед исполняли все заповеди и предписания иудаизма. Менахем Браз был вольнодумцем и не боялся выставлять свое вольнодумство напоказ: на глазах у всех он курил в субботу, с наслаждением уплетал некошерную пищу. Он проводил время в погоне за удовольствиями, поскольку считал, что жизнь коротка, а в мире грядущем не будет ни вознаграждения, ни наказания. Поклонник Эпикура и Вольтера, он полагал, что человеку следует протянуть руку и черпать полными горстями все, что предлагает ему жизнь, без каких-либо ограничений наслаждаться всем, что только душа пожелает, – лишь бы не наносить при этом ущерба ближнему, не ущемлять окружающих и не приносить им страданий.

Сестру Менахема-Мендла по имени Раша-Кейла просватали за простого еврея из небольшой деревни Олькеники, расположенной неподалеку от Вильны в Литве. Его звали Иехуда Лейб Клаузнер, и был он сыном арендатора поместья Иехезкиэля Клаузнера, потомка рабби Авраама Клаузнера, автора “Книги обычаев”, жившего в Вене в конце четырнадцатого века.

Клаузнеры из деревни Олькеники, не в пример своим ученым двоюродным братьям из соседнего местечка Тракай, были в большинстве своем простыми сельскими евреями, крепкими, упрямыми и наивными. Иехезкиэль Клаузнер разводил коров и овец, выращивал фрукты и овощи – сначала в деревне Попишук (или Папишки), затем в деревне Рудник и, наконец, в Олькениках – все места недалеко от Вильны. Иехуда Лейб, как и его отец до него, учил немного Тору, немного Талмуд – из уст сельского учителя, исполнял заповеди еврейской религии, но ненавидел всякую бесплодную казуистику. Он любил пребывать вне дома и не желал сидеть взаперти.

Занявшись торговлей зерном, он обанкротился, поскольку имевшие с ним дело купцы мигом обнаружили его наивность и смогли без труда обмануть его и оттеснить в сторону. После чего Иехуда Лейб Клаузнер на остатки капитала купил лошадь и телегу и стал развозить из деревни в деревню пассажиров и грузы, что доставляло ему истинное удовольствие. Был он спокойным возницей, довольным своей долей. Любил вкусно поесть, любил субботние песнопения, любил добрый глоток вина в зимнюю ночь. Обладал мягким характером, ни разу в жизни не ударил коня плетью. Никогда не прятался от опасности. Любил странствовать в одиночку, ехать медленно, спокойно; телега его, груженная дровами либо мешками с пшеницей, двигалась во тьме мимо леса, пустынных долин, пробиралась через снежные бури, катилась по ледяному покрову, сковавшему зимнюю реку.

Однажды (так любил рассказывать мне вновь и вновь зимними вечерами дедушка Александр) раскололся лед под телегой Иехуды Лейба, и он успел спрыгнуть, схватить коня за узду и потянуть с такой силой, что вытащил из ледяной воды и лошадь, и телегу.

Трех сыновей и трех дочерей родила Раша-Кейла своему мужу-вознице. В 1884 году Раша-Кейла тяжело заболела, и Клаузнеры решили оставить Олькеники и перебраться в Одессу, город, где жил богатый строптивый брат заболевшей Менахем-Мендл Браз, – уж он-то наверняка их поддержит и поможет сестре вылечиться у самых лучших одесских докторов.

Когда в 1885 году они прибыли в Одессу, дяде Иосефу, старшему сыну Клаузнеров, было одиннадцать лет. Он был исключительно способным, необычайно прилежным, жадным к учению, приверженцем иврита. И он более походил на своих двоюродных братьев, славящихся ученостью и остротой ума, на Клаузнеров из местечка Тракай, чем на своих дедов-прадедов – крестьян и возниц из Олькеник.

Дядя Менахем Браз, эпикуреец-вольтерьянец, тут же решил, что племяннику уготовано великое будущее, и помог ему получить образование.

Младший брат Иосефа Александр, а ему ко времени переезда исполнилось уже четыре, был легко возбудимым и чувствительным, и очень скоро выяснилось, что он, в противоположность старшему, более похож на Клаузнеров-крестьян, на своего отца и деда. К учению он склонности не имел, с детских лет любил подолгу пропадать вне дома, наблюдать за тем, чем люди занимаются, пробовать этот мир на вкус и на запах или, уединившись на зеленом лугу, предаваться мечтаниям.

Вместе с тем был он обаятелен, весел, щедр, добр, и это снискало ему симпатию и любовь тех, кто с ним сталкивался. Все звали его “Зися” или “Зисл”.

Были там еще дядя Бецалель и три сестры, которые так никогда и не добрались до Эрец-Исраэль, – Софья, Анна и Дарья.

Вот что мне удалось разузнать: Софья, учительница литературы, стала со временем директором средней школы в Ленинграде, Анна умерла еще до Второй мировой войны, а Дарья-Двора и ее муж Миша после революции попытались убежать в Палестину, но застряли в Киеве из-за беременности Дарьи.

Несмотря на помощь состоятельного дяди Менахема и других одесских родственников со стороны семейства Браз, Клаузнеры обеднели после прибытия в Одессу. Отец, Иехуда Лейб, крепкий, спокойный, жизнелюб и любитель пошутить, постепенно терял вкус к жизни. Он был вынужден вложить остатки своих сбережений, привезенных из литовской деревни, в приобретение душной бакалейной лавчонки, которая едва могла прокормить всех Клаузнеров. Душа его тосковала по степям, по лесам, по заснеженным полям, по коню, впряженному в телегу, по корчмам, по рекам – по всему, что оставил он в своей литовской деревне. Спустя несколько лет он захворал и угас, умер в полутемной своей лавке, под ее низкими сводами. Было ему всего лишь пятьдесят семь. Вдова его Раша-Кейла пережила мужа на двадцать пять лет. Она умерла в Иерусалиме, в Бухарском квартале, в 1928 году.

* * *

Дядя Иосеф настойчиво овладевает знаниями в Одессе, а затем в Гейдельберге, становясь блестящим ученым и полемистом. А в это время его брат Александр, мой будущий дедушка, уже в пятнадцать лет забросил учение. Он начинает заниматься мелкой коммерцией, покупает что-то здесь и продает кое-что там, по ночам марает бумагу душещипательными стихами на русском языке, с вожделением пялит глаза на витрины, на горы дынь и арбузов, на сочные виноградные гроздья, а также на сладострастных женщин-южанок, мчится домой, сочиняет еще и еще стихи, а потом опять кружит по улицам Одессы – то пешком, то на велосипеде. Он носит галстук, он тщательно, насколько позволяют ему средства, одет – по самой последней моде. Вероятно, он походил на лихих франтов с Молдаванки из рассказов Бабеля. Точно взрослый, он курит папиросы, черные усики свои закручивает с помощью воска. Он часто отправляется в порт, поглазеть на корабли, на грузчиков, на дешевых портовых девочек, порой он там застывает и с замиранием сердца наблюдает за солдатами, марширующими под военный оркестр; бывает, проводит час-другой в библиотеке, запоем читая что под руку попадется, вновь и вновь приходя к выводу, что не стоит ему и пытаться вступать в состязание с книжной мудростью старшего брата. А пока суд да дело, он учится, как надо танцевать с девушками из приличных семейств, как элегантно пропустить рюмочку крепкого зелья, и даже не одну, а две-три рюмочки и не потерять при этом голову, как завязывать знакомства в кафе, как приласкать собачку, чтобы вступить в беседу с ее хозяйкой.

Слоняясь по Одессе, где чувственность бьет через край, где много солнца, где уживаются люди разных национальностей, сумел он подружиться и с теми и с другими, ухаживал за девушками, что-то покупал и что-то продавал, немного зарабатывал, устраивался за столиком в углу кафе либо на скамейке в городском парке, доставал свою записную книжку, сочинял стихи. И снова мчался на велосипеде, добровольно выполняя роль посыльного, возложенную на него лидерами движения “Ховевей Цион” (в России их традиционно называли “палестинофилами”). Телефон еще не вошел тогда в жизнь Одессы – и вот он спешит со срочной запиской от Ахад-ха-Ама к Менделе Мохер Сфарим, от Менделе к господину Бялику… И, ожидая ответного послания, записывает поэтические строки:

Иерусалим, чьи улицы вымощены яшмой и ониксом,

И ангел стоит на каждом углу,

И небо над городом сияет светом семи небес.

Он даже сочинял стихи про свою любовь к языку иврит, прославляя его красоту и мелодичность – по-русски. Но, даже прожив в Иерусалиме более сорока лет, дедушка так и не сумел выучить иврит как следует, до своего последнего дня говорил он на нем, нарушая все законы грамматики, а писал с жуткими ошибками. В своей последней открытке, присланной нам в кибуц Хулда незадолго до смерти, в 1977 году, он пишет: “Внуки и правнуки, очень предорогие мои. Я очень-очень соскучился по вас. Я очень-очень хочу уже повидеть вас всех!”

* * *

В 1933 году, добравшись наконец до Иерусалима вместе с бабушкой Шломит, снедаемой всякого рода страхами, он забросил поэзию и погрузился в мир коммерции: иерусалимским матронам, жаждущим европейских изысков, он в течение нескольких лет успешно поставлял заграничные платья позапрошлогодней моды, закупленные в Вене. Но спустя какое-то время появился более проворный еврей и обошел дедушку, начав доставлять в Иерусалим уже прошлогодние модели из Парижа. Дедушка со своими позапрошлогодними нарядами из Вены оказался не у дел. Пришлось ему оставить платья и переключиться на носки и чулки фирмы “Лоджия” из Холона, а также полотенца, что производила маленькая фирма “Щупак и сыновья” в Рамат-Гане.

Но неудачи вернули ему вдохновение, покинувшее его во дни коммерческого успеха. Вновь запирался он по ночам в своем “кабинете”, сочинял на русском языке стихи о величии иврита и о колдовском очаровании Иерусалима. Не нищего, пропыленного, опаленного горячим ветром пустыни, фанатичного Иерусалима, а города, улицы которого – фимиам и мирра, и над каждой площадью его парит ангел Божий.

Но тут на сцену выхожу я – в роли мальчика из сказки “Новое платье короля”. И с негодованием истинного реалиста атакую стихи моего дедушки: разве ты не живешь в Иерусалиме столько лет, разве ты не знаешь доподлинно, чем на самом деле вымощены улицы Иерусалима и что на самом деле парит тут над площадью Сиона, – так зачем же ты все время пишешь о том, чего вовсе не существует? Почему бы тебе не написать что-нибудь о подлинном Иерусалиме?

Услышав эти наглые речи, вскипел дедушка Александр, и румяное лицо его сделалось пылающе-красным. Он грохнул кулаком по столу и зарычал на меня:

– Подлинный Иерусалим!? Ну что такой маленький клоп вроде тебя вообще знает о подлинном Иерусалиме?! Ведь подлинный Иерусалим – он как раз в моих стихах!!!

– А до каких пор ты будешь писать по-русски, дедушка?

– Ну что ты, дурак (это он произнес по-русски), несешь, клоп ты этакий, ведь я и считаю на русском! И кляну себя на этом языке. На русском я вижу сны по ночам! На русском я даже… (Но бабушка Шломит, которая точно знала, что у него последует за словом “даже”, поторопилась оборвать его, гневно отчитав по-русски: “Что с тобой? Ты ненормальный? Видишь, мальчик рядом с нами!!”)

– Ты хотел бы когда-нибудь вернуться в Россию, дедушка? Побывать там?

– Нет уже. Пропади… (Он опять вставил русское слово.)

– Чего “нет уже”?

– Чего нет… чего нет… Нет России! Умерла Россия. Есть Сталин. Есть Дзержинский. Есть Ежов. Есть Берия. Есть одна огромная тюрьма. ГУЛАГ есть там! Аппаратчики! Убийцы!

– Но ведь Одессу ты все еще немного любишь?

– Ну, любишь, не любишь… что это… Кого это вообще волнует, черт его знает…

– Ты бы не захотел вновь ее увидеть?

– Ну, ша, клоп, довольно. Ша. Чтоб ты пропал. Ша, – подвел он черту опять-таки на русском.

Однажды в своем “кабинете”, за стаканом чая с печеньем, которое называлось у нас на идише кихелах, – это было после потрясшего всю страну скандала, когда были вскрыты факты некой аферы, связанной с коррупцией и присвоением денег, – дедушка рассказал мне эпизод из своей одесской жизни. Он был тогда пятнадцатилетним подростком:

– …На моем велосипеде я однажды быстро, очень быстро мчался с депешей (без русских слов он обойтись не мог) к господину Лилиенблюму. О, этот господин Лилиенблюм, – пояснил мне дедушка, – был, по сути, самым первым нашим министром финансов!..

Лилиенблюм, известный ивритский писатель, в те годы добровольно исполнял обязанности казначея еврейской организации в Одессе. Так вот, дожидаясь, пока господин Лилиенблюм набросает ответную записку, этот юнец, мой будущий дедушка, достает из кармана пачку папирос, небрежно, как мужчина среди мужчин, придвигает к себе пепельницу и коробок спичек, лежащих на столе в гостиной. Господин Лилиенблюм поспешно положил свою ладонь на пальцы юнца, остановив его, быстро вышел из комнаты, вернулся через секунду, протянул другой, принесенный им из кухни коробок спичек и объяснил, что спички, лежащие на столе, куплены на деньги “Ховевей Цион” и пользоваться ими можно только во время заседаний комитета и только курящим членам комитета.

– Ну вот… Общественное достояние было тогда действительно общественным, а не бесхозным. Не так, как у нас здесь, где после двух тысяч лет мы наконец-то создали государство, чтоб было кого обворовывать. В те времена каждый ребенок знал, что дозволено, что запрещено, что бесхозно, а что таким не является, что мое, а что не мое…

Однако принципам этим дедушка следовал не всегда. Не до конца. На исходе пятидесятых годов вошла в обращение новая симпатичная банкнота достоинством в десять лир[33] с портретом Бялика. Как только в моих руках впервые оказалась банкнота эта, я помчался прямиком в дом к дедушке, чтобы показать ему, как Государство Израиль возвеличивает человека, знакомого дедушке со времен его одесской юности. Дедушка и в самом деле разволновался, щеки его порозовели от удовольствия, он повертел банкноту и так и эдак, поднес к электрической лампочке и поглядел на просвет, обласкал взглядом Бялика (а тот, как мне вдруг показалось, ответил дедушке озорным подмигиванием, этаким самодовольным “Ну?!”). В глазах дедушки в ту секунду блеснула скупая слеза, но в момент этого высокого душевного порыва пальцы его свернули новую банкноту и ловко, без колебаний сунули ее в боковой карман пиджака.

Десять лир были весьма значительной суммой по тем временам, особенно для такого кибуцника, как я. Я был ошарашен:

– Дедушка! Что ты делаешь? Ведь я принес тебе только для того, чтобы ты поглядел и порадовался, ведь через день-другой такая купюра, без сомнения, попадет и в твои руки…

– Чего там, – пожал плечами дедушка, – ведь Бялик остался мне должен двадцать два рубля.

15

И вот там, в Одессе, семнадцатилетним подростком с усиками влюбился дедушка в госпожу Шломит Левин, важную даму, избалованную и склонную относить себя к высшему обществу. Она мечтала об обожании, мечтала принимать в своем салоне знаменитостей, дружить с представителями искусства, “вести культурную жизнь”.

Это была невероятная история любви: госпожа Шломит была старше маленького Казановы на восемь или девять лет, вдобавок ко всему она приходилась пылкому поклоннику двоюродной сестрой.

Поначалу потрясенное семейство и слышать не желало о брачных узах между взрослой женщиной и ребенком: если разницы в возрасте и проблем кровосмешения недостаточно, то стоит напомнить, что у парнишки нет ни нормального образования, ни хорошей работы, ни постоянного дохода, поскольку баловство коммерцией не в счет. В довершение ко всем этим катастрофическим обстоятельствам законы царской России самым решительным образом запрещали браки между близкими родственниками, такими как двоюродные брат и сестра, чьи матери приходились друг другу родными сестрами.

Судя по фотографиям, Шломит Левин, дочь сестры Раши-Кейлы Клаузнер из дома Браз, была девушкой крепко сбитой, с полными плечами, не особенно красивой, но элегантной, величавой, одевавшейся с продуманной тщательностью. Круглая фетровая шляпа, называемая “федорой”, прочерчивает прелестную косую линию через весь лоб, справа поля шляпы опускаются на собранные волосы Шломит и ее правое ухо, а слева изгибаются вверх, точно корма корабля. Спереди шляпа украшена поблескивающей гроздью фруктов, прикрепленной булавкой, а сбоку – большим пушистым пером, которое гордо колышется над шляпой, словно хвост кичливого павлина.

Левая рука госпожи, затянутая в элегантную кожаную перчатку, сжимает ремешок прямоугольной сумочки, а вот правая самым решительным образом продета через локоть юного дедушки Александра, и пальцы – а они тоже в кожаной перчатке – будто порхают над рукавом его черного пиджака, касаясь и не касаясь его.

Он стоит справа от нее, этакий франт, напряженный, нарядный и начищенный, ставший чуть выше благодаря толстым подошвам, и все же он куда субтильнее, и пониже ростом, и смотрится ее младшим братом. И даже черный цилиндр на его голове не спасает положения. Юное лицо серьезно, твердо, почти печально. Холеные усики не в силах затушевать на этом лице следы недавнего детства. Большие глаза мечтательны. На нем элегантный пиджак с широкими лацканами и приподнятыми плечами, белая накрахмаленная рубашка, узкий шелковый галстук, на левой руке его висит и, возможно, раскачивается щегольская тросточка с деревянным набалдашником и кончиком из серебристого металла. Это острие поблескивает на старинном снимке, словно лезвие меча.

* * *

Потрясенная Одесса отвергла этих Ромео и Джульетту. Между матерью Ромео и матерью Джульетты, которые были родными сестрами, разразилась мировая война, начавшаяся с обмена обвинениями и завершившаяся вечным взаимным молчанием.

Так или иначе, дедушка пересчитал свои крохотные сбережения, продал кое-что здесь и кое-что там, собрал рубль к рублю – возможно, что и оба семейства немного помогли (хотя бы для того, чтобы скандал с глаз долой и из сердца вон). И вот поднялись и отплыли они, мои дедушка с бабушкой, двоюродные брат и сестра, пьяные от любви, отплыли на корабле в Нью-Йорк – как это делали в те годы сотни тысяч евреев России и других стран Восточной Европы. Собирались они пожениться в Нью-Йорке, стать американцами, и я мог бы родиться в Бруклине, Ньюарке или Нью-Джерси, писал бы по-английски умные романы о страстях иммигрантов в жестких шляпах и о встававших перед ними препятствиях, а также о неврастенических комплексах их страдающих потомков.

Да вот только там, на корабле, где-то между Одессой и Нью-Йорком, на Черном море или у берегов Сицилии, а может, когда шли они ночью через Гибралтарский пролив, по обе стороны которого сверкали тысячи огней, или в тот час, когда миновал их “корабль любви” берега исчезнувшей Атлантиды, вновь разыгралась драма: все перевернулось, любовь опять подняла свою ужасную драконью голову – сердце юное твое, сердце молодое, от печали и любви нет ему покоя, как поется в известной ивритской песне.

Короче говоря, мой дедушка, этот жених, которому не исполнилось и восемнадцати, влюбился снова – пылко, впадая в полное отчаяние и беспредельную тоску, влюбился прямо на палубе, или где-то на корме, или в таинственных лестничных переходах, влюбился в другую женщину, в одну из пассажирок, которая, насколько нам известно, тоже оказалась старше его лет на десять.

Но бабушка Шломит и помыслить не могла о том, чтобы отступиться от него: в тот же миг взяла она его “за ушко”, да покрепче, и не отпускала ни днем ни ночью, пока они вдвоем не вышли из канцелярии нью-йоркского раввина, поженившего их по законам Моисея и Израиля. (“«За ушко», – говорили у нас приглушенным игривым шепотом, – «за ушко» она тащила его всю дорогу, не отпуская его ухо до тех пор, пока не стали они под свадебный балдахин – хупу”. Но кое-кто говорил и так: “Что значит – пока не стали под хупу? Она его вообще никогда не отпускала. До самого ее последнего дня. А быть может, и некоторое время после того продолжала она держать его «за ушко», а иногда даже и дергать слегка”.)

И вот великая тайна: не прошло и года-двух, как эта странная пара вновь купила билеты и отправилась в плавание, впрочем, возможно, родители помогли и на сей раз, но молодая семья снова поднялась на палубу парохода и, не оглядываясь назад, отплыла в Одессу.

Было это делом неслыханным: в течение почти четырех десятилетий, между 1880 и 1917 годами, около двух миллионов евреев из Восточной Европы эмигрировали на Запад. Для всех этих эмигрантов то был путь в один конец, никто из них не возвратился, кроме моих дедушки и бабушки. Можно предположить, что на этот раз они были на корабле единственными пассажирами, так что моему неуемному дедушке влюбляться было не в кого, и ухо его оставалось вполне свободным на протяжении всего обратного плавания в Одессу.

Почему они вернулись?

Мне так и не удалось вытянуть из них ясный ответ.

– Бабушка, чем было так плохо в Америке?

– Не было плохо. Только слишком тесно.

– Тесно? В Америке?

– Слишком много людей для такой маленькой страны.

– Дедушка, кто решил вернуться? Ты? Или бабушка?

– Ну что, что такое? Что это вообще за вопрос?

– Но почему же вы решили вернуться? Что вам там не понравилось?

– Что не понравилось? Что не понравилось? Ничего нам там не понравилось. Ну что… Полно лошадей и индейцев.

– Индейцев?

– Индейцев.

И более мне ничего не удалось из них вытянуть.

* * *

В 1978 году, впервые прибыв в Нью-Йорк, я искал и даже нашел женщину, которая выглядела как индианка, она стояла, насколько я помню, на углу Лексингтон и 53-й улицы, раздавая прохожим рекламные листки. Женщина была не молодой, но и не старой, широкоскулой, в старом мужском пальто, закутанная в коричневый платок, защищающий ее от жалящего холодного ветра. Она протянула мне листок и улыбнулась, я взял его из ее рук и поблагодарил. “Любовь ждет вас, – так было обещано там, под адресом бара, где встречаются одинокие люди, – не мешкайте ни секунды. Приходите немедленно”.

* * *

На фотографии, сделанной в Одессе в 1913 или 1914 году, дедушка снят в галстуке-бабочке, в серой шляпе, тулью которой огибает шелковая лента, в костюме-тройке. Под расстегнутым пиджаком – жилетка, которую пересекает дуга тонкой серебряной цепочки, ведущей, по-видимому, к часам-луковице у него в кармане. Белоснежная рубашка, бабочка из темного шелка, черные штиблеты сверкают, тросточка денди висит, как обычно, на сгибе руки, чуть пониже локтя. Слева от него мальчик лет шести, которого он держит за руку, а справа – прелестная девочка лет четырех. Мальчик круглолицый, с прямой челкой, падающей на лоб из-под шапочки (такую прическу в Израиле называли “пони”). Одет он в матросскую курточку с двумя рядами огромных белых пуговиц. Из-под курточки выглядывают короткие штанишки, а еще ниже виднеется полоска белых коленок, тут же исчезающих в высоких белых носочках, прихваченных, по-видимому, подвязками.

Девочка улыбается фотографу. Она выглядит так, словно ей хорошо известна сила ее очарования, и она старательно направляет его лучи в сторону объектива. Мягкие длинные локоны ниспадают на плечи, они тщательно расчесаны на пробор, образующий справа строгую прямую линию. У нее круглое, пухленькое, веселое лицо, глаза миндалевидные, чуточку раскосые, почти китайские, полуулыбка играет на ее губах. Поверх светлого платья надета матросская курточка, такая же, как у старшего брата, только поменьше и оттого невероятно трогательная. Гольфы доходят до коленок. Обута она в туфли-лодочки с прелестными пряжками-бабочками.

Мальчик на фотографии – это мой дядя Давид, которого все называли Зюзя, Зюзенька, а вот эта девочка, эта очаровательная маленькая дама, – это мой отец.

С младенчества и до семи-восьми лет (иногда отец вспоминал, что это продолжалось даже до девяти лет) бабушка одевала его в платьица с кружевным воротником или в плиссированные накрахмаленные юбочки, которые она сама кроила и шила, и в розовые девчоночьи туфельки. Длинные его роскошные волосы, спускавшиеся до плеч, повязывались красными, желтыми, голубыми, розовыми бантами. Каждый вечер бабушка мыла ему голову нежными, приятно пахнущими растворами, а случалось, и по утрам делала это снова, поскольку известно, что жир, выделяющийся ночью, – главный враг здоровых волос, он забирает у них блеск и свежесть, служит питательной почвой для перхоти. На пальчики бабушка надевала ему изящные колечки, а пухленькие запястья украшала браслетами. Когда отправлялись они на одесские пляжи, Зюзенька, мой дядя Давид, ходил переодеваться в раздевалку для мужчин с дедушкой Александром, а вот бабушка Шломит и малышка Лёничка, то есть мой будущий папа, отправлялись в женскую душевую, где мылись со всей тщательностью: “И там намылься, и там тоже, а особенно там – пожалуйста, намылься дважды”.

После того как родила она Зюзеньку, бабушка Шломит всей душой, страстно желала дочку. Забеременев во второй раз и родив то, что снова оказалось не девочкой, она решила, что плод этот – плоть от плоти ее, кость от кости, и потому есть у нее непоколебимое право взрастить и воспитать его так, как душе ее будет угодно, по собственному выбору и вкусу, и никакие силы в мире не посмеют вмешиваться и указывать ей, как воспитывать, как одевать Лёничку, какими будут его пол и его манеры… В самом деле, у кого есть право вмешиваться?

* * *

Дедушка Александр, по всей видимости, не находил в этом повода для бунта. За плотно закрытой дверью каморки-кабинета, в своей ореховой скорлупке, дедушка наслаждался относительной автономией – ему даже было позволено самостоятельно вести кое-какие дела. Он существовал подобно княжествам Монако или Лихтенштейн, и ему никогда не приходило в голову совершить глупость, которая могла подвергнуть опасности его хрупкую независимость, – не стоит совать нос в дела соседней обширной державы, распространившей свою суверенную власть на его лилипутское герцогство.

Что же до моего отца, то он никогда не жаловался. Он почти никогда не делился с нами своими воспоминаниями о женских душевых и прочих впечатлениях его “женского” бытия, разве что в те минуты, когда хотел развеселить нас своими шутками.

Однако почти всегда его шутки выглядели как декларация намерений: вот смотрите и оцените, как такой серьезный человек, как я, добровольно лезет из кожи вон ради того, чтобы позабавить вас.

Мы с мамой улыбались ему, словно благодаря за старания, а он, воодушевленный, ликующий, даже трогательный, лучился весельем, приглашая нас это веселье разделить, и, бывало, преподносил нам два-три анекдота, уже тысячу раз слышанных нами: о еврее и крестьянине, которые вместе ехали в поезде, о Сталине, повстречавшем царицу Екатерину… Тут уж мы смеялись до слез, а папа светился от гордости, что ему удалось рассмешить нас, и в порыве увлеченности сводил в одном автобусе Сталина с Бен-Гурионом и Черчиллем… Пока в конце концов мама со всей возможной мягкостью не напоминала:

– Ты не собирался еще поработать нынче вечером?

Или:

– Вспомни, ты ведь собирался успеть перед сном наклеить вместе с ребенком марки.

А однажды папа высказался в присутствии гостей:

– Сердце женщины! Величайшие из поэтов понапрасну пытались разгадать то, что сокрыто в нем. Вот Шиллер где-то написал, что нет во всей вселенной более глубокой тайны, чем загадка женского сердца, и ни одна женщина никогда не раскрыла и никогда не раскроет ни одному мужчине во всей полноте эту тайну. Шиллер мог бы просто спросить меня – ведь я побывал там.

Иногда он шутил, и, как обычно у него, это не выглядело шуткой:

– Конечно же, я бегаю за женскими юбками, как и большинство мужчин, и даже чуть больше других, потому что когда-то у меня было много юбок, и вдруг их у меня отобрали.

Как-то он сказал примерно так:

– Если бы у нас родилась девочка, она наверняка была бы красавицей. – И добавил: – В будущем, в следующих поколениях, возможно, пропасть между полами уменьшится. Эта пропасть обычно воспринимается как трагедия, но, быть может, в один прекрасный день всем нам станет ясно, что это не более чем комедия ошибок.

16

Бабушка Шломит, женщина незаурядная, любящая книгу и понимающая душу писателя, превратила их одесский дом в литературный салон – возможно, первый в мире салон ивритской литературы. Тонким своим чутьем бабушка уловила суть той будоражащей смеси, в которой сочетаются одиночество и жажда почестей, застенчивость и чванство, глубокая неуверенность и опьяняющая гордыня – все то, что заставляет поэтов и писателей рваться из своих комнат в поисках друг друга, тереться в кругу собратьев, задираться, шутить, важничать, прощупывать друг друга, беседовать, спорить, выражая презрение легким пожатием плеч, шпионить, вынюхивая, что варится в чужих горшках, льстить, ссориться, оправдывать, обижать, извиняться, мириться, избегать друг друга и вновь стремиться к общению.

Хозяйка салона, обладавшая тонким вкусом, принимала своих гостей без роскоши, но с чарующей изысканностью: каждому доставались внимание, поддержка, восторженно-любопытный взгляд, сердечное сочувствие, оригинальные рыбные деликатесы, густая похлебка, согревающая зимней ночью, маковые пряники, тающие во рту, и целые реки чая из кипящего самовара.

Дедушка, со своей стороны, со знанием дела разливал ликеры, угощал шоколадом и сладким печеньем дам, а мужчин – крепкими папиросами.

Дядя Иосеф – тот самый, что двадцатидевятилетним парнем унаследовал от Ахад-ха-Ама пост редактора журнала “Ха-Шилоах”, ведущего издания новейшей ивритской культуры (сам Бялик редактировал там отдел литературы), – уже занимал в Одессе “судейское кресло” по части ивритской литературы, и приговор его мог любого возвысить или низвергнуть с высоты. Тетя Ципора приводила дядю Иосефа на “балы” в дом брата и невестки, всегда тщательно запеленав его в шерстяные шарфы, укутав в теплое пальто, нахлобучив на него шапку-ушанку.

Бывал там и Менахем Усышкин[34], роскошный мужчина с густым, как у русского губернатора, голосом, шумный, словно кипящий самовар, – при его появлении наступало молчание, собравшиеся почтительно замирали, кто-нибудь из гостей немедленно вскакивал, торопясь освободить ему место. Усышкин генеральским шагом пересекал комнату, усаживался, развалясь и растопырив свои ножищи, после чего дважды ударял своей палкой по полу, как бы призывая возобновить замершую салонную беседу.

Одним из постоянных посетителей салона был также раввин Черновиц, которого все называли “молодой раввин”. И еще бывал там историк, молоденький толстячок, который ухаживал когда-то за бабушкой Шломит. Бабушка комментировала это так:

– Правда, приличной женщине нелегко было сблизиться с ним – он был очень, очень интеллигентным, с ним было интересно, да вот незадача: его воротник вечно был в мерзких пятнах, рукава были грязноваты, а в складках брюк порой виднелись крошки, прямо-таки шлюмпер (тут бабушка употребила одесско-еврейское словечко – неряха), шмуцик (на идише – грязнуля), тьфу, да и только!

* * *

Время от времени вечерней порой в салон заносило Бялика, бледного от какого-либо огорчения или дрожащего от холода и гнева. А то и наоборот – он умел веселиться и веселить других! И еще как! Он был невероятно остер на язык. Иногда шутил с нами на идише, да так, что просто вгонял дам в краску, и Хоне Равницкий, бывало, останавливал его:

– Ну, ша! Бялик! Что это с тобой? Фу! Прекрати!

Бялик любил порадовать себя едой и напитками, поглощал горы хлеба со всевозможными сырами, на десерт полными пригоршнями уплетал печенье, затем ему подносили очень горячий чай и рюмку ликера, после чего он начинал на идише слагать серенады чудеснейшему языку ивриту и заверять в своей невероятной любви к нему.

Черниховский врывался в салон – пылкий и застенчивый, неистовый и нежный, покоряющий сердца, трогательный в своей детской наивности, уязвимый, как мотылек, но в то же время способный ранить других, нанося обиды направо и налево, даже не замечая этого. По правде говоря, он никогда и никого не обижал намеренно – он ведь был так наивен. Порой он вел себя ну прямо как теленок. Этакий счастливый теленок. Скачущий, брыкающийся, дурачащийся. Но таким он бывал не всегда. Иногда он приходил столь грустным, что у каждой из женщин тотчас возникало желание его приголубить. Старые, молодые, незамужние, замужние, красивые, некрасивые – все испытывали неосознанное желание побаловать его.

Случалось, Черниховский воспламенялся с помощью рюмочки водки, а то и двух, и начинал читать свои стихи, в которых ликование чувств или сердечная тоска – все перехлестывало через край, и гости буквально таяли и от его стихов, и от него самого. Раскованные манеры, пышные кудри, буйные усы… Немало пикантных сплетен возбуждали девушки, которых он приводил с собой, – не всегда из самых образованных и даже не всегда из еврейской среды, но зато всегда красавицы, от которых глаз было не отвести. Все это оттачивало писательскую зависть. Бялик, бывало, сидел и глядел на него так… И на этих не еврейских девушек, что приходили с ним… Бялик год жизни отдал бы за возможность хоть месяц побыть Черниховским!

О чем только не спорили в салоне – об обновлении языка иврит и ивритской литературы, о связи культурного наследия Израиля и культуры других народов, о приверженцах идиша (дядя Иосеф в этой полемике обзывал идиш “жаргоном”, а когда остывал, утверждал, что это “еврейско-ашкеназский” язык), о новых поселениях в Иудее и Галилее, об извечных притеснениях евреев в Херсонской или Харьковской губерниях, о Кнуте Гамсуне и Мопассане, о великих державах и о социализме, о женском вопросе и аграрном вопросе. Споры иногда были преяростные.

Бабушка Шломит всегда умела смягчить любые разногласия там, в Одессе, в чем я смог убедиться сам здесь, в Иерусалиме. К примеру, она говорила:

– Простите меня, пожалуйста, оба, но аргументы каждой из сторон отнюдь не опровергают, а только углубляют друг друга. И ведь в конце концов вы позже сядете рядом, как два брата, и вместе будете оплакивать и тужить, но только после того, как попробуете компот, прошу вас. Такой компот ни в коем случае нельзя смешивать ни с печальными молитвами, ни со слезами.

* * *

В 1921 году, через четыре года после Октябрьской революции, после того, как Одесса несколько раз переходила из рук в руки, после того, как мой отец превратился наконец из девочки в мальчика, дедушка и бабушка с двумя сыновьями бежали в Вильну.

У дедушки большевики вызывали отвращение.

– Пусть мне никто не рассказывает про большевиков, – всегда ворчал он, – что тут говорить, этих большевиков я знаю очень хорошо, я их знал еще до того, как стали они властью, еще до того, как зажили они в домах, отобранных у других людей, даже до того, как начали они стремиться стать аппаратчиками, политруками и комиссарами (эти слова он всегда произносил по-русски). Я помню их, когда они были просто портовой шпаной и унтервелт (так называли на идише людей дна), смутьянами, сквалыгами, карманниками, пьяницами, сутенерами… И что тут говорить, почти все были евреями, такими вот евреями, что тут поделаешь. Но были они из самых простых еврейских семей – ну там из семей базарных торговок рыбой: муть, накипь, что соскребли со дна кастрюли, как у нас говорили. Ленин и Троцкий – что за Троцкий, какой такой Троцкий, Лейбеле Бронштейн, сумасшедший сын Давидки-ганефа (ворюги – в переводе с идиша) из Яновки, – так вот, Ленин и Троцкий обрядили весь этот сброд в революционные мундиры, ну там хромовые сапоги, и револьверы на поясе, словно грязную свинью облачили в шелковую рубашку. И так они, вся эта грязная халястра, вся эта шайка, иначе говоря, шарахались по улицам, арестовывали людей, реквизировали имущество и, пиф-паф, убивали всех, чья квартира или чья девушка возбуждала в них желание… Каменев был вообще-то Розенфельдом, Максим Литвинов – это Меир Валах, Карл Радек – всего лишь Собельсон, Лазарь Каганович был сапожником, сыном нищих… Ну конечно же, нашлось и немного гоев, которые пошли за ними, тоже сброд, ну что там, сброд в вонючих носках.

* * *

Мнение свое о коммунизме и коммунистах не изменил он и через пятьдесят лет после большевистской революции.

Спустя несколько дней после того, как Армия обороны Израиля в ходе Шестидневной войны завоевала Восточный Иерусалим и Старый город, дедушка предложил, чтобы все народы мира помогли теперь Израилю вернуть всех арабов Леванта:

– С превеликим почетом, так, чтобы и волоса не упало с их головы, чтобы ничего не было отобрано из их имущества, даже малого цыпленка, – вернуть их на историческую родину, которая называется “Саудовская Аравия”. Как мы, евреи, возвращаемся сейчас на родину предков, так и им положено с почетом вернуться домой, в Саудовскую Аравию, откуда все они и докатились до этих мест.

Чтобы быстрее дойти до сути спора, я спросил его, что он предлагает сделать в том случае, если Россия применит против нас свои вооруженные силы, желая уберечь союзников-арабов от трудностей переселения в Саудовскую Аравию?

Розовые щеки дедушки мгновенно стали красными от гнева, он надулся, запыхтел и закричал:

– Россия? Какая еще тебе Россия?! Не существует уже никакой России, клоп! Нет! Не существует! Ты, возможно, имеешь в виду большевиков? Нет? Ведь я знаю большевиков с тех пор, как были они сутенерами у всяких бля… ну, сбродом из портового квартала Одессы. Да ведь это сброд воришек и хулиганов! Накипь со дна кастрюли! Все большевики – это один гигантский блеф! Теперь, когда мы видим, какие замечательные самолеты есть у нас, какие пушки, ну что там, надо послать этих парней, эти наши самолеты, пусть долетят до Петербурга, возможно, две недели туда и две недели обратно, одна хорошая бомбардировка – то, что им от нас уже давно положено, – один мощный бабах! – и тут же весь большевизм разлетится, как грязная вата по ветру!

– Ты предлагаешь, чтобы Израиль бомбил Ленинград, дедушка? Чтобы разразилась мировая война? Ты что, не слышал об атомных бомбах? О водородных бомбах?

– Да ведь все это в руках евреев. Ну что там, ведь и у американцев, и у большевиков все эти новейшие бомбы полностью в руках еврейских ученых, а уж они наверняка будут знать, что надо делать и что делать не надо.

– А мир? Есть ли путь к миру?

– Есть: надо победить всех наших врагов. Нужно так дать им по зубам, чтобы они пришли и запросили у нас мира. И тогда, ну что там, конечно же, мы дадим им мир. Что, неужели откажем? Зачем же отказывать? Ведь мы же миролюбивый народ. У нас есть даже такая заповедь – стремиться к миру. Ну так что? Мы и устремимся за ним, до самого Багдада будем стремиться, а если понадобится, до Каира достремимся, а то как же? Не будем стремиться? Как это так?

* * *

Потрясенные, обобранные, изуродованные цензурой, напуганные Октябрьской революцией, Гражданской войной и властью красных, разлетелись во все стороны ивритские писатели и сионистские деятели Одессы. Дядя Иосеф и тетя Ципора, а с ними и многие из их друзей, репатриировались в конце 1919 года в Эрец-Исраэль. Они прибыли в порт Яффо на корабле “Руслан” – так началась Третья алия. Некоторые из тех, кто бежал из Одессы, отправились в Берлин, в Лозанну, в Америку.

Дедушка Александр и бабушка Шломит со своими двумя сыновьями не поехали в Эрец-Исраэль: несмотря на сионистский пыл, пронизывающий русские стихи дедушки, Эрец-Исраэль по-прежнему представлялась им азиатской, дикой, отсталой – местом, где нет самых простейших понятий о гигиене, где отсутствует самая необходимая культура. Посему отправились они в Литву, которую Клаузнеры, родители дедушки, дяди Иосефа и дяди Бецалеля, оставили двадцать пять лет назад. Вильна в то время была под властью Польши, и антисемитизм, безудержный, садистский, испокон веков свойственный тамошним местам, сгущался год от года. В Польше и Литве усилились националистические настроения и ненависть к чужакам. Литовцам, находящимся под чужеземной властью и подвергающимся дискриминации, сильное еврейское меньшинство представлялось агентом иностранцев-поработителей. Через границу, из Германии, просачивалась новая, хладнокровно готовая к убийствам разновидность ненависти к евреям – нацизм.

В Вильне дедушка тоже занимался коммерцией. Без особого размаха: здесь купил, там продал, между покупкой и покупкой иногда умудрялся и кое-что заработать. Сыновей своих он послал учиться сначала в ивритскую школу, а затем в классическую гимназию, где хорошо преподавались гуманитарные дисциплины. Братья Давид и Арье, они же Зюзя и Лёня, дома говорили на идише и русском, на улице – по-русски, а в детском саду для детей сионистских деятелей Одессы их учили говорить на иврите. Здесь, в классической гимназии Вильны, прибавились латинский и греческий, польский, немецкий, французский. Затем в университете, на отделении европейских литератур, – английский и итальянский, а на кафедре семитской филологии отец познакомился с арабским, арамейским, клинописью. Дядя Давид довольно быстро стал доцентом на кафедре литературы. А мой отец, Иехуда Арье, завершивший курс обучения в университете Вильны в 1932 году и получивший степень бакалавра, собирался пойти по стопам брата. Но набравший силу антисемитизм сделался к этому времени совершенно нестерпимым: евреи-студенты вынуждены были сносить унижения, побои, издевательства, дискриминацию.

– Но что именно они вам делали? – расспрашивал я отца. – Какие издевательства? Они вас били? Рвали ваши тетради? И почему вы на них не пожаловались?

– Тебе, – ответил отец, – этого не понять. И хорошо, что тебе не дано понять. Я решительно не хочу, чтобы ты понял. Ибо в этом нет нужды. Просто в этом уже нет нужды. Поскольку это все закончилось. Раз и навсегда. И здесь этого уже не будет. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Поговорим о твоем альбоме планет? Враги, разумеется, у нас еще есть. И есть войны. И мы в осаде, и у нас немало утрат. Несомненно. Этого отрицать нельзя. Но не преследования. Это – нет! Ни преследований, ни унижений, ни погромов. Ни того садизма, который нам пришлось выносить там. Это более не вернется. Не здесь. На нас навалятся? Так мы дадим им сдачи – ответим двойным ударом. Ты, сдается мне, вклеил Марс между Сатурном и Юпитером. Ошибка. Нет, я тебе ничего не скажу. Ты сам проверишь и найдешь свою ошибку. И сам ее исправишь.

* * *

Со времен Вильны остался потертый альбом фотографий. Вот папа, а вот его брат Давид, оба – гимназисты, оба необычайно серьезные, бледные, большие уши торчат из-под форменных фуражек, оба в костюмах, при галстуках, в рубашках со стоячими воротничками. А вот дедушка Александр, он начинает уже немного лысеть, все еще при усиках, холеный, элегантный, немного похож, пожалуй, на второстепенного дипломата времен царской России. А вот несколько групповых снимков – возможно, выпускной класс гимназии. Папа или его брат Давид? Трудно разобрать, лица не очень четки. На фотографии все в головных уборах, юноши в форменных фуражках, а девушки в беретах. Почти все девушки черноволосы, у некоторых на губах тень неуловимой, загадочной улыбки – той улыбки, что известна как улыбка Моны Лизы. Ты наверняка отдал бы жизнь, чтобы узнать ее тайну, но никогда не узнаешь, потому что не тебе эта улыбка предназначена.

Но кому?..

Легко предположить, что почти все эти юноши и девушки с выпускной фотографии были раздеты донага и, подгоняемые дубинками, преследуемые собаками, превратившиеся от голода в скелеты, дрожащие от холода, были пригнаны к огромным ямам в лесу Понары. Кто из них уцелел, кроме моего отца? Я разглядываю фотографию при сильном электрическом свете, пытаясь увидеть в чертах какой-нибудь намек – может, хитрость, или решительность, или внутренняя твердость помогли вот этому парню во втором ряду слева догадаться о том, что его ожидает, с подозрением отнестись ко всем успокоительным речам, заблаговременно спуститься в канализационные коммуникации, проходящие под улицами гетто, добраться до леса, к партизанам… А может, вот эта красивая девушка в центре снимка, с цинично-лукавым выражением лица – дескать, нет, дорогие мои, меня не провести, пусть я еще молода, но я уже все знаю, даже такие вещи, про которые вы и помыслить не в состоянии… может, она спаслась? Скрылась у партизан в лесу Рудники? Спряталась благодаря своей “арийской” внешности в одном из кварталов за пределами гетто? Нашла убежище в монастыре? Или ушла заблаговременно, сумела ускользнуть и от немцев, и от их литовских пособников, тайно пересекла границу и добралась до России? А быть может, еще до всех этих напастей добралась она до Эрец-Исраэль, и дожила до семидесяти шести лет, и была среди тех, кого мы называем пионерами-первопроходцами, кто, стиснув зубы, закладывал основы пчеловодства или создавал птицеферму в одном из кибуцев Изреельской долины?..

А вот и мой юный отец, очень похожий здесь на моего сына Даниэля (носящего также имя Иехуда Арье – в память о моем отце). Это сходство вызывает прямо-таки озноб. Моему папе здесь семнадцать, он худой и длинный, словно стебель кукурузы, украшенный галстуком-бабочкой, его наивные глаза глядят на меня сквозь очки в круглой оправе, черные волосы тщательно зачесаны назад. Он слегка смущен, но и немного горд (он великий мастер произносить речи, но – и в этом нет противоречия – ужасно застенчив). По лицу его разлит этакий веселый оптимизм: ну право же, ребята, не беспокойтесь, все будет в порядке, мы все превозможем, все как-то устроится, да и что вообще может случиться, не страшно, все будет хорошо.

Отец на этой фотографии моложе моего сына. Если бы только это было возможно, я влез бы в фотографию, предупредил бы и его самого, и его развеселых товарищей. Я бы попытался рассказать им, что их ждет. Скорее всего, они бы не поверили и презрительно улыбнулись в ответ.

А вот здесь снова отец. Разодет, словно собрался на праздничный бал. А вот он в лодке, гребет, а с ним две девушки, улыбающиеся ему с шутливым кокетством. А вот он в забавных штанах, называемых “никербокер”, из-под которых видны носки. Он напряженно подался вперед, обнимая за плечи улыбающуюся девушку, волосы которой разделены прямым пробором точно посередине головы. Девушка собирается опустить в почтовый ящик какое-то письмо, на котором написано – снимок вполне четкий – Skrzynka Pocztowa. Кому адресовано ее письмо? Что произошло с адресатом? Что выпало на долю второй девушки, запечатленной на снимке, прелестной девушки в полосатом платье, с маленькой прямоугольной сумкой под мышкой, в белых носочках и белых туфельках? Как долго еще после того, как был сделан снимок, сохраняла она свою улыбку, эта красавица?

Опять мой отец. Улыбающийся, немного напоминающий ту очаровательную девочку, которую мать пыталась вылепить из него в детстве. Он на прогулке в лесу с пятью девушками и тремя парнями. И хотя они в лесу, но разодеты в свои лучшие “городские” костюмы. Правда, парни сбросили пиджаки, оставшись в белых рубашках и галстуках. Стоят они раскованно, чуть вызывающе – это вызов судьбе или вызов девушкам? А вот они строят небольшую гимнастическую пирамиду: два парня держат на своих плечах девушку-толстушку, а третий парень поддерживает ее за бедра движением почти дерзким. Остальные девушки хохочут. И весь мир улыбается – и ясное небо, и перила переброшенного через речушку мостика. Только лес вокруг не смеется – густой, серьезный, темный, раскинулся этот лес во всю ширину и глубину фотоснимка, уходя далеко за его пределы. Лес под Вильной… Лес Рудники? Лес Понары? А возможно, это Попишок или Олькеники, те самые леса, через которые дед моего отца Иехуда Лейб Клаузнер любил некогда проезжать темными ночами на телеге, вполне полагаясь на свою лошадь, на силу свою да на свое везение. Ничего он не боялся даже в глубине этого густого мрака, даже в метельные зимние ночи.

* * *

Душа моего дедушки принадлежала Эрец-Исраэль, его душа устремлялась в Галилею, северные долины, в Шарон, Гилад, Гильбоа, в горы Самарии и к скалам Эдома, туда, где “Иордан все дальше течет, вздымая волны”, как пелось в песне, любимой палестинофилами, “приверженцами Сиона”. Дедушка вносил свой “сионистский шекель” в Еврейский национальный фонд, занимавшийся приобретением и освоением земли в Эрец-Исраэль, с жадностью проглатывал каждую, даже самую незначительную весточку из Палестины, пьянел от восторга, слушая речи Жаботинского, который время от времени, бывая в Вильне проездом, встречался с тамошними евреями и увлекал за собою их сердца.

В то же время, хотя земля Вильны все сильнее горела у них под ногами, он все еще был склонен (а быть может, бабушка Шломит склоняла его) отыскать такую новую страну, чтобы была она не столь азиатской, как Палестина, и чуть более европейской, чем Вильна, все глубже и глубже погружавшаяся во тьму. В 1930—32 годах Клаузнеры подавали документы на эмиграцию во Францию, в Швейцарию, в Америку (несмотря на индейцев), в одну из скандинавских стран, в Англию. Ни одна из этих стран не захотела их: в каждую и в самом деле в те годы устремилось слишком много евреев.

Даже за полтора года до прихода нацистов к власти в Германии мой дедушка-сионист был настолько слеп, что в полном отчаянии от разгула антисемитизма в Вильне попытался стать гражданином Германии. К нашему счастью, немцы тоже отказались принять его.

На всех пространствах Европы очень многие в те годы стремились раз и навсегда избавиться от этих людей, столь лихорадочно влюбленных в Европу, в совершенстве владеющих ее языками, декламирующих ее поэтов, истово верящих в ее моральное величие, ценителей ее балета и оперы, приверженцев ее духовного наследия, мечтающих о ее единстве в постнациональную эпоху, восторженных поклонников ее манер, одежды, моды. От этих людей, сделавших все, чтобы внести и свой вклад в любую область, любым способом вписаться, быть принятыми, побороть ее холодную враждебность пылкими ухаживаниями, добиться ее симпатии, укорениться, стать любимыми…

* * *

В 1933 году поднимаются, стало быть, Шломит и Александр Клаузнер, разочарованные приверженцы столь любимой Европы, поднимаются они и младший их сын Иехуда Арье, который только что завершил университетский курс, получив степень бакалавра в области польской и мировой литературы, и эмигрируют скрепя сердце, почти поневоле, в эту азиатскую Азию, в Иерусалим, о котором тосковал дедушка в своих проникновенных и взволнованных стихах со времен своего отрочества.

На корабле “Италия” они отплывают из Триеста в Хайфу, фотографируются в пути с капитаном, чье имя, как написано на полях фотоснимка, – Бениамино Умберто Штайндлер. Не более и не менее.

В хайфском порту, по семейному преданию, поджидает их врач в белом халате (а может, это был санитар?), представляющий британскую администрацию, который при помощи пульверизатора обрабатывал дезинфицирующей смесью одежду каждого прибывшего в Эрец-Исраэль. Когда подошла очередь дедушки Александра, он вскипел, выхватил из рук доктора пульверизатор и опрыскал двойной дозой его самого: так, дескать, будет с каждым, кто осмелится поступать с нами на нашей земле так, словно мы все еще на чужбине. Две тысячи лет мы все сносили молча. Две тысячи лет мы шли как овцы на убой. Но здесь, на нашей земле, мы не дадим превратить ее в новую чужбину. Никому не позволим попирать нашу честь.

* * *

Старший брат моего отца, Давид, остался в Вильне. Еще будучи совсем молодым человеком, он стал доцентом в университете. У него перед глазами наверняка стояла блестящая карьера дяди Иосефа (так же, как это было и с моим отцом в течение всей его жизни). Там, в Вильне, мой дядя Давид женился, и там в 1938 году родился у него сын Даниэль, которого я никогда не видел – ни одной фотографии мне так нигде и не удалось отыскать. Остались лишь почтовые открытки да несколько писем, написанных по-польски тетей Малкой, женой Давида.

10.2.39.

Первая ночь, когда Дануш проспал с девяти вечера до шести утра. Вообще у него нет проблем с ночным сном. Днем он лежит, глаза его открыты, ручки и ножки в постоянном движении. Иногда он еще и кричит…

Менее трех лет проживет маленький Даниэль Клаузнер. Еще немного, и придут, и убьют его, чтобы уберечь от него Европу, чтобы предотвратить “кошмарный сон совращения сотен и тысяч девушек отвратительными кривоногими еврейскими выродками…” “С сатанинской радостью на лице черноволосый еврейский парень подстерегает девушку, которую он осквернит своей кровью…”; “Конечная цель евреев – отчуждение всего сугубо национального… посредством превращения других народов и наций в ублюдочных выродков, снижение расового уровня самых возвышенных народов и наций… с потаенной целью разрушить белую расу…”; “Если переместят пять тысяч евреев в Швецию, то в течение короткого времени они захватят все ключевые позиции…”; “Всемирный отравитель всех рас – мировое еврейство…”

Но дядя Давид думал иначе. Он с презрением относился к подобным омерзительным взглядам, хотя они и были широко распространены: церковно-католический антисемитизм, праздничный, отдающийся эхом в каменных сводах высоких кафедральных соборов; леденяще-ядовитый протестантский антисемитизм; германский расизм; австрийский разбой; польская ненависть к евреям; жестокость литовцев, венгров, французов; неуемная готовность к погромам украинцев, русских, румын, хорватов; отвращение к евреям у бельгийцев, голландцев, британцев, ирландцев, скандинавов… Все это представлялось ему рудиментом диких и невежественных эпох, пережитками дня вчерашнего – и пришло время, чтобы исчезли они из мира навсегда.

Дядя Давид считал себя подлинным сыном своего времени: настоящий европеец, свой во многих культурах, бегло говорящий на множестве языков, талантливый, просвещенный, истинно современный. Он презирал предрассудки, темную вражду на этнической основе, ни в коем случае не собирался капитулировать перед этими узколобыми расистами, подстрекателями, шовинистами, демагогами, перед невежественными антисемитами, одержимыми бредовыми идеями, чьи хриплые голоса обещают “Смерть евреям!”, чей лай рвется со стен: “Жидок, убирайся в Палестину!”

В Палестину? Ни в коем случае: чтобы такой человек, как он, взял молодую жену и сына-младенца, дезертировал с поля боя, убежал, скрываясь от насилия крикливой черни в какой-то пустынной провинции Леванта, где какие-то отчаявшиеся евреи пытаются создать отгороженную от мира, вооруженную нацию?.. Подобную идею они – по великой иронии! – переняли, по-видимому, у худших из своих врагов.

Нет! Дядя Давид решительно остается здесь, в Вильне, на своем посту, в одном из окопов на переднем крае – там, где европейское просвещение, разум, широта взглядов, терпимость и либерализм сражаются не на жизнь, а на смерть с бушующими, угрожающими все потопить волнами варварства. Тут я буду стоять, ибо не могу иначе.

До конца.

17

Бабушка окинула все вокруг испуганным взглядом и тут же вынесла свой знаменитый приговор, который станет ее девизом на все двадцать пять лет ее жизни в Иерусалиме: “Левант кишит микробами”.

Отныне и навсегда дедушке предписано было подниматься в шесть утра и, вооружившись выбивалкой, лупить смертным боем матрацы и постели, каждый день проветривать покрывала и подушки, опрыскивать весь дом дезинфицирующим раствором, помогать бабушке остервенело кипятить овощи, фрукты, белье, полотенца и кухонную утварь. Через каждые два-три часа он должен был хлорировать унитазы и раковины. Раковины всегда были заткнуты пробкой, и на дне их постоянно оставался раствор хлора или лизола. Так защитный ров, наполненный водой, окружал стены средневекового замка, а наш ров должен был защитить нас от вторжения тараканов и прочих мерзавцев, денно и нощно готовых ринуться на нас из канализации. Даже “ноздри” раковин, эти маленькие дырочки у верхнего края, предназначенные для стока воды, если она вдруг переполнит раковину, даже эти дырочки затыкались самодельными, слепленными из растопленного мыла пробками, чтобы злокозненный враг не исхитрился проникнуть через них. Сетки от комаров на окнах всегда источали запах порошка ДДТ. Во всем доме постоянно витали испарения от дезинфицирующих растворов. Мутное облачко из паров спирта, мыла, паст, растворов, приманок, ядохимикатов, талька стояло во всех комнатах, и, возможно, даже от гладкой кожи бабушки веяло этим запахом.

И тем не менее порой в ранние закатные часы приглашались в дом начинающие писатели, два-три просвещенных коммерсанта, кое-кто из молодых многообещающих ученых. Конечно, уже не Бялик и Черниховский, уже не на те полные радостного оживления ужины, собиравшие столько участников. Бедность, теснота, тяготы жизни вынудили бабушку довольствоваться меньшим: Хана и Хаим Торен, Эстер и Исраэль Зархи, Царта и Яаков-Давид Абрамские, порой кто-нибудь из друзей семьи, беженцы из Одессы или Вильны – господин Шейнделевич с улицы пророка Иешаяху, господин Качальский, владелец торгового предприятия с улицы Давид Елин, два юных сына господина Качальского, уже тогда считавшиеся перспективными учеными и занимавшие некое таинственное положение в подпольной организации Хагана. Иногда приходила супружеская пара Бар-Ицхар (Ицелевич) из квартала Макор Барух: он – человек, на чьем лице застыло выражение вечной грусти, – торговал галантереей, она делала на заказ парики и шила корсеты; оба – рьяные ревизионисты, всем сердцем ненавидевшие Социалистическую партию.

Бабушка готовила угощение, расставляла его в строгом порядке, словно на военном параде, – на кухонном столе, на мраморной столешнице у раковины. Вновь и вновь она отправляла дедушку с полными подносами на передний край, чтобы подать гостям, к примеру, холодный красный борщ, в котором посреди каждой тарелки плавал крутой айсберг сметаны. Или поставить перед ними подносы с очищенными мандаринами, свежими либо сушеными фруктами, орехами, миндалем, изюмом, фигами, засахаренными апельсиновыми корками, вареньями, конфитюрами и другими сладостями, пирожками с маком и вареньем, яблочным штруделем или особенной деликатесной выпечкой из слоеного теста.

И здесь тоже обсуждали злободневные вопросы, говорили о будущем народа и мира, осуждали социалистов, погрязших в коррупции, их лидеров – чинуш-пораженцев, пресмыкающихся перед чужеземным хозяином. Что же до кибуцев, то они виделись из бабушкиной кухни опасными большевистскими ячейками, где процветают анархизм и нигилизм, где все дозволено, откуда распространяются распущенность и произвол. Их считали осквернителями национальных святынь, а также паразитами, жиреющими на общественных деньгах, эксплуататорами, грабящими национальные земельные фонды, – словом, многое из того, что в будущем будет говорить о кибуцах “Восточная радуга”, радикальная группа евреев, выходцев из арабских стран, уже было сказано гостями, собиравшимися в иерусалимском доме моего дедушки. Похоже, эти застольные беседы не приносили особой радости их участникам – иначе с чего бы замолкали они, едва заметив меня, переходили на русский, а то и вовсе закрывали дверь, отделявшую гостиную от башни из чемоданов, что возводил я в кабинете дедушки?

* * *

Вот как выглядела их маленькая квартирка в переулке Прага. Гостиная, очень русская, тесно заставленная массивной мебелью, набитая вещами, наполненная густыми запахами вареной рыбы, тушеной моркови, запеканок. Эти запахи смешивались с запахами лизола и прочих дезинфицирующих средств. У стен теснились этажерки, табуретки (именно так, по-русски, у нас их и называли), здоровенный черный шкаф, стол на толстых ножках, буфет со всевозможными безделушками и сувенирами. Комната была перенасыщена белоснежными батистовыми салфетками, кружевными занавесками, вышитыми подушками, всякого рода милыми штуковинами, которые стадами грудились на любом пустом пространстве, даже на подоконнике. Был среди них, например, серебряный крокодил: приподнимешь его чешучайтый хвост, и крокодил разевает пасть, в которую кладешь орех, нажимаешь – и орех раскалывался. Или белый пудель – щенок в натуральную величину, существо мягкое и молчаливое, с черным носом и грустными глазами-стекляшками, покорно и преданно лежавшее у бабушкиной постели. Он никогда не лаял, не просился погулять по улицам Леванта, откуда мог бы принести в дом бог знает что: насекомых, клопов, блох, клещей, глистов, вшей, бациллы, какую-нибудь экзему, а то и жуткую болезнь.

Это забавное создание по имени Стах, или Сташек, или Сташенька, был самой послушной из когда-либо существовавших собак, потому что сделан он был из шерсти и набит отслужившими свой срок носками. Как и положено верному псу, он не покидал семейство Клаузнеров во всех их странствиях – от Одессы до Вильны и от Вильны до Иерусалима. Ради своего здоровья этот бедный песик вынужден был раз в две-три недели проглатывать несколько сильнодействующих пилюль нафталина. Каждое утро ему приходилось безропотно сносить залпы дезинфицирующего раствора из пульверизатора, которыми выстреливал в него дедушка. Время от времени, в летнюю пору, его усаживали на подоконнике распахнутого окна – слегка проветриться, глотнуть немного солнца, чуть-чуть подышать воздухом.

Несколько часов неподвижно лежал себе Стах на подоконнике: черные стеклянные потухшие глаза его с неизбывной тоской глядят на улицу; черный носик понапрасну вынюхивает запахи сучек, населявших наш переулок; шерстяные ушки, наклоненные чуть-чуть вперед, навострены в попытке уловить все разнообразие звуков нашего квартала – вой влюбленной кошки, веселое пение птиц, крикливые увещевания на идише, леденящие кровь вопли старьевщика, лай собак, свободно живущих на воле, – собак, которым выпала более счастливая судьба, чем ему. Стах, бывало, слегка наклонял голову, задумчивый и печальный, короткий хвост его был скорбно поджат меж задних лап, глаза трагичны. Никогда не лаял он на прохожих, никогда не взывал к помощи своих собратьев, собак из переулка, никогда не разражался воем, но мордочка его, когда сидел он на подоконнике, выражала отчаяние, надрывавшее мое сердце, пронзавшее острее, чем любой вопль, сильнее, чем самое жуткое завывание…

В одно прекрасное утро встала бабушка и недолго думая завернула Сташеньку в газету и бросила прямиком в мусорное ведро, поскольку внезапно возникло у нее подозрение, что набрался Сташек пыли или плесени. Дедушка, конечно, пожалел, но не издал ни звука.

А я не простил ей этого.

* * *

Эта забитая вещами гостиная, где все, вплоть до запахов, казалось окрашенным в мрачные коричневые тона, служила для бабушки спальней. От нее ответвлялась комнатушка дедушки, “кабинет”, монашеская келья его: жесткая тахта, стеллажи с товарами на продажу, груда чемоданов, книжная полка, маленький письменный стол, всегда столь аккуратно прибранный, что мне представлялось – так, наверное, выглядело все вокруг, когда император Франц-Иосиф проводил утренний смотр своего эскадрона сверкающих гусар.

И здесь, в Иерусалиме, скудные средства к существованию доставляла им неустойчивая торговля дедушки: вновь он, бывало, покупал что-нибудь там, продавал здесь, запасался летом, выбрасывал на рынок осенью, стучался со своими чемоданчиками с “образцами” в магазины одежды на центральных иерусалимских улицах Яффо, Кинг Джордж, Бен-Иехуда, Агриппас, Лунц. Раз в месяц выезжал он в Холон, Рамат-Ган, Натанию, Петах-Тикву, а иногда добирался и до далекой Хайфы, спорил там с производителями полотенец, торговался с портными, шьющими белье.

Каждое утро, перед тем как пуститься в свои странствования, дедушка обычно упаковывал и готовил к отправке по почте посылки с одеждой и тканями. Время от времени его удостаивала звания местного торгового агента какая-нибудь фирма готовой одежды или фабрика, выпускающая плащи, потом это звание отбирали, затем вновь удостаивали… Он не любил торговлю, так и не преуспел в ней, с трудом добывая скромную сумму на жизнь семьи. Что он любил, так это бродить по иерусалимским улицам – всегда необыкновенно элегантный в своем костюме русского дипломата, с треугольником белоснежного платочка, выглядывавшим из нагрудного кармана, с серебряными запонками в манжетах… Ему нравилось часами сидеть в кафе, якобы для деловых встреч, но на самом деле для того, чтобы беседовать и спорить за стаканом чая, чтобы листать газеты и журналы. Нравилось обедать в хороших ресторанах. К официантам он всегда относился как строгий, придирчивый, но щедрый хозяин:

– Простите, но чай холодный. Я прошу немедленно принести горячий чай, заварка тоже должна быть очень, очень горячей. Большое спасибо.

Но больше всего любил дедушка длинные поездки за пределы Иерусалима, деловые встречи в конторах фирм, расположенных в прибрежных городах. Была у него изысканная визитная карточка – с золотыми полями, с эмблемой в форме ромбов, соединенных так, что они образовывали нечто вроде алмазной выпуклости. На визитке значилось: “Александр З. Клаузнер. Импортер, торговый поверенный, аккредитованный агент общей и оптовой торговли в Иерусалиме и его окрестностях”. Протягивая свою визитную карточку, он посмеивался над собой, по-детски извиняясь:

– Ну и что? Ведь человек должен с чего-то жить.

Но душа его была отдана не торговле, а затаенным в сердце, тайным, наивным влюбленностям. Словно подросток-гимназист семидесяти лет от роду, пребывал он в неясном томлении и мечтах: если бы дали ему прожить жизнь заново, по его собственному выбору и истинной сердечной склонности, то он, без сомнения, выбрал бы одно – любить женщин, быть любимым ими, понимать их, проводить с ними время на лоне природы, плыть с ними на лодке по озерам к подножию заснеженных гор, сочинять страстные стихи, быть стройным, кудрявым, нежным. Но в то же время мужественным. Быть всеобщим любимцем. Быть Черниховским. Или Байроном. А лучше всего – Зеэвом Жаботинским: возвышенный поэт, прославленный вождь, красавец – и все это слилось в одном человеке.

Душа дедушки устремлялась в мир любви и щедрости чувств. Он хотел отдать женщинам себя целиком и получить взамен их поклонение и вечную любовь (он, похоже, никогда не делал различия между “любовью” и “поклонением”).

Случалось, что, придя в отчаяние от ярма, которое ему приходится влачить, дедушка пускался во все тяжкие: опрокидывал в уединении своего кабинета пару рюмок коньяка, а в лунные ночи, особенно горестные, выпивал стакан водки и курил в тоске. Иногда уходил он побродить в одиночестве по иерусалимским улицам. Выйти из дома ему было не так-то легко – бабушка обладала чувствительнейшим “радиолокатором”, на экране которого она всегда “держала” всех нас. Ей было необходимо в каждую данную минуту проверять и пересчитывать, все ли в наличии. С абсолютной точностью она знала, где находится каждый из нас: Лёня сидит за столом в Национальной библиотеке на четвертом этаже здания “Терра Санта”, Зися – в кафе “Атара”, Фаня – в библиотеке “Бней-Брит”, Амос играет со своим лучшим другом Элияху в квартире соседа, инженера господина Фридмана, это в ближайшем от нас доме справа. Только в самом углу бабушкиного экрана, за погасшей галактической туманностью, в том углу, где должны были светить ей сын Зюзя, Зюзенька, вместе с Малкой и маленьким Даниэлем, которого она никогда не видела и никогда не купала, – только там зияла днем и ночью жуткая черная дыра.

Дедушка бродил с полчаса по улице Эфиопов – шляпа на голове, вслушивается в эхо собственных шагов, вдыхает сухой ночной воздух, пахнущий соснами и камнем… Возвратившись, он усаживался за письменный стол и, пригубив рюмку, выкуривал одну-две сигареты и в одиночестве изливал душу в русских стихах. С того дня, как оступился он самым постыдным образом, влюбившись в другую женщину на палубе корабля, следующего в Нью-Йорк, и бабушка была вынуждена силой затащить его под свадебный балдахин, уже никогда не было у него и мысли взбунтоваться; стоял он, бывало, перед своей женой, как крепостной перед помещицей, преданно служил ей – со смирением и поклонением, с почтительным страхом и безграничным терпением.

Она же, со своей стороны, обращалась к нему “Зися”, а в редкие минуты глубокой нежности, исполненная милосердия и благосклонности, называла его на идише “сладенький” – “Зисл”. И тогда лицо его вдруг озарялось, словно отворялись перед ним врата всех семи небес.

18

Дни его были долгими, и прожил он еще двадцать лет после того, как бабушка Шломит умерла, принимая ванну.

В течение нескольких недель или даже месяцев он все еще поднимался с восходом солнца, вывешивал на балконные перила матрацы и покрывала и лупил подлых микробов и вредителей, которые наверняка пробрались под покровом ночи в постели. Видимо, трудно было ему отказаться от своих привычек. Быть может, таким способом чтил он память покойницы, а может, так избывал тоску по своей королеве. Или опасался, что если посмеет он прекратить это занятие, то восстанет ее дух, грозный, словно целое войско под боевыми знаменами. И унитаз, и раковины не сразу перестал он дезинфицировать с полной самоотдачей.

Но шло время, и улыбчивые щеки дедушки порозовели, как не розовели они никогда прежде. Неуемная веселость охватила его. И хотя до конца своих дней неукоснительно поддерживал он чистоту и порядок, тем более что и сам он по природе своей был человеком аккуратным, но все делалось без насильственной чрезмерности, не было более ни звонких ударов выбивалки, ни разъяренно бьющих струй лизольных и хлорных растворов.

Спустя несколько месяцев начала расцветать любовная жизнь моего дедушки, бурная и удивительная. Именно в это время, как мне кажется, мой семидесятисемилетний дедушка открыл для себя прелести секса.

Прежде чем успел он отряхнуть пыль с башмаков, в которых проводил бабушку в последний путь, наполнился дом дедушки толпой утешительниц, которые подбодряли его, делили с ним его одиночество и понимали, как сильна его сердечная боль. Ни на миг не оставляли его в тоске, ублажали теплыми свежеприготовленными блюдами, яблочными пирогами, а он, по всему видать, был вполне доволен – разве во все дни его жизни не тосковал он по женщине, просто по женщине? По всем женщинам истомилась душа его – по красавицам и по тем, чью привлекательность не сумели заметить другие мужчины:

– Дамы, – решительно изрек однажды дедушка, – они все очень красивые. Все до одной, без исключения. Но мужчины, – тут он улыбнулся, – слепцы! Абсолютные слепцы! Ну да что там… Ведь они видят только самих себя – впрочем, и себя они тоже не видят. Слепцы!

* * *

Со смертью бабушки сократил дедушка и свою коммерческую деятельность. Порой, бывало, объявлял он, сияя от гордости и удовольствия, о “деловой, весьма важной поездке в Тель-Авив, на улицу Грузенберг” или об “очень, очень важном заседании в Рамат-Гане, со всеми руководителями фирмы”. Все еще любил он протягивать всем свои изысканные визитные карточки. Но отныне почти все время у него уходило на запутанные сердечные дела: он приглашал или его приглашали на чашку чая, он обедал при свечах в одном из лучших, но не слишком дорогом ресторане (“С госпожой Цитрин, какой ты дурак, – уж это непременно по-русски, – с госпожой Цитрин, а не с госпожой Шапошник!”).

Целые часы проводил он за своим столиком на втором, скрытом от любопытных глаз этаже в кафе “Атара”, что на спуске улицы Бен-Иехуда. На дедушке темно-голубой костюм, галстук в крапинку, весь он розовый, улыбчивый, чистенький, благоухает шампунем, тальком, одеколоном, радует глаз белоснежной, туго накрахмаленной рубашкой с таким же белоснежным платочком в нагрудном кармане, сиянием серебряных запонок. Его всегда окружает целая свита женщин, им пятьдесят-шестьдесят лет, но все они прекрасно выглядят – вдовы, затянутые в корсеты, в нейлоновых чулках со стрелкой; элегантные разведенные дамы, умело накрашенные, с маникюром и педикюром, обвешанные серьгами, браслетами и кольцами, изъясняющиеся на ломаном иврите с венгерским, польским, румынским или балканским акцентом. Дедушка любил их общество, а они таяли под лучами его обаяния: был он потрясающим собеседником, старомодным джентльменом, целовал дамам ручки, торопился открыть перед ними дверь, предлагал руку, если встречались на пути лестницы или какие препятствия, помнил все дни рождения, посылал букеты или коробки конфет, одаривал комплиментами платье, новую прическу, элегантные туфли, сумочку; он мило и со вкусом шутил, декламировал, когда представлялся случай, стихи, умел вести беседу с теплым юмором. Однажды, открыв дверь, я увидел своего девяностолетнего дедушку, преклонившего колени перед брюнеткой с округлыми формами, веселой вдовой одного нотариуса. Дамочка подмигнула мне поверх головы моего влюбленного дедушки и заигрывающе улыбнулась, обнажив два ряда зубов до того белых, что вряд ли они могли быть настоящими. Я вышел и тихонько притворил за собой дверь, так что дедушка меня и не заметил.

В чем заключалась тайна его мужского обаяния? Это я, пожалуй, стал постигать лишь спустя годы. Он обладал качеством, которое почти не встречается среди мужчин, – замечательным качеством, возможно, самым сексуально притягательным для многих женщин: он умел слушать.

Не просто прикидывался из вежливости, что он, мол, слушает, с нетерпением ожидая, когда она наконец замолчит.

Не перебивал собеседницу, завершая за нее начатую фразу.

Не прерывал ее, не встревал в ее речь, чтобы подытожить сказанное и двинуться дальше.

Не предоставлял собеседнице возможность просто сотрясать воздух, тем временем готовя в уме ответ, который он произнесет, когда она все же замолчит.

Не прикидывался проявляющим интерес и получающим удовольствие от беседы, а на самом деле проявлял интерес и получал удовольствие. Ну что тут говорить – его любознательность не знала усталости.

Не проявлял нетерпения, не стремился повернуть разговор таким образом, чтобы от ее мелких дел перейти к своим, куда более важным. Напротив, он был очень увлечен ее делами. Ему было всегда приятно слушать ее, и даже если она оказывалась чрезмерно многословной, он дожидался, пока она выскажется, наслаждаясь тем временем всеми изгибами ее фигуры.

Не спешил. Не торопил. Ждал, пока она закончит, да и когда она умолкала, не набрасывался на нее, не перехватывал инициативу, а с удовольствием продолжал ждать – вдруг у нее есть еще что-то? Вдруг нахлынет еще одна волна?

Ему нравилось, чтобы она держала его за руку, словно ведя за собой в ее собственном ритме. Нравилось аккомпанировать ей, как флейта аккомпанирует пению.

Он любил узнавать ее. Любил понимать. Любил вникать в суть ее мыслей. И даже чуть глубже.

Любил отдаваться. Отдаваясь, он получал даже большее наслаждение, чем обладая ею.

Ну да что там! Они, бывало, говорят и говорят, наговорятся досыта, сколько душа того желает, о делах личных, тайных, о самых болезненных проблемах, а он сидит и слушает – с мудростью и нежностью, с доброжелательностью и бесконечным терпением.

Нет, не с терпением, а с искренним интересом.

На свете полно мужчин, которые обожают секс, готовы без конца заниматься им, но ненавидят женщин.

Дедушка мой, так мне кажется, любил и то и другое.

И делал это со всей деликатностью. Ничего не рассчитывал. Не хватал то, что не его. Никогда не спешил. Любил плавать и не торопился бросить якорь.

Немало романов случилось у него за двадцать лет его медовой эпохи, после смерти бабушки, с семидесяти семи лет и до конца его дней.

Иногда отправлялся он со своей возлюбленной, той или другой, провести два-три дня в гостинице в Тверии либо в пансионе в Гедере, а то выбиралась кайтана на побережье в Натании. (Слово кайтана – так на иврите называют место для летнего отдыха – дедушка переводил русским словом “дача”, и оно словно хранило чеховский аромат, напоминая о дачах в Крыму.) Не раз видел я его, медленно идущего по улице Агриппас или Бецалель под руку с дамой, но я к ним не подходил. Он не слишком старался скрывать свои романы, но и не бахвалился ими. Никогда не приводил в наш дом своих подруг, чтобы представить нам, и почти никогда о них не говорил. Но порой мы видели его влюбленным юношей, у которого голова идет кругом, глаза затуманены, рассеянная улыбка блуждает на губах, он что-то бормочет самому себе и бурно радуется… А иногда выглядел он осунувшимся, детский румянец его блекнул, словно солнце, затянутое осенними облаками. Тогда стоял он в своей комнате и сердито гладил одну за другой рубашки. Дедушка имел обыкновение гладить свое белье, опрыскивая его одеколоном из бутылочки с пульверизатором, и вот за этим занятием он временами разговаривал сам с собой по-русски, то сурово, то ласково, или напевал себе под нос какую-то грустную украинскую мелодию. Из этого мы могли заключить, что перед ним закрылась очередная дверь, либо, как это случилось в дни его обручения, во время необыкновенного плавания в Нью-Йорк, он вновь отчаянно запутался в муках двух любовных историй, которые разворачивались одновременно.

Однажды, когда ему было уже восемьдесят девять, он сообщил нам, что намерен отправиться в “важную поездку” на два-три дня – мол, нам не следует ни о чем беспокоиться. Но когда он не вернулся и через неделю, мы всерьез стали тревожиться: где же он? почему не звонит? Быть может, не приведи господь, с ним что-нибудь стряслось? Все-таки человек в его возрасте…

Мы колебались, не зная, надо ли обращаться в полицию? А вдруг он, не дай бог, лежит в какой-нибудь больнице, а вдруг случилось с ним какое-то несчастье – ведь мы никогда не простим себе, что не бросились на поиски. Но если мы и впрямь свяжемся с полицией, а он окажется жив и здоров, как устоим мы перед ураганом его гнева, который обрушится на нас? Если дедушка не появится до полудня в пятницу, решили мы после двухдневных колебаний, то придется нам обратиться в полицию – выбора нет.

В пятницу, в полдень, за полчаса до истечения срока нашего “ультиматума”, дедушка вдруг появляется, разрумянившийся, довольный, веселый, сыплющий шутками, по-детски восторженный.

– Куда же ты пропал, дедушка?

– Ну что там! Поездил себе немножко.

– Но ты же сказал, что вернешься через два-три дня?

– Сказал. Ну и что, если сказал? Ну ведь я поехал с госпожой Гершкович, мы там замечательно провели вместе время. Совершенно не почувствовали, как быстро убегает время…

– И куда вы поехали?

– Я уже сказал: поехали провести время. Нашли тихий пансион. Очень-очень культурный. Как в Швейцарии.

– Пансион? Где?

– На высокой горе в Рамат-Гане.

– Но ведь ты мог хотя бы позвонить нам? Чтобы мы так не волновались?

– Не нашли мы там телефона. В нашей комнате не было. Ну да что… Это был исключительно культурный пансион!

– Но ведь ты мог позвонить из телефона-автомата. Я ведь сам дал тебе для этого асимоны.

– Асимоны… Асимоны… Ну что такое? Что еще за асимоны?

– Асимоны – это чтобы звонить по телефону-автомату.

– А… твои жетоны. Вот они. Ну забирай их обратно, клоп. Забирай и их, и дырки, что у них посередке. Забирай, забирай, только пересчитай, пожалуйста. Никогда ни у кого не бери ничего, предварительно как следует не пересчитав.

– Почему ты ими не воспользовался?

– Жетонами? Ну да что там… Жетоны! Я им не доверяю.

* * *

Когда было ему девяносто три года, спустя три года после смерти моего отца, дедушка решил, что я уже достаточно взрослый и пришло время поговорить со мной как мужчина с мужчиной. Он пригласил меня в свой кабинет, закрыл окна, запер дверь на ключ, уселся, торжественный и официальный, за письменный стол, велел мне сесть напротив, не называл меня “клоп”, закинул ногу на ногу, подпер подбородок ладонью, ненадолго задумался и произнес:

– Пришло время, чтобы мы немного поговорили о Женщине. – И сразу же пояснил: – Ну. О женщине в общем смысле.

Мне в то время было тридцать шесть, я был женат уже пятнадцать лет, у меня было две дочки-подростка.

Дедушка вздохнул, легонько кашлянул в ладонь, поправил галстук, прочистил горло и сказал:

– Ну что ж… Женщина всегда интересовала меня. Всегда. Ни в коем случае не подумай что-нибудь нехорошее! Ведь все, что я говорю, – это совершенно иное! Ну, я лишь говорю, что женщина всегда вызывала во мне интерес. Нет-нет, не “женский вопрос”! Женщина как личность.

Он легко засмеялся и уточнил:

– Ну, женщина интересовала меня во всех смыслах. Ведь всю свою жизнь я постоянно смотрел на женщин, даже тогда, когда я был всего лишь маленький чудак (это было сказано по-русски). Нет, ни в коем случае не смотрел я на нее как какой-то паскудник, нет, я смотрел на нее с полным уважением. Я смотрел и учился. Ну вот, чему я научился и чему сейчас хочу изучить тебя (я догадался, что он хочет “научить” меня: с глагольными формами, да и вообще с ивритом у дедушки были напряженные отношения). Чтобы ты уже знал. Теперь ты меня хорошенько выслушаешь. Пожалуйста. Значит, так…

И замолчал. И поглядел туда и сюда, словно еще раз хотел удостовериться, что в этой комнате мы действительно только вдвоем, никаких посторонних ушей.

– Женщина, – снова заговорил дедушка, – ну, в некотором смысле она в точности как мы. Ну точь-в-точь. Абсолютно. Но в некоторых других отношениях, – продолжал он, – женщина совершенно иная. Совсем не похожа.

И опять он прервался – возможно, в памяти его всплыли те или иные картины, – лицо осветилось детской улыбкой, и свое обучение он подытожил так:

– Ну да что там! В некоторых смыслах Женщина – в точности как мы, а в некоторых других – она совсем не похожа на нас… Ну, над этим, – он встал, – над этим я еще работаю…

Было ему девяносто три года, и не исключено, что он и в самом деле продолжал “работать” над этим вопросом до последних дней своих.

Я тоже все еще работаю над этим вопросом.

* * *

Был у него свой собственный, личный иврит, у моего дедушки. И ни в коем случае не хотел он, чтобы его поправляли. Так, нечаянно заменив одну букву на другую в каком-нибудь ивритском слове, он до конца жизни мог, к примеру, вместо слова “парикмахер” (сапар) говорить “моряк” (сапан) и более того – образовывать от этого другие слова, превращая ту же “парикмахерскую” в “судоверфь”. Раз в месяц, как часы, отправлялся бравый мореход на “судоверфь”, усаживался в кресло капитана, и “моряк”, он же парикмахер, получал от него целый ряд наставлений и команду “отправиться в плавание”. А посылая меня “поморячиться” (глагол он строил с той же ошибкой), он, естественно, прибегал к морскому сравнению: “На кого ты похож! Просто пират!” Город Каир именовал он не иначе как “Каиро”. Я был для него иногда молодец, иногда какой ты дурак – и то и другое только по-русски. На этом же языке, никогда не используя ивритского аналога, он говорил спать. А на вопрос “Как спалось, дедушка?” всегда отвечал исключительно на иврите: “Великолепно!” Но поскольку не совсем был уверен в своем иврите, то обычно весело добавлял: “Хорошо! Очень хорошо!” Для некоторых слов он признавал только русский: библиотека, чай, чайник. А вот для правительства нашлось у него словечко из идиша – правда, тоже не без славянских корней, партач. Правящую партию социалистов он тоже предпочитал крыть на идише.

Однажды, года за два до того, как он умер, заговорил дедушка со мной о смерти:

– Если, не дай бог, падет в бою какой-нибудь молодой солдат, парень лет девятнадцати-двадцати, ну, это ужасное, страшное несчастье – но не трагедия. Умереть в моем возрасте – это уже трагедия! Человек вроде меня, которому девяносто пять – почти сто! – уже так много лет каждое утро встает в пять часов, принимает холодный душ, каждое утро, каждое утро, вот уже почти сто лет, даже в России – холодный душ каждое утро, даже в Вильне… Вот уже почти сто лет он каждое утро съедает кусочек хлеба с селедкой, выпивает стакан чая, каждое утро выходит на получасовую прогулку, летом и зимой, ну, пройтись утром по улице – это для моциона! Это хорошо возбуждает циркуляцию! И как только он вернется домой, то каждый день, каждый день почитывает газеты и попивает чай… Так вот, короче, этот славный парнишка, которому девятнадцать лет, если он, не дай бог, будет убит, он ведь не успел завести никакого…

Тут я должен прерваться и пояснить, что в ивритском слове хергель, “привычка”, дедушка, по своему обыкновению, переставил и поменял буквы, превратив его таким образом совсем в другое слово, ригуль, то есть “шпионаж”, так что продолжение его речи звучало так:

– …Не успел завести никакого шпионажа. Да и когда ему было успеть? Но в моем возрасте уже трудно все прервать, очень-очень трудно. Ведь гулять по улице каждое утро – это для меня уже старый шпионаж. И холодный душ – тоже шпионаж. И жить – это уже для меня шпионаж. Ну да что там? После ста лет кто же способен одним махом изменить весь свой шпионаж? Не вставать больше в пять утра? Без душа, без селедки с хлебом? Без газеты, без прогулки, без стакана горячего чая? Трагедия!

19

В 1845 году в Иерусалим, находящийся под властью Османской империи, прибыли британский консул Джеймс Фин с супругой Элизабет-Энн. Оба знали иврит, а консул даже написал историю еврейского народа, к которому всю свою жизнь питал особую симпатию. Он был членом “Лондонского общества по распространению христианства среди евреев”, но, насколько известно, прямой миссионерской деятельностью в Иерусалиме не занимался. Консул Фин и его жена истово верили в то, что возвращение еврейского народа на его родину приближает истинную Свободу для всего мира. Не раз защищал консул евреев в Иерусалиме от притеснений турецких властей. Кроме всего прочего, Джеймс Фин верил в необходимость “продуктивизации” жизни евреев и помогал им овладевать строительным делом, а также приобщаться к земледельческому труду. Для этой цели он приобрел в 1853 году за 250 английских фунтов стерлингов пустынный скалистый холм в нескольких километрах от Иерусалима, к северо-западу от Старого города. Все еврейское население Иерусалима проживало тогда внутри городских стен. Приобретенная консулом земля не обрабатывалась, не была заселена, и участок назывался арабами Керем аль-Халиль, то есть Виноградник аль-Халиля. Джеймс Фин перевел название на иврит – Керем Авраам. Он построил здесь дом для себя и создал хозяйственное предприятие “Мошавот харошет” (“Фабричное поселение”), которое должно было обеспечить бедных евреев рабочими местами, подготовить их к производственной деятельности, к занятиям ремеслами и сельским хозяйством. Ферма разместилась на площади в сорок дунамов (десять акров). Свой дом Джеймс и Элизабет Фин построили на вершине холма, а вокруг него расположились и ферма, и хозяйственные постройки, и производственные помещения. Толстые стены их двухэтажного дома были сложены из тесаного камня, потолки в восточном стиле, сводчатые, крестообразные. За домом – двор, окруженный стеной, в скальном грунте высечены колодцы, в которые собиралась вода, были там и конюшни, и загон для скота, и амбар, а также склады, винный погреб, давильни для винограда и для маслин.

Около двухсот евреев трудились в “Фабричном поселении”, очищали территорию от камней, возводили каменные заборы, сажали фруктовый сад, выращивали овощи и фрукты, а также были заняты созданием небольшой каменоломни и другими работами, связанными со строительством. После смерти консула его вдова основала фабрику по производству мыла, где также трудились евреи.

Почти в то же время немецкий миссионер Иоганн Людвиг Шнеллер, уроженец города Эрфинген, расположенного в королевстве Вюртемберг, создал по соседству с Керем Авраам приют для детей арабов-христиан – детей, оставшихся сиротами в результате резни христиан, учиненной в Ливане. Приют располагался на обширной территории, за каменным забором. “Сирийский дом сирот имени Шнеллера” точно так же, как и “Фабричное поселение” супругов Фин, ставил во главу угла приобщение своих подопечных к трудовой деятельности, обучая их ремеслам и помогая обрести навыки ведения сельского хозяйства.

И Фин, и Шнеллер были ревностными христианами, каждый в силу личного подхода и понимания, но бедность, страдания, отсталость евреев и арабов, проживавших в Святой земле, трогали их сердца. Оба полагали, что приобщение местных жителей к производительному труду – ремеслам, строительному делу, сельскому хозяйству – вырвет Восток из когтей вырождения, отчаяния, бедности и равнодушия. Быть может, они и в самом деле надеялись, что их щедрость и отзывчивость приведут евреев и мусульман в объятия христианства.

* * *

У подножия фермы Фина в 1920 году был заложен квартал Керем Авраам, маленькие тесные домики которого строились среди садов фермы и постепенно отхватывали от нее все новые и новые площади. Что же до дома Финов, то после смерти Элизабет-Энн, вдовы консула, он пережил множество превращений – сначала его сдали английскому учреждению для малолетних преступников, затем там размещалось одно из отделений британской администрации, а потом воинский штаб.

В конце Второй мировой войны дом был огорожен высоким забором из колючей проволоки, и весь дом со всеми его дворовыми постройками стал местом заключения для пленных итальянских солдат. Мы, бывало, прокрадывались туда под вечер, задирали пленных и веселились вместе с ними, строя рожи и жестикулируя. “Бамбино! Бамбино! Бонджорно, бамбино!” – восторженно восклицали итальянцы, завидев нас. А мы, со своей стороны, тоже кричали им: “Бамбино! Бамбино! Иль дуче морте! Финито иль дуче!” Иногда мы вопили: “Вива Пиноккио!” И поверх колючей проволоки, поверх разверзшейся пропасти чужого языка, войны, фашизма к нам всегда возвращался, словно отклик на древний пароль, ликующий крик: “Джеппето! Джеппето! Вива Джеппето!”

В обмен на конфеты, арахис, апельсины и печенье, которые мы бросали итальянцам через колючую проволоку, как обезьянам в зоопарке, некоторые из пленных передавали нам итальянские марки или показывали издали семейные фотографии со смешливыми женщинами, маленькими детьми, втиснутыми в костюмчики, – это были наши сверстники, в пиджачках, при галстуках, с аккуратно причесанными черными волосами, со взбитым коком, сверкающим от бриллиантина.

Однажды в обмен на жевательную резинку “Альма” в желтой обертке один из пленных показал мне через колючую проволоку фотографию толстухи, на которой не было никакой одежды, кроме чулок с подвязками. Секунду стоял я перед фотографией, словно оглушенный громом, широко открыв глаза, парализованный, обливающийся потом, – будто в разгар Судного дня вдруг поднялся кто-то в синагоге и выкрикнул запретное имя Бога. Через мгновение я повернулся и, потрясенный, ошеломленный, рыдая, кинулся прочь, как если бы гнались за мной волки; я мчался во весь дух и убегал от этой фотографии примерно до одиннадцати с половиной лет.

После создания в 1948 году Государства Израиль дом консула и его супруги стал базой народного ополчения, потом здесь размещались штаб подразделений пограничной стражи, службы гражданской обороны, база молодежной допризывной подготовки, пока, наконец, здание не передали воспитательному учреждению для девочек из религиозных семей, получил он имя “Дом Брахи”. Изредка, оказываясь в квартале Керем Авраам, я сворачиваю с улицы Геула, которая нынче называется улицей Царей Израиля, иду налево по улице Зхария, прохаживаюсь взад и вперед по улице Амоса, поднимаюсь по улице Овадия до самого ее верха, останавливаюсь у входа в дом консула Фина и на две-три секунды замираю у ворот. Старый дом съежился с течением лет, словно, опасаясь занесенного над ним топора, втянул голову в плечи, и изменил свою веру – в соответствии со строгими правилами еврейского религиозного закона. Деревья и кустарники выкорчеваны, и теперь весь двор залит асфальтом. Улетучились, растаяли Пиноккио и его родитель Джеппето. И базы допризывной подготовки молодежи словно бы никогда и не было. Остатки покосившейся беседки еще виднеются во дворе. Две-три женщины в платках и темных платьях стоят там иногда у ворот. Они замолкают, стоит мне глянуть в их сторону. Отводят взгляд. Перешептываются, когда я удаляюсь.

* * *

По прибытии в 1933 году в Эрец-Исраэль отец мой записался в Еврейский университет на горе Скопус в Иерусалиме, чтобы продолжить образование и получить вторую университетскую степень. Поначалу он жил с родителями в маленькой съемной квартирке в Керем Авраам, на улице Амос, примерно в двухстах метрах восточнее дома консула Фина. Потом родители переехали на другую квартиру. В квартиру на улице Амос въехали супруги Зархи, однако комнату со входом через веранду продолжал снимать парень-студент, на которого его родители возлагали большие надежды.

Керем Авраам все еще был новым кварталом, большинство улиц еще не замостили, и виноград, давший кварталу свое имя, все еще рос тут и там. Виноградные лозы, гранатовые, тутовые и фиговые деревья перешептывались, стоило дуновению ветра коснуться листвы. С наступлением лета, когда окна распахивались настежь, ароматы цветов заливали маленькие комнатки. В конце каждой из пыльных улиц, а также с крыш можно было видеть горы, окружавшие Иерусалим.

Один за другим возникали здесь каменные дома, простые, двух– и трехэтажные, поделенные на множество тесных – пара крошечных комнат – квартирок. Железные ворота в этом квартале украшали слово “Сион” и шестиконечные звезды. Железные ограды и решетки во дворах и на балконах очень скоро проржавели. Сосны и кипарисы постепенно вытеснили виноградные лозы и гранатовые деревья. Правда, случалось, что кое-где эти одичавшие деревья зацветали, но дети обчищали их, не давая гранатам созреть. Между деревьями и валунами во дворах высаживали олеандры или герань. Но очень скоро вся эта зелень была забыта и заброшена, над нею протянулись бельевые веревки, ее затаптывали, ее теснили колючки, на земле полно было битого стекла. Если олеандры и герань не умирали от жажды, то неистово разрастались, как любая дикая растительность. Во дворах теперь теснились подсобные постройки: склады, бараки, сарайчики из жести… И хибары, наскоро сколоченные из ящиков, в которых жители квартала Керем Авраам привезли свои пожитки, – похоже, люди пытались воссоздать здесь копию оставленных ими в Польше, Украине, Венгрии или Литве местечек. Кое-кто укреплял на шесте большую жестяную банку из-под маслин, сооружал голубятню и ожидал прилета голубей, пока ожидание не сменялось отчаянием. Кое-кто пытался устроить во дворе курятник – на двух-трех птиц. Другие старались изо всех сил вырастить на маленьких грядках редиску, лук, цветную капусту, петрушку…

Почти все стремились переехать отсюда в места более культурные – в кварталы Рехавия, Кирьят Шмуэль, Тальпиот или Бейт ха-Керем. Все очень старались поверить, что трудные времена миновали, в самом ближайшем будущем обязательно будет создано Еврейское государство, тогда все переменится к лучшему. Разве не переполнилась чаша страдания?

А тем временем в квартале Керем Авраам родились первые дети, и почти невозможно было объяснить им, откуда прибыли их родители, почему они прибыли сюда и чего все ожидают. В квартале Керем Авраам жили мелкие чиновники, служившие в Еврейском агентстве, учителя, медсестры, писатели, шоферы, делопроизводители, преобразователи мира, переводчики, продавцы, мыслители, библиотекари, банковские кассиры, билетеры, идеологи, владельцы маленьких магазинчиков, одинокие старики, проедающие свои скудные сбережения. В восемь вечера закрывались балконы, запирались дома, опускались все жалюзи, и только уличный фонарь создавал для одного себя желтую лужицу света на углу пустынной улицы. По ночам слышались пронзительные крики ночных птиц, далекий лай собак, одинокие выстрелы, шум ветра в кронах фруктового сада, ибо с наступлением темноты весь квартал возвращал себе данное еще консулом имя “керем” и вновь превращался в виноградник. Во дворах шелестели чудом уцелевшие смоковницы, шелковицы, оливы, яблони, гранатовые деревья, виноградные лозы. На каменные стены падал лунный свет и, отражаясь от них, пробирался меж деревьев, обретая прозрачную бледность привидения.

* * *

Улица Амос на двух-трех снимках в альбоме моего отца выглядит как незаконченный эскиз. Скопление прямоугольных строений из тесаного камня. Железные жалюзи и решетки на балконах. Там и сям на подоконниках горшки с чахлой геранью, рядом – выставка из банок, в которых, залитые рассолом с укропом и чесноком, солятся огурцы или перцы. Между рядами домов улицы как таковой еще нет, лишь пыльная грунтовка, вдоль которой громоздятся железные бочки и строительные материалы: щебенка, груды обтесанного камня, мешки с цементом, бетонные плиты, кучи песка, мотки проволоки, разобранные деревянные строительные леса. Тут и там среди этого хаоса растет себе колючая степная акация, запорошенная белесой пылью. Прямо на земле, посреди дороги, сидят каменотесы – босые, обнаженные до пояса, в широких холщовых штанах, с обмотанными полотенцами головами. Стук их молотков, ударяющих по зубилу, наполняет квартал залпами барабанной дроби, складывающейся в какую-то странную, настойчивую атональную мелодию. Время от времени на окраине квартала слышатся хриплые возгласы, предупреждающие об опасности: “Ба-руд! Ба-руд!” А затем мир раскалывается от грохота взорванных скал…

На другой фотографии, праздничной, словно перед балом, прямо посреди улицы Амос, в самой гуще строительной суматохи, стоит автомобиль – черный и прямоугольный, будто катафалк. Такси или частная машина? По снимку не угадать. Блестящее лаковое авто двадцатых годов: шины узкие, как у мотоцикла, колпаки на колесах тонкие, сетчатые, капот прямоугольный, и посеребренная полоса из никеля подчеркивает его форму. По бокам у капота прорези, похожие на жалюзи. На самом носу автомобиля – маленький выступ: пробка из никеля, блестящая, венчающая радиатор. Два круглых фонаря подвешены спереди на серебристом стержне, и сами фонари отливают серебром, сверкая на солнце.

Рядом с автомобилем снят торговый агент Александр Клаузнер, элегантный до невозможности, в тропическом светлом костюме, при галстуке и дырчатой панаме, немного напоминающий голливудского актера Эрола Флина в каком-нибудь фильме про европейских господ, оказавшихся в Экваториальной Африке или Бирме. Рядом с ним – внушительная, выше и шире него, – стоит его элегантная супруга Шломит, его двоюродная сестра и повелительница, гранд-дама, великолепная и надраенная, как военный корабль. Она в летнем платье с коротким рукавом, на шее ожерелье, очаровательная шляпа-федора венчает ее ухоженную прическу, а прикрепленная к шляпке кружевная вуалетка скрывает лицо, словно за полупрозрачной занавеской. В руках она держит прелестный зонтик от солнца, называемый “парасоль”. Их сын Лёня, Лёничка, тоже тут – похожий на жениха в день свадьбы. Он смотрится несколько комично, рот слегка приоткрыт, круглые очки сползли на нос, плечи выдвинуты вперед, и весь он, наподобие мумии, запеленут в тесный костюм. Черная жесткая шляпа выглядит так, словно ее силой нахлобучили ему на голову, – напоминающая перевернутую железную кастрюлю, она надвинута до середины лба, и кажется, что только уши, чересчур большие, удерживают ее от того, чтобы не соскользнуть до самого подбородка, поглотив всю оставшуюся часть головы.

По какому торжественному поводу нарядились все трое и то ли заказали такси, то ли собрались в поездку на частном автомобиле? Это выяснить невозможно. Год, судя по другим фотоснимкам, вклеенным в альбом на той же странице, по-видимому, 1934-й, то есть лишь спустя год после их прибытия в Эрец-Исраэль, когда они все трое еще жили в квартире на улице Амос. Номер черного автомобиля я различаю без труда. Он вполне отчетлив: М-1651. Папе моему было тогда двадцать четыре, но на снимке он выглядит пятнадцатилетним подростком, вырядившимся стариком.

* * *

По приезде из Вильны Клаузнеры жили в квартире из двух с половиной комнат на улице Амос. Спустя год дедушка и бабушка нашли себе съемную квартирку неподалеку – комната и каморка, служившая дедушке “кабинетом”, а также убежищем в ненастные дни, когда накатывалась буря гнева его супруги или когда надо было скрыться от разящего меча гигиены, воздетого бабушкой Шломит против микробов. Эта квартирка находилась в переулке Прага – между улицей Иешаяху и улицей Чанселор, которая теперь называется улицей Штраус.

Передняя комната в квартире на улице Амос отныне стала пристанищем студента – моего отца. Здесь поставил он свою первую этажерку с книгами, заполнив ее тем, что привез из Вильны. Здесь же разместил старый стол на тонких ножках, с фанерной столешницей. Здесь же повесил свою одежду в длинный деревянный ящик, скрытый за занавеской и служивший ему шкафом. Сюда же он, бывало, приглашал своих товарищей и подруг, ведя с ними ученейшие беседы о смысле жизни, о значении литературы, о политике – мировой и местной.

С фотографии глядит на меня отец, сидящий за письменным столом, худой, молодой… Волосы зачесаны назад, очки в круглой черной оправе придают ему серьезность, он в белой рубашке с длинными рукавами. Сидит он непринужденно, боком к столу, спиной к окну, одна из створок которого распахнута внутрь комнаты, но железные жалюзи прикрыты, и только тонкие щупальца света проникают сквозь прорези в комнату. Отец на этом снимке погружен в изучение какой-то толстой книги, которую он держит в руках. На столе лежит еще одна раскрытая книга и стоит какой-то предмет – похоже, будильник – что-то круглое на растопыренных ножках. Слева от отца небольшая этажерка, забитая книгами настолько плотно, что под тяжестью толстых томов одна из полок провисла этаким откормленным брюхом. Книги наверняка привезены из Вильны, и здесь им и тесновато, и жарко, и не очень удобно.

Над этажеркой висит портрет дяди Иосефа. Дядя выглядит величественно, лицо одухотворенное – ну прямо пророк. Белая бородка клинышком и редеющие волосы. Он будто вглядывается в моего отца, вперив в него острый критический взгляд: не появилась ли небрежность в занятиях, не соблазнился ли он сомнительными студенческими удовольствиями, не забыл ли он об исторической ситуации и надежде поколений, не отнесся ли, не приведи господь, легкомысленно к тем мельчайшим деталям, из которых в конечном счете складывается общая картина?

Рядом с портретом дяди Иосефа висит на гвоздике копилка с большой шестиконечной звездой – для сбора пожертвований в Национальный фонд развития земли Израиля. Отец на снимке кажется спокойным, вполне довольным собой и в то же время серьезным и сосредоточенным, как монах-отшельник. Вся тяжесть открытой книги приходится на его левую руку, а другая рука лежит на листах справа, чтение которых он уже завершил, из чего можно заключить, что читает он книгу на иврите – ее листают справа налево. Там, где рука его выглядывает из рукава белой рубашки, видны густые черные волосы, которые покрывали его руки от локтя до кисти.

За стенами комнаты, за закрытыми жалюзи, рабочие копают канаву, чтобы уложить канализационные трубы. Где-то там, в подвале одного из старых еврейских домов, в извилистых переулках кварталов Шаарей Хесед или Нахалат Шива, именно в эту минуту тайно учатся обращаться с оружием парни из иерусалимского отделения подпольной Хаганы, разбирают и собирают старенький пистолет системы “парабеллум”. По дорогам, взбирающимся в гору меж арабскими деревнями, втайне замышляющими недоброе, ведут свои машины, твердо держа руль загорелыми руками, парни из компаний “Эгед” и “Тнува”. По руслам пересыхающих рек, называемых в наших краях вади, незаметно спускаются к пустыне молодые еврейские разведчики – в коротких брюках цвета хаки и такого же цвета носках, в арабских головных уборах и с полной боевой выкладкой. В Галилее, в долинах Бейт-Шаана и Изреельской, в Самарии и Иудее, в долине Хефер, в Негеве, на равнинах у Мертвого моря мускулистые, молчаливые, прокопченные солнцем пионеры-первопроходцы и их подруги в эти мгновения трудятся на земле…

А он, серьезный студент из Вильны, прокладывает здесь свою борозду: в один прекрасный день он станет профессором Еврейского университета на горе Скопус, внесет свой вклад в расширение горизонтов науки и образования, осушит болота изгнания в людских сердцах. Подобно тому, как первопроходцы Галилеи и Изреельской долины превращают пустыню в цветущий сад, вот так и он – всеми силами своими – будет пролагать борозды, вспахивая поле духовности, взращивая новую ивритскую культуру. Это решено твердо и бесповоротно.

20

Каждое утро Иехуда Арье Клаузнер ездил автобусом компании “Ха-Мекашер” по девятому маршруту: от остановки на улице Геула через Бухарский квартал, по улицам Пророка Самуила и Шимона Праведного, мимо Американской колонии и арабского квартала Шейх Джерах – до зданий Еврейского университета на горе Скопус. Там он усердно учился, стремясь получить вторую степень. Историю преподавал профессор Рихард Михаэль Кибнер, которому и в голову не приходило, что необходимо выучить иврит, поскольку текст его лекций был записан латинскими буквами, и, читая этот текст студентам, он не знал смысла большинства произносимых им слов, так как и перевод лекций, и ивритская транскрипция – все это готовилось его ассистентом. Семитскую лингвистику отец изучал под руководством профессора Хаима Яакова Полоцкого, курс Библии и библеистики читал профессор Умберто Моше Давид Кассуто, а ивритскую литературу преподавал дядя Иосеф, он же профессор, доктор наук Иосеф Гдалия Клаузнер, чей девиз звучал так: “Иудаизм и человечность”.

Дядя Иосеф, конечно же, приблизил к себе моего отца, одного их самых лучших своих студентов, но когда пришло время, не выбрал его на должность ассистента, чтобы не давать пищу злым языкам. Для профессора Клаузнера столь важно было избежать любого злословия и клеветы, которые могли бы бросить тень на его доброе имя и его честность, что, поступясь справедливостью, он нанес ущерб своему племяннику, плоти от плоти и кости от кости его.

На титульном листе одной из своих книг написал бездетный дядя Иосеф посвящение: “Любимому Иехуде Арье, моему племяннику, который дорог мне, как родной сын, от дяди, любящего его всей душой. Иосеф”. Отец однажды горько пошутил: “Если бы я не был его родственником, если бы он любил меня чуть-чуть меньше, кто знает, возможно, и я был бы уже сегодня преподавателем на кафедре литературы, а не корпел бы в библиотеке”.

Это обстоятельство оставалось долгие годы кровоточащей раной в папиной душе, ибо он был достоин стать профессором – подобно дяде и старшему брату Давиду, доценту университета в Вильне. Мой отец обладал прекрасными способностями и феноменальной памятью, он превосходно знал и мировую, и ивритскую литературу, владел многими языками. Тосефта, и мидраш[35], и средневековая ивритская поэзия, созданная в Испании, были близки ему так же, как вавилонский миф о Всемирном потопе и его герой Утнапиштим, как Гомер, и Овидий, и Шекспир, и Гете, и Мицкевич… Отец был человеком прилежным и трудолюбивым, как пчела, заботящаяся о благе своего улья. Прямой и точный, он был учителем божьей милостью: обладал способностью рассказывать просто и ясно о переселении народов, о “Преступлении и наказании”, об устройстве подводной лодки или законах Солнечной системы. Но ни разу в жизни не удостоился он возможности стоять перед аудиторией, ему не дано было воспитать поколение собственных учеников. Он завершил свою жизнь в должности библиотекаря и библиографа, выпустил несколько монографий, а также внес весьма ценный вклад в издание Еврейской энциклопедии, написав для нее ряд глубоких статей, по большей части – в области сравнительного литературоведения и польской литературы.

В 1936 году нашлась для него крошечная должность в отделе периодической печати Национальной библиотеки, где он и проработал около двадцати лет – сначала в кампусе на горе Скопус, а затем в здании “Терра Санта”. Начинал он скромным библиотекарем, а впоследствии стал заместителем начальника отдела доктора Фефермана. В Иерусалиме, переполненном беженцами из Польши и России, а также теми, кому удалось спастись из гитлеровской Германии (среди них были великие светила, работавшие в прославленных университетах), преподавателей оказалось намного больше, чем учеников, а ученых и исследователей намного больше, чем студентов.

В конце пятидесятых годов, после того как докторская диссертация отца с успехом была утверждена университетом в Лондоне, он безуспешно пытался найти хоть самое скромное место внештатного преподавателя – на кафедре новой ивритской литературы в Еврейском университете в Иерусалиме. В свое время профессор Клаузнер весьма опасался пересудов, если он примет на работу своего племянника. После него кафедру возглавил поэт Шимон Галкин, который хотел открыть новую страницу в жизни кафедры и стремился раз и навсегда избавиться от наследия Клаузнера, от методики Клаузнера, от духа Клаузнера и, конечно же, решительно не желал работать с племянником Клаузнера. В начале шестидесятых, когда открылся новый университет в Тель-Авиве, отец попытал свое счастье там, но и эти двери перед ним не открылись.

* * *

В последний год своей жизни отец еще вел переговоры о должности преподавателя литературы в новом академическом учебном заведении, которое создавалось тогда в Беэр-Шеве и со временем превратилось в Университет имени Бен-Гуриона в Негеве. Шестнадцать лет спустя после смерти отца я стал внештатным преподавателем литературы в этом университете, а еще через год-два уже занимал должность профессора, и мне была предложена кафедра, носящая имя Агнона. За прошедшие годы ко мне обращались и Иерусалимский, и Тель-Авивский университеты, предлагая профессорские должности, кафедру литературы и всевозможные привилегии. И это – мне, который не столь широко образован и знающ, не столь остроумен и эрудирован, не обладает качествами блестящего полемиста. Мне, чей ум никогда не был склонен к исследовательской работе и чей мозг всегда погружался в какую-то молочную дрему при виде примечаний. Десяток “спущенных сверху” профессоров, подобных мне, не стоят и ногтя на мизинце моего отца.

* * *

Квартира супругов Зархи состояла из двух с половиной маленьких комнат, расположенных на первом этаже трехэтажного дома. В задней части квартиры жил Исраэль Зархи со своей женой Эстер и престарелыми родителями, а вот переднюю комнату занимал мой отец – сначала вместе со своими родителями, затем один и, наконец, вместе с моей матерью. Из этой комнаты имелся отдельный выход на веранду. С веранды две ступеньки вели в палисадник перед домом, а оттуда – на улицу Амос, которая в те времена была пыльной, не замощенной грунтовой дорогой, без тротуаров. Всюду в беспорядке громоздились стройматериалы и разобранные строительные леса, среди которых слонялись голодные коты и случайные голуби. Три-четыре раза в день проезжала телега, запряженная ослом или мулом, то груженная металлической арматурой, то развозящая керосин, то принадлежащая продавцу льда или молочнику. А порой это была телега старьевщика, чей хриплый крик на идише “Алтэ за-хен!” (“Старые вещи!”), бывало, леденил мою кровь. В течение всего моего детства мерещилось мне, что так предупреждают меня о болезни, старости и смерти, хоть и далеких, но постепенно, медленно, настойчиво, днем и ночью подбирающихся ко мне. Они подползают, словно гадюка, тайком извивающаяся в темных зарослях. Где-то там шевелятся холодные пальцы, которые вдруг вопьются в мою спину, схватят меня за горло; в хрипящем вопле “Алтэ за-хен!” всегда слышалось мне “Ал теза-кен!” – на иврите это значит “Не будь старым!”. И по сей день от этого крика старьевщиков пробегает по моей спине холодная дрожь.

На фруктовых деревьях, которые росли во дворах, гнездились воробьи, в трещинах валунов сновали ящерицы и прочие пресмыкающиеся, там можно было увидеть скорпиона, а иногда встретить черепаху. Ребята прорыли под заборами целую сеть соединяющих дворы лазов, сеть эта раскинулась по всему кварталу, значительно сократив переходы. А иной раз мы забирались на плоские крыши, чтобы подсмотреть, чем заняты британские солдаты за стенами военного лагеря “Шнеллер”, либо издали понаблюдать за жизнью обитателей арабских деревень, расположенных на склонах окрестных гор.

* * *

Сегодня имя Исраэля Зархи почти полностью забыто, но в те дни Зархи был молодым, весьма плодовитым и известным писателем, чьи книги хорошо расходились. Он был ровесником моего отца, но уже к 1937 году – а ему исполнилось тогда всего лишь двадцать восемь – Зархи успел выпустить целые три книги. Он тоже изучал ивритскую литературу у профессора Иосефа Клаузнера, в кампусе на горе Скопус, и хотя он прибыл в Эрец-Исраэль всего на несколько лет раньше отца, успел поработать два-три года сельскохозяйственным рабочим в поселениях долины Шарона. Средства к существованию Зархи добывал, работая мелким чиновником в секретариате университета. Был он человеком худым, томным, рассеянным, стеснительным, несколько грустным, с мягким голосом и мягкими, утонченными манерами. Я никак не мог нарисовать себе образ Зархи, держащего мотыгу или кирку, обливающегося потом в знойный день. Вокруг маленькой лысины у него на макушке амфитеатром располагались черные волосы. Худое задумчивое лицо было очень бледным. Когда Зархи шел, то казалось, что он не слишком доверяет земле, по которой ступает, или, напротив, опасается, что шаги его могут причинить боль почве, которой касаются его ноги. Он ни разу не взглянул на меня, беседуя со мной, – задумчивый взгляд его коричневых глаз почти всегда был прикован к полу.

Я им восхищался, поскольку у нас рассказывали, что он – писатель, ни на кого не похожий. Весь Иерусалим сочинял ученейшие книги, которые рождались из чьих-то записок, других книг, каталогов и хроник, из лексиконов, толстых иностранных томов, из запятнанных чернилами картотек, покоящихся на письменных столах. Но господин Зархи был писателем, который сочинял “из собственной головы”. (Мой папа, помнится, говорил: “Если ты украл свою мудрость из одной-единственной книги, то ты презренный плагиатор, литературный вор. Но если ты крадешь из десяти книг, то называешься “интерпретатор”, а если из тридцати-сорока книг, то ты – “выдающийся исследователь”.)

Мне было лет семь-восемь, когда я попытался читать книги Исраэля Зархи, но язык его оказался труден для меня. В нашем доме в родительской спальне, служившей гостиной, библиотекой, рабочим кабинетом и столовой, была одна полка – примерно на тогдашнем уровне моих глаз, – половину которой занимали книги Зархи: “Разрушенный дом бабушки”, “Деревня Шилоах”, “Гора Скопус”, “Сокрытое пламя”, “Невспаханная земля”, “Злые времена”. И еще одна книга, чье странное название возбуждало мое любопытство: “Нефть течет в Средиземное море”.

Умер Исраэль Зархи в возрасте тридцати восьми лет. В свободные от работы в секретариате университета часы он успел написать около пятнадцати томов повестей и романов, да еще с полдюжины книг перевел с польского и немецкого.

* * *

В зимние вечера собиралась у нас или у семейства Зархи тесная компания: Хаим и Хана Торен, Шмуэль Версес, супружеская пара Брейманов, неистовый и удивительный господин Шарон-Швадрон, рыжеволосый фольклорист господин Хаим Шварцбойм, Исраэль Ханани, работавший в канцелярии Сохнута, и его симпатичная жена Эстер. Собирались они обычно после ужина, часов в семь или половине восьмого, расходились в половине десятого – это время считалось поздним. Они пили огненно-горячий чай, угощались медовыми пряниками и фруктами, спорили, очень вежливо, по самым разным проблемам. Проблемы были мне непонятны, но я точно знал, что придет день – и я пойму, и вступлю в дискуссию с людьми этой компании, и приведу им решительные доводы, которые им и в голову не приходили, и, может быть, удастся мне удивить их. Может быть, и я когда-нибудь напишу рассказы “из головы”, как господин Зархи, или создам тома поэзии, как Бялик, как дедушка Александр, Левин Кипнис и как доктор Шауль Черниховский, запах которого мне не забыть никогда.

Семейство Зархи были нашими закадычными друзьями, несмотря на постоянные споры и разногласия между моим отцом, ревизионистом, приверженцем Жаботинского, и леваком Исраэлем Зархи. Отец очень любил беседовать, растолковывать, объяснять, а господин Зархи любил слушать. Мама время от времени, случалось, вставляла едва слышно фразу-другую, и порой слова ее незаметно меняли направление беседы. Эстер Зархи имела обыкновение задавать вопросы, и папа с удовольствием отвечал ей, вдаваясь в подробнейшие объяснения. Исраэль Зархи, обращаясь к маме, обычно смотрел в пол, словно с помощью некоего тайного языка просил ее в трудную для него минуту встать на его сторону, поддержать в споре. Мама умела все осветить по-новому, она делала это сдержанно и немногословно, и после ее реплик на спорящих обычно нисходило умиротворение, в их высказываниях появлялись осторожность и легкое сомнение. Однако вскоре спор разгорался с новой силой, и голоса вновь начинали звенеть от гнева – в гневе своем спорщики сохраняли вежливость, но вот удержаться от избытка восклицательных знаков не могли.

* * *

В 1947 году в тель-авивском издательстве “Иегошуа Чечик” вышла первая книга моего отца “Новелла в ивритской литературе: От зарождения до конца эпохи Хаскалы”. В основу книги легла дипломная работа, которую отец представил своему учителю – дяде Иосефу Клаузнеру. На титульном листе написано, что “эта книга удостоена премии им. И. Клаузнера, присуждаемой муниципалитетом города Тель-Авив, и издана при поддержке фонда им. Ципоры Клаузнер, благословенна ее память”. Доктор наук профессор Иосеф Клаузнер самолично написал предисловие.

На странице, следующей за титульным листом, отец поставил посвящение памяти Давида, своего брата:

Моему первому учителю истории литературы —

единственному брату моему

Давиду,

которого утратил я во тьме Изгнания.

Где ты?

* * *

В течение десяти дней, а то и двух недель отец, вернувшись с работы, бежал на почту – он ждал экземпляры своей первой книги. Ему сообщили, что книга вышла из печати и что ее даже видели в книжном магазине в Тель-Авиве. И день за днем бегал отец на почту и возвращался с пустыми руками, всякий раз обещая себе, что если и завтра не прибудет посылка с книгами от господина Губера из типографии “Синай”, то тогда уж точно он отправится в аптеку и со всей решительностью позвонит в Тель-Авив: ведь это просто невыносимо! Если книги не прибудут до воскресенья, до середины недели, самое позднее – до пятницы… Но посылка прибыла, однако не по почте, а с посыльным – смешливая девушка, уроженка Йемена, принесла к нам домой пачку книг, но не из Тель-Авива, а прямо из типографии “Синай”.

В пачке было пять экземпляров “Новеллы в ивритской литературе” – свеженьких, девственных, только что из печати, переложенных листами отличной белой бумаги (судя по всему, гранки другой книги альбомного формата) и старательно перевязанных бечевкой. Отец поблагодарил девушку, но в порыве бурной радости все же не забыл вручить ей монету достоинством в шиллинг (сумма по тем временам очень даже значительная – ее хватило бы на вегетарианский обед в буфете компании “Тнува”). Затем папа попросил, чтобы мы с мамой подошли к письменному столу и встали рядом, пока он будет открывать пачку.

Я помню, как отец справился с охватившей его радостной дрожью и не разорвал силой веревку, обвязывавшую пачку, и не разрезал ее ножницами, а – и этого я никогда не забуду – аккуратно развязал узлы. Один за другим, с бесконечным терпением, пользуясь попеременно то крепкими ногтями, то острием ножа для бумаги, то распрямленной скрепкой. Покончив с этим, он не набросился на свою новенькую книгу, а неторопливо смотал веревку, освободил пачку от одежки из роскошной альбомной бумаги, легонько коснулся пальцами обложки верхней книги, погладил ее, словно застенчивый любовник, поднял книгу и поднес к лицу, слегка раздвинул страницы, зажмурил глаза и понюхал, втягивая запах только что отпечатанных листов, вожделенно вдыхая свежесть бумаги, наслаждаясь пьянящим ароматом переплетного клея. Затем он начал перелистывать страницы, заглянул сначала в индекс, острым глазом пробежал страницу с исправлениями, вновь и вновь перечитал предисловие дяди Иосефа и свое собственное введение… Он наслаждался видом титульных листов, все гладил и гладил обложку, но внезапно заволновался – а вдруг мама подсмеивается над ним в глубине души.

– Новая книга, прямо из типографии, – сказал он, словно извиняясь. – Первая моя книга, и это ведь почти то же самое, как если бы в эту минуту родился у меня еще один ребенок.

– Когда понадобится поменять ему пеленки, – ответила мама, – ты наверняка позовешь меня.

С этими словами она вышла, но через минуту возвратилась, неся бутылку “Токая” и три маленькие рюмочки, предназначенные для ликера, а не для вина, и объявила, что сейчас мы выпьем в честь первой папиной книги. Она налила ему и себе, а также капельку мне и, возможно, поцеловала его в лоб, будто ребенка, а он погладил ее по голове.

Вечером мама расстелила на кухонном столе белую скатерть, словно в честь субботы или праздника, и подала самое любимое папино блюдо – горячий красный борщ с плавающим посреди тарелки айсбергом сметаны.

– В добрый час! – сказала она.

Дедушка с бабушкой пришли в тот вечер, чтобы принять участие в скромном торжестве. И бабушка заметила маме, что хотя все хорошо и прекрасно, и почти вкусно, и вообще упаси ее бог давать какие-либо советы! – но ведь это вещь известная всем, даже любой несмышленой девочке, даже крестьянкам-домработницам, кухаркам в еврейских домах: борщ непременно должен быть кисловатым и чуть-чуть сладким, а ни в коем случае не наоборот – сладковатым и чуть кисловатым. Это у поляков принято, как известно, все на свете делать сладким сверх всякой меры, свыше любого разумного предела, и если за ними не проследить, то и селедку они, чего доброго, обмажут сахаром со всех сторон, и даже жгучий хрен они способны сдобрить сладким вареньем…

Мама, со своей стороны, поблагодарила бабушку за то, что та поделилась с нами своим опытом, и пообещала, что отныне и впредь она позаботится о том, чтобы бабушка отведывала у нее только горькое и кислое, то, что ей по вкусу. Что же до отца, то он был настолько весел и исполнен добродушия, что совсем не заметил этих булавочных уколов.

Отец преподнес одну книгу с посвящением своим родителям, другую – дяде Иосефу, третью – своим самым близким друзьям – Эстер и Исраэлю Зархи, еще одну – кому-то, чье имя я не помню. А последний экземпляр хранил отец в нашей библиотеке на самом видном месте, книга его стояла, прислонясь, словно припав по-родственному к серии книг, вышедших из-под пера его дяди, профессора Иосефа Клаузнера.

* * *

Три-четыре дня длилась радость отца, а затем лицо его омрачилось. Подобно тому, как до прибытия посылки он изо дня в день бегал на почту, так теперь он ежедневно заглядывал в книжный магазин Шахны Ахиасафа на улице Кинг Джордж: три экземпляра “Новеллы” были выставлены там на продажу. Назавтра ни один из них не был продан. То же было и спустя два, и спустя три дня.

– Ты, – с грустной улыбкой сказал отец своему другу Исраэлю Зархи, – за шесть месяцев пишешь новый роман, а как он выйдет, красивые девушки расхватывают его с магазинных полок и, ложась спать, берут твой роман с собой в постель. А мы, исследователи, трудимся в поте лица долгие годы, чтобы обосновать каждую деталь, каждую подробность, чтобы быть предельно точным в любом цитируемом отрывке… С нас семь потов сойдет из-за какой-нибудь запятой в подстраничном примечании, а кто потрудится это прочесть? Самое большее – мы сами. Иначе говоря, три-четыре вечных узника нашей научной дисциплины снисходят до прочтения творений друг друга – пред тем как разорвать друг друга на мелкие клочки… А иногда и этого не случается. Просто игнорируют.

Прошла еще одна неделя, но ни один из трех экземпляров так и не был продан в магазине Ахиасафа. Папа больше не говорил о своих переживаниях, но его переживания наполняли весь дом, словно запах; ни во время бритья, ни за мытьем посуды, склонившись над кухонной раковиной, он больше не мурлыкал, жутко фальшивя, свои любимые песни “Поля в долине” или “Роса внизу, а луна вверху – от Бейт-Альфы до Нахалала”. Он больше не рассказывал мне о деяниях Гильгамеша или о приключениях капитана Немо и инженера Смита из “Таинственного острова”. Охваченный гневом, зарылся он в разбросанные по всему столу бумаги и словари, среди которых уже пробивались ростки новой книги.

И вдруг, спустя еще два или три дня, в пятницу вечером отец вернулся домой счастливый, возбужденный, дрожащий, словно подросток, которого королева класса удостоила поцелуя на глазах у всего мира:

– Проданы! Все проданы! В один день! Не один экземпляр! Не два! Все три проданы! Все! Моей книги больше нет в продаже, и Шахна Ахиасаф закажет у Чечика в Тель-Авиве несколько новых экземпляров! Что значит “закажет”?! Уже заказал! Сегодня утром! По телефону! Нет, не еще три экземпляра, а еще пять! И он, Шахна, считает, что и это еще не последнее слово!

Вновь мама вышла из комнаты и вернулась с бутылкой “Токая”, сладкого вина для торжественных случаев, и тремя крохотными рюмочками, предназначенными для ликера, а не для вина. Впрочем, на этот раз мама предпочла отказаться от борща со сметаной и от белоснежной скатерти. Вместо всего этого она предложила, чтобы они вдвоем пошли в кинотеатр “Эдисон” на знаменитый фильм с Гретой Гарбо, которая нравилась им обоим.

* * *

Меня оставили на попечение семейства Зархи. У них я должен был поужинать и, пока родители не вернутся – к девяти или половине десятого, – вести себя образцово.

– Образцово! Ты понял?! Чтобы не пришлось нам услышать и намека на жалобу! Когда будут накрывать на стол, не забудь предложить госпоже Зархи свою помощь. После еды, только после того, как все встанут из-за стола, ты возьмешь свой столовый прибор и осторожно поставишь на мраморную плиту у раковины. Осторожно, слышишь? Не разбей ничего. И возьми, как дома, тряпочку и протри клеенку до того, как снимут ее со стола. И говори только тогда, когда заговорят с тобой. Если господин Зархи работает, то ты просто найди себе какую-нибудь игрушку или книгу и сиди тихо как мышка! А если, не приведи господь, госпожа Зархи будет снова жаловаться на головную боль, ты ничем ее не обеспокоишь. Ничем, ты слышишь?!

С тем они и ушли. Госпожа Зархи то ли закрылась в своей комнате, то ли ушла к соседке, а господин Зархи предложил мне пойти с ним в его рабочий кабинет, который, как и у нас, был и спальней, и гостиной, и всем прочим. Это была та самая комната моего отца, где жил он еще студентом, та самая комната, где жили мои родители, где они, по-видимому, зачали меня, ибо обитали они в ней со дня их женитьбы почти до самого моего рождения, оставив ее за месяц до этого события.

Господин Зархи усадил меня на тахту и немного побеседовал со мной, уж не помню о чем, но никогда не забыть мне, как внезапно обнаружил я на маленьком столике у изголовья тахты не менее четырех экземпляров “Новеллы в ивритской литературе” – один на другом, как в книжном магазине. Один экземпляр, я знал, папа преподнес господину Зархи с посвящением: “Другу моему и товарищу, столь дорогому мне”. А вот еще три книги – я этого просто не понимал и уже чуть было не спросил господина Зархи, но вспомнил в последнюю минуту о тех трех экземплярах, что именно сегодня были куплены, наконец-то, после стольких дней отчаяния, в магазине Ш. Ахиасафа на улице Кинг Джордж. Меня захлестнула волна благодарности, и сердце защемило так, что я чуть не расплакался. Господин Зархи заметил, что я все разглядел, но не улыбнулся, а посмотрел на меня как бы со стороны, искоса, чуть-чуть прищурил глаза, словно молча принял меня в тайный круг заговорщиков. Он не произнес ни слова, а лишь, наклонившись, убрал с маленького столика три из четырех экземпляров и спрятал их в нижний ящик письменного стола. И я тоже хранил молчание, не сказал ни слова ни ему, ни родителям. Ни одному человеку не рассказал я об этом до самого дня смерти Зархи, который умер совсем молодым, и до дня смерти отца. Ни одной живой душе, кроме – и то спустя много лет – Нурит, дочери господина Зархи, которая, выслушав, совсем не удивилась моему рассказу.

Есть среди писателей два-три человека, которых я считаю лучшими, задушевными своими друзьями, которые очень дороги мне вот уже на протяжении десятилетий. Но я не уверен, что был бы способен, подобно господину Зархи, сделать ради них то, что сделал он для моего отца. Кто знает, пришла ли бы мне вообще в голову такая же щедрая и хитроумная мысль, как та, что осенила Исраэля Зархи. Ведь он жил, как и все в те годы, едва сводя концы с концами. И три экземпляра “Новеллы в ивритской литературе” наверняка обошлись ему в сумму, на которую можно было бы приобрести столь необходимую зимнюю одежду.

Господин Зархи вышел из комнаты и вернулся с чашкой какао без пенки, потому что помнил, что у нас дома по вечерам дают мне какао без пенки. И я вежливо, как меня учили, поблагодарил его. Мне очень-очень хотелось добавить еще кое-что, высказать нечто важное, но я не нашел слов. Я лишь сидел в комнате на тахте, стараясь не издавать ни звука, чтобы не помешать его работе, хотя господин Зархи вообще-то не работал в тот вечер, а просто перелистывал страницы газеты “Давар”, пока мои родители не вернулись из кинотеатра. Они поблагодарили семейство Зархи и попрощались, спеша забрать меня домой, потому что уже очень поздно и надо почистить зубы и немедленно лечь спать.

* * *

В эту самую комнату в один из вечеров 1936 года привел папа впервые одну студентку – сдержанную, очень красивую, смуглую и черноглазую. Она была скупа на слова, но само ее присутствие заставляло мужчин говорить и говорить – безумолчно и безудержно.

Несколькими месяцами раньше она оставила университет в Праге и приехала в Иерусалим, чтобы изучать историю и философию в Еврейском университете на горе Скопус. Я не знаю, где встретил Арье Клаузнер Фаню Мусман, которая записалась здесь под своим ивритским именем Ривка, хотя в некоторых документах она звалась Ципора, а в одном месте ее записали как Фейгу. Но подруги ее называли всегда только Фаня.

Он очень любил говорить, разъяснять, анализировать, а она умела слушать – ей было дано услышать даже то, что между строк. Он был невероятным эрудитом, а она обладала острым взглядом и порой умела проникать в тайны сердца. Он был человеком прямым, педантичным, порядочным, трудолюбивым, а она всегда пристально вглядывалась в людей и пыталась понять, почему тот, кто решительно придерживается какой-то идеи, придерживается именно этой, а не другой идеи, и почему тот, кто столь пылко ему возражает, придерживается именно противоположного мнения. Одежда интересовала ее лишь как возможность заглянуть во внутренний мир тех, кто эту одежду носит. Бывая в домах своих знакомых, она всегда, пока остальные были погружены в споры, с интересом разглядывала комнату – обивку мебели, шторы, диваны, сувениры, расставленные на подоконнике, безделушки на полке, словно поручено ей некое детективное расследование. Людские тайны ее всегда завораживали, но когда ее собеседники просто сплетничали, она в большинстве случаев лишь слушала с легкой улыбкой – такой сомневающейся улыбкой, склонной отрицать самое себя, – и молчала. Очень часто она молчала. Но если выходила из своего молчания и роняла несколько фраз, то беседа сразу становилась иной, совсем не такой, какой была до ее слов.

Когда отец обращался к ней, в его голосе порою слышались одновременно и робость, и симпатия, и уважение, и почтительность, и некая отдаленность, будто в доме у него под вымышленным именем живет предсказательница будущего. Или колдунья.

21

Три плетеных соломенных табурета стояли у нас возле кухонного стола, покрытого цветастой клеенкой. Кухня была узкой, темной, с низким потолком, чуть просевшим полом и закопченными из-за керосинки и примуса стенами. Единственное окошко выходило в напоминавший погреб двор, окруженный со всех сторон бетонными стенами. Иногда, когда отец уходил на работу, я приходил на кухню, усаживался на его табурет, чтобы оказаться напротив мамы, и она рассказывала мне всякие истории, чистя и нарезая овощи или перебирая чечевицу. Черные чечевичины она выбрасывала в плоское блюдечко, и я кормил ими потом птиц.

Истории моей мамы были странными, не похожими на рассказы для детей, которые в те дни можно было услышать во всех домах, не похожими на те, что я впоследствии рассказывал своим детям. Казалось, ее истории подернуты какой-то дымкой, они не начинались в начале и не завершались в конце, а, как будто внезапно вырвавшись из чащи, приоткрывались на короткое время, вызывали пугающее отчуждение или оцепенение, покачивались передо мной несколько мгновений искаженными тенями на стене, удивляли, иногда от них мурашки пробегали по спине – и снова исчезали в чаще леса еще до того, как я понимал, что же произошло.

Некоторые из рассказов мамы я помню и по сей день почти слово в слово. Например, ее рассказ о древнем старике Аллилуеве.

За высокими горами, за глубокими реками и пустынными равнинами была одна деревушка, маленькая заброшенная деревушка, чьи покосившиеся избушки готовы были вот-вот развалиться. На околице этой деревушки, в черной тени елового леса, жил нищий старик, немой и слепой. Жил он себе бобылем, без друзей и родных. Имя его было Аллилуев. Был он старше, чем все старики в деревне, чем все старики в этой долине. Не просто глубоким старцем был он, а воистину древним. Таким древним, что его согбенная спина уже поросла иссопом. Вместо волос на его голове торчали какие-то черные грибы, а во впадинах щек гнездились мхи и лишайники. Из ступней Аллилуева уже начали пробиваться, ветвясь, коричневые корни, а во впадинах его погасших глаз поселились посверкивающие светлячки. Старик Аллилуев был древнее леса, древнее снега, древнее самого времени. И вот однажды пронесся слух, что в глубине его избушки, ставни которой никогда не открывались, есть и другой старик – Черночертов, намного древнее самого Аллилуева. И был Черночертов еще более нищ, еще более слеп, еще более нем, еще более согбен и глух. Был он неподвижен и стерт, как татарская монета. Рассказывали там, в деревне, снежными ночами, что тайком-тайком служит древний старик Аллилуев древнейшему старику Черночертову – обмывает его раны, накрывает для него стол, стелет постель, кормит лесными ягодами, поит колодезной или талой водой, а иногда по ночам напевает ему, как напевают младенцу: “Ай-лю-лю, не бойся, мое сокровище, ай-лю-лю, не дрожи, мой милый”. И так они оба засыпают, обнявшись, старец со старцем. А за окном только ветры да снег. И если не сожрали их волки, то так они и поныне живут вдвоем в убогой избушке, и волк воет в том лесу, и ветер свистит в печной трубе…

Один, в постели, перед тем как заснуть, дрожа от страха и возбуждения, я, бывало, все перебирал про себя: “глубокий старик”, “древний”, “древнейший”… Я зажмуривал глаза и рисовал себе со сладким страхом, как иссоп медленно разрастается на спине того старика, как прорастают черные грибы, мхи и лишайники, как неудержимо разветвляются в темноте отростки коричневых корней. И еще я пытался нарисовать себе, крепко смежив веки, что это значит – “стерт, как татарская монета”. Так и укутывал меня сон – под звуки ветра, свистящего в печной трубе, которой не было и быть не могло в нашем доме. Эти звуки мне ни разу не довелось услышать, и трубы я никогда не видел, кроме как на картинках в детских книжках, где у каждого дома была черепичная крыша и труба.

* * *

Братьев и сестер у меня не было, игры и игрушки были почти недоступны для моих родителей – они не могли купить их для меня, телевизор и компьютер еще не появились. Все свои первые детские годы жил я в иерусалимском квартале Керем Авраам, но пребывал я не там, а на поросших лесом склонах, рядом с избами, печными трубами, лугами, снегами – из маминых рассказов и книжек с картинками, которые громоздились на тумбочке у моей кровати. Сам я был на Востоке, а сердце мое – на крайнем Западе, как писал в свое время великий поэт Иехуда Галеви. Либо на Крайнем Севере, как писалось в тех книжках. Я бесконечно блуждал, я кружил среди выдуманных лесов, изб, лугов. Реальность слов оттеснила в сторону прокаленные солнцем дворы, прилепившиеся к каменным домам кривые навесы из жести, забитые корытами и бельевыми веревками балконы и веранды. Все, что окружало меня, в счет не шло. Все значимое было сделано из слов.

Среди наших соседей на улице Амос были и старики. Но вид их, когда медленно, явно преодолевая боль, брели они мимо нашего дома, был не более чем бледной, аляповатой, убогой копией реальности, вызывающей дрожь и мурашки по спине, – копией Аллилуева, глубокого старика, древнего старца, древнейшего долгожителя из рассказов мамы. Подобно тому, как роща Тель-Арза под Иерусалимом была всего лишь убогим любительским эскизом густых чащоб первозданного леса. Чечевица, которую готовила мама, была лишь слабым разочаровывающим намеком на грибы и лесные ягоды, клюкву и чернику из ее историй. Вся действительность была не более чем напрасным усилием, неудачной, плоской попыткой подражания миру слов.

Вот история о женщине и кузнеце, которую рассказала мне мама. Она не выбирала слов и, не считаясь с моим юным возрастом, открыла передо мною всю ширь далеких и красочных провинций языка, тех его областей, куда никогда не ступала нога ребенка и где обитают райские птицы слов.

Много лет тому назад жили-были в тихом городке в земле Энулария, в губернии Внутренних долин, три брата-кузнеца – Миша, Алеша и Антоша. Все трое были грубыми и волосатыми, похожими на медведей-увальней, целую зиму они спали да спали, и лишь летними днями они ковали плуги, подковывали лошадей, точили ножи, ковали кинжалы, закаляли острые лезвия, чинили старую конскую упряжь. Однажды поднялся Миша, старший из братьев-кузнецов, и отправился в округ Трошибан. Много дней он отсутствовал, а когда вернулся, то прибыл не один, а привел с собою смешливую женщину-девочку, которую звали Татьяна, Таня, Танечка. Она была красавицей, и прекраснее ее не видели во всей Энуларии. Два младших брата Миши лишь зубами скрипели да молчали день-деньской. Всякий раз, когда один из них взглядывал на нее, заливалась Танечка смехом-колокольчиком и смеялась, пока человек не опускал глаза. Если же она сама устремляла свой взгляд на кого-нибудь из Мишиных братьев, то и тогда, бывало, тот, на кого она смотрит, задрожит и опустит взор. В избе кузнецов была всего лишь одна небольшая комната, и в этой комнате – рядом с горном, кузнечными мехами, инструментом для ковки лошадей, тяжелыми железными кувалдами, резцами, брусьями, цепями, свернутыми листами железа – жили Миша с Танечкой, и буйный брат Алеша, и молчаливый брат Антоша. И случилось однажды: будто нечто невидимое толкнуло Мишу прямо в пылающий горн. И Танечку взял Алеша. Семь недель была Танечка-красавица женой буйному брату Алеше – пока не обрушился на него всем своим весом кузнечный молот и смял, и раздробил его грудь. Похоронив брата, занял его место Антоша, брат-молчальник. И спустя семь недель, когда ели они репу с грибами, побледнел вдруг Антоша, посинел, задохнулся и умер. С тех пор и по сей день, случается, приходят и поселяются в той избушке молодые кузнецы, из тех, что странствуют по просторам Энуларии. Но не нашлось среди них ни одного, кто решился бы остаться там целых семь недель: этот пробудет там неделю, тот – пару ночей… А Таня? Да ведь каждый кузнец на просторах Энуларии знает уже, что Танечка любит кузнецов, которые приходят на неделю, на два-три дня, на сутки. Полуобнаженные, работают они для нее: подковывают лошадей, клепают, льют металл… Но нет и никогда не будет никакого снисхождения к гостю, который задержался. Неделя-другая – этого достаточно. А семь недель – как можно?..

* * *

У Герца и Сарры Мусман, живших в начале девятнадцатого века в маленькой деревне Тропе, или Трипе, что под Ровно на Украине, был сын по имени Эфраим. С раннего детства любил он играть, катая какое-нибудь колесо, и проводить время у проточной воды. А когда Эфраиму Мусману исполнилось тринадцать лет, через двадцать дней после того, как отпраздновали его бар-мицву, вновь созвали гостей и вновь выставили угощение: на сей раз Эфраима женили – на двенадцатилетней девочке, которую звали Хая-Доба. В то время принято было устраивать такие браки между совсем юными женихом и невестой – браки, которые до поры до времени оставались только на бумаге; таким способом мальчиков спасали от угрозы попасть в царскую армию и исчезнуть навеки.

Моя тетя Хая Шапиро (названная так по имени своей бабушки, той самой двенадцатилетней невесты) много лет назад рассказала мне о том, что случилось на той свадьбе. После обряда бракосочетания, когда над молодыми был распростерт свадебный балдахин – хупа, после традиционной трапезы, устроенной под вечер во дворе раввина деревни Тропе, родители малолетней невесты собирались забрать ее с собой домой и уложить спать. Время было позднее, а девочка устала от суматохи венчания и была слегка ошеломлена; ей дали выпить несколько глотков вина, она положила голову на колени матери и задремала. Вспотевший жених сновал между гостями, играл в прятки и догонялки с друзьями, его соучениками. Гости начали потихоньку расходиться. Породнившиеся семейства тоже распрощались, и родители жениха предложили своему сыну сесть в бричку и отправиться домой.

Но у малолетнего жениха были совсем иные планы. Мальчик Эфраим встал посреди двора, напыжился вдруг, словно “петя-петушок, золотой гребешок”, топнул ногой, заупрямился и самым настойчивым образом потребовал свою супругу, и не через три года, не через три месяца, а прямо сейчас. Сию минуту. Сей же вечер.

Когда же все гости принялись хохотать, обиженный и разгневанный жених повернулся к гостям спиной, направился к дому раввина и постучался в дверь. Встав на пороге, лицом к лицу с улыбающимся раввином, он начал цитировать стихи из Священного Писания, привел соответствующие положения из еврейского закона, из высказываний мудрецов. Стало ясно, что подросток хорошо вооружен, что свое домашнее задание он выучил на отлично. Он потребовал, чтобы раввин сию же минуту рассудил его со всем миром и вынес свой приговор. Что написано в Торе? Жена она ему или не жена? Освятил ли раввин их брак или не освятил? Итак, одно из двух: либо он тут же получит свою невесту, либо пусть ему немедленно возвратят брачный контракт – ктубу.

Раввин забормотал, кашлянул, в растерянности разгладил усы, слегка взъерошил волосы, подергал себя за пейсы, а возможно, даже прикусил кончик своей бороды, однако в конце концов вздохнул и постановил, что делать нечего: парень действительно не только умен, проницателен и знает законы, но и абсолютно прав – юная жена должна последовать за ним, и нет у нее иного пути, как во всем слушаться своего мужа.

Разбудили, стало быть, малолетнюю невесту ровно в полночь, когда завершился спор юноши с раввином, и повезли молодых в дом родителей жениха. Всю дорогу плакала невеста от страха. Мать обнимала ее и плакала вместе с ней. И жених, со своей стороны, тоже плакал всю дорогу горькими слезами, перебирая в памяти насмешки и презрительные улыбки гостей. Что же до матери жениха и других членов его семейства, то и они плакали всю дорогу – от стыда.

Почти полтора часа двигалась эта невообразимая ночная процессия – то ли похороны, сопровождаемые причитаниями и слезами, то ли шумное шутовское пиршество: кое-кого из званых гостей, сопровождавших жениха и невесту, весьма забавляла скандальная ситуация, и они громко шутили над тем, как наш петушок потопчет свою курочку и как втянется ниточка в игольное ушко… Гости веселили свое сердце водкой и всю дорогу орали и сквернословили.

Тем временем мужество маленького жениха растаяло – не исключено, что он даже пожалел о своей победе. И так их обоих, насмерть перепуганных, горько рыдающих, не выспавшихся, повели, как овечек на заклание, в импровизированный брачный чертог. Чуть ли не силой уже на заре втолкнули в спальню двух детей – потрясенную невесту Хаю-Добу и перепуганного жениха Эфраима, чтобы взошли они на ложе свое.

А дверь – так рассказывали – заперли за ними снаружи. После чего сопровождающие удалились на цыпочках и в надежде, что все утрясется, просидели остаток ночи в соседней комнате, пили чай стакан за стаканом, грызли остатки свадебного угощения и пытались утешить друг друга.

А утром, кто знает, возможно, ринулись обе матери в спальню, вооруженные полотенцами и мисками для умывания; в тревоге жаждали они узнать, уцелели ли дети в этой борьбе и что они натворили друг с другом.

* * *

Но спустя несколько дней уже можно было видеть, как муж и жена радостно носятся по двору, оба босоногие и шумные. Муж постарался и среди ветвей дерева соорудил для своей жены маленький кукольный домик, чтобы она играла там, а скорее всего, и сам вернулся к своим привычным играм – колесам и водным струям. Он изрыл весь двор, создавая всякие каналы, речки, озерца и даже маленькие водопады.

До шестнадцати лет родители, Герц и Сарра Мусман, содержали молодоженов Эфраима и Хаю – кест-киндер назывались на идише молодые пары, живущие в родительском доме. Повзрослев, Эфраим Мусман соединил два своих увлечения – колеса и водные потоки – и построил в деревне Тропе небольшую мельницу, колеса которой приводила в движение сила текущей воды.

Его предприятия не бывали успешными: был он мечтательным, по-детски наивным, ленивым, расточительным, всегда готовым и поспорить и уступить. Пустопорожние разглагольствования, к которым он был склонен, продолжались с утра и до вечера.

Жили Хая-Доба и Эфраим бедно. Жена родила Эфраиму трех сыновей и двух дочерей. Она научилась быть акушеркой и домашней медсестрой. Нередко, оказывая услуги беднякам, она не брала с них денег. Умерла она совсем молодой от туберкулеза. Двадцать шесть лет было моей прабабушке со стороны матери, когда закончила она свои дни.

Очень быстро пришел в себя красавец Эфраим и взял в жены новую девочку. Было ей шестнадцать лет, и звали ее тоже Хая. Новая Хая Мусман поспешила выдворить из дома пасынков. Слабохарактерный муж даже не пытался остановить ее. Смелость и мужество, отпущенные ему на всю жизнь, похоже, истратил Эфраим Мусман в один присест – в тот вечер, когда постучался в дом раввина и потребовал именем Торы и всех еврейских мудрецов отдать ему невесту. После той бурной ночи и до конца своих дней в любом деле проявлял он малодушие: был ниже травы и тише воды, во всем подчинялся жене, легко уступал каждому, кто настаивал на своем. И вместе с тем усвоил особую манеру поведения: вел себя как человек, окутанный тайной, черпающий силы из неких источников. Во всех его повадках ощущалась какая-то значительность, овеянная кротостью, – так мог бы выглядеть деревенский чудотворец или православный святой старец.

* * *

Когда деду моему Нафтали Герцу было двенадцать лет, его отдали в услужение в усадьбу Вилхов под городом Ровно. Имением владела княжна Равзова, чудаковатая старая дева. В течение трех-четырех лет убедилась княжна, что еврейский подросток, доставшийся ей почти что даром, проворен, смышлен, обаятелен и забавен, а в дополнение ко всему в детские свои годы успел он усвоить на отцовской мельнице кое-какие основы мукомольного дела. А возможно, было в нем и еще нечто, некое свойство натуры, пробудившее в одинокой сморщенной княжне проблеск материнских чувств. Она решила купить участок на окраине Ровно, напротив кладбища, там, где кончается улица Дубинская, и построить там мельницу. Эту мельницу княжна отдала инженеру Константину Семеновичу Стилецкому, одному из своих племянников-наследников.

Очень быстро проявились организаторские способности моего дедушки, его тонкий такт, очаровывающая доброжелательность, помогавшая ему завоевывать симпатии людей, а также обостренная интуиция, которая в течение всей его жизни позволяла ему угадывать ход мыслей и настроения людей.

В семнадцать лет дед мой уже управлял мельницей.

– У этой княжны он очень быстро выдвинулся! – рассказывала мне одна из тетушек. – Прямо как в той истории с Иосифом Праведником в Египте с этой… как ее там звали? Жена Потифара? Нет? Этот инженер Стилецкий… все, что ни установит на мельнице, сам же испортит и разрушит по пьянке. Горьким пьяницей был он!.. Я еще помню, как смертным боем бил он лошадь, рыдая при этом от жалости к животному, – плакал огромными, как виноградины, слезами, но бить лошадь не переставал. Каждый день изобретал он новые механизмы, установки, зубчатые передачи, ну прямо Стивенсон. Была в нем искра гениальности. Но едва изобретет он что-нибудь, этот Стилецкий, как тут же в гневе, в приступе буйства сам же все и уничтожит, своими руками!

Так вот еврейский парень и приучился чинить и поддерживать в рабочем состоянии механизмы, вести переговоры с крестьянами, привозившими на помол пшеницу и ячмень, расплачиваться с рабочими, торговаться с купцами и разными клиентами. И стал он, как отец его Эфраим, мукомолом. Только в отличие от своего отца, ребячливого бездельника, мой дед Нафтали Герц был человеком трезвым, себе на уме, прилежным и проворным. И стремился достичь многого.

Что же до княжны Равзовой, то та к старости сделалась набожной до безумия: одевалась только в черное, постилась и давала обеты, дни и ночи проводила в глубокой скорби, шепталась с Иисусом, ездила из монастыря в монастырь, выпрашивая благословения, растратила все свое состояние на пожертвования церквям и скитам.

А однажды она просто взяла большой молоток и вбила гвоздь себе в ладонь – хотела почувствовать, что чувствовал распинаемый Иисус. И тогда пришли и связали ее, руку ей вылечили, голову обрили и заключили ее до самой смерти в какой-то монастырь под Тулой.

Несчастный инженер, племянник княжны Константин Стилецкий, видя, как угасает его тетушка, все больше погружался в пьянство. А вот жена Стилецкого, звали ее Ирина Матвеевна, в один прекрасный день сбежала от него с Антоном, сыном кучера Филиппа.

Она тоже была пьяницей, сильно выпивала. Но это Стилецкий сделал ее пьяницей! Бывало, что он проигрывал ее в карты. То есть каждый раз он проигрывал ее на одну ночь, утром получал ее обратно, а на следующую ночь проигрывал снова!

Инженер Стилецкий топил свою тоску в водке и карточной игре.

А еще он писал стихи, такие красивые, удивительные стихи, полные раскаяния и сострадания! Он знал на память труды великих философов – Аристотеля, Канта, Соловьева… Он даже сочинил философский трактат на латыни. Много времени проводил он в лесу, в полном одиночестве. Смиряя свою гордыню, он иногда переодевался в рванье и бродил на рассвете по улицам, роясь в мусоре и снегу, будто голодный нищий.

Постепенно Стилецкий сделал Герца Мусмана своей правой рукой на мельнице, потом – своим партнером, потом – своим представителем и заместителем. Когда моему дедушке было двадцать три года, спустя десять лет после того, как был он “продан в рабство” княжне Равзовой, выкупил он у ее племянника права на владение мельницей. Очень быстро дело Герца Мусмана расширилось и вобрало в себя, между прочим, и маленькую мельницу его отца.

Юный герой не таил зла на родительский дом, из которого его изгнали. Напротив, он простил своего отца, Эфраима, который к тому времени успел овдоветь во второй раз. Герц взял отца к себе, посадил его в комнате, которая называлась “контора”, и даже платил ему до конца его дней вполне приличную зарплату. Там, в “конторе”, Эфраим-красавец просидел долгие годы, отрастил эффектную бороду, длинную и белую, как у святых старцев, и ничего не делал. Он проводил свои дни в праздности, никуда не спеша, попивая чай и ведя длинные, приятные беседы с торговцами и агентами, которые приезжали на мельницу. Ему нравилось пространно, многословно, не торопясь посвящать их в тайны долголетия, сравнивать свойства русской души со свойствами души польской или украинской, толковать о сокровенных тайнах иудаизма, о сотворении мира, о необходимости помнить и хранить народные сказки; нравилось делиться своими собственными, весьма оригинальными идеями – как улучшить лесное хозяйство, как важен здоровый сон, как сохранить зрение, употребляя только натуральную растительную пищу.

* * *

Моя мама сохранила в памяти образ своего деда Эфраима Мусмана – этакого патриарха, производящего неизгладимое впечатление. Белоснежная, пышная, ниспадающая на грудь борода пророка и белые-белые кустистые брови придавали его облику особую библейскую возвышенность. Из снежной глубины густых волос, бороды и бровей глядели на тебя со счастливой детской смешинкой голубые, словно два чистейших озера, глаза.

– Дедушка Эфраим выглядел в точности как Господь Бог. То есть в точности так, как любой ребенок представляет себе Бога. Постепенно он и вправду привык выступать перед всем миром как славянский святой, как сельский чудотворец, являя собой нечто среднее между образом старика Толстого и Деда Мороза.

Уже годам к пятидесяти обрел Эфраим Мусман впечатляющий облик благообразного старца. И уже тогда его представления о мире были не совсем четкими. Он начал читать мысли, предсказывать будущее, наставлять, истолковывать сны, прощать, жалеть и одаривать милостью. С утра и до вечера сидел он со стаканом чая за столом в конторе мельницы и жалел ближних. А больше ничего и не делал.

От него всегда исходил аромат дорогого одеколона, и руки его были мягкими и теплыми.

– Но меня, – с едва сдерживаемым ликованием рассказывала восьмидесятипятилетняя тетя Соня, – меня дедушка Эфраим любил больше всех своих внуков! Я была самой-самой любимой! Это потому, что я была такой маленькой красавицей (это слово она произносила по-русски), такой кокеткой (снова по-русски), словно маленькая француженка. И я умела обвести его вокруг своего мизинца… Хотя, по правде говоря, любая могла с легкостью заморочить его красивую голову – он был не от мира сего, таким милым, таким ребячливым… И очень сентиментальным… Все вызывало у него слезы, глаза у него были на мокром месте… А я, случалось, часами сидела у него на коленях, расчесывала его белую прекрасную бороду, и у меня всегда хватало терпения выслушивать всю ту чепуху, что он нес. Кроме того, мне ведь дали имя его матери: я Сарра, Сурка. Поэтому дедушка Эфраим любил меня больше всех и иной раз называл меня “моя маленькая мамочка”.

Таким он был: тихим, добродушным, мягким, нежным, болтливым – возможно, несколько простоватым, но людям нравилось видеть его улыбку милого забавного ребенка, эта улыбка, почти постоянно озарявшая его морщинистое лицо, покоряла сердца.

Дедушка Эфраим был таким: едва взглянешь на него – и сам тут же начинаешь улыбаться! Любой, хочет он того или нет, немедленно начинал улыбаться, как только дедушка Эфраим входил в комнату. Даже портреты на стенах сразу же начинали улыбаться, едва дедушка Эфраим входил в комнату.

К счастью, сын его, Нафтали Герц, любил отца без оглядки, прощал ему все, делал вид, что не подозревает о неспособности старика разобраться в делах, не замечает, как без разрешения открывает он в конторе кассу и извлекает оттуда несколько купюр, чтобы, подобно святому старцу из хасидских притч, одарить благодарных бедняков, предсказав им предварительно светлое будущее, прочитав нравоучение, провозгласив прописные истины.

Целыми днями просиживал старик в конторе мельницы, принадлежавшей сыну, глядел в окно, и добрый его взгляд сопровождал все действия тех, кто трудился на мельнице. Быть может, потому, что выглядел он “в точности как Господь Бог”, он и в самом деле казался самому себе в последние годы жизни чем-то вроде властителя мира, но держался он скромно, однако горделиво. Возможно, разум его в старости слегка помутился (а началось это уже в пятидесятилетнем возрасте). Порой он начинал засыпать своего сына всякого рода советами, идеями, указаниями, планами наилучшего управления мельницей и ее расширения. Но на своем старик не настаивал – спустя полчаса-час забывал все, уносясь на крыльях новых мечтаний. Пил он свой чай стакан за стаканом, рассеянным взглядом скользил по конторским книгам… А если появлялись незнакомые люди, которые по ошибке считали его хозяином, он не объяснял им их ошибки, а с удовольствием беседовал с ними об имуществе семейства Ротшильдов и о невыносимых страданиях китайских кули. Беседы его нередко длились по семь, а то и десять часов.

Сын его, Герц Мусман, осмотрительно, терпеливо расширял свое дело, открывал филиалы в разных местах, понемногу богател, выдал замуж свою сестру Сарру, забрал к себе сестру Женю и позже выдал замуж.

За одного столяра, Яшей его звали. Отличный парень – правда, очень уж простой! Но что еще можно было сделать с этой Женей? Ведь ей было уже почти сорок лет…

У него работали за хорошую зарплату и племянник Шимшон, и столяр Яша, муж Жени; под его покровительством были все братья и сестры, все родственники. Предприятия разрастались, клиенты, украинские и русские крестьяне, обращались почтительно: Герц Ефремович. Даже русский помощник появился у него, молодой человек из обедневших дворян, страдавший язвой желудка. Пользуясь его советами, дед открыл филиалы даже в Киеве, Москве и самом Петербурге.

* * *

В 1909 или 1910 году, когда ему был двадцать один год, Нафтали Герц Мусман женился на Ите Шустер, капризной дочери Гедалии Шустера и Перл, урожденной Гибор. Перл, моя прабабушка, по рассказам тети Хаи, была женщиной весьма решительной, “умной, смышленой, как семеро купцов”, наделенной острым чутьем по части интриг в местном деревенском обществе, резкой на язык, жадной до денег и почестей и к тому же скупой до умопомрачения.

– Про нее рассказывали, что всю жизнь она собирала во время стрижки каждый локон и каждый пучок волос, чтобы потом набить ими подушечки. Каждый кубик сахара она всегда очень точно делила с помощью ножа на четыре маленьких кубика.

Что же до Гедалии, отца моей бабушки Иты, то внучка Соня запомнила его как ворчливого толстяка с хриплым голосом, смоляной, торчащей во все стороны бородой, вечно обуреваемого разными страстями, крикливого и деспотичного. Говорили про него, что умел он так рыгнуть и икнуть, “что стекла дрожали в окнах”, а когда возвышал он свой голос, то казалось, будто “катится пустая бочка” (при этом он смертельно боялся всяких животных – собак, домашних кошек и даже малых козлят и телят).

* * *

Дочь Перл и Гедалии, моя бабушка Ита, всегда вела себя как женщина, которую жизнь обделила нежностью, а она была этой нежности достойна: в юности она была красавицей, окруженной поклонниками, и, по-видимому, очень избалованной. Все годы она твердой рукой управляла тремя своими дочерьми и при этом как бы ожидала, что они будут вести себя с нею так, будто она – их младшая сестра или их маленькая прелестная дочь. Даже в старости не оставляла она своих детских попыток мелкого подкупа, кокетства, милого заигрывания со своими внуками, словно ожидала, что и мы будем баловать ее, восторгаться тем, как она обаятельна, ухаживать, добиваться ее расположения. Вместе с тем были случаи, когда она оказывалась способной вести себя с вежливой жестокостью.

* * *

Ита и Герц Мусман прожили в браке – стиснув зубы – почти шестьдесят пять лет; это были годы обид, оскорблений, унижений, примирений, позора, сдержанности, взаимной вежливости, зубовного скрежета… Мои дедушка и бабушка с материнской стороны были очень разными людьми, чьи души были до отчаяния далеки друг от друга. Но это отчаяние было навсегда заключено в стенах самой дальней комнаты, замкнуто там на семь запоров, об этом у нас никто не говорил, и я в годы моего детства мог, самое большее, лишь смутно догадываться об этом – как догадываешься по приглушенному запаху, что где-то за стеной медленно-медленно пригорает мясо.

Три их дочери, Хая, Фаня и Соня, видели всю глубину родительских страданий и пытались найти пути, чтобы облегчить муки их супружеской жизни. Все трое единодушно, всегда и без колебаний стояли на стороне отца. Все трое питали к матери едва ли не отвращение, боялись ее и стыдились, считая вульгарной скандалисткой, готовой унизить любого. Если, бывало, сестры ссорились, то с укором бросали друг дружке: “Ты только посмотри на себя! Ты становишься абсолютной копией мамы, ну прямо точь-в-точь!”

Только к старости родителей, когда она и сама постарела, тете Хае удалось наконец развести отца и мать по разным углам: отца она поместила в дом престарелых в Гиватаиме, а мать – в одну из больниц для стариков, нуждающихся в уходе, в окрестностях Нес-Ционы. Тетя Хая сделала это наперекор тете Соне, считавшей подобное разделение самоуправством и великим грехом. Но в те дни раздор между тетей Хаей и тетей Соней был уже в самом разгаре: почти тридцать лет они не обмолвились между собой ни единым словом – начиная с конца пятидесятых годов и до дня смерти тети Хаи.

Тетя Соня пришла на похороны сестры, несмотря ни на что, и там сказала с грустью:

– Я уже прощаю ей все-все. И молюсь в сердце своем, чтобы и Господь Бог простил ей, а это Ему будет совсем нелегко, ибо придется ой как мно-о-го прощать!

Примерно за год до своей смерти тетя Хая сказала мне почти то же самое о своей сестре Соне.

* * *

По сути, все три сестры Мусман с самого детства были по уши влюблены в своего отца – каждая по-своему. Мой дедушка Нафтали Герц (которого и дочки, и зятья, и внуки называли “папа”) был человеком сердечным, по-отечески добрым, обладавшим особой притягательной силой. Очень смуглый, с теплым голосом, с глазами чистой голубизны, которые он, по-видимому, унаследовал от отца своего Эфраима. В глазах этих были ум, проницательность и скрытая улыбка. Когда он говорил с тобой, всегда казалось, что он без труда понимает всю глубину твоих чувств, читает между слов, мгновенно схватывает не только то, что ты говоришь, но и почему ты говоришь именно так. И вместе с тем тебя не покидало ощущение, что он проникает и в суть того, что ты понапрасну пытался скрыть от него. Он иногда улыбался такой неожиданной улыбкой – улыбкой хитреца и проказника – и даже подмигивал, словно хотел тебя пристыдить, но и самому ему было стыдно за тебя. Однако при этом он всех полностью прощал, ибо, в конце концов, человек, он всего лишь только человек.

И в самом деле, в его глазах все люди были всего лишь неосторожными детьми, приносящими друг другу (и каждый себе самому!) одни лишь несчастья и разочарования. Все находятся в замкнутом кругу какой-то вечной комедии, лишенной какого бы то ни было изящества и, как правило, кончающейся довольно плохо. Поэтому все люди нуждаются в милосердии и оправдании, и к большинству их поступков следовало, по его мнению, относиться снисходительно.

Только видя жестокость, “папа” терял свое игривое добродушие. К проявлениям злобы он относился с омерзением. Его веселые голубые глаза тускнели, когда узнавал он о жестоком поступке.

– Злое животное? Но что это вообще такое – злое животное? – размышлял он вслух. – Ведь ни одно животное не бывает злым. Ни одно животное не способно быть злым. Животные вообще еще не открыли, что есть зло. Зло – это наша монополия. Зло – это мы, венец творения. Так, быть может, мы вкусили там, в райском саду, не то яблоко? Быть может, там, между Древом жизни и Древом познания, расцвело еще одно ядовитое дерево, о котором не написано в Торе, – Древо зла? Неужели мы вкусили именно его плоды? Хитрый змей обманул Еву, пообещал ей, что вот оно, Древо познания, но привел-то ее прямиком к дереву зла. Если бы мы и вправду вкусили только от деревьев жизни и знания, то, возможно, вообще не были бы изгнаны из рая?

И тут глаза его вновь начинали искриться игривым весельем, и он продолжал неспешно, четко и ясно формулируя на своем образном идише то, что Жан-Поль Сартр сформулирует позже:

– Но что есть ад? Что есть рай? Ведь все это только внутри нас. В нашем доме. И ад, и рай можно найти в каждой комнате. За любой дверью. Под каждым семейным одеялом. Это так: чуть-чуть злости – и человек человеку ад. Немного милосердия, немного щедрости – и человек человеку рай… Немного милосердия и щедрости, сказал я, но не сказал слово “любовь”. Во всеобъемлющую любовь я не очень-то верю. Любовь всех ко всем – это, возможно, мы оставим Иисусу, ибо такая любовь – вообще нечто совершенно иное. Это совсем не похоже на щедрость и вовсе не похоже на милосердие. Напротив, любовь – это странная смесь полных противоположностей, смесь самого эгоистичного эгоизма с абсолютной преданностью и самоотверженностью. Парадокс! Кроме того, о любви весь мир говорит дни напролет: любовь, любовь… Но любовь не выбирают, любовью заражаются, она охватывает тебя, как болезнь, как несчастье. А что же все-таки выбирают? Между чем и чем люди все-таки обязаны выбирать чуть ли не ежесекундно? Либо великодушие – либо злодейство. Это и любой малый ребенок уже знает, и тем не менее зло не исчезает. Как это можно объяснить? Все это, видимо, пришло к нам от того яблока, что съели мы, – это было отравленное яблоко.

22

Город Ровно – важный железнодорожный узел – вырос среди дворцов и парков, окруженных озерами. Все это принадлежало семейству князей Любомирских. Река Устье (по-украински Устя) пересекала Ровно с юга на север. Между этой речкой и болотом возвышалась городская крепость. Еще в начале прошлого века сохранялось там прекрасное озеро, по которому плавали лебеди. На фоне ровненского неба вырисовывались силуэты крепости, дворца Любомирских, Успенской церкви, Воскресенского собора и нескольких костелов. Около шестидесяти тысяч человек жило в городе накануне Первой мировой войны, в большинстве – евреи, остальные – украинцы, поляки, русские, немного чехов, немного немцев. Еще несколько тысяч евреев жили в близлежащих местечках и селах, рассеянных по округе среди фруктовых садов, огородов, зеленых лугов и пастбищ, среди полей пшеницы и ржи, над которыми гулял ветер, рисуя легкую зыбь на их колышущихся просторах. Гудки паровозов время от времени разрывали тишину полей. А иногда можно было слышать пение украинских крестьянок, доносившееся из садов. Издалека это пение походило на рыдание.

Насколько хватало глаз, раскинулись бескрайние просторы – равнины, среди которых там и сям волнами поднимались мягкие очертания холмов, меж ними реки, ручьи да темные пятна болот и лесных массивов.

В самом городе было три-четыре “европейские” улицы, где в немногочисленных домах с нарядными фасадами в неоклассическом стиле проживали семейства из среднего класса. Как правило, это были двухэтажные особняки с балконами, украшенными металлическими оградками. Маленькие магазинчики занимали нижние этажи, а на верхних жили их владельцы. Но большинство боковых улиц, примыкающих к центральным, были немощеными, с непролазной грязью зимой и клубящейся пылью летом. Вдоль некоторых улиц кое-где были проложены шаткие деревянные тротуары. Стоило свернуть с центральной улицы на одну из боковых, как тебя сразу же окружали низкие домишки, грубо сработанные, с толстыми стенами и покатыми крышами, с огородами, а также множество прочих строений – плохоньких, покосившихся, закопченных, зачастую крытых соломой, по самые оконца ушедших в землю.

В 1919 году открылись в Ровно гимназия, народная школа и несколько детских садов, где преподавание и воспитание велось на иврите. Они находились в ведении еврейской культурно-просветительской организации “Тарбут”. Именно в этих учебных заведениях и получили образование моя мама и ее сестры. В двадцатые-тридцатые годы в Ровно выходили газеты на иврите и на идише, десять или двенадцать политических партий вели между собой ожесточенную борьбу, процветали и различные ивритские общества – для тех, кто интересовался литературой, иудаизмом, наукой. Чем больше усиливалась враждебность к евреям в Польше (а Ровно тогда находился в Польше), тем мощнее делались сионистские настроения, набирало силу воспитание и просвещение на иврите. И в то же время – и в этом не было противоречия – укреплялись светские нерелигиозные тенденции и тяга к мировой культуре.

* * *

Каждый вечер, ровно в десять, от платформы железнодорожного вокзала Ровно отходил скорый ночной поезд на Варшаву, следовавший через Здолбунов, Львов, Люблин. По воскресеньям и в дни христианских праздников все церкви звонили в колокола. Зимы были пасмурными и снежными, а летом поливали теплые дожди. Кинотеатром в Ровно владел немец по фамилии Брандт. Одним из аптекарей был чех Махачек. Главным хирургом в больнице был еврей, доктор Сегал, которого недоброжелатели прозвали Безумный Сегал. Вместе с ним в больнице работал доктор Иосеф Копейка, страстный приверженец Жаботинского. Раввинами города были Моше Рутенберг и Симха-Герц Ма-Яфит. Евреи торговали лесом и пшеницей, одеждой и галантереей, владели мельницей, текстильными предприятиями, типографиями, занимались ювелирным ремеслом, кожевенным производством, мелочной торговлей, банковским делом. Кое-кто из молодых евреев сознательно подался в пролетарии, став печатниками, подмастерьями, поденными рабочими. Семейство Писиюк были пивоварами. Члены семейства Твишор были прославленными мастерами-ремесленниками. Семейство Штраух производило мыло. Семейство Гандельберг владело лесопилкой. У семьи Штайнбер была спичечная фабрика…

В июне 1941 года немцы захватили Ровно, откуда отступили части Красной армии, занявшие город двумя годами прежде. В течение двух дней, седьмого и восьмого ноября 1941 года, немцы и их пособники убили более двадцати трех тысяч евреев Ровно. Оставшиеся пять тысяч евреев были убиты тринадцатого июля 1942 года.

Мама, бывало, говорила со мной о Ровно, о городе, оставшемся в прошлом, и тоска слышалась в ее негромком голосе, в том, как чуточку растягивала она слова. Она умела шестью-семью фразами нарисовать картину прошлого.

Я вновь и вновь откладываю поездку в Ровно. Не хочу, чтобы мамины картины, хранящиеся в моей памяти, были вытеснены.

* * *

Чудаковатый городской голова Лебедевский, правивший в Ровно во втором десятилетии двадцатого века, не имел семьи. Он занимал большой дом по улице Дубинской, 14, к которому прилегало около половины гектара земли, – там были и парк, и огород, и фруктовый сад. Жил он в этом доме с одной служанкой, немолодой женщиной, и ее маленькой дочерью, про которую клеветники сплетничали, что она, мол, отпрыск городского головы. Кроме того, жила там еще дальняя родственница Лебедевского, Любовь Никитична, обнищавшая дама самых благородных кровей, которая, по ее словам, связана дальним, не совсем ясным родством с императорской фамилией, с домом Романовых. Жила она в доме Лебедевского с двумя девочками, рожденными от двух разных мужей. Одна – Тася, она же Анастасия Сергеевна, другая – Нина, она же Антонина Болеславовна. Все трое ютились в маленькой комнатушке, бывшей, по сути, концом коридора, от которого они отгородились тяжелым занавесом. Половину комнатки занимал огромный буфет, старинный и великолепный – восемнадцатого века, красного дерева, украшенный искусной резьбой. В недрах этого буфета, за узорчатыми дверцами, теснилось несметное количество всевозможных старинных предметов из серебра, фарфора и хрусталя. У обитательниц этого угла была широкая кровать, на которой громоздились вышитые подушки и подушечки, и на этой кровати, по всей видимости, они все вместе и спали.

Дом был просторный, но одноэтажный. А под ним простирался подвал, служивший и мастерской, и кладовой, и винным погребом, в котором теснились бочки с вином. Здесь всегда стоял особенный густой запах, странная, одновременно пугающая и притягивающая смесь ароматов – сушеные фрукты, сливочное масло, копченая колбаса, вино и пиво, жито, мед, варенье, всякого рода специи… Имелись там и бочки с квашеной капустой и солеными огурцами. По всему подвалу висели гирлянды из сушеных овощей и фруктов, нанизанных на нитки. В мешках или деревянных лоханях хранились горох, фасоль, бобы. Ко всему этому примешивались запахи скипидара, смолы, угля, дров. И едва ощутимо воняло сыростью и плесенью.

Маленькое оконце почти под самым потолком пропускало косой пыльный сноп света, который не рассеивал темноту подвала, а только подчеркивал ее. Из рассказов мамы я так подробно знал этот подвал, что и сейчас, когда пишу эти строки, я зажмуриваю глаза и меня окутывает удивительная пьянящая смесь тех запахов.

В 1920 году, незадолго до того, как польские солдаты маршала Пилсудского выбили русских из Ровно и из всей Западной Украины (по Рижскому миру 1921 года Ровно и Ровенская область отошли к Польше – в составе Волынского воеводства), городской голова Лебедевский был смещен со своей должности. Вместо него пришел некто Боярский, смутьян и пьяница, который вдобавок ко всему люто ненавидел евреев. Дом Лебедевского купил за бесценок Нафтали Герц Мусман. Сюда с ним переехали жена Ита и три дочери: старшая, появившаяся на свет в 1911 году, Хая, она же Нюся, родившаяся два года спустя Ривка-Фейга, она же Фаня, и младшая Сарра, или Соня, 1916 года рождения. Дом этот, как недавно мне рассказали, и до сих пор стоит там.

* * *

На другой стороне улицы Дубинской, которую поляки переименовали в улицу Кошарова (Казарменная), стояли большие, красивые и просторные дома, в которых жили городские богачи. Улица не зря называлась Казарменной, там действительно находились армейские казармы. Благоухание цветущих садов наполняло весной всю улицу, смешиваясь по временам с запахом выстиранного белья, ароматом свежей выпечки – теплого хлеба, тортов, пирожных, запеканок, а также блюд, сдобренных специями. Все эти запахи доносились из кухонь домов.

В просторном доме со многими комнатами продолжали жить квартиранты, которых Мусманы “унаследовали” от Лебедевского. У “папы” не хватило решимости изгнать их. Итак, за кухней жила старая служанка Ксения Дмитриевна, Ксенюшка, со своей дочкой Дорой, которую, возможно, родила Ксенюшка от самого Лебедевского и которую все называли просто Дора – без отчества. В конце коридора, в комнатушке за тяжелым занавесом, продолжали сохранять свое гнездо благородная обнищавшая госпожа, Любовь Никитична, состоявшая, по ее словам, в каком-то родстве с императорским домом, и ее дочери Тася и Нина – все трое очень худые, с прямыми спинами, высокомерные, разряженные в любое время дня, “словно стадо павлинов”.

А еще, внося помесячную квартплату, жил в доме, в большой и светлой комнате, выходящей окнами на улицу, отставной польский полковник – человек бахвалистый, ленивый и сентиментальный. Звали его Ян Закашевский. Ему было около пятидесяти. Крепко сбитый, мужественный, широкоплечий, он обладал вполне привлекательной внешностью. Девочки называли его “пане полковник”. Каждую пятницу Ита Мусман посылала одну из девочек с подносом маковых коржиков, душистых, прямо из печи. Следовало вежливо постучать в дверь “пане полковника”, сделать книксен, пожелать ему от имени всей семьи “шаббат шалом”. Господин полковник, со своей стороны, наклонялся и гладил девочку по голове, а иногда – по спине и плечам. Всех их он называл “цыганками” и каждой из них признавался, что именно ее одну он дожидается, и от чистого сердца обещал жениться на ней, как только она подрастет.

Боярский, городской голова-антисемит, унаследовавший пост после Лебедевского, заходил иногда сыграть в карты с отставным полковником Закашевским. Они крепко выпивали и дымили так, что хоть топор вешай. Голоса у них становились сиплыми и грубыми, а в смехе слышались то ли хрипы, то ли стоны. На время визита городского головы девочек из дома удаляли, отсылали на задний двор или в сад, чтобы ушей их не коснулось то, что не полагается слышать приличным девочкам. Служанка время от времени приносила господам обжигающий чай, сосиски, селедку или поднос с фруктовой настойкой, печеньем, орехами. Всякий раз служанка робко передавала просьбу хозяйки дома говорить чуть потише, поскольку у хозяйки “адски” болит голова. Что отвечали два пана старой служанке, узнать невозможно, так как сама служанка была глухой тетерей.

Однажды в воскресенье, еще до того, как забрезжил первый свет, когда все домочадцы спали в своих постелях, решил полковник Закашевский проверить, как поживает его пистолет. Сначала выпустил он две пули в закрытое окно, выходящее в сад. Случайно, а может, в силу неких мистических обстоятельств ему удалось в темноте попасть в голубя. Назавтра этого голубя нашли во дворе раненого, но живого. Затем полковник зачем-то всадил одну пулю в бутылку вина, стоявшую на столе, другую пулю – в собственное колено, дважды выстрелил в люстру под потолком и оба раза промазал, а последней пулей разнес собственный лоб и мгновенно умер.

Полковник был человеком чувствительным. Он произносил горячечные речи, сердце его довольно часто оказывалось разбитым, нередко он вдруг заходился воем – то ли пел, то ли рыдал. С болью переживал он историческую трагедию своего народа. Жаль ему было и милого поросенка, которого сосед пришиб оглоблей, и певчих птичек, чья судьба круто менялась с приходом зимы… Сострадал он, вспоминая мучительную смерть распятого на кресте Иисуса. Очень сочувствовал он даже евреям, которых преследуют вот уже пятьдесят поколений, и они не видят конца своим мытарствам. Горевал по поводу своей загубленной жизни, что проходит без цели и без смысла, тосковал до полного отчаяния, вспоминая одну девушку по имени Василиса, которой однажды, много лет тому назад, он дал уйти, и с тех давних дней и до самой смерти не переставал он проклинать свое пустое существование, лишенное всякой ценности.

– Боже мой, – повторял он на своем латинско-польском языке библейский стих, – для чего Ты меня оставил? И для чего Ты оставил всех нас?

В то утро трех девочек увели из дома через заднюю дверь, через фруктовый сад, через ворота конюшни – на улицу, а когда они вернулись, то комната полковника была уже пустой, чистой и проветренной, в ней царил идеальный порядок, все вещи были упакованы в мешки и вынесены. Только легкий запах разлившегося вина, как запомнилось моей тете Хае, держался в комнате еще несколько дней.

А однажды девочка, которая со временем станет моей матерью, нашла в шкафу спрятанную в щели записку, написанную женским почерком на очень простом польском: кто-то писал своему бесконечно дорогому, маленькому Зевону, что за всю жизнь не довелось ей никогда, ни единого раза встретить такого же прекрасного и щедрого мужчину и что она недостойна целовать даже его подметки. В польском слове “подметки” Фаня нашла две грамматические ошибки. Записка была подписана буквой Г., и в конце были нарисованы пухлые губки, подставленные для поцелуя.

– Никто, – говорила моя мама, – никто ничего не знает про другого. Даже про близкого соседа. Даже про своего мужа или жену. Ни про родителей своих, ни про детей. Ничего. И никто не знает ничего о себе самом. Ничего не знает. А если порой на мгновение кажется, что знаем, то это еще хуже, потому что лучше уж вообще ничего не знать, чем жить, заблуждаясь. Впрочем, кто знает? И все-таки, если хорошенько подумать, может быть, намного легче жить, заблуждаясь, чем пребывать во тьме?

* * *

Из двухкомнатной квартирки, где всегда царят чистота и порядок, заставленной мебелью и погруженной в полутьму (здесь постоянно опущены жалюзи, а за окном набирает силу сентябрьский день, влажный и давящий), из квартирки, расположенной на улице Вайзель в Тель-Авиве, уводит меня тетя Соня в господский дом в пригороде Воля, на северо-западе Ровно, в дом на Дубинской, которую после прихода поляков стали называть улица Кошарова (Дубинская – улица, ведущая в город Дубно, расположенный на речке Иква, в сорока пяти километрах от Ровно, а Кошарова, если помните, – Казарменная). Улица, пересекавшая главную улицу Ровно, прежде называвшаяся Шоссейной, была переименована поляками и стала Чечьего мая (Третьего мая) – в честь дня национального праздника Польши.

Когда с улицы поворачивали к дому, рассказывает тетя Соня, надо было сначала пересечь палисадник, где рос жасмин.

– Я помню лишь один небольшой куст с левой стороны, но он источал прямо-таки потрясающий запах, поэтому мы называли его “влюбленный”. Еще росли там маргаритки (здесь их называют на иврите марганиёт) и розы, из лепестков которых готовили конфитюр – душистое варенье, такое сладкое, что ты ложку готов был проглотить. Розы цвели на двух круглых клумбах, окруженных кирпичами. Кирпичи были побелены известью и походили на караван белых лебедей, прижимающихся друг к другу.

За кустами стояла зеленая скамья, возле нее следовало повернуть налево, к главному входу. Четыре или пять ступеней вели к большой коричневой двери, украшенной замысловатым резным орнаментом – наследие вычурного вкуса городского головы Лебедевского. За дверью открывалась прихожая, там стояла тяжелая мебель из махагониевого дерева. На русском говорят обычно “мебель красного дерева”. На иврите оно называется толана, правильно? Быть может, ты мне объяснишь, почему именно толана? Неужели от слова толаат – “червяк”? Но ведь махагону нипочем всякие червяки! Дай бог нам всем такой защиты от паразитов, как у махагониевой древесины!

И было там, в прихожей, огромное окно, закрытое вышитыми шторами до самого пола. Из прихожей первая дверь справа вела в кабинет, то есть в комнату полковника пана Яна Закашевского. В прихожей на матрасе, который на день сворачивали и прятали, спал по ночам денщик (так его у нас называли), сельский парень с широким, красным как свекла лицом, обезображенным чирьями, которые высыпают от дурных мыслей. Денщик этот, бывало, устремлял на нас, девочек, свои огромные навыкате глаза с таким выражением, словно он через секунду умрет от голода. Я имею в виду не тот голод, который утоляется хлебом, ведь хлеб-то мы ему постоянно носили из кухни – столько, сколько он хотел. Полковник бил этого денщика смертным боем, а затем сожалел об этом и давал парню деньги на карманные расходы.

* * *

– Из палисадника можно было войти в дом также через правое крыло. К нему вела дорожка, вымощенная красноватым кирпичом, очень скользкая зимой. Вдоль этой дорожки росли шесть кустов, которые по-русски называются “сирень”, а ивритского их названия я не знаю – быть может, здесь их вообще нет? На этих кустах расцветали гроздья малюсеньких сиреневых цветочков. Они так головокружительно пахли, что мы нарочно там останавливались и дышали глубоко-глубоко, и нам начинало казаться, будто от запаха этого мы куда-то возносимся, и в глазах вдруг начинали вертеться круги самых невероятных цветов, у которых и названий-то нет. Вообще я думаю, что цветов и запахов существует значительно больше, чем слов…

Боковая дорожка вела к шести ступенькам, по ним ты поднимался на небольшую открытую веранду, там стояла скамейка, которую у нас называли “скамейка любви” (причиной было какое-то не очень красивое происшествие, нам о нем не желали рассказывать, но мы знали, что это как-то связано со слугами). На веранду выходила дверь, ведущая на половину слуг, – это называлось “черный ход”.

Если ты не входил в дом ни через парадные двери, ни через черный ход, то мог пройти дальше по дорожке, обогнуть здание и попасть в сад. А сад был огромный – как от этого места на улице Вайзель до центральной тель-авивской улицы Дизенгоф. Или, пожалуй, как отсюда до улицы Бен-Иехуда, параллельной Дизенгоф, но расположенной ближе к морю. Посреди сада шла аллея фруктовых деревьев. По одну сторону аллеи – сливы разных сортов и два вишневых дерева, в пору цветения они походили на невест в белоснежных свадебных платьях, а ягоды использовали для настойки, которую у нас называли “вишняк”, и для пирожков. Росли там также яблони сортов “рената” и “папировка”, а также груши сорта “фонтовский” – плоды были огромными и такими сочными. Парни называли эти груши так, что мне неудобно повторять. По другую сторону аллеи тоже зрели фрукты: персики, яблоки, которым “не было подобных”, маленькие зеленые груши, о которых парни опять-таки говорили такое, что мы, девочки, немедленно изо всех сил затыкали уши, чтобы не слышать ни единого слова. Росли там и сливы, другие – кисло-сладкие, те, что особенно хороши для варенья, продолговатой формы… А за фруктовыми деревьями кусты малины, клубника, крыжовник, черника… А что такое крыжовник, ты знаешь? Нет? Здесь его называют акавит. И был у нас еще особый сорт яблок – зимний, такие зеленые твердые яблоки, которые сносили на чердак, накрывали их соломой, и они медленно-медленно дозревали там, доходя до спелости только зимой. И некоторые сорта груш тоже заворачивали в солому, пусть себе поспят какое-то время и проснутся только к зиме. Вот так у нас были всю зиму отличные фрукты, в то время как у других одна лишь картошка, да и то не всегда… Папа говорил, что богатство – это преступление, а бедность – наказание, но Господь Бог, по-видимому, желает, чтобы между преступлением и наказанием не было никакой связи. Преступление – это одно, а наказание – совсем другое. Так устроен мир.

* * *

– Он был едва ли не коммунистом, наш папа, твой дедушка. Всегда, помнится, его отец, наш дедушка Эфраим, обедал в конторе мельницы за столом, накрытым белой скатертью, с полным набором столовых приборов. Сам же папа обычно сидел с рабочими внизу, у печки, которая топилась дровами, и ел руками ржаной хлеб, селедку, лук с солью, картошку в мундире. Все это раскладывалось на куске газеты, расстеленной на полу. Еду они сдабривали стопкой-другой водки. В канун каждого праздника папа выделял всем своим работникам по мешку муки, бутылке вина и по несколько рублей. Бывало, он показывал на мельницу и говорил им: “Ну, это ведь не мое, это наше!” На героя Шиллера походил твой дед, на Вильгельма Телля, который всегда пил из одного кубка с простыми солдатами.

Наверное, именно поэтому в девятнадцатом году, когда в город вошли коммунисты и немедленно поставили к стенке всех капиталистов и фабрикантов, всех владельцев предприятий, рабочие папы подняли крышку этой огромной машины (я уже не помню, как она называется, но это главный мотор, от которого вальцы получают свою силу молоть пшеницу), спрятали папу там и закрыли. Собралась делегация, ее принял красный поводырь (так по-украински, а вообще – главный командир), и они ему сказали так: “Послушай нас, пожалуйста, хорошенько, товарищ власть! Герц Эфраимович Мусман – вы его не тронете, даже волос не упадет с его головы! Герц Мусман – он наш батько!” Прямо так по-украински ему и сказали!..

И вправду, советская власть в Ровно взяла да и сделала твоего деда управляющим мельницей. Они вообще не отобрали у него ни прав, ни полномочий, напротив, пришли к нему и сказали: “Товарищ Мусман, отныне и впредь: если у тебя случайно заведется какой лентяй либо саботажник, ты только пальцем укажи, а уж мы немедля его к стенке поставим”. Ясное дело, отец все делал наоборот: всевозможными уловками защищал своих рабочих от этой самой рабочей власти. В те времена он снабжал мукой всю Красную армию в нашей губернии.

Однажды случилось так, что советский главный начальник получил очень большую партию гнилой пшеницы. Он здорово перепугался, что его за это мигом поставят к стенке – мол, как он мог принять пшеницу, не проверив? Что же делает этот главный начальник, чтобы уберечь свою шею от петли? Он приказывает разгрузить глубокой ночью всю партию пшеницы рядом с мельницей папы, передав ему при этом приказ: срочно смолоть все и выдать муку до пяти часов утра.

Папа и его рабочие в темноте даже не обратили внимания, что пшеница полностью прогнила, они все мололи, мололи да мололи ночь напролет, а утром увидели, что получилась вонючая мука с кучей коричневых червей. Папа быстро смекнул, что эта мука теперь на его ответственности и сейчас ему остается либо все взять на себя, либо обвинить, не имея никаких доказательств, самого главного советского начальника, приславшего гнилую пшеницу. Но так или иначе, а стоять ему перед расстрельным взводом.

Что же ему оставалось? Обвинить во всем своих же рабочих? А папа взял да и выбросил всю эту гнилую муку вместе с червями, а вместо гнили выставил со своих складов сто пятьдесят мешков чистой, отборной муки, не той, которой кормили армию, а белой муки, из которой пекли пироги и халы. Утром он передал эту муку большому начальнику. Тот тоже не произнес ни слова, хотя в душе он, возможно, немного стыдился своего поступка. Но что было делать? Ведь Ленин и Сталин были не из тех, кто принимает объяснения и извинения, тут же ставили к стенке.

Ясное дело, этот большой начальник понял, что мука, конечно же, не из его гнилой пшеницы и что это не мука грубого помола. Понял, что папа, по сути, за свой собственный счет спас их обоих. Но и рабочих своих он, таким образом, тоже спас.

* * *

– У этой истории есть продолжение. У папы был брат Михаил, и этот Михаил, к счастью своему, был глух, как Господь Бог. Я говорю “к счастью своему”, потому что у дяди Михаила имелась жена, жуткая Рахель, злющая, с сиплым голосом, она орала на него, проклинала дни и ночи, но он ничего не слышал и жил себе в тишине, умиротворенный, как луна в небе.

Все эти годы Михаил болтался на мельнице папы, ничего особо не делал, распивал чаи с дедом Эфраимом в конторе – и за это папа платил ему вполне приличную зарплату. Однажды, спустя пару недель после истории с гнилой мукой, большевики вдруг мобилизовали Михаила в Красную армию. И в ту же ночь он увидел во сне Хаю, свою мать, и она ему сказала: “Скорее, сынок, скорее вставай и беги, завтра они собираются тебя убить”. Вот он и встал на рассвете да сбежал из казармы так шустро, словно от пожара спасался. Красные поймали его сразу, в тот же день предали военному суду, и приговор был неизбежен: к стенке. Получилось точно так, как мама его и предупреждала во сне! Только она во сне забыла сказать, что делать надо все наоборот – ни в коем случае, не приведи бог, не убегать!

Папа пришел на площадь проститься с братом, ничего уже нельзя было поделать, и тут-то вдруг, когда солдаты зарядили винтовки, явился тот самый большой начальник из истории с гнилой мукой. И обратился к осужденному на смерть: “Скажи мне, любезный, ты брат Герца Ефремовича?” “Да, товарищ генерал!” – отвечал ему Михаил. Тогда начальник спросил папу: “Это твой брат?” И папа отвечал: “Да! Да! Да! Товарищ генерал! Это мой брат!” И тогда генерал посмотрел на дядю Михаила и сказал: “Шагом марш да-мой! Па-а-шол! Мотай отсюда! – И, слегка нагнувшись к папе, чтобы никто не мог его услышать, тихо произнес: – Ну что, Герц Ефремыч? Ты думал, что только ты один умеешь обратить говно в золото?”

* * *

– Дедушка твой был в душе коммунистом, но не большевиком. Сталин всегда представлялся ему новым Иваном Грозным. Дедушка был, как бы это сказать, коммунист-толстовец, отрицающий кровопролитие. Он боялся зла, которое гнездится в недрах души у людей всех классов и сословий. Нам он всегда говорил, что в один прекрасный день должно быть образовано народное правительство, общее для всех порядочных людей во всем мире. И что сначала надо отменить все государства, и все армии, и все секретные службы, а уж потом можно будет медленно-медленно уравнивать богатых и бедных: брать налоги с одних и отдавать их другим, но делать это постепенно, не одним махом, чтобы не пролилась из-за этого кровь. Он любил говорить: “Мит аропафалндикер”, что на идише означает “мало-помалу”. Пусть все произойдет за семь-восемь поколений, так что богатые почти и не почувствуют, что потихоньку-полегоньку они становятся все менее богатыми. Но главное, считал папа, мы обязаны начать убеждать весь мир, что эксплуатация – это и есть главная болезнь человечества, а справедливость – единственное лекарство. Верно, лекарство горькое, как он нам всегда повторял, лекарство опасное, которое необходимо принимать по капле, пока организм к нему не привыкнет. А тот, кто попытается проглотить его разом, только навлечет несчастье и прольет реки крови. Стоит поглядеть, что Ленин и Сталин сотворили с Россией и со всем миром! Конечно, Уолл-стрит – это воистину вампир, сосущий кровь, да вот загвоздка: проливая кровь, ты никогда не уничтожишь вампира, наоборот, ты только укрепишь его, напитаешь, взрастишь.

* * *

– Неподалеку от черного хода рос во дворе нашем каштан, великолепное старое дерево. Под ним папа велел поставить скамейку для нас троих, ее так и называли – “скамейка сестер”. В погожие дни мы сидели там и мечтали о том, что с нами будет, когда мы вырастем. Кто из нас станет инженером, кто – поэтессой, а кто – великой исследовательницей, навроде Мари Склодовской-Кюри. Не мечтали мы, как другие девочки, о женихах, богатых и прославленных, мы сами были из богатой семьи, и нас совершенно не интересовало чужое богатство.

А если мы говорили о любви, то не о любви к какому-нибудь графу или знаменитому актеру, а только к человеку с богатым духовным миром – скажем, к великому художнику. Пусть у него не будет ни гроша в кармане – это не имеет значения. Разве мы могли даже предположить, какими негодяями, какими свиньями могут быть великие художники? Не все! Конечно же, не все. Но вот сегодня я думаю, что духовный мир и все такое прочее – вовсе не самое главное в жизни. Чувства – это просто огонь, пожирающий солому: запылает на мгновение, а после лишь копоть да пепел. Знаешь, что главное? Что должна женщина искать в своем мужчине? Она должна искать как раз качество, отнюдь не кружащее голову, но куда более редкое, чем золото, – порядочность. А еще доброе сердце. Сегодня, чтоб ты знал, порядочность, на мой взгляд, намного важнее доброго сердца. Порядочность – это хлеб. А доброе сердце – это уже масло. Или мед.

* * *

– Во фруктовом саду стояли две скамьи, одна против другой, и туда хорошо было пойти, когда накатывало на тебя плохое настроение. Там можно было уединиться и поразмышлять, слушая пение птиц и шелест листвы.

В дальнем конце сада был небольшой домик, который у нас назывался флигель, там в первой комнате стоял большой черный котел, в котором кипятили белье. Мы там играли, представляя, что мы в доме Бабы-яги, которая варит детей в котле. А во второй, маленькой комнатке, жил сторож. К флигелю примыкала конюшня, где стоял фаэтон-пролетка, в котором ездил папа, там же обитал огромный конь каштановой масти. У стены своего часа дожидалась повозка, у которой вместо колес были железные полозья, и на ней кучер Филипп или его сын Антон отвозили нас в школу в снегопад или гололед. Иногда с нами ездил и Хеми, Нехемия, сын богатых родителей Рухи и Арье Лейба Писюк. Семейство Писюк обеспечивало пивом и дрожжами всю губернию. Я думаю, этот мальчик, Хеми Писюк, был первой любовью твоей мамы. Фане было, кажется, тринадцать или четырнадцать лет, и она всегда желала в пролетке или санях сесть рядом с Хеми, но я нарочно втискивалась между ними. Мне было тогда девять или десять лет, меня все называли малышкой-глупышкой. Если мне хотелось позлить Фаню, я называла ее Хемучка. Потом Нехемия Писюк уехал учиться в Париж, и там его убили. Немцы.

Папа, твой дедушка, ценил кучера Филиппа. Папа очень любил лошадей. Он даже кузнеца, который обычно смазывал оси колес кареты, любил. Но вот чего он совсем-совсем не любил, так это по-барски раскатывать в экипаже, кутаясь в медвежью шубу с лисьим воротником. Он вообще предпочитал ходить пешком. Как-то так получилось, что не нравилось ему быть богатым. В карете или в гостиной – среди буфетов и серебряных канделябров – он чувствовал себя притворщиком.

Спустя много лет, потеряв все свое имущество и прибыв в Эрец-Исраэль с пустыми руками, папа был уверен, что ничего страшного не произошло. Бедность его не тяготила. Напротив, казалось даже, что он почувствовал облегчение. А вот мама страдала ужасно, проклинала его, кричала, осыпала оскорблениями, вопрошала: почему он с такой легкостью опускается все ниже и ниже?! Где мебель красного дерева, где хрустальные люстры и серебряные канделябры? Почему это в ее годы она вынуждена жить как деревенская баба, без кухарки, без парикмахера и портнихи?! Когда же он наконец возьмет себя в руки и построит в Хайфе новую мельницу, так, чтобы мы снова поднялись? Она походила на старуху из сказки про рыбака и золотую рыбку, наша мама. Но я ей уже все простила. И пусть Бог простит ей! А ему придется мно-ого чего ей прощать! И пусть Бог простит и меня за то, что я так говорю о маме, да упокоится ее душа с миром. Пусть покоится с миром – не так, как она всю жизнь не давала ни минуты покоя папе.

Сорок лет прожили они в Эрец-Исраэль, и день-деньской с утра и до ночи она лишь отравляла его жизнь. На каком-то заросшем колючками пустыре за поселком Кирьят Моцкин под Хайфой отыскали они старый, крытый толем барак, была в нем всего лишь одна комната, ни воды, ни туалета… Ты ведь еще помнишь домик бабушки и дедушки? Да? Единственный водопроводный кран был на улице, среди колючек, вода текла ржавая, а туалет – просто яма в земле, над ней будочка из досок, которую сам папа и соорудил.

Быть может, мама не так уж и виновата, что отравляла ему жизнь? Ведь в этом бараке она была бесконечно несчастна. Впрочем, она всегда была несчастна. Такой уж уродилась – несчастной. И со своими хрустальными люстрами она тоже была несчастна. Но она была из тех, кто должен сделать несчастными и остальных. Вот такая доля выпала твоему дедушке.

Папа сразу же, как они прибыли в Эрец-Исраэль, нашел работу в Хайфе. В пекарне “Пат”. Затем стал возчиком, разъезжал по побережью Хайфского залива. В пекарне, конечно, сразу поняли, что папа разбирается в хлебе, но не дали ему возможности стать мельником или пекарем. И он просто доставлял мешки с мукой и хлеб. Затем он много лет сотрудничал с литейным производством “Вулкан”: возил для них всякую арматуру, такие длинные и круглые железки.

Иногда, направляясь к Хайфскому заливу, он сажал тебя на повозку. Ты помнишь? В старости дедушка твой зарабатывал тем, что перевозил с места на место доски для строительных лесов либо доставлял с берега песок на стройки.

Я очень хорошо помню тебя, сидящего рядом с папой, такого маленького, худенького, напряженного, словно натянутая резинка. Папа давал тебе подержать вожжи. Как сейчас, вижу эту картину. В детстве ты был светловолосым, бледным, как лист бумаги, а дедушка твой – загорелый и крепкий. Даже в семьдесят лет он сохранил силу, а смуглый был словно индус. Этакий индийский принц, махараджа, с голубыми, брызжущими искрами смеха глазами. Ты, в маленькой белой маечке, восседал на деревянной скамье кучера, а он – рядом с тобой, в серой рабочей, насквозь пропотевшей майке.

Он был вполне доволен своей долей, он любил солнце, физический труд, и извоз доставлял ему радость. Всю свою жизнь он придерживался пролетарских взглядов, и в Хайфе, городе пролетариев, он чувствовал себя вполне в своей тарелке. Возможно, став извозчиком, он получал от жизни намного больше удовольствия, чем в те дни, когда был богатым, владел мельницей и домом в Ровно. А ты был таким серьезным мальчиком. Городским ребенком, которому противопоказано солнце. Ты весь напрягался на кучерском сиденье, побаивался натянутых вожжей, страдал от мух и жары, опасался, как бы лошадь не хлестнула тебя хвостом. Но ты не жаловался… Я помню так ясно, словно вчера это происходило. Серая майка и белая маечка… Я еще про себя подумала тогда: уж точно, что будешь ты более Клаузнером, чем Мусманом. Сегодня я в этом уже не уверена.

23

– Я помню, что мы, сестры, много спорили – с нашими подругами и друзьями, с учителями в гимназии, дома, между собой. Темы были разные: справедливость, судьба, красота, Бог… Подобные споры были обычным делом в наше время, значительно больше, чем теперь. Спорили мы, конечно, и об Эрец-Исраэль, о проблемах ассимиляции, о партиях, о литературе, о социализме, о войнах, которые вел еврейский народ. Главными спорщиками были Хая и Фаня со своими друзьями и подругами. Я в этом участвовала меньше, поскольку была младшей, и мне всегда говорили: “Твое дело только слушать”. Хая возглавляла организацию сионистской молодежи или, может, была там секретарем. Мама твоя состояла в социалистической молодежной еврейской организации “Ха-шомер ха-цаир”, и я также, через три года после нее, вступила в эту организацию. Клаузнеры хотели, чтобы ты даже названия этого не слышал, они очень-очень боялись, что ты, не приведи господь, приобретешь красноватый оттенок.

Однажды – кажется, это было зимой, на праздник Ханука, – разгорелся у нас большой спор, который длился с перерывами несколько недель: наследственность и свобода воли. Помню как сегодня, что твоя мама вдруг произнесла довольно странную фразу: “Если вскрыть человеческий череп и извлечь мозг, то сразу же станет видно, что наш мозг – всего лишь кочан цветной капусты. Даже мозг Шопена или Шекспира – всего лишь цветная капуста”.

Я уже забыла, в какой связи Фаня сказала это, но помню, что мы очень-очень смеялись, не могли остановиться, у меня от смеха даже слезы выступили, но она даже не улыбнулась. У Фани был такой обычай – порой сказать на полном серьезе такое, от чего все рассмеются, и она знала, что будут смеяться, но сама не смеялась. Фаня смеялась лишь в тех случаях, когда это как-то трогало именно ее, смеялась одна, отдельно ото всех, когда, казалось, ничего смешного нет. Вот как раз тогда твоя мама и взрывалась смехом. Впрочем, случалось это с ней чрезвычайно редко. А если Фаня смеялась над чем-нибудь, то все в комнате начинали хохотать вместе с ней.

“Всего-то вот такая капуста, – сказала она и, раздвинув ладони, показала размеры этого кочана, – но что за чудо: эта капуста вмещает и небо, и землю, и солнце, и звезды, и идеи Платона, и музыку Бетховена, и Французскую революцию, и романы Толстого, и «Ад» Данте, и все пустыни, и все океаны… Есть там вдоволь места и динозаврам, и китам… Все легко проникает в недра этой капусты: и надежды человечества, и страсти, и вожделения, и ошибки, и фантазии… Всему там находится место, даже бородавке с черными волосами, что растет на подбородке дурацкой башки”. В ту самую секунду, как Фаня неожиданно вставила отвратительную бородавку на башке где-то между Платоном и Бетховеном, все мы вновь покатились со смеху. Все, кроме твоей мамы, которая только смотрела на нас в изумлении, будто это не ее “капуста” рассмешила всех нас.

* * *

Потом Фаня написала мне из Праги философское письмо. Мне тогда было около шестнадцати, а она уже была девятнадцатилетней студенткой. Возможно, она писала свои письма ко мне чуть-чуть свысока, потому что я всегда считалась малышкой-глупышкой, но я помню, что это было довольно длинное, подробное письмо о проблемах наследственности в их столкновении с окружающей средой и свободой волеизъявления.

Сейчас я попытаюсь пересказать тебе, но, разумеется, своими словами, а не словами Фани, ведь вряд ли и среди моих знакомых найдется много таких, кто был бы способен говорить так, как Фаня. Рассуждала Фаня примерно так: наследственность и формирующую нас окружающую среду, а также общественный статус – все это можно сравнить с картами, которые раздаются вслепую до начала игры. В этом нет никакой свободы – мир тебе дает, а ты просто берешь то, что дают, без какой-либо возможности выбирать. Но вопрос в том, что каждый из нас делает с картами, которые ему сдали. Ведь бывают игроки, великолепно играющие и при не слишком хороших картах, а бывают и те, у кого все наоборот: даже если карты выпали замечательные, они все продуют! Это и есть наша свобода – свобода сыграть теми картами, что нам сданы. Но и эта свобода во многом зависит от везения каждого игрока, от его терпения, разума, интуиции, смелости. Тех качеств, что тоже лишь карты, которые выпали или не выпали нам перед началом игры. А если это так, то что же в конечном итоге остается нам как свобода выбора?

Не так уж много, утверждала твоя мама. Возможно, нам оставлена всего лишь свобода смеяться над нашим положением либо оплакивать его, свобода принять участие в игре или исчезнуть, свобода попытаться, по крайней мере, понять, в чем нужно, а в чем нельзя уступать, либо не делать таких попыток. Короче, выбор – между тем, чтобы провести эту жизнь, бодрствуя, или провести ее в полудреме.

* * *

– Если уж мы говорим о противостоянии судьбы и свободы выбора, если уж говорим о картах, то у меня для тебя припасена еще одна история. У Филиппа, нашего кучера-украинца, был сын – смуглый красавец Антон. Черные сверкающие глаза, точно два алмаза, уголки губ чуть-чуть оттянуты вниз, словно от презрения, плечи широкие… Говорил он таким басом, что когда возвышал голос, то звенели стеклянные безделушки на комоде. Всякий раз, когда по улице шла ему навстречу девушка, этот Антон обязательно замедлял шаги, а девушка непроизвольно убыстряла свои и дыхание ее учащалось. Я помню, что мы, сестры, подсмеивались друг над другом, а иногда и над нашими подругами: “Что, вырядилась в эту блузку ради Антона?” Или: “Цветок в волосах в честь Антона?” Или: “Кто это в честь Антона отправился гулять по улице в плиссированной юбке и коротких белоснежных носочках?”

Рядом с нами на улице Дубинской проживал инженер Стилецкий, племянник княжны Равзовой, которой в двенадцатилетнем возрасте был отдан в работники твой дедушка. Это был тот самый несчастный инженер, что основал мельницу, где папа сначала трудился простым рабочим, потом от имени этого инженера руководил всей мельницей и в конце концов выкупил ее. Я до сих пор помню его имя и отчество – Константин Семенович Стилецкий. Жену его звали Ира, Ирина Матвеевна, и в один прекрасный день она просто бросила мужа и двоих детей, которых звали Сеня и Кира. Женщина эта сбежала с одним голубым чемоданчиком – прямо в избу, что стояла напротив, избу Антона, которую тот построил своими руками за нашим двором, на самом краю усадьбы. Там был выгон для коров. Верно, у нее были причины сбежать от своего мужа: он, возможно, и был каким-то там гением, но при этом пьяницей, болтуном, нытиком… К тому же он не единожды проигрывал ее в карты, то есть отдавал ее на одну ночь в качестве платы, если ты понимаешь, что я имею в виду, – отдавал ее на ночь тем, кто выигрывал у него в карты.

Я помню, как однажды спросила об этом у мамы, но она перепугалась, аж побледнела и сказала мне: “Сонечка! Ой-ой-ой! Постыдись! Немедленно, ты слышишь!? Немедленно перестань думать о таких некрасивых вещах и начни думать о вещах красивых! Ибо это известно, Сонечка: если девушка думает о некрасивых вещах, у нее тут же начинают расти в разных местах на теле волосы и голос у нее становится грубым, неприятным, как у мужчины. А после всего этого никто на всем белом свете не захочет на тебе жениться!”

Вот так нас тогда воспитывали. Но сказать правду? Я и сама не очень-то хотела думать о таких вещах. Думать о женщине, которая в качестве платы должна была идти в какой-то грязный барак, с каким-то пьяным негодяем. Но как прогнать такие мысли? Они ведь не телевизор, где если увидел что-то неприятное, то жмешь себе на кнопку и перескакиваешь на другой канал. Некрасивые мысли, они словно гнусные червячки внутри цветной капусты.

* * *

Тетя Соня рассказала, что Ира Стилецкая была женщиной нежной, миниатюрной, с приятным лицом, на котором будто застыло удивленное выражение, как если бы ее застигли врасплох:

– Она всегда выглядела так, словно ей только что сообщили, что Ленин ждет ее во дворе, желая с ней поговорить. В избе Антона она прожила несколько месяцев, а быть может, полгода. Муж ее не позволял детям даже приближаться к ней и запретил им отвечать, когда она пыталась к ним обратиться. Но они могли видеть ее каждый день издали, и она тоже могла видеть их. Стилецкий тоже видел ее постоянно. Антон любил носить Иру на руках. Даже после двух родов она сохранила тонкую, красивую фигуру, словно у шестнадцатилетней девочки. И Антон, бывало, поднимет ее и кружится с ней в танце, подбрасывает в воздух и ловит: “Опля!” Ира верещала от страха и колотила Антона маленькими кулачками, а тому ее удары были что щекотка. Он был силен как бык, Антон, голыми руками мог выпрямить едва ли не любую погнувшуюся в нашей карете железку. Это была настоящая трагедия: каждый день Стилецкая видела дом, и детей, и мужа, и они тоже каждый день издали видели ее.

Однажды несчастная женщина (она сильно выпивала, прямо с раннего утра тянулась к бутылке) спряталась у ворот их дома и дожидалась в засаде, когда из школы возвратится Кира, младшая. Я случайно оказалась неподалеку и видела, как Кирочка не позволила матери себя обнять, потому что отец запретил с ней общаться. Малышка боялась отца, боялась даже сказать матери несколько слов, она брыкалась и кричала “спасите”, пока Казимир, слуга Стилецкого, не вышел на крыльцо. Он замахал руками, будто прогонял курицу: кыш-кыш. Никогда не забуду, как Ира Стилецкая бежала прочь, рыдая, она голосила, как какая-нибудь служанка, как простолюдинка. Она выла точно собака, у которой отобрали щенка и убивают прямо на ее глазах.

Было что-то подобное у Толстого… Ты ведь наверняка помнишь “Анну Каренину”, тот эпизод, когда Анна однажды тайком пробирается в свой дом, чтобы увидеть сына, и чем все это кончается… Только у Толстого это совсем не так жестоко, как произошло у наших соседей. Убегая, Ирина Матвеевна поравнялась со мной, близко-близко, вот как ты сидишь сейчас… Меня буквально оглушили ее завывания, лицо у нее было как у безумной. В тот момент в ее лице, в ее взгляде я прочитала начало смертельного конца.

И в самом деле, спустя несколько недель или месяцев Антон бросил ее, а может, и не бросил, а просто по делам уехал в одну из деревень. И Ирина вернулась домой, ползала на коленях перед мужем, и инженер Стилецкий, видимо, все же сжалился над ней и принял обратно. Но ненадолго: ее то и дело забирали в больницу, и в конце концов явились санитары, завязали ей глаза, связали руки и отвезли ее в сумасшедший дом, в город Ковель.

Я помню ее глаза, и это так странно, ведь с тех пор прошло восемьдесят лет, была Вторая мировая война, и Холокост, и войны, которые велись здесь, и было постигшее нас несчастье, и, кроме меня, все уже умерли, и все-таки глаза ее и сегодня пронзают мое сердце, словно две острые спицы.

* * *

– Придя в себя в больнице, Ира возвращалась домой, занималась детьми, даже возилась в саду, кормила птиц и кошек. А потом ее снова увозили в желтый дом. Так повторялось неоднократно. Но однажды она убежала в лес, ее поймали и вернули домой, а через несколько дней она взяла бидон с керосином и отправилась к избе Антона, крытой толем. Антона в доме не было. Она спалила избу со всем скарбом и сгорела сама. Помнится, в те зимние дни, когда все вокруг покрывал снег, черные стропила сожженной избы торчали из белого покрова обугленными пальцами, указывая на лес.

А вскоре инженер Стилецкий совсем сбился с пути, тоже тронулся умом, снова вдруг женился, обнищал и в конце концов продал папе свою долю во владении мельницей. Долю княжны Равзовой твой дедушка сумел выкупить еще раньше. Он ведь начинал у княжны в услужении, нищий мальчик двенадцати с половиной лет, которого мачеха выгнала из дому.

А теперь посмотри сам, какие круги рисует судьба: ведь и у тебя мать умерла, когда тебе было двенадцать с половиной. В точности как твоему дедушке. Тебя, правда, не отдали полубезумной помещице. Вместо этого тебя отправили в кибуц. Там ты был “ребенком со стороны”. Не думай, будто я не знаю, что это значит, “ребенок со стороны”, – так называли они детей, родившихся не в кибуце. Но тебя там поджидали вовсе не райские кущи. Дедушка твой в пятнадцать лет уже фактически управлял мельницей княжны Равзовой, а ты в этом возрасте писал стихи. Спустя годы мельница перешла в собственность твоего дедушки, который в глубине души презирал любую собственность. У моего папы, твоего дедушки, были и упорство, и благородство, и мудрость. Только счастья у него не было.

24

– Сад наш был огорожен частоколом, и раз в году, по весне, забор красили в белый цвет. И стволы деревьев каждый год белили: это спасало от вредителей. В заборе была маленькая калитка, через нее можно было выйти на площадку. Каждый понедельник появлялись на площадке цыганки. Они ставили там свою повозку, такую пеструю, разукрашенную, с большими колесами, и устанавливали большой брезентовый шатер. Босоногие красавицы сновали между домами, заходили на кухни, предлагали погадать на картах, за несколько монет вычистить нужники, спеть песню, а если никто не видел, то могли и стянуть что плохо лежит. Они заходили к нам с черного хода – я уже тебе рассказывала, что так назывался вход в боковом крыле, которым пользовалась прислуга.

Задняя дверь открывалась прямо в нашу кухню, которая была огромной, больше всей этой квартиры. Посредине стоял обеденный стол, окруженный шестнадцатью стульями. Была там плита с двенадцатью конфорками самых разнообразных размеров, и кухонные шкафы с желтыми дверцами, и несметное количество всякой посуды из фарфора и хрусталя. Я помню, было у нас такое огромное овальное блюдо, на котором можно было подать гигантскую рыбину, запеченную в листьях, окруженную рисом и морковью. Что произошло с этим блюдом? Кто знает. Быть может, и по сей день украшает оно буфет в чьем-нибудь доме?.. А еще был на кухне такой уголок с небольшим возвышением вроде сцены. И стояло там кресло-качалка с вышитой обивкой, а рядом с креслом маленький столик с подносом, и на нем – неизменный стакан со сладкой наливкой. Кресло это – трон мамы, твоей бабушки. Там она восседала, а порою стояла, опираясь обеими руками о спинку кресла, словно капитан на капитанском мостике, и оттуда отдавала свои приказы и распоряжения и кухарке, и служанке, и всем, кто входил в кухню. И не только в кухню: это ее возвышение расположено было таким образом, что слева, через внутреннюю дверь, удобно было обозревать коридор и двери, ведущие в комнаты, а справа, через маленькое окошко, видны были столовая и комната для прислуги, где жили Ксения и ее красавица-дочка Дора. Таким образом, заняв свою командную позицию, которая у нас называлась “холм Наполеона”, мама могла руководить всем полем боя.

Иногда она стояла на кухне, разбивала яйца в миску и заставляла Хаю, Фаню и меня глотать сырые желтки. И хотя мы ненавидели это, но приходилось глотать желтую липкую гадость в больших количествах, ибо тогда бытовало такое мнение, будто яичный желток укрепляет организм, делая его невосприимчивым к любым болезням. Впрочем, может, это и верно? Кто знает? Факт, что болели мы очень редко. О холестерине в те дни еще никто не слыхал. Фаню, маму твою, она заставляла глотать желтки больше других, потому что Фаня всегда была слабой и бледной девочкой.

Из нас всех, трех сестер, именно Фаня больше всего страдала от нашей крикливой мамаши, в характере которой было что-то от фельдфебеля. С утра и до вечера она, бывало, отхлебнув из стакана своей наливки, непрерывно повелевает, наставляет, раздает указания и отдает команды. Кроме того, она отличалась жуткой, прямо-таки болезненной скупостью, что очень раздражало папу, но он в большинстве случаев остерегался с нею спорить и уступал ей. А это раздражало нас – его уступчивость: мы стояли на его стороне, потому что он был прав. Мама всегда покрывала все кресла (кресло у нас называлось на польско-украинский лад фотель) и всю роскошную нашу мебель простынями, от этого гостиная выглядела так, будто ее заполонили привидения. Мама боялась каждой пылинки. Ей мерещились кошмары: будто приходят дети и забираются в грязной обуви на ее “фотели”.

Посуду из хрусталя и фарфора мама всегда прятала подальше, и лишь в честь важных гостей либо в честь таких праздников, как Песах и Новый год, она доставала сервизы и снимала простыни с мебели в гостиной. Мы это люто ненавидели. Особенно Фаня, твоя мама, презирала всякое лицемерие: когда то соблюдают законы кошерности, то их нарушают, когда то ходят в синагогу, а то не ходят, когда то бахвалятся богатством, а то прикрывают его белым саваном. Фаня – более, чем все мы, – была на стороне папы и противостояла власти мамы. Я думаю, что и папа любил Фаню особой любовью. Правда, я не могу доказать это, поскольку предпочтения никому не отдавалось, этого за отцом не водилось, так как был он человеком, весьма обостренно чувствовавшим и справедливость, и оскорбление. Я за всю свою жизнь не встречала человека, который бы с такой силой, как твой дедушка, ненавидел саму вероятность нанесения обиды. Даже подлецам и мерзавцам старался он не причинить ущерба. В иудаизме нанесение обиды приравнивается к пролитию крови, и он был человеком, который ни при каких обстоятельствах не обижал ближнего своего. Ни разу. Никогда.

Мама обычно ссорилась с папой на идише. В повседневной жизни они разговаривали между собой на смеси русского и идиша, но ссорились они только на идише. С нами, девочками, с компаньоном папы, с обитателями дома, со служанкой, кухаркой и кучером они общались только по-русски. С польскими чиновниками беседовали по-польски. После присоединения Ровно к Польше новые власти настойчиво требовали, чтобы все говорили исключительно на польском языке.

В нашей гимназии “Тарбут”, принадлежавшей к сети образовательных учреждений на иврите, мы все, учащиеся и преподаватели, почти всегда говорили только на иврите. Дома, между собой, мы, три сестры, общались на иврите и на русском, но чаще все же на иврите, чтобы родители не поняли. А на идише – никогда. Не желали походить на маму: идиш у нас связывался с бранью и ее вечными повелениями. Все доходы отца, которые приносила мельница, все, что добывалось им в поте лица, она тратила на дорогих портних, шивших ей роскошные платья. Но эти наряды она почти никогда не носила, из-за своего скупердяйства она просто-напросто прятала их подальше в шкаф, а сама день-деньской расхаживала по дому в старом халате мышиного цвета. Только дважды в году мама наряжалась и, разукрашенная, как царская карета, отправлялась в синагогу или на какой-нибудь благотворительный бал – пусть весь город лопнет от зависти. Но на нас она обычно кричала, что мы пустим папу по миру.

Фаня, мама твоя, хотела, чтобы с ней говорили спокойно и обдуманно, а не бранясь и крича. Она любила объяснять и хотела, чтобы и ей объясняли. Она терпеть не могла приказов – ни отдавать приказы, ни исполнять их. Она во всем любила порядок, в комнате у нее всегда царил идеальный порядок. И ей очень не нравилось, когда его нарушали. Но она сдерживалась. Ни разу, насколько мне помнится, Фаня не повысила голос. Ни разу ни на кого не прикрикнула.

* * *

– В углу кухни стояла у нас большая печь для выпечки хлеба. И нам иногда разрешали в качестве игры взять лопату и поместить в печь тесто для халы, мы тогда воображали, что кидаем прямо в огонь саму Бабу-ягу, злую ведьму, вместе с Черным Чертом. Была там и плита поменьше, с четырьмя конфорками и двумя духовками, где выпекались пироги, печенье и запекалось мясо. Тремя огромными окнами глядела наша кухня на сад, на фруктовые деревья, но окна эти почти всегда были затуманены паром, поднимавшимся от того, что варили здесь и пекли.

Из кухни можно было попасть в ванную. Почти ни у кого в Ровно не было ванной в доме. Богатые имели баню во дворе, такой сруб за домом, внутри деревянная лохань, в которой и стирали, и купались. Только у нас была ванная комната, и поэтому наши подружки всегда нам завидовали. Нашу ванну они называли “наслаждения султана”. Когда мы собирались принять ванну, то прежде надо было растопить печь. Мы заталкивали в ее разверстую пасть под большим котлом несколько поленьев, немного опилок и ждали час-полтора, пока котел как следует разогреется. Горячей воды хватало на шесть или семь ванн. А откуда брали воду? В соседнем дворе был колодец, и, чтобы наполнить наш котел, ставили ручной насос, и Филипп, или Антон, или Вася налегали на скрипящую рукоять, качая воду.

Помню, как однажды накануне Судного дня, уже после трапезы, предшествующей посту, буквально за несколько мгновений до начала поста, папа сказал мне:

– Суреле, майн тохтерл[36], принеси мне, пожалуйста стакан колодезной воды.

В принесенную воду он бросил четыре кубика сахара, размешал не ложкой, а собственным мизинцем, выпил и сказал:

– Теперь, Суреле, благодаря тебе пост будет для меня более легким.

Мама звала меня Соничка, учителя – Сарра, а у папы я всегда была Суреле.

Иногда папа любил помешать вот так, мизинцем, либо есть руками, словно он все еще был простым рабочим. И взгляды его, и привычки остались пролетарскими. Я тогда была маленькой, лет пять-шесть, но не могу объяснить тебе, да и себе самой, что за радость я в тот момент ощутила. И все это из-за очень простых слов, что благодаря мне папе теперь будет намного легче… Даже теперь, через восемьдесят лет, стоит мне лишь вспомнить об этом, я снова чувствую эту радость.

Но, видимо, есть в мире и какое-то счастье наоборот, такое черное счастье, когда учиняешь что-то плохое другим, – от этого тоже можно почувствовать себя очень даже хорошо. Папа говорил, что мы были изгнаны из рая не потому, что поели плодов с Древа познания, а потому, что попробовали плодов с древа зла. Иначе как объяснить это черное счастье? Как объяснить, что удовольствие нам доставляет не то, что есть у нас, а то, что этого нет у других? Пусть другие нам позавидуют. Пусть им будет чуточку хуже. Папа, бывало, говорил, что всякая трагедия – она немного и комедия, что в каждом несчастье всегда есть зернышко отрады для тех, кто стоит в стороне. Скажи-ка мне, правда ли, что в английском нет такого выражения, как в иврите и русском, симха ле-эйд – “злорадство”, а если перевести почти буквально, то “радоваться несчастью”?

* * *

– Напротив ванной находилась дверь в комнату Ксении и ее дочери Доры, которую Ксения, по-видимому, родила от предыдущего хозяина дома, городского головы Лебедевского. Я думаю, что в купчую на дом Лебедевский внес параграф, запрещающий папе выселять Ксению Дмитриевну с Дорой, а также Любовь Никитичну, аристократку, которая со своими двумя дочками жила за занавесом в конце коридора.

Может, ты помнишь, что когда-то я жила с вами в Иерусалиме, на улице Амос, буквально у вас за стеной? Я работала медсестрой в больнице “Хадасса”, и мой муж Бума приезжал из Тель-Авива каждую пятницу и оставался у меня на субботу. Был у меня там такой закуток без окна, и я, вспомнив занавес княгини, устроила себе с помощью шкафа и занавески некое подобие кухоньки с примусом, чайником и корзинкой для хлеба…

Дора эта была просто красавицей, лицо как у Мадонны на иконах, формы округлые, но талия тонкая-тонкая, как у осы. Глаза карие, огромные, ну вылитая лань. Но была она не совсем нормальной. Лет в пятнадцать влюбилась в поляка по фамилии Криницкий, который, похоже, был любовником ее матери Ксении. Пан Криницкий жил на углу улицы Чечьего мая и улицы Немецкой, рядом с почтой.

Ксения готовила для Доры еду только раз в день, под вечер, тогда же она обычно рассказывала ей историю с продолжением, и мы, три сестры, неслись туда со всех ног, чтобы тоже послушать. Она была мастерицей рассказывать странные истории, от которых порой волосы вставали дыбом. За всю мою жизнь не встречался мне человек, который умел бы так рассказывать. И по сей день помню одну из историй Ксении Дмитриевны.

Жил-поживал деревенский дурачок Янушка, каждый день матушка снаряжала его отнести еду старшим братьям, работавшим в поле. Путь его лежал по мосту. Самому Янушке, бесполезному дурачку, мать выделяла на день лишь краюху хлеба. Однажды посередке моста возникла дыра – точнее, то был не мост, а плотина, а потому вода начала быстро уходить, грозя затопить всю долину. Янушка, который как раз проходил по плотине, по глупости своей достал ковригу и заткнул ею дырку, решив, что теперь долину не затопит. А мимо случайно проезжал старый царь, он все видел, подивился и спросил у Янушки, зачем он это делает. “А как же иначе, ваше величество? Я ведь сделал это, чтобы не было потопа, чтобы люди здесь, боже сохрани, не утопли”. – “А это твой единственный кусок хлеба? – спросил старый царь. – Что же ты теперь будешь есть целый день?” – “Ну, если я сегодня не поем, ваше величество, что за беда? Поем завтра”. Старый царь, не имевший сыновей, так восхитился поступком Янушки и его ответом, что тут же на месте решил сделать его своим наследником. Царя все сочли глупцом. И даже когда Янушка уже восседал на троне, люди продолжали смеяться над ним, вся страна над ним потешалась. Да и он сам потешался над собой: целыми днями сидел на троне и рожи занимательные корчил. Но постепенно выяснилось, что за время правления Янушки-дурачка ни разу не вспыхнула война, потому что он просто не умел обижаться и не знал, что полагается копить обиды да мстить за них. В конце концов генералы убили Янушку и захватили власть, и им сразу же помстился обидным запах коровника, который ветер доносил из соседней крестьянской страны. И они немедленно объявили ей войну. И все пали на той войне, да и плотину, дыру в которой будущий царь, Янушка-дурачок, заткнул краюхой хлеба, взорвали. И все-все люди в долине той погибли, в том числе и благодушные весельчаки. Целых два царства утопли.

* * *

Мой дедушка Нафтали Герц Мусман родился в 1889 году.

Бабушка Ита родилась в 1891-м.

Тетя Хая родилась в 1911-м.

Фаня, моя мама, – в 1913-м.

Тетя Соня – в 1916 году.

Три девочки семейства Мусман учились в гимназии “Тарбут” в Ровно. Затем Хаю и Фаню, одну за другой, отправили в частную польскую гимназию. После нее Хая и Фаня поступили в Пражский университет – в антисемитской Польше конца двадцатых годов евреев в университеты не принимали.

Моя тетя Хая поселилась в Эрец-Исраэль в 1933 году. Она занимала определенное положение в партии “Сионистский рабочий” и в тель-авивском отделении Союза работающих матерей. Так Хая познакомилась с некоторыми выдающимися еврейскими лидерами тех дней. Она нравилась многим мужчинам, и среди ее восторженных поклонников были и те, чья звезда восходила на небосклоне Рабочего совета, столь влиятельного в те дни. Но замуж она вышла по любви, ее избранником стал Цви Шапиро, рабочий из Польши, веселый и добрый. Со временем он стал работать администратором в больничной кассе, а затем занимал пост административного директора в государственной больнице в Яффо.

Одна из двух комнат их квартиры на первом этаже по улице Бен-Иехуда, 175, в Тель-Авиве, сдавалась во второй половине сороковых годов высшим командирам подпольной боевой организации Хагана. В 1947—48 годах, во время Войны за независимость, в этой комнате жил генерал Игаэл Ядин, начальник оперативного отдела Армии обороны Израиля и заместитель начальника Генерального штаба армии. Бывало, что в этой комнате проводились ночные совещания, в которых участвовали виднейшие деятели Хаганы, а затем и Армии обороны Израиля: Исраэль Галили, Ицхак Саде, Яаков Дори – первый начальник Генштаба Армии обороны Израиля. Бывали здесь и другие командиры и военные специалисты.

Спустя три года в этой комнате моя мама покончила с собой.

* * *

– Даже после того, как маленькая Дора влюбилась в любовника своей матери пана Криницкого, Ксения не перестала рассказывать ей истории, но еда, которую она готовила, была теперь омыта слезами, да и истории ее тонули в слезах. Мать и дочь сидели вечерами в своей комнатушке, одна плакала и ела, а другая плакала и не ела. Никаких ссор между ними не происходило, напротив, иногда они, обнявшись, плакали вместе, словно обе заразились неизлечимой болезнью. Либо мать, не приведи господь, нечаянно заразила дочь и вот теперь, словно заглаживая вину, ухаживает за нею с любовью, милосердием и бесконечной самоотдачей. Иногда по ночам мы слышали скрип маленькой калитки в изгороди, окружавшей сад, и знали, что это вернулась Дора, а еще немного – и калитка снова скрипнет: это ее мать крадется в дом, который только что оставила Дора. Все было именно так, как и любил говаривать наш папа: всякая трагедия – еще немного и комедия.

Ксения берегла свою Дору как зеницу ока, пытаясь предостеречь ее от беременности. Она без конца объясняла и объясняла дочери: так делай, а так не делай, а если он скажет тебе так, то ответь ему этак, а если он захочет такое, то поступи так и так. Мы тоже кое-что слышали и мотали на ус, поскольку нам никогда и никто про такие неприличия ничего не объяснял. Но наставления не помогли, маленькая Дора все-таки забеременела. Говорили, что Ксения пошла к пану Криницкому и просила денег, а он не дал, да еще сделал вид, будто вообще не знает ни Доры, ни Ксении.

Богатство – это грех, а бедность – наказание, однако наказывают не тех, кто виноват, а только тех, у кого нет денег, чтобы избавиться от бедности. Женщина – так устроено в природе – если уж забеременела, то отрицать этого не может. Мужчина же отрицает все, что только захочет. Мужчине Господь сказал: “В поте лица будешь есть хлеб”. Однако это вообще-то награда, а не наказание, ведь отберите у мужчины его работу – и он моментально сойдет с ума. А нам, женщинам, Он по великой милости своей позволил всю жизнь обонять вблизи мужской “пот”, что весьма сомнительное удовольствие, да пообещал, что “в болезни будешь рожать детей”. Я знаю, что это можно рассматривать и в несколько ином свете.

* * *

– На девятом месяце бедняжку Дору увезли в деревню, к какой-то кузине Ксении. Я думаю, что это папа дал им денег. Ксения вернулась через несколько дней, больная и бледная. А Дора вернулась лишь спустя месяц, такая румяная, пышущая здоровьем, ну что твое яблочко наливное. Вернулась она без младенца, но грустной не выглядела, напротив, вела себя еще более по-детски, чем прежде. Она ведь и прежде была ребячливой, но после возвращения из деревни разговаривала так, будто ей три года, играла в куклы, а если принималась плакать, то совсем как ребенок. Она и спать стала так, как спят младенцы: по двадцать часов в сутки могла сладко спать, просыпалась, лишь чтобы поесть да сходить… сам знаешь куда.

Что случилось с младенцем? Кто знает. Нам велели не спрашивать, а мы были девочками послушными, вопросов не задавали, и никто нам ничего не рассказывал. Только однажды Хая разбудила нас с Фаней и зашептала, что ясно слышала из сада плач младенца, хотя ночь выдалась дождливая и ветреная. Мы хотели одеться и выйти, но побоялись. Пока Хая ходила будить папу, младенческий плач умолк, но папа все-таки взял большой фонарь и вышел в сад. Он проверил все углы и закоулки, вернулся и сказал: “Хаюня, видать, тебе приснился сон”. С папой мы никогда не спорили, да и чему бы помог такой спор? Но все трое мы точно знали, что никакой то был не сон, а в саду действительно плакал младенец. Ведь не только Хая, но и Фаня, и я слышали плач. До сих пор помню его – тоненький и такой пронзительный, что сердце останавливалось. Так плачут малыши не когда проголодаются или замерзнут, а когда у них что-то очень сильно болит.

А потом красавица Дора заболела какой-то редкой болезнью крови, и папа снова дал им денег и отправил на консультацию к какому-то великому профессору в Варшаву. И больше Дору мы не видели. Ксения Дмитриевна продолжала по вечерам рассказывать истории, но они становились все более дикими, грубыми, а порой в ее рассказы вклинивались даже неприличные слова, и мы не хотели их больше слышать. Точнее, хотели, но мы ведь были девочками приличными.

А маленькая Дора? О Доре мы больше не говорили никогда. И Ксения Дмитриевна не упоминала ее имени, будто простила дочери, что та отняла у нее любовника, но не простила того, что сгинула она в Варшаве. Вместо дочери Ксения заботилась о двух прелестных птичках, что жили в клетке на террасе. Но как пришла зима, птички умерли от холода.

25

– Каждый день, – рассказывала тетя Соня, – утром, еще до того, как начинается жара, в шесть часов, а то и поранее, я спускаюсь, чтобы выбросить мусор. Прежде чем подняться к себе, я должна чуток передохнуть, посидеть несколько минут у ограды, рядом с мусорными баками, потому что из-за этих лестниц я начинаю задыхаться. Иногда я встречаю там женщину, недавнюю репатриантку из России, ее зовут Варя, каждое утро она метет тротуар у нас на улице Вайзель. В России она была очень большой начальницей. Здесь подметает улицы. Иврит она почти не знает. Иногда мы обе задерживаемся на пару минут у мусорных баков и разговариваем по-русски.

Почему она работает подметальщицей? Чтобы поддержать двух дочек, которые учатся в университете: одна – будущий химик, а другая – стоматолог. Мужа нет. Родственников в Израиле тоже нет. На еде экономят. На одежде экономят. Все трое живут в одной комнате. Деньги в основном тратят на учебу и книги. Так всегда было в еврейских семьях: мы верим, что образование – это опора, фундамент будущего, единственная вещь, которую никто не сможет отобрать у твоих детей, даже если, не приведи господь, случится еще одна война, еще одна революция, еще одна эпидемия, еще новые напасти. Диплом всегда можно взять с собой, спрятать, если придется снова бежать туда, где евреям еще позволяют жить.

Люди других национальностей, случалось, говорили: “Диплом – это религия евреев. Не богатство. Не золото. Диплом”. Но за этой верой в образование кроется еще одна вещь, более сложная, более глубинная. Дело в том, что в те времена нас, девочек, даже таких, как мы, вполне современных, учившихся в гимназии, а затем в университете, – даже нас воспитывали в убеждении, что женщине, конечно, позволено быть образованной, принимать участие в общественной жизни, но… только до рождения детей. Твоя жизнь принадлежит тебе только на короткое время – от момента ухода из родительского дома и до первой беременности. С этого мгновения, с первой беременности, вся наша жизнь должна вращаться только вокруг детей. Ради детей можно даже подметать улицы, ибо ребенок твой – он цыпленок, а кто ты? Ты всего лишь яичный желток, который цыпленок поглощает, чтобы расти и набираться сил. Но вот твой ребенок вырос – однако и тогда ты не станешь прежней собой, потому что из мамы превратишься в бабушку.

Верно, и в те годы было немало женщин, делавших карьеру, включившихся в общественную жизнь. Но за их спинами шептались: погляди только на эту эгоистку, сидит себе на заседаниях, а ее несчастные дети растут как сорная трава.

Теперь-то времена иные, теперь женщине, кажется, позволяется жить собственной жизнью. Или это так только кажется? Быть может, и нынешняя женщина все так же плачет по ночам в подушку после того, как муж ее уснул, потому что чувствует себя стоящей перед жестким выбором: либо то, либо это. Я не стану судить – это уже не мой мир. Не могу я сравнивать тогдашние слезы и слезы нынешние.

* * *

– Иногда я вижу по телевизору, а иногда даже с балкона своего, как молодые пары после работы все делают вместе: стирают, развешивают белье, пеленают, готовят еду… Однажды я даже слышала в бакалейной лавке, как молодой парень сказал, что завтра они с женой идут, как он выразился, “сделать анализ плаценты”. У меня от этих его слов комок в горле встал: быть может, мир все-таки понемногу меняется?

Зло, без сомнения, не сдало свои позиции ни в политике, ни в противостоянии религий, народов и социальных классов, но, быть может, оно чуток отступило во взаимоотношениях двоих? В молодых семьях? Или я лишь тешу себя иллюзиями? Возможно, все это кажимость, а мир ведет себя, как и встарь: кошка выкармливает котят, а кот облизывается и стремглав летит во двор в поисках новых удовольствий?

Ты помнишь, что сказано в книге Притчей Соломоновых? “Сын мудрый радует отца, а сын глупый – огорчение матери его”. Если сын получился мудрым, отцу достаются все призовые. Но если сын, не приведи господь, вышел неудачным, глупым, если у него дефект, увечье, а то и вовсе он оказался преступником, – ну это уж, конечно, вина матери. И все страдания лягут на ее плечи. Однажды мама твоя сказала мне: “Соня, ты должна знать, что есть всего лишь одно слово – НЕТ”… Ох, снова у меня комок в горле. Поговорим об этом в другой раз. Побеседуем о чем-нибудь другом.

* * *

– Порой я не совсем уверена, что помню точно. Эта княгиня, Любовь Никитична, что жила у нас за занавеской с двумя своими девочками, Тасей и Ниной, спала с ними в большой старинной кровати… Я уже и не уверена, была ли она на самом деле матерью девочек? Или она была их гувернанткой? Рождены ли они были от двух отцов? Ведь Тася была Анастасией Сергеевной, а Нина – Антониной Болеславовной? Как-то там все туманно. Говорили об этом неохотно. Я помню, что девочки называли княгиню “мама” или “маман”, но, может, это было оттого, что они не помнили свою настоящую мать? Не могу сказать тебе ничего определенного, поскольку и тогда-то все было шито-крыто. Два поколения назад в жизни очень многое было шито-крыто. Или три поколения назад? Сегодня, возможно, такого поменьше. Или просто прежние “шито-крыто” заменились на новые?

Хорошо это или плохо, я не знаю. Новые времена и новых людей я не вправе судить, потому что мне, как и всем девушкам моего поколения, промыли мозги. И все-таки иногда мне кажется, что отношения между ним и ею, ты понимаешь, что я имею в виду, так вот, мне кажется, что в наши дни эти отношения стали более простыми. В те дни, когда я была “девушкой из приличной семьи”, во взглядах на “это” было столько всего непонятного, столько ям и подводных камней. Коснуться “этого” было все равно что спуститься босиком в погреб, кишащий скорпионами. Всё тогда скрывали.

* * *

– Однако без конца сплетничали, завидовали и злобствовали, беспрерывно говорили о деньгах, о болезнях, об успехе, сравнивали всех со всеми. Темы эти перемалывали без конца. А еще о характере: мол, у этой такой характер, а у той сякой… А идеи! Сколько тогда спорили об идеях! Сегодня даже представить себе что-то подобное невозможно! Спорили об иудаизме, о сионизме, о коммунизме, об анархизме и нигилизме… Об Америке, о Ленине, о женском вопросе, об эмансипации. И твоя тетя Хая была самой решительной из нас в спорах про эмансипацию – понятно, что ее решительность спорами и ограничивалась. Фаня тоже была отчасти суфражисткой, но у нее имелись и сомнения. А я была малышкой-глупышкой, мне только и говорили: “Соня, помолчи! Соня, не мешай! Подожди, вырастешь и поймешь”. Ну я закрывала рот и слушала.

Молодежь в те времена повально увлекалась свободой: свобода такая и свобода сякая. Вот только в отношениях ее и его никакой свободы не было, только скорпионы в темном погребе. Не проходило и недели, чтобы не пронесся жуткий слух о маленькой девочке, с которой случилось то, что случается с неосторожными маленькими девочками. Или о почтенной даме, которая влюбилась и сошла с ума. Или о соблазненной служанке, или о кухарке, сбежавшей с хозяйским сыном и вернувшейся с младенцем в подоле, или о замужней учительнице, образованной даме, которая вдруг влюбилась, кинула ему под ноги все и теперь обсмеяна и изгнана всеми. Для нас, юных девушек, скромность была и клеткой, и единственной оградой, отделявшей от пропасти. Скромность эта давила как тридцатикилограммовый камень. Даже ночью скромность бодрствовала, стояла у кровати и надзирала за нашими снами: вот это можно видеть девушке во сне, а вот это – ни-ни. А уж если приснилось непотребство, то поутру девушке положено от стыда сгорать, пусть о ее сне и не знает ни одна живая душа.

* * *

– Тьма, которая окутывала тогда все эти отношения, позволяла мужчинам использовать женщину во зло. С другой стороны, то, что сегодня все стало проще, – точно ли это хорошо?

Поражаюсь я сама себе – как это я вообще говорю с тобой на такую тему? В юности иногда случалось, что мы перешептывались друг с дружкой. Но с парнем? Никогда за всю мою жизнь я не разговаривала обо всех этих вещах ни с одним мужчиной. Даже с Бумой, с которым мы, не сглазить бы, женаты уже почти шестьдесят лет. Как вообще возникла эта тема? Вроде говорила я о Любови Никитичне и ее дочерях. Если ты однажды поедешь в Ровно, то сможешь устроить настоящее приключение – стать сыщиком и разогнать туман над этой тайной. Выяснить, была ли эта графиня или княгиня матерью девочек или нет? И вправду ли была она княгиней или графиней? А возможно, Лебедевский был отцом Таси и Нины, как, по всей видимости, был отцом бедной Доры?

Однако если подумать, то все имевшиеся документы наверняка уже сгорели раз десять: когда пришли поляки, когда пришла Красная армия, во время оккупации, когда немцы расстреляли всех нас во рвах и засыпали песком. Потом снова пришел Сталин с НКВД… Ровно много раз переходил из рук в руки, словно маленький котенок, над которым издеваются хулиганы, перебрасывая его друг другу: Россия – Польша – Германия – Россия. А теперь город вообще принадлежит не Польше и не России, а Украине. Или Белоруссии? А может, какой-то местной шайке-лейке? Я даже не знаю, кому он сейчас принадлежит. Да и не очень хочу знать, ведь того города, что был, уже нет, а тот, что есть сейчас, тоже со временем канет в небытие.

Весь наш мир неизвестно, сколько протянет. Говорят, что наступит день, когда солнце погаснет и все вернется во тьму. Так ради чего же люди режут друг друга на протяжении всей истории? Почему это так важно, какая власть будет в Кашмире или в пещере праотцев в Хевроне? Вместо яблока с Древа жизни или с Древа познания мы, похоже, и в самом деле получили от Змея ядовитое яблоко с Древа зла и съели его с превеликим аппетитом. Так закончился рай и начался этот ад.

* * *

– Эта княгиня, или графиня, Любовь Никитична, приходилась то ли матерью двум девочкам, то ли была их гувернанткой. И то ли она была родственницей городскому голове Лебедевскому, то ли он был ее должником. И то ли она и польский отставной полковник пан Закашевский были просто партнерами по карточной игре, а то ли их связывали совсем иные отношения. Сплошные “или-или”… Так мало знаем мы даже о том, кто живет с тобой под одной крышей. Думаем, что знаем много, а выясняется, что не знаем ровным счетом ничего. Мама твоя, например… Нет, прости, я еще не в состоянии говорить впрямую о ней. Только вокруг да около. Иначе рана снова начнет кровоточить. Нет, не буду говорить о Фане. Только о том, что вокруг нее. Знаешь, ходила у нас такая поговорка: когда по-настоящему кого-то любят, то любят даже его носовой платок.

Вот взгляни на это, пожалуйста. У меня тут кой-какие вещицы, ты можешь даже потрогать их и понять, что мои рассказы – это не просто байки. Вот, взгляни на это. Нет, это не скатерть, это наволочка, наволочка с вышивкой. Когда-то девушек из хороших семей учили вышивать… И княгиня – или графиня? – Любовь Никитична вышила это мне в подарок. Мне она сказала, что это силуэт кардинала Ришелье. Кто он такой, этот кардинал Ришелье? Я уже и не помню. А может, никогда и не знала. Я ведь необразованная, не то что Хая и Фаня. Они закончили гимназию, потом университет в Праге. Я же была попроще. Про меня говорили: “Сонечка, она такая симпатичная, но немного простушка”. Меня отправили в польский военный госпиталь, чтобы я получила там диплом медицинской сестры. Но знаешь, я прекрасно помню: перед тем как я покинула наш дом, княгиня подарила мне эту самую наволочку и сказала, что на ней вышит кардинал Ришелье.

Может, ты знаешь, что за кардинал Ришелье? Ай ладно, не имеет значения. Расскажешь в следующий раз, а то и вообще не расскажешь. В моем возрасте уже можно завершить жизнь и не ведая, что за кардинал Ришелье. Этих кардиналов пруд пруди, и все они ненавидели наш народ.

* * *

– В глубине души я немного анархистка. Как папа. Мама твоя тоже была анархисткой в душе. Конечно, в среде Клаузнеров она этого не могла показывать, ее и без того считали слегка странной. Хотя вели себя по отношению к ней с неизменной вежливостью. Да у Клаузнеров вежливость вообще всегда была на первом месте. Твой другой дедушка, дедушка Александр, если я не успевала отдернуть руку, тут же целовал ее… Помнишь, была такая сказка – о коте в сапогах? Твоя мама была среди Клаузнеров словно плененная птица в клетке, висящей в гостиной семейства котов в сапогах.

Я немного анархистка по очень простой причине: потому что не вышло пока ничего хорошего из действий всяких там кардиналов Ришелье. Только Янушка-дурачок, ты ведь еще не забыл этого деревенского дурачка из сказки Ксенички, нашей служанки? Того, что пожалел народ и не пожалел своей единственной краюхи хлеба – заткнул ею дыру в мосте. И за это его потом сделали царем. Только кто-нибудь вроде него иногда жалеет и нас. Все остальные – цари и вельможи – никого не жалеют. А по правде говоря, и мы сами не очень-то жалеем других. Ведь не очень-то пожалели маленькую арабскую девочку, умершую у блокпоста на дороге в Вифлеем, – видимо, стоял на блокпосту эдакий кардинал Ришелье без сердца. Еврейский солдат, но… кардинал Ришелье! И хотел только одного – поскорее все закончить и пойти домой… Вот так и умерла девочка, чьи глаза должны теперь сверлить наши души, не давать нам спать по ночам, пусть я и не видела ее глаз, потому что в газетах печатают фото только наших погибших, а их погибших – никогда.

Ты думаешь, что простой народ такой уж подарок? Вовсе нет! Простой народ так же глуп и жесток, как и его цари. Ведь в этом истинная мораль сказки Андерсена о новом платье короля. Простой народ глуп точно так же, как и король с министрами. А вот Янушке-дурачку было безразлично – пусть смеются над ним столько, сколько хотят. Важным для него было другое: чтобы все остались в живых. Он был милосерден, а в милосердии нуждаются все. Даже кардинал Ришелье. Даже Папа Римский. Ты тоже наверняка видел по телевизору, насколько Папа больной и слабый, но его, когда он приехал к нам с визитом, безо всякого милосердия вынудили бесконечно стоять на солнце, и это при его-то больных ногах. Не пожалели старого и очень больного человека. Даже по телевизору видно было, как тяжко ему, но он крепится и стоит неподвижно на церемонии в мемориале Яд ва-Шем[37]. Целых полчаса стоит, в дикую жару, – только бы не обидеть нас. Мне тяжело было видеть это. И жалко его.

* * *

– Нина была лучшей подругой Фани, они были ровесницы, а я подружилась с младшей, с Тасей. Много лет они жили у нас со своей “маман”, княгиней. Но кто знает, приходилась ли она им мамой? Они были очень бедные, и мне кажется, что за комнату свою они нам ничего не платили. Но им разрешалось входить в дом не через черный, а через главный, парадный вход. Они были такими бедными, что княгиня ночами корпела при свете керосиновой лампы, шила юбочки из гофрированной бумаги для богатых девочек, обучающихся балету. Это была такая специальная жатая бумага, поверх которой она наклеивала потом блестящие золотые звездочки.

Но в один прекрасный день Любовь Никитична оставила своих двух девочек и уехала в страну Тунис на розыски какой-то пропавшей родственницы по имени Елизавета Францевна. А теперь посмотри и убедись сам, как память потешается надо мной. Куда я положила свои часы минуту назад? Этого мне никак не вспомнить. Но как звали какую-то Елизавету Францевну, которую я ни разу в жизни не встречала и на поиски которой почти восемьдесят лет тому назад княгиня Любовь Никитична отправилась в страну Тунис, это я как раз помню преотчетливо! Может, и часы мои сгинули в стране Тунис?

* * *

– В столовой у нас висела картина в позолоченной раме какого-то очень дорогого художника. Помню, что на картине изображен был то ли очень красивый юноша со светлыми кудрями, то ли девушка, не разобрать. Лица я уже не помню, но зато хорошо помню, во что он был одет: вышитая рубашка с пышными такими рукавами, большая желтая шляпа висит на шнурке на плече… Видимо, это все же была девушка… Да-да, виднеются нижние юбки, одна из-под другой. Сначала желтая юбка, и желтый яркий-преяркий, как у Ван Гога, под ней – белая кружевная, а самая нижняя, третья юбка, скрывающая ее ноги, была небесно-голубого цвета. Картина вроде бы совершенно невинная, но было в ней что-то такое… Изображение было в натуральную величину. Девочка, похожая на мальчика, стоит посреди поля, вокруг луг, на котором пасутся белые овечки, в небе плывут облака, а вдали темнеет полоска леса.

Помнится, однажды Хая сказала, что такая красавица должна сидеть себе во дворце, а не овец на лугу пасти, я заметила, что третья юбка и небо нарисованы одной и той же краской, будто выкроили нижнюю юбку прямо из небосвода. И вдруг Фаня взорвалась, велела нам немедленно замолчать и не молоть всякую чепуху, ведь это лживая картина, прикрывающая моральную бездну. Примерно такие слова она сказала, но именно что примерно, потому что ни один человек не может воспроизвести язык твоей матери. Ты, возможно, немного помнишь, как говорила Фаня?

Я никак не могу забыть ни эту ее вспышку, ни ее лицо в ту минуту. Было ей тогда, я уже не могу сказать точно, но около шестнадцати лет. Это было совсем на нее не похоже – вот так взрываться, Фаня ведь никогда не повышала голоса. Никогда – даже если ее обижали и причиняли боль, она просто замыкалась в себе. И вообще с ней всегда надо было догадываться, что она на самом деле чувствует, что ей не нравится. А тут вдруг… Я даже помню, что дело было в пятницу вечером, в канун субботы… Или на исходе какого-то праздника… И вдруг она взрывается, упрекает нас, ладно уж меня, я всю жизнь была малышкой-глупышкой, но так кричать на Хаю! На старшую сестру! На Хаю, которую все обожали?!

Но мама твоя словно взбунтовалась, обливая презрением картину, которая висела в нашей столовой все эти годы. Она презирала ее за то, что картина рисует действительность слишком сладкой. Что это сплошная ложь! Разве в жизни пастушки одеты в шелка, а не в рванину? Разве у пастухов лики ангелов, а не иссеченные холодом и голодом лица, разве их грязные волосы золотятся и вьются, а не кишат вшами? И столь демонстративно не замечать страданий – это почти такое же зло, как и сами страдания. Эта картина превращает жизнь в швейцарскую бонбоньерку.

Вероятно, твоя мама возмущалась картиной, потому что художник изобразил все так, будто в мире нет никаких несчастий. Я думаю, именно это ее возмутило. Я думаю, она была несчастной, о чем никто не подозревал. Прости, что плачу. Я так любила сестру, и она очень меня любила, но скорпионы доконали ее. Довольно, я успокоилась уже. Извини. Всякий раз, когда я вспоминаю эту нарядную картину, всякий раз, когда вижу что-то похожее на нее, перед моими глазами немедленно возникают скорпионы, терзающие мою сестру, и я начинаю плакать.

26

Вслед за старшей Хаей и Фаню в тридцать первом году отправили в Прагу – учиться в тамошнем университете. Моя мама изучала в Праге историю и философию. Родители ее, Ита и Герц, так же, как и все евреи Ровно, были свидетелями и жертвами ненависти к евреям. Эта ненависть быстро набирала силу, все соседи – поляки, украинцы, немцы – не стеснялись демонстрировать ее. Антисемитизм католический, антисемитизм православный, выходки украинской шпаны и все усиливающиеся притеснения со стороны польских властей… Эхом далеких громов докатывались до Ровно ядовитое подстрекательство и преследования евреев в гитлеровской Германии.

Дело моего дедушки не пережило кризис: инфляция тридцатых годов едва ли не за одну ночь обесценила все его сбережения. Тетя Соня рассказывала:

– Папа дал мне несметное количество польских банкнот, миллионы и триллионы, и я сделала из них обои. Все приданое, что копил он в течение десяти лет и приготовил для каждой из нас, – все рухнуло в пропасть за два месяца.

Хая и Фаня вынуждены были прервать свои занятия в Праге, потому что деньги у родителей почти закончились.

В результате торопливой и неудачной сделки была продана мельница, затем продали фруктовый сад и дом по улице Дубинской, и лошадей, и экипаж, и сани – продали все. Ита и Герц Мусман прибыли в 1933 году в Эрец-Исраэль, не имея почти ничего. Они сняли жалкую лачугу, крытую толем, неподалеку от Кирьят Моцкин, под Хайфой. Дедушка, которому всю жизнь нравилось иметь дело с зерном, мукой, сумел найти себе место разнорабочего в пекарне “Пат”. Позже, когда ему было уже около пятидесяти, он купил лошадь и подводу. Сначала развозил хлеб, а потом строительные материалы по объектам в районе Хайфского залива.

Я помню его: сильно загорелый, молчаливый, с чуть смущенной улыбкой, в рабочей одежде. А голубые глаза искрятся смехом, крепкие руки уверенно держат вожжи. Похоже, что с его сиденья – доски, положенной поперек повозки, – все вокруг видится ему привлекательным и чуть забавным: и виды Хайфского залива, и склоны горы Кармель, и нефтеперегонные заводы, и фабричные трубы, и портовые башенные краны вдалеке.

С юности дедушка считал себя пролетарием. И теперь, лишившись состояния и вернувшись к физическому труду, он словно окунулся в молодость. Охватила его какая-то сдержанная, но постоянная веселость, какая-то бесшабашная радость жизни. Точно так же, как Иехуда Лейб Клаузнер из литовского местечка Олькеники (отец моего другого дедушки, Александра), любил и этот мой дедушка занятие извозом. Ему нравилось все: и этот ритм одиночества, и умиротворенность, которую порождает долгая медленная езда, и общение с лошадью, и острый ее запах, и конюшня, и сено, и упряжь, и мешок с овсом, и вожжи…

Соня, которой было шестнадцать, когда родители ее прибыли в Эрец-Исраэль (а сестры продолжали учиться в Праге), оставалась в Ровно еще около пяти лет, пока не получила диплом медицинской сестры, закончив соответствующую школу при польском военном госпитале. За два дня до конца 1938 года она прибыла в порт Тель-Авива, где ее ждали родители, две сестры и Цви Шапиро, новоиспеченный муж Хаи. В Тель-Авиве спустя несколько лет Соня вышла замуж за бывшего наставника группы сионистской молодежи в Ровно, в которую она входила, – парня прямого, педантичного, эрудированного. Звали его Авраам Гандельберг, по-домашнему – Бума.

А в 1934 году, через год после приезда родителей и старшей сестры Хаи, за четыре года до прибытия младшей сестры, добралась до Эрец-Исраэль Фаня. Близко знавшие ее люди рассказывали, что в Праге пережила она мучительную любовь, но подробностей они мне сообщить не могли. Когда я был в Праге и бродил в лабиринте старинных, мощенных камнем переулочков вблизи университета, в моем воображении возникали картины и слагались истории…

Через год мама моя продолжила изучение истории и философии в Еврейском университете на горе Скопус. Сорок восемь лет спустя моя дочь Фаня, не подозревая, по-видимому, что изучала в молодости ее бабушка, выбрала в Тель-Авивском университете историю и философию.

* * *

Я не знаю, оставила ли моя мама Пражский университет в разгар учебы только потому, что кончились родительские деньги. Вытолкнула ли ее в Эрец-Исраэль ненависть к евреям, заполонившая в середине тридцатых годов улицы европейских городов, или прибыла она сюда по идейным соображениям. Что надеялась моя мама найти здесь, что нашла и чего не нашла? Как выглядели Тель-Авив и Иерусалим в глазах той, что выросла в богатом доме в Ровно и прибыла из готических объятий красавицы Праги? Как разговорный иврит Эрец-Исраэль воспринимался обостренным слухом девушки, обладавшей точным и тонким чувством языка и вынесшей из гимназии “Тарбут” изысканный литературный иврит? Что говорили моей юной маме песчаные холмы, насосы, качающие воду на цитрусовых плантациях, скалистые склоны; что говорили ей археологические экскурсии, библейские развалины, остатки поселений эпохи Второго Храма, заголовки ежедневной газеты “Давар”, продукция пищевой компании “Тнува”; что говорили ей вади – русла пересыхающих рек, хамсины – знойные ветры пустыни, купола окруженных стенами монастырей, холодная вода из джары – глиняного кувшина, вечерние посиделки с аккордеоном и губной гармошкой, водители автобусных компаний “Эгед” и “Дан” в коротких штанах цвета хаки, английская речь правящих чиновников, сумеречные фруктовые сады, минареты мечетей, караваны верблюдов, нагруженных гравием для строительства дорог, еврейские стражники, загорелые поселенцы из кибуцев, рабочие-строители в истрепанных кепках?.. Насколько отталкивали ее – или, напротив, притягивали – бурные ночные споры, бесконечные разногласия, вспыхивающие романы, субботние прогулки темно-синими ночами, прошитыми воем шакалов и эхом далеких выстрелов? Какие чувства вызывали у нее накал политических страстей и деятельность подпольных боевых групп?

Когда я подрос настолько, что мама могла бы рассказать мне о своем детстве и юности, о первых днях в Эрец-Исраэль, ее душа уже была далека от всего этого и отдана другим заботам. Истории, которые она рассказывала мне перед сном, были населены великанами, феями, колдуньями, в них обитали жена пахаря и дочь мельника, а действие происходило в заброшенных хижинах и лесных чащах. Если мама и говорила о прошлом, о родительском доме, о мельнице, о собаке по кличке Прима, то в голосе ее порой проскальзывали ноты какой-то горечи и отчаяния, какой-то скрытый смысл – возможно, приглушенная язвительность, сдержанная насмешка, нечто сложное и завуалированное, недоступное мне, раздражающее и лишающее покоя.

И возможно, поэтому я не любил подобные разговоры и всегда упрашивал маму вместо них рассказать о чем-то понятном и близком мне – о шести заколдованных женах Матвея-водоноса или о мертвом всаднике, который по-прежнему пересекает континенты и города в образе скелета, закованного в доспехи, в шлеме и с огненными шпорами.

Мне почти ничего не известно о том дне, когда мама прибыла в Хайфу, о ее первых днях в Тель-Авиве и первых годах в Иерусалиме. Может быть, взамен этих сведений я приведу кое-что из рассказов тети Сони о том, как и почему прибыла она в Эрец-Исраэль, что надеялась здесь найти и что нашла.

* * *

– В гимназии “Тарбут” мы учились не только читать, писать и говорить на литературном иврите. Мы изучали Тору, средневековую ивритскую поэзию, а еще биологию, польскую литературу и польскую историю, искусство Ренессанса и историю Европы. А главное, в гимназии нас приучали к мысли, что за горизонтом, за реками, за лесами есть земля, куда всем нам вот-вот придется уехать, потому что в Европе время евреев закончилось.

Это приближение конца взрослые чувствовали намного острее, чем дети. И те, кто разбогател, как наш папа, кто создал в Ровно современные фабрики, и те, кто нашел себя в медицине, в юриспруденции, в инженерном деле, и даже те, у кого были тесные связи с властями, – все чувствовали, что мы живем на вулкане. И это понятно, мы ведь находились прямо между Сталиным и Граевским с Пилсудским. Про Сталина мы уже тогда знали, что он стремится стереть, стереть начисто само понятие еврейства – все должны стать просто коммунистами, доносящими друг на друга. С другой стороны, Польша относилась к евреям так, будто ее тошнит от них, будто куснула Польша тухлой рыбы – ни проглотить, ни выплюнуть. Они не могли просто взять и изрыгнуть нас на виду у стран, подписавших Версальский мирный договор, сделать это на фоне провозглашения национальных прав и идей американского президента Вильсона. В двадцатые годы поляки еще немного стеснялись, для них важно было прилично выглядеть. Словно пьяный, который изо всех сил пытается идти прямо, чтобы никто не заметил, что он едва стоит на ногах. Поляки все еще надеялись хоть в какой-то мере выглядеть как члены “семьи народов”. Только скрытно они все сильнее притесняли евреев, унижали, усложняли им жизнь, чтобы выдавить нас всех в Палестину, чтобы нас больше и видно не было. Для этого они даже поощряли идеи сионизма и ивритские гимназии: пусть мы все осознаем себя нацией, почему бы и нет, ведь главное – чтобы мы убрались к себе в Палестину.

* * *

– И в каждом еврейском доме обитал страх. О нем почти никогда не говорили, но он постоянно проникал в нас, словно яд, капля за каплей. Страх, что, возможно, мы и вправду недостаточно чисты, слишком шумливы, рвемся всегда быть впереди всех, чересчур изворотливы и ловки, гонимся за наживой… Возможно, и в самом деле наше воспитание не соответствует их требованиям. Нами владел страх, что мы можем произвести на представителей других народов плохое впечатление, и тогда они рассердятся и сотворят с нами нечто ужасное, о чем лучше вообще не думать.

В голову каждого еврейского ребенка вбивали: веди себя хорошо, будь вежлив, даже если с тобой грубы, не серди никого. Не следует спорить с ними, не следует уж слишком торговаться. Нельзя выводить их из себя, нельзя поднимать голову, всегда-всегда надо улыбаться, говорить тихо и на самом правильном польском языке, чтобы никто не мог сказать, будто мы засоряем их язык, но в то же время речь наша не должна быть слишком изысканна, чтобы не сочли нас наглецами, возомнившими о себе невесть что… И чтобы не сказали, что мы жадны и корыстны… Словом, мы должны изо всех сил стараться произвести на них самое лучшее впечатление. Каждому ребенку вменялось в обязанность всегда и везде производить только хорошее впечатление. Ибо даже один-единственный мальчик, который пренебрежет гигиеной и позволит завестись у себя в волосах вшам, немедленно ославит весь еврейский народ. Нас и без того едва терпят, так не усугубляйте этого.

Вы, родившиеся в Эрец-Исраэль, никогда не поймете, каково это, как бесконечные мелочи искажают все твои чувства, как эта ржа медленно-медленно разъедает в тебе человека. Постепенно превращает тебя в лицемера, лжеца, интригана, изворотливого, словно кошка. Кошек я очень не люблю, да и собак тоже. Но если уж выбирать, я все-таки предпочту собаку. Собака, она как наше тогдашнее окружение: по ней сразу видно, что она думает и что она чувствует. Еврей в диаспоре был кошкой в плохом смысле, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Но более всего мы боялись черни. Боялись того, что может случиться в период межвластья, если, к примеру, прогонят поляков и вместо них придут коммунисты; тогда между уходом одних и приходом других вновь вынырнут банды украинцев, или белорусов, или поляков, или литовцев. Мы жили на вулкане, из которого сочилась лава. “В темноте они точат ножи”, – говорили у нас, но не уточняли, кто же точит, потому что это могли быть и те и эти. Толпа. И здесь, в Эрец-Исраэль, как выясняется, еврейская толпа – это тоже в некотором роде чудовище.

Только немцев мы не очень боялись. Я помню, в тридцать четвертом или тридцать пятом (я, единственная из всей семьи, еще оставалась в Ровно, чтобы закончить курсы медсестер), – так вот в тридцать пятом у нас еще было немало таких, кто говорил: дай-то бог, чтобы сюда пришел Гитлер, у него, по крайней мере, закон, и дисциплина, и каждый знает свое место. И не так уж важно, что Гитлер говорит, важно, что там, в Германии, он устанавливает настоящий немецкий порядок и чернь перед ним трепещет. Важно, что у Гитлера нет уличных беспорядков и нет анархии. У нас все еще думали, что нет ничего хуже анархии. Евреев преследовало кошмарное видение: в один прекрасный день священники в своих церквях начинают подстрекать прихожан – дескать, кровь Иисуса вновь сочится по вине евреев. И начинают звонить все их жуткие колокола, и крестьяне слушают, заливают брюхо сивухой, берутся за топоры и вилы. Вот так это и начинается.

* * *

– Никто и представить себе не мог то, что предстояло на самом деле, но уже в двадцатые годы в глубине души все сознавали, что у евреев нет будущего ни при Сталине, ни в Польше, ни во всей Восточной Европе. А потому идея Эрец-Исраэль набирала силу. Не у всех, конечно, – к примеру, религиозные ортодоксы весьма противились этому, так же как идишисты, коммунисты, сторонники ассимиляции и те, кто ассимилировался до такой степени, что уже считал себя большим поляком, чем Падеревский и Войцеховский. Но очень многие из обычных семей в Ровно уже в двадцатые годы заботились о том, чтобы дети их учили иврит. Те, у кого было достаточно средств, посылали детей учиться в хайфском Технионе, тель-авивской гимназии или какой-нибудь сельскохозяйственной школе в Эрец-Исраэль. И отклики, долетавшие из Эрец-Исраэль, были столь обнадеживающими, что молодые люди уже ждали, когда же придет их очередь. А пока что читали газеты на иврите, спорили, декламировали Бялика и Черниховского, делились на множество партий и групп, шили форменную одежду и флаги… Всех охватывало воодушевление при любом проявлении национальных чувств. Это было очень похоже на то, что сегодня мы наблюдаем у палестинцев, только без кровопролития. У евреев же нынче и не встретишь такого подъема национальных чувств.

Разумеется, мы знали, как тяжело в Эрец-Исраэль, – знали, что там очень жарко, знали про пустыни и болота, знали про безработицу. Знали про бедные арабские деревни, но на большой карте, висевшей в классе, мы видели, что их немного, и мы были уверены, что хватит места для нескольких миллионов евреев. Мы считали, что арабов просто науськивают против нас, как и простой народ в Польше, и разве мы не сможем убедить их, что только благо принесет им наше присутствие, – благо в области экономики, культуры, здравоохранения… Мы думали, что еще немного, еще несколько лет – и евреи станут большинством в Эрец-Исраэль, и уж тогда мы немедленно покажем миру, как образцово ведем себя по отношению к нашему меньшинству – к арабам. Мы, которые всегда были угнетаемым меньшинством, уж конечно, будем относиться к арабскому меньшинству честно и справедливо, со всей щедростью поделимся с ними всем, будем вместе управлять страной, они станут нашими партнерами. И мы ни в коем случае не превратим их в кошку.

Красивый сон снился нам…

* * *

– Директор нашей гимназии, привлекательный и обаятельный мужчина, был замечательным воспитателем, обладающим острым умом и сердцем поэта. Звали его Иссахар Рейс, прибыл он к нам из Галиции и очень быстро сделался кумиром. Все девочки были в него тайно влюблены, в том числе и моя сестра Хая, выделявшаяся в гимназии лидерскими качествам. И Фаня, твоя мама, тоже была влюблена. На нее доктор Рейс оказывал едва ли не мистическое влияние. Осторожно, но настойчиво он подталкивал ее к занятиям литературой и искусством. Был он человеком душевным, способным к сопереживанию и очень красивым, немного походил на киноактера Валентино. Он почти никогда не сердился, а если такое все же случалось, то затем приглашал к себе ученика и просил прощения за то, что не сдержался.

Он покорил весь наш город. Думаю, что матери видели его в своих снах по ночам, а дочки таяли при встрече с ним днем. Мальчики же старались подражать ему. Говорить, как он. Покашливать, как он. Останавливаться посреди фразы, как он. Подходить к окну и стоять несколько минут, погрузившись в раздумье. Он мог бы весьма преуспеть в качестве соблазнителя женщин. Однако – нет; насколько я знаю, он был женат, не очень счастливо, на женщине, которая и мизинца его не стоила, но вел себя как образцовый семьянин. Он мог бы преуспеть также и в роли лидера: было в нем нечто такое, что люди готовы были идти за ним в огонь и воду, готовы были на все, чтобы вызвать у него улыбку, услышать от него похвалу. Его идеи захватывали всех. Его чувство юмора заражало всех. Он верил, что только в Эрец-Исраэль евреи излечатся от своих душевных проблем и смогут доказать и самим себе, и всему миру, что есть в них и хорошие черты.

Кроме него, были у нас и другие замечательные учителя. Менахем Гелертер преподавал Танах так, словно он сам лично находился в Аялонской долине, или в городе Анатот, или в храме филистимлян в Газе. Он также преподавал ивритскую литературу и литературу всемирную. И я помню, как однажды в классе он показал нам, сравнивая строфу со строфой, что Бялик ни в чем не уступает Мицкевичу. Менахем Гелертер каждую неделю уводил нас в путешествие по Эрец-Исраэль: один раз – в Галилею, другой – в поселения Иудеи, потом – в долину Иерихо, затем – по улицам Тель-Авива. Он приносил карты и фотографии, вырезки из газет, отрывки из стихов и прозы, знакомил нас с биографиями, с историей и археологией. После всего этого ощущалась такая приятная усталость, словно ты и в самом деле побывала там – не только мысленно, но взаправду. Собственными ногами шла под палящим солнцем, в пыли, между цитрусовых деревьев, мимо шалаша сторожа, стерегущего виноградник, вдоль живой изгороди из кактусов, среди палаток поселенцев в долинах.

Вот так я и прибыла в Эрец-Исраэль – задолго до того, как приехала сюда в реальности.

27

– В Ровно был у Фани друг, парень образованный, тонкий и глубокий. Звали его Тарло. Они входили в небольшое объединение студентов-сионистов – твоя мама, Тарло, Хая, Эстерка Бен-Меир, Фаня Вайсман и, кажется, еще Фаня Зондер, Лилия Калиш, которую впоследствии звали Лея Бар-Самха. Хая, пока не уехала учиться в Прагу, была, разумеется, лидером. Они собирались и строили планы – как они и в Эрец-Исраэль будут поддерживать связь между всеми выходцами из Ровно. Когда девушки оставили Ровно – кто-то уехал учиться в Прагу, кто-то переселился в Эрец-Исраэль, – Тарло начал ухаживать за мной. Он поджидал меня каждый вечер у выхода из польского военного госпиталя. Я выходила в зеленом форменном платье и белой косынке. Мы гуляли с ним по улице Чечьего мая. По Тополевой, ставшей улицей Пилсудского, в дворцовом парке, в роще Гравни, иногда спускались к речке Устя, к старому кварталу, окружавшему крепость. Ничего, кроме разговоров, разумеется, не было. Ну разве что пару раз взялись за руки. Почему? Мне трудно объяснить это тебе, потому что вы, нынешние, все равно этого не поймете. Возможно, вы даже посмеетесь над нами, но в наше время нормой была скромность. На нас давила гора из правил, приличий и стыда.

Тарло был отчаянным революционером, но краснел от любой мелочи: даже случись ему произнести слова “женщина”, “кормить грудью”, “юбка”, а то и просто “ноги”, он моментально заливался краской по самые уши. Он без конца рассуждал о технологии и науке – несут они человечеству благо или проклятие? А быть может, и благо, и проклятие? И еще с воодушевлением говорил он о будущем, о том, что еще немного – и не станет ни бедности, ни беззакония, ни болезней, ни даже смерти. Взгляды его были близки к коммунистическим, но это ему мало помогло: когда в тридцать девятом пришел Сталин, парня забрали, и он просто исчез.

Из всего еврейского Ровно не уцелела почти ни одна живая душа, выжили лишь те, кто заблаговременно уехал в Эрец-Исраэль, да те немногие, что бежали в Америку или сумели каким-то чудом проскользнуть меж ножами большевистской власти. Всех остальных, кроме тех, с кем покончил Сталин, убили немцы. Нет, я бы не хотела съездить туда – зачем? Чтобы оттуда вновь тосковать по Эрец-Исраэль, по той стране, которой уже нет, а возможно, никогда и не было, разве что в наших юношеских мечтах? Но для этого мне совсем не нужно покидать свою улицу Вайзель и даже вообще выходить из дома. Я сижу себе здесь в кресле и погружаюсь в траур на несколько часов каждый день. Либо гляжу в окно и все оплакиваю. Нет-нет, я оплакиваю не то, что было и пропало, а то, чего никогда не было. Бессмысленно оплакивать Тарло, ведь с тех пор прошло почти семьдесят лет, его бы все равно уже не было в живых, если бы не погиб при Сталине, то это случилось бы здесь – или война, или теракт, а если не война, то рак или диабет. Нет! Я оплакиваю только то, чего никогда не было. Только те прекрасные картины, которые мы сами себе рисовали и которые нынче совершенно стерлись.

* * *

– В Триесте я поднялась на борт румынского грузового судна, которое называлось “Констанца”. Помнится, несмотря на то что я не исповедовала никакой религии, тем не менее есть свинину не хотела. Не из-за Божьего запрета. Разве не Он создал свинью, не испытывая при этом никакого омерзения? А когда режут поросенка и тот вопит и умоляет голосом истязаемого ребенка? Господь же видит это и слышит хрип и стон, Он жалеет этого истязаемого поросенка примерно так же, как Он жалеет людей. Он жалеет маленького поросенка не более и не менее, чем всех раввинов, всех праведников, ревностно исполнявших Его заповеди и служивших Ему во все дни своей жизни.

Нет, не из-за Божьего запрета, а только лишь потому, что мне это было совсем не по вкусу: как раз по пути в Эрец-Исраэль жрать вяленую соленую свинину и свиные сосиски. Вместо этого я в продолжение всего плавания ела великолепный белый хлеб, такой нежный и пышный. По ночам приходилось мне спать под палубой третьего класса, в “дормитории”, рядом с женщиной-гречанкой и ее дочкой, которой от силы было недель шесть, не более. Целый вечер мы укачивали ребенка в простыне, словно в гамаке, чтобы девочка перестала плакать и уснула. Мы не обменялись ни словом, потому что не было у нас общего языка, и возможно, что именно поэтому расстались мы, я и та молодая женщина, полные любви друг к другу.

Я даже помню, что на какой-то миг промелькнула у меня в голове мысль: а зачем мне вообще ехать в Эрец-Исраэль? Только для того, чтобы жить среди евреев? Ведь эта гречанка, которая, возможно, вообще не знает, что такое “еврей”, ближе мне, чем весь еврейский народ! Весь еврейский народ представлялся мне в то мгновение какой-то огромной потной глыбой. А меня пытаются соблазнить, чтобы я вошла в его нутро, где он полностью переварит меня в своем желудочном соке. И я сказала себе: Соня, именно этого ты и вправду хочешь? Интересно, что в Ровно у меня никогда не возникало такого страха, что я буду “переварена” народом. И в Эрец-Исраэль это ощущение ко мне не возвращалось. Только тогда, на корабле, когда девочка уснула у меня на коленях и я чувствовала ее через ткань платья, словно она в ту минуту была плоть от плоти моей, хоть и не являлась еврейкой.

* * *

– Это было ранним утром. Я даже точно могу назвать день и час – ровно за три дня до окончания тысяча девятьсот тридцать восьмого года, в среду, двадцать восьмого декабря. Выдался очень ясный день, почти без облаков. В шесть утра я уже оделась тепло, в свитер и полупальто, вышла на палубу и посмотрела прямо перед собой на серую линию облаков. Я смотрела едва ли не целый час, но увидела лишь несколько чаек. И вдруг почти мгновенно появилось зимнее солнце, а из-под облаков показался город Тель-Авив; одна за другой возникали линии белых домов, совершенно не похожих ни на городские, ни на сельские дома в Польше и на Украине, совершенно не похожие на дома в Ровно, Варшаве или Триесте, но зато очень похожие на фотографии, которые висели в каждом классе гимназии “Тарбут” и в детских садах, а также на те картинки, что показывал нам учитель Менахем Гелертер. Так что я была поражена, но не удивлена.

Я не могу описать ту радость, что целиком охватила меня, мне отчего-то захотелось кричать: “Это мое! Все это мое! Все это и вправду мое!” Странно, что ни разу в жизни до этой минуты – ни у себя дома, ни в нашем фруктовом саду, ни на мельнице, – никогда не испытывала я столь сильного, столь глубокого чувства обладания, такой радости владения, если ты понимаешь, что я имею в виду. Ни разу в жизни, ни до этого утра, ни после него, не испытала я подобной радости: наконец-то я буду дома, наконец-то я смогу задернуть занавески на окнах, забыть про соседей и делать все так, как мне хочется. Здесь я не обязана быть вежливой, здесь я не стыжусь себя, мне все равно, что подумают о нас крестьяне, что скажут священники, как отнесется к нашему поведению интеллигенция, я не должна производить хорошее впечатление на представителей других народов. Даже когда мы купили свою первую квартиру в Холоне или вот эту, на улице Вайзель, не ощущала я с такой силой, как хорошо быть хозяйкой. Никогда больше не испытывала я того чувства, что переполняло меня в то раннее утро, на подходе к городу, где я еще не бывала, на пороге земли, на которую я еще не ступила, глядя на странные белые дома, каких я никогда в жизни не видела! Тебе это кажется несколько смешным? Или глупым? Нет?..

В одиннадцать утра мы спустились с чемоданами в моторную лодку. Моряк, который ею управлял, был этаким украинским мужиком, огромным и косматым, и с него градом катился пот. Он показался мне довольно грозным. Но когда я вежливо сказала ему по-украински “спасибо” и хотела дать монету, он рассмеялся и неожиданно ответил мне на чистейшем иврите: “Куколка, что с тобой? Денег не надо. Вместо этого, может, отпустишь мне поцелуйчик?”

* * *

– День был приятный, довольно прохладный, и самое первое мое воспоминание – это чуть пьянящий, резкий запах кипящей смолы и густого дыма, поднимающегося из бочки со смолой, – видимо, там асфальтировали причал. Из черного дыма вынырнуло вдруг смеющееся лицо моей мамы, а за нею появились папа, едва не плачущий, сестра Хая со своим мужем Цви, которого я еще не знала, но сразу же, с первого взгляда, решила: “Ну и парня нашла она себе здесь! И симпатичный, и добрый, и веселый!” Только после того, как обнялась я и расцеловалась со всеми, увидела я, что и Фаня, твоя мама, тоже тут. Стояла в сторонке, подальше от горячих бочек, была она в длинной юбке и голубом вязаном свитере, – стояла спокойно, ожидая, когда можно будет обнять и поцеловать меня.

И так же, как я сразу заметила, что Хая расцвела здесь, что щеки ее пылают румянцем, что она полна энергии, так же увидела я, что Фаня бледная и еще более замкнутая, чем обычно. Она специально приехала из Иерусалима, чтобы встретить меня, извинилась от имени Арье, своего мужа, твоего папы, который не смог взять выходной день, и пригласила меня в Иерусалим.

Только через четверть часа заметила я, что ей тяжело стоять. Еще до того, как она или кто-то еще поделился со мной, я сообразила, что она беременна и дается ей беременность трудно. Была она, похоже, на третьем месяце, щеки запали, губы почти белые. Красота ее никуда не делась, нет, но ее словно затянуло серой вуалью, которая так и не исчезла до самого ее конца.

Из нас троих самой эффектной всегда была Хая – яркая, бросающаяся в глаза. Но тот, кто не ограничивался первым впечатлением, мог увидеть, что самая красивая из нас Фаня. Я? Ну я не в счет, как была, так и осталась малышкой-глупышкой. Думаю, мама наша обожала волевую и энергичную Хаю, папе же почти удавалось скрывать, что сердце его более всех принадлежит Фане. Я не считалась особым достижением ни в глазах папы, ни в глазах мамы, разве что дедушка Эфраим предпочитал меня остальным, но я любила всех. Не было во мне ни зависти, ни ревности. Быть может, именно тот, кто любим менее всех, – если он не завистлив, не ревнив и не лелеет свои обиды – таит в себе запасы любви. Нет? Я не совсем уверена в том, что сейчас сказала. Быть может, это просто пустая сказка, которую я самой себе рассказываю на сон грядущий. Быть может, каждый рассказывает себе перед сном всякие истории, чтобы не было ему так страшно.

Мама твоя обняла меня и сказала: “Соня, как замечательно, что ты здесь. Хорошо, что мы снова все вместе. Нам придется много помогать друг другу. Особенно важно нам поддержать родителей”.

Квартира Хаи и Цви находилась в пятнадцати минутах ходу от порта, и богатырь Цви сам тащил почти весь мой багаж. По дороге мы видели, как рабочие строят большой дом, это было здание педучилища, которое и по сей день стоит на улице Бен-Иехуда неподалеку от угла бульвара Нордау. Поначалу рабочие показались мне или цыганами, или турками, но Хая сказала, что это евреи, только смуглые. Таких евреев я никогда не видела, разве что на картинке. И тут я расплакалась – такими крепкими и веселыми были эти рабочие, но среди них я заметила пару совсем мальчиков, на спинах у них было укреплено что-то вроде деревянной лесенки, а на ней кирпичи. И вот тут-то я и заплакала: и от радости, и от обиды, и от жалости. От всего сразу.

На улице Бен-Иехуда, рядом с улицей Жаботинского, в крохотной квартирке Хаи и Цви ждали нас маленький Игаэль и соседка, которая присматривала за ним. Было ему всего полгода, живой, улыбчивый малыш, весь в отца. И я первым делом вымыла руки, нашла пеленку, закрыла ею себе грудь и с нежностью взяла на руки Игаэля. На сей раз я не испытывала ни желания плакать, ни дикой радости, обуявшей меня на корабле, но с самой глубины души, словно со дна колодца, поднялось ощущение абсолютной уверенности – до чего же хорошо, что все мы здесь, а не в доме на улице Дубинской. И еще я ощутила сожаление, что тот дерзкий матрос не получил от меня “поцелуйчика”, о котором он просил. Какая тут связь? И по сей день не понимаю, но именно так я чувствовала тогда…

Вечером Цви и Фаня повели меня на прогулку, чтобы я познакомилась с Тель-Авивом. Мы отправились на улицу Алленби и на бульвар Ротшильда, потому что улица Бен-Иехуда (ныне одна из центральных) тогда вовсе не считалась Тель-Авивом, а скорее пригородом. Помнится, в тот вечер все показалось мне таким чистым и красивым – скамейки на улицах, фонари, вывески на иврите.

Был конец декабря тридцать восьмого года, и с тех пор я ни разу не покидала пределы Эрец-Исраэль, разве что только в мыслях. И уже не покину. Нет, не потому, как некоторые могут подумать, что Эрец-Исраэль так уж прекрасна, а потому что сегодня я считаю, что путешествие – это величайшая глупость. Единственное путешествие, из которого возвращаешься не с пустыми руками, – это погружение в себя. Там, внутри, нет границ, нет таможни, там можно достичь даже самых далеких звезд. Либо бродить по тем местам, которых уже не существует, и навещать людей, которых уже нет. Даже посетить места, которых никогда не было, а возможно, никогда и быть не могло.

Что бы такое мне для тебя по-быстрому приготовить? Хочешь глазунью, обжаренную с двух сторон? Или бутерброды с помидором и сыром? Или с авокадо? Нет? Снова спешишь? Тогда хоть чаю еще попьешь?

* * *

В университете на горе Скопус, а быть может, в одной из тесных комнат в кварталах Керем Авраам, Геула, Ахуза, где в те дни по двое-трое ютились бедные студенты и студентки, встретились Фаня Мусман и Иехуда Арье Клаузнер. Было это в тридцать пятом или тридцать шестом году. Я выяснил, что мама жила на улице Цфания, 42, в комнате, которую она снимала с двумя девушками из Ровно, тоже студентками. От одной из соседок я узнал, что за мамой многие ухаживали.

Что же до отца, то, как мне рассказывали, он обожал женское общество, много говорил, блистал остроумием, шутил, привлекал внимание и, возможно, вызывал легкую насмешку. Студенты называли его “ходячей энциклопедией”. Если кому-нибудь требовалось что-то выяснить – или даже не требовалось, – то мой отец был тут как тут, он любил поразить всех самыми странными познаниями: как зовут президента Финляндии, как на санскрите будет “башня” и где в Мишне упомянута нефть.

Студенткам, которые ему нравились, он охотно помогал писать курсовые, вечерами гулял с девушками по переулкам квартала Меа Шеарим, по тропинкам Сангедрии, угощал их газировкой; он часто присоединялся к экскурсиям по святым местам, участвовал в археологических раскопках, обожал интеллектуальные споры, любил с пафосом читать стихи Мицкевича или Черниховского. Но, похоже, его отношения с девушками ограничивались лишь умными беседами и вечерними прогулками. По сути, судьба его ничем не отличалась от судеб большинства молодых парней того времени.

Я не знаю, когда и как сблизились мои родители. Я не знаю, была ли между ними любовь до того, как я узнал их. Они поженились в начале 1938 года. Свадьба состоялась на крыше канцелярии раввината на улице Яффо. Он – бледный, утонченный, в черном костюме с галстуком и белым треугольником платочка в нагрудном кармане. А она – в белом длинном платье, подчеркивающем ее смуглость и роскошные черные волосы.

Фаня со своими немногими пожитками перебралась из студенческой комнаты на улице Цфания в комнату Арье, которую он снимал у семейства Зархи на улице Амос. Спустя несколько месяцев, когда мама моя уже была беременной, переселились они в дом напротив, в две комнатки в полуподвале. Там и родился их единственный сын.

Иногда отец шутил в своей мрачноватой манере, что в те годы мир решительно не был достоин того, чтобы в него рождались младенцы. Быть может, так он хотел упрекнуть меня, намекая на то, что появление мое было опрометчивым и безответственным, противоречащим его планам и ожиданиям? Я родился прежде, чем он достиг того, чего надеялся достичь в своей жизни, и мое появление спутало все планы. А быть может, он вовсе ни на что не намекал, а просто умничал в своей обычной манере: не единожды отец шутил, только чтобы не воцарилось молчание. Всякое молчание он воспринимал враждебным, обращенным лично против него. Или словно он в этом молчании виноват.

28

Что ели бедные евреи-ашкеназы в Иерусалиме в сороковые годы? Черный хлеб с кружками лука и половинками маслин, а иногда с анчоусной пастой, копченую рыбу и селедку – их извлекали из глубин пряно пахнущих бочек, стоявших в углу бакалейной лавки господина Остера. Изредка на нашем столе оказывались сардины, считавшиеся деликатесом. В меню также были кабачки, тыква, тушеные и жареные баклажаны, а еще салат из баклажанов, заправленный маслом, зубчиками чеснока и луком.

По утрам был черный хлеб с повидлом, иногда черный хлеб с сыром. Когда в 1969 году я впервые приехал в Париж, прямо из кибуца Хулда, моих гостеприимных хозяев очень развеселило то, что, оказывается, в Израиле существуют только два вида сыра: белый сыр, то есть творог, и желтый, то есть настоящий сыр. По утрам меня чаще всего кормили кашей “Квакер”, имевшей вкус клея, а когда я объявил забастовку, мне стали давать манную кашу, которую специально для меня посыпали корицей. Мама моя выпивала утром чай с лимоном, иногда макала в чай темный бисквит, выпускаемый фабрикой “Фрумин”. Отец съедал на завтрак ломоть черного хлеба с желтым липким мармеладом, половинку крутого яйца (у нас оно называлось “обваренным”), маслины, помидоры, сладкий перец, очищенный огурец и простоквашу компании “Тнува”, продававшуюся в баночках из толстого стекла.

Папа всегда вставал чуть свет, на час-полтора раньше нас с мамой, в половине шестого утра он уже стоял в ванной перед зеркалом, намыливал щеки и, бреясь, тихонько напевал что-нибудь патриотическое. Фальшивил так, что волосы вставали дыбом. Побрившись, он в одиночестве выпивал на кухне стакан чая и читал газету. В сезон, когда созревали цитрусовые, отец выжимал при помощи ручной соковыжималки сок из нескольких апельсинов и подавал его маме и мне в постель. И поскольку сезон цитрусовых приходился на зиму, а в те дни считалось, что холодное питье способствует простуде, отец, прежде чем выжать сок, проворно разжигал примус, ставил на него кастрюлю с водой и, когда вода была близка к кипению, осторожно нагревал в ней два стакана сока. Он старательно помешивал ложечкой в стаканах, чтобы ближе ко дну сок не оказался теплее остального. И вот так, выбритый, одетый, при галстуке, повязав поверх дешевого костюма мамин фартук, он будил маму (в комнате, где книги) и меня (в комнатушке в самом конце коридора), протягивая каждому из нас стакан подогретого апельсинового сока. Я пил этот тепловатый сок, словно глотал лекарство, пока отец стоял рядом со мной – в клетчатом фартуке, в своем неброском галстуке, в костюме с потертыми локтями – и ожидал, пока я верну ему пустой стакан. Пока я пил, папа подыскивал, что бы ему такое сказать, – он всегда чувствовал себя виноватым, если наступало молчание. По поводу питья шутил он в своей обычной, не слишком веселой манере:

Пей-ка, сынок,

апельсиновый сок…

Или:

Если каждое утро встречаешь соком,

Станешь солдатом, сильным, высоким.

И даже:

Сок по утрам – это дело,

Укрепляет душу и тело.

А иногда, когда он был настроен менее лирически и более рационально, он принимался рассуждать:

– Цитрусовые – гордость нашей земли! Во всем мире сегодня с уважением относятся к апельсинам “Яффо”! И, кстати, “Яффо”, как и имя одного из сыновей Ноя – Иефет, происходит, по всей вероятности, от слова иофи, что значит “красота”. И слово это очень древнее, берущее начало, возможно, от ассирийского файя, в иврите оно приобрело форму вафи, а в амхарском, как мне кажется, – тавафа…

* * *

В обед, когда возвращался я из детского сада госпожи Пнины, мама вступала в сражение со мной: и подкупом, и мольбой, и рассказами о принцессах и чертях она старалась отвлечь мое внимание, чтобы тем временем заставить меня проглотить немного сопливой тыквы или слюнявых кабачков (у нас их называли по-арабски кусса) и котлеты из хлеба, в который подмешали немного мясного фарша (обилие хлеба в этих котлетах у нас пытались замаскировать мелко нарубленным чесноком).

Помнится, меня заставляли съесть – со слезами, отвращением, гневом – котлеты из шпината или просто шпинат, свеклу или борщ, кислую или маринованную капусту, сырую или вареную морковку. Суждено мне было пересекать пустыни перловой или гречневой каши, одолевать горы безвкусной вареной цветной капусты и мириться со всевозможными блюдами из фасоли и гороха, бобов и чечевицы. Летом папа готовил салат: мелко-мелко нарезал помидоры, огурцы, сладкий перец, зеленый лук, петрушку – и все это поблескивало в растительном масле “Ицхар”.

Довольно редко, случалось, промелькнет, словно заморский гость, кусочек куриного мяса, затерявшийся в рисе или севший на мель в картофельном пюре. Мачты этого куриного кораблика увенчаны петрушкой, а на палубе выстроен почетный караул из ломтиков вареных морковок и рахитичных кабачков. Два соленых огурца служили кормой этому миноносцу. А тому, кто успешно расправится с ним, положен был утешительный приз – розовый пудинг или желтое порошковое желе. Французское слово “желе”, бывшее в ходу у нас дома, прямиком вело к Жюлю Верну и его таинственной подводной лодке “Наутилус”, которой командовал капитан Немо, разочаровавшийся во всем роде человеческом и уединившийся в глубинах своего таинственного, простирающегося под океанами царства. Вскоре – я решил это окончательно и бесповоротно – присоединюсь к нему и я.

В честь суббот и праздников мама обычно покупала карпа и делала это заблаговременно, еще в середине недели. День-деньской этот пленный карп плавал взад и вперед в ванне, от стенки к стенке, неутомимо разыскивая тайный подводный проход из ванны в открытое море. Я кормил его хлебными крошками. Папа сказал мне, что на секретном языке, известном лишь нам двоим, эта рыба зовется Нун. Очень быстро я подружился с Нунни, и он уже издали узнавал мои шаги, мчался мне навстречу к бортику ванны, тянул из воды свои толстые губы, напоминавшие мне кое-что, о чем даже думать неприлично.

Пару раз я выбирался ночью из постели и прокрадывался в темноте, чтобы проверить – в самом ли деле мой друг ночью спит в воде. Это казалось мне странным и даже противоречащим законам природы. Может быть, после того, как гаснет свет, завершается трудовой день моего Нунни и он, извернувшись, выбирается из воды, тихонечко вползает на брюхе в корзину для белья, сворачивается калачиком и дремлет до самого утра в теплых объятиях полотенец и фланелевого белья. И лишь утром вновь тихонько пробирается к себе в ванну, чтобы, как истинный моряк, нести свою морскую вахту.

Однажды, когда оставили меня дома одного, я решил разнообразить жизнь скучающего карпа, добавив острова, проливы, коралловые рифы, отмели, соорудив их из различных кухонных принадлежностей, которые я утопил в ванне. Терпеливый и настойчивый, как капитан Ахав, я с помощью разливной ложки долго преследовал моего Моби Дика, который раз за разом ускользал от меня, извиваясь, пользуясь всеми теми укрытиями, которые я собственными руками разместил для него на дне морском. В какой-то момент я неожиданно прикоснулся к его чешуйкам, холодным, с острыми краями, и пробрала меня дрожь от отвращения и страха. И еще от одного ужасающего открытия: до тех пор все живое – цыпленок, ребенок, котенок, – все живое всегда было мягким и теплым, и только то, что умерло, остывало, становилось холодным и твердым, но в карпе таилось противоречие: он был холоден и тверд, но жив – влажный, скользкий, маслянистый, состоящий из хрящей и чешуи, дышащий жабрами. Твердый и холодный, он судорожно трепыхался в моих пальцах… Это противоречие пронзило меня таким ужасом, что я поспешил выпустить мою добычу, после чего вымыл руки с мылом и щеткой, трижды. На том и закончилась моя охота. Вместо того чтобы преследовать Нунни, я еще долгое время напряженно всматривался в тот мир, что отражался в круглых рыбьих глазах – неподвижных, лишенных ресниц.

Так и нашли меня папа, мама и наказание. Родители вернулись домой, вошли в ванную, но я их не слышал, они застали меня окаменевшим, сидящим в позе Будды на крышке унитаза: рот приоткрыт, лицо помертвело, остекленевшие глаза, словно две бусинки, лишенные способности моргать, смотрят прямо перед собой. Тут же обнаружились предметы кухонной утвари, которую этот ненормальный мальчик утопил на дне ванны, где плавал карп. Эти предметы исполняли роль то ли архипелага, то ли подводных заградительных сооружений Перл-Харбора.

– Его величество, – с грустью изрек папа, – будет и на этот раз вынужден ответить за результаты содеянного. Мне очень жаль…

* * *

В канун субботы пришли дедушка с бабушкой и мамина подруга Лиленька со своим кругловатым мужем господином Бар-Самха. Пол-лица у него закрывала густая сизая борода, курчавая, словно металлическая мочалка для чистки кастрюль. У него были престранные уши – разной величины, из-за этого походил он на щенка овчарки, который навострил одно ухо и опустил другое. Я нарочно путался, называя его Брр-Самха, – это звучало смешно. Тут я подражал отцу, который в шутку пару раз назвал его за глаза Брысь-Самха.

После куриного бульона с клецками из муки для мацы мама внезапно водрузила на стол труп моего Нунни, он был целым от головы до хвоста, но жестоко рассечен ножом поперек на семь кусков. Все это было великолепно декорировано, словно труп короля, которого везут на орудийном лафете к месту погребения в Пантеоне. Королевский труп покоился в богатом соусе кремового цвета, на белоснежном ложе из риса, украшенный вареными сливами, кружочками моркови, посыпанный конфетти из зелени. Но взгляд недремлющего глаза моего Нунни, не сдавшийся, обвиняющий взгляд, в котором застыл упрек и последний вопль страданий, впивался в убийц, обличал. В этом взгляде, устремленном на меня, отчетливо читалось: нацист, предатель и убийца, и я тихонько заплакал, опустив голову, изо всех сил стараясь, чтобы никто этого не заметил. Но Лиленька, самая близкая мамина подруга, женщина с душой воспитательницы детского сада в теле фарфоровой куклы, немедленно принялась меня утешать. Сперва она пощупала мой лоб:

– Нет, право же, жара у него нет.

Затем погладила мою руку и объявила:

– Но он дрожит.

Потом наклонилась ко мне так низко, что ее дыхание смешивалось с моим, и изрекла:

– Это, по-видимому, что-то душевное, не физическое.

Обратившись к моим родителям, она с торжеством человека, знающего всю правду, заключила:

– Я уже давно говорю вам, что этот мальчик, как и всякий человек искусства, раним, сложен, склонен к сильным переживаниям, он уже сегодня старше своих лет, и лучше всего просто оставить его в покое.

Папа подумал немного, взвесил все за и против, затем решительно произнес:

– Да. Но сначала съешь, пожалуйста, рыбу.

– Нет.

– Нет? Почему это “нет”? Что случилось? Неужели его величество намерен уволить всю команду своих поваров?

– Я не могу.

И тут наступила очередь Брр-Самхи: истекающий сладостью и страстью посредничества, он приступил к увещеваниям. Тоненьким примиряющим голоском он призвал к компромиссу:

– Может, ты все-таки съешь хотя бы кусочек? Крошечный кусочек, чисто символически, а? Ради твоей мамы, твоего папы, в честь субботы?

Но Лиленька, обладающая чувствительным сердцем, немедленно ринулась на мою защиту:

– Нельзя давить на ребенка. Наверняка у него есть причина, корни которой таятся в эмоциональной области.

* * *

Леа Бар-Самха, она же Лиленька, Лилия Калиш, бывала у нас в доме почти все мое иерусалимское детство. Миниатюрная, бледная, хрупкая, почти всегда грустная. Сзади Лиленьку можно было принять за двенадцатилетнюю девочку. Много лет проработала она воспитательницей в начальной школе и даже написала две весьма полезные книги о детской душе.

Долгими часами она и моя мама поверяли друг другу свои тайны. Сидя на плетеных табуретах в кухне или на стульях, вынесенных ими в уголок двора, они перешептывались, сдвинув головы и склонясь над какой-нибудь раскрытой книгой или альбомом с репродукциями всемирно известных картин.

Почти всегда Лиленька приходила, когда папа был на работе; мне кажется, что между моим отцом и Лиленькой существовала взаимная неприязнь, подслащенная вежливостью, – такие отношения нередко возникают между мужьями и “самой-лучшей-подругой-жены”. Если я подходил к маме и Лиленьке в те минуты, когда они секретничали, обе моментально замолкали. Но стоило мне удалиться настолько, что я не мог услышать их перешептывания, обе возвращались к своему занятию. Лилия Бар-Самха выказывала мне свое расположение грустной улыбкой, “понимающе-прощающей”. Но мама обычно просила, чтобы я побыстрее сообщил, что мне нужно, и оставил их в покое. Секретов у них было полно.

Однажды Лиленька пришла, когда родителей дома не было. Долго, с грустью вглядывалась она в меня, кивала головой, словно соглашалась сама с собой, затем завела беседу. Она ведь и в самом деле, да-да, в самом деле очень любит меня с младенческих моих лет, и я очень интересен ей. И в ее интересе нет пошлости и банальности, как у некоторых других взрослых, которые вечно задают одинаковые и глупые вопросы. Как я учусь? Люблю ли играть в футбол? Собираю ли по-прежнему марки? Кем я хочу стать, когда вырасту? И прочий вздор в том же духе. Нет! Ей-то интересны именно мои мысли! Мои мечты! Моя духовная жизнь! На ее взгляд, я необычный, особенный, ни на кого не похожий мальчик! У меня душа художника. Ей хотелось бы однажды – нет-нет, не сию минуту! – завязать диалог с самой сокровенной, глубинной стороной моей юной личности (было мне тогда около десяти). Например, о чем я думаю, когда остаюсь один? Что происходит в тайниках моего воображения? Что меня радует и что огорчает? Что воодушевляет? Что пугает меня? Что вызывает во мне чувство неприятия? Какой пейзаж привлекает мое сердце? Слышал ли я такое имя – Януш Корчак? Посещают ли меня тайные мысли относительно прекрасного пола? Она бы очень хотела стать для меня, как говорится, доверенным лицом. Женщиной, которой поверял бы я свои тайны. Человеком, к которому я могу обратиться. Несмотря на разницу в возрасте и все такое прочее.

Я был мальчиком, одержимым вежливостью. На ее первый вопрос – о чем я думаю – я ответил с предельной вежливостью:

– О разных вещах.

На серию вопросов – что воодушевляет и что пугает:

– Ничего особенного.

А на предложение дружбы отозвался с деликатностью:

– Спасибо, спасибо, тетя Лилия. Это очень любезно с вашей стороны.

– Если когда-нибудь ты почувствуешь, что тебе необходимо поговорить о вещах, о которых неловко говорить с родителями, ведь ты не станешь колебаться? Придешь ко мне? Расскажешь мне? А я, разумеется, сохраню все в тайне. Мы сможем посоветоваться друг с другом?

– Спасибо.

– Ведь есть вещи, о которых тебе не с кем поговорить? Мысли, от которых ты чувствуешь себя одиноким?

– Спасибо. Вправду, спасибо. Можно я принесу вам еще стакан воды? Мама наверняка вот-вот вернется. Она в аптеке Геймана. А может, вы тем временем почитаете газету, тетя Лилия? Или включить вам вентилятор?

29

Двадцать лет спустя, 28 июля 1971 года, через несколько недель после выхода в свет моей книги, включающей в себя роман “До самой смерти” и большую новеллу “Поздняя любовь”, я получил письмо от Лиленьки, которой было уже шестьдесят.

Я чувствую, что не вела себя так, как следовало бы, по отношению к тебе с тех пор, как умер твой отец, будь благословенна его память. Я пребываю в состоянии сильного душевного расстройства, совершенно не способна к каким-либо действиям. Не выхожу из дома, хотя квартира у нас жуткая, и нет у меня никаких сил, чтобы изменить в ней что-то, я боюсь выйти за порог – в самом прямом смысле. В герое твоего рассказа “Поздняя любовь” я нашла некоторые черты, общие со мной, он представляется мне таким близким и знакомым. “До самой смерти” – я однажды слышала радиопьесу, а еще ты читал отрывки в телеинтервью. Это было поразительно – неожиданно увидеть тебя в телевизоре. Я все удивляюсь: где истоки этой истории, ведь она сама по себе исключительна. Мне трудно вообразить, что происходило у тебя в душе, когда ты описывал эти ужасы. Это пугает. Твои образы евреев – это все сильные личности, совсем не жертвы… Они произвели на меня сильное впечатление. И еще образ воды, потихоньку разъедающей железо… И Иерусалим, который не реальность, а страстное желание и томление по чему-то такому, чего вовсе не существует во вселенной. Смерть предстала передо мной со страниц твоего повествования такой, какой я ее себе ни разу и представить не могла, – а ведь так страстно тосковала по ней еще совсем недавно… Вспоминаются мне теперь более, чем когда бы то ни было, слова твоей мамы, которая предвидела мой жизненный крах. А я-то бахвалилась, что слабость моя мнимая, что я закаленная. Теперь же ощущаю я душевный распад… Странно: столь долгие годы мечтала я о возвращении в Израиль, а когда это свершилось – я живу здесь как в кошмаре. Не обращай внимания на мои слова. Это у меня просто вырвалось. Когда я видела тебя в последний раз – во время твоего спора с отцом, когда оба вы были очень возбуждены, – я не почувствовала, что ты так погружен в печаль… Мои домашние желают вам всего доброго. Скоро я стану бабушкой!

С любовью и дружбой,

Лилия (Леа)

В другом письме, от пятого августа 1979 года, Лиленька пишет мне:

Но оставим это покамест. Быть может, мы все-таки встретимся и тогда поговорим о том твоем высказывании, которое вызвало у меня немалое удивление. На что ты нынче намекаешь в “Очерке о самом себе”?.. Ты пишешь, что мама покончила с собой “от огромного разочарования и тоски. Ничего не выходило как следует”. Пожалуйста, прости, что мне приходится бередить раны твоего покойного отца, особенно – твои и – даже! – мои. Ты и представить себе не можешь, как мне не хватает Фани, особенно в последнее время. После ее смерти я осталась совсем одна в своем маленьком узком мирке. Я тоскую по ней. И еще по одной нашей общей подруге, Стефе, она оставила сей мир в скорби и страданиях в 1963 году… Стефа была детским врачом. Жизнь ее представляла череду разочарований – возможно, потому, что она слишком верила мужчинам. Стефа просто отказывалась понять, на что могут быть способны некоторые мужчины (прошу тебя, не принимай это на свой счет). Мы трое были очень близки в тридцатые годы. Я последняя из могикан, никого из друзей той поры уже нет. Ведь и я пыталась дважды, в 71-м и 73-м, покончить с собой. Не получилось. Больше и пытаться не буду… Пока еще не настал час поговорить с тобой о вещах, касающихся твоих родителей… С тех пор прошли годы… Нет, я уже не способна передать на бумаге все, что хотела бы. А ведь прежде я могла именно письменно выразить все наилучшим образом. Быть может, мы повидаемся, но к тому моменту многое может, к сожалению, измениться… И, кстати, знай, что и мама твоя, и я, и другие девушки из нашей ровенской группы молодежного социалистического движения “Молодой страж” – мы все видели в мелкобуржуазности самое жуткое явление. Мы все вышли из таких мелкобуржуазных семей. Мама твоя никогда не была “правой”. Только войдя в семейство Клаузнеров, она, должно быть, постаралась притвориться, что она такая же, как они. Самым фанатичным из всех был брат Бецалель Элицедек, такой утонченный человек, жена которого заботилась о профессоре Клаузнере, когда он овдовел. Из всех них я очень-очень любила твоего дедушку Александра, да покоится он с миром…

И еще одно письмо – от двадцать восьмого сентября 1980 года:

Мама твоя сама происходила из разрушенной семьи, а потому разрушила и вашу семью. Но она не виновата… Помнится, однажды, в 1963 году, ты заглянул к нам домой. И я тогда пообещала тебе, что когда-нибудь напишу о твоей маме… Но это так трудно. Если бы ты только знал, как сильно тянулась твоя мама к искусству, к творчеству – с детства. Если бы только могла она увидеть тебя сейчас. Прочесть твои книги! Почему же этого не случилось? Возможно, в личной беседе я смогу быть более смелой, смогу рассказать то, что не осмеливаюсь доверить бумаге.

С любовью,

твоя Лилия

* * *

Отец мой успел прочитать три мои первые книги, и они ему не особо понравились. Мама моя, разумеется, книг моих прочитать не могла, она разве что читала мои школьные сочинения да кое-что из детских стихов, что строчил я в надежде приобщиться к музам, о которых мама любила мне рассказывать. Отец не верил в существование муз – точно так же, как с презрением относился он всю жизнь к феям, к ведьмам, к раввинам-чудотворцам, к гномам, ко всякого рода святым и праведникам, к интуиции, к чудесам и духам. Он считал себя “человеком светских убеждений”, верил в логику и рациональное мышление.

Если бы мама моя прочитала те два рассказа, что вошли в книгу “До самой смерти”, сказала бы она нечто близкое словам ее подруги Лиленьки Калиш: страстное желание и постоянное томление по чему-то такому, чего вовсе не существует во вселенной? Не знаю. Дымка из мечтательной грусти, подавленных чувств и романтических переживаний окутывала этих девушек из Ровно. Казалось, жизнь их состояла лишь из двух состояний: надлом и восторг. Хотя мама, возможно, и пыталась вырваться из этого.

Что-то в атмосфере той ровенской гимназии двадцатых годов – возможно, плесень романтики, глубоко впитавшаяся в души моей мамы и ее подруг, дымка польско-русского эмоционального подхода к жизни, навеянная Шопеном и Мицкевичем, страданиями молодого Вертера и Байроном, некая сумеречная зона, в которой жили юные девушки, – отравляло мою маму всю ее жизнь. Эта романтическая дымка манила ее, пока она не поддалась и не покончила с собой в 1952 году. Было ей всего лишь тридцать девять лет. Мне было двенадцать с половиной.

* * *

В первые недели после смерти мамы я ни на мгновение не задумывался о ее страданиях. Я замкнулся, отгородился от неслышного, но оставшегося после нее вопля и, кажется, метался целыми днями по комнатам в нашей квартире. Не было во мне ни капли сострадания. И не было тоски. Я не горевал по маме, обида и гнев не оставили места для иных чувств. Если мой взгляд натыкался на мамин клетчатый фартук, несколько недель после ее смерти так и висевший на крючке за кухонной дверью, то во мне тут же вскипал гнев. Мамины туалетные принадлежности. Пудреница, щетка для волос на ее зеленой полочке в ванной причиняли мне боль, словно она оставила их там намеренно, в качестве насмешки надо мной. Ее книжный уголок. Ее туфли. Эхо ее запаха, окутывавшее меня легким облачком всякий раз, когда я открывал дверцу шкафа с “маминой стороны”. Все вызывало во мне бессильный гнев. Ее свитер, неведомо как пробравшийся в стопку моих свитеров, будто щерился злорадной улыбкой.

Я злился на нее за то, что ушла, не попрощавшись, не обняв меня, ничего не объяснив. Ведь даже с совершенно чужим человеком, даже с почтальоном или разносчиком, постучавшим в нашу дверь, мама не могла расстаться, не предложив стакан воды, не улыбнувшись ему, не извинившись, не обронив два-три ласковых слова. За все годы моего детства она ни разу не оставила меня одного – ни в бакалейной лавке, ни на чужом дворе, ни в городском парке. Как она смогла? Я злился на нее и за отца, которого она опозорила, поступила с ним, как в кино – исчезла, будто он пустое место, будто сбежала от него с другим мужчиной. Если в детстве я исчезал даже на два-три часа, родители устраивали мне взбучку; у нас существовало твердое правило: каждый из нас, уходя, обязательно сообщал, куда он идет, сколько времени будет отсутствовать и когда вернется. Либо оставлял записку в условленном месте – под вазой для цветов.

Каждый из нас.

Но вот так подняться и грубо, посреди фразы, оставить всех? Ведь она всегда требовала ото всех такта, вежливости, постоянно говорила, что надо считаться с людьми, беречь их… Как она смогла?!

Я ненавидел ее.

* * *

Постепенно гнев притупился, а вместе с гневом с меня словно слез защитный слой, свинцовая оболочка, что охраняла меня от шока и боли в первые дни. Отныне душа моя была оголена и уязвима.

И по мере того, как ненависть к маме во мне стихала, нарастало презрение к себе.

В моем сердце все еще не было ни одного свободного уголка, чтобы вместить страдания моей мамы, ее одиночество, ее ощущение удушья, ужас отчаяния ее последних ночей. Я по-прежнему жил в своем, а не в ее несчастье. Но я больше не злился на нее – напротив, обвинял себя. Если бы только был я лучшим, более преданным сыном, не разбрасывал вещи, не надоедал бы ей, не приставал, вовремя готовил уроки, без напоминаний выносил вечерами мусорное ведро, не шумел бы, не забывал гасить свет, не возвращался в порванной рубашке, не крутился бы в кухне в грязной обуви… Если бы я чуть больше считался с ее мигренью. Или, по крайней мере, старался исполнить ее желание – был бы не таким слабым и бледным, ел бы все, что она готовила, если бы я был более общительным, а не замкнутым в себе, не тощим шкетом, а загорелым атлетом – таким, каким она хотела видеть меня!

А может, как раз наоборот? Если бы я был еще более слабым, болезненным, привязанным к инвалидному креслу, страдал туберкулезом или даже был слеп от рождения? Ведь добрая и щедрая натура мамы ни за что не позволила бы ей бросить на произвол судьбы ребенка, уже и так этой судьбой обиженного, предоставить ему в одиночку расхлебывать свои несчастья? Будь я инвалидом, безногим, если б только я подсуетился и угодил под колеса автомобиля и мне ампутировали обе ноги, – возможно, мама преисполнилась бы жалости? Осталась, чтобы за мной ухаживать?

Если мама вот так, не оглянувшись, оставила меня, это ведь верное доказательство того, что никогда она меня не любила. Когда любят – так она сама учила меня, – когда любят, прощают все, кроме измены. Прощают и надоедливость, и не надетую шапку, и недоеденные кабачки.

Бросить – это предать. И она предала нас обоих – и папу, и меня. Ни за что в жизни я бы не оставил ее – несмотря на ее мигрени, несмотря на то, что теперь-то я знаю, что никогда она нас не любила. Ни за что в жизни я бы не оставил ее – несмотря на ее вечное молчание, на постоянное уединение в темной комнате, на вечно плохое настроение. Я бы сердился, даже, возможно, не разговаривал бы с ней день-другой, но уж точно не сбежал бы от нее. Ни за что.

Все матери любят своих детей – таков закон природы. Даже кошка любит. Даже коза. Даже матери преступников и убийц. Даже матери фашистов. Даже матери дефективных, пускающих слюни. Даже матери чудовищ. И только меня мама не любила, бросила меня, – это ли не свидетельство того, что меня попросту не за что любить? Что я не достоин любви. Со мной что-то не в порядке. Есть во мне нечто ужасное, нечто отталкивающее, нечто воистину страшное – куда более отвратительное, чем увечье, умственная отсталость или безумие. Нечто мерзкое и не поддающееся исправлению, нечто до того жуткое, что даже моя мама, женщина тонко чувствующая, женщина, способная осыпать своей любовью и птичку, и нищего в переулке, и заблудившегося щенка, – даже она оказалась не в силах выносить меня и сбежала прочь. Есть такая арабская пословица: каждая обезьяна в глазах своей матери – милый олененок. Но только не я.

Если бы и я был милым, хоть самую чуточку, как милы все дети в мире для своей матери, даже самые некрасивые, самые дурные, даже отпетые хулиганы, которых навсегда исключили из школы, даже Бьянка Шор, пырнувшая своего деда кухонным ножом, даже Яани-извращенец, у которого слоновая болезнь и который посреди улицы расстегивает штаны и показывает девочкам то, что у него там… Если бы я вел себя так, как она тысячу раз просила меня, а я, болван, упрямился и не слушался… Если бы я только не разбил после пасхальной ночи то голубое блюдо, что досталось ей от прабабушки… Если бы только я каждое утро хорошенько чистил зубы, чистил и вверху, и внизу, и вокруг, и в самых дальних уголках, чистил бы без обмана… Если бы я не украл у нее из кошелька пол-лиры, а потом не отпирался, не отрицал бы нагло… Если бы только я краснел, когда посещали меня мерзкие мысли, если бы не позволял руке своей нырять в пижамные штаны…

Если бы я был как все, если бы я чего-то стоил… Чтобы и у меня была мама.

* * *

Спустя примерно год после того, как оставил я дом и отправился в кибуц Хулда, куда меня, “ребенка со стороны”, приняли воспитанником, я начал потихоньку думать и о чувствах мамы. Под вечер, после занятий или после работы, дети кибуцников, чисто вымытые, надев лучшую свою одежду, отправлялись в дома своих родителей, чтобы побыть с ними. Лишь я, единственный чудак, оставался в пустом поселке. И сидел в комнате-читальне, устроенной в бараке позади склада с рабочей одеждой.

Не включая электричества, я сидел там в сумраке, и перед моими глазами – картина за картиной – проходил конец ее жизни. В те дни я уже пытался понять то, о чем никогда не говорилось у нас в семье – ни между мной и мамой, ни между мной и отцом. По-видимому, и между собой они не говорили об этом.

Всякий раз, перечитывая начало рассказа Агнона “Во цвете лет”, я возвращаюсь в последний год жизни моей мамы.

Во цвете лет умерла мать моя. Тридцать лет и один год было ей, когда умерла она. Скудны и безрадостны были дни двух ее жизней. Целый день сидела она дома, не покидая его. Друзья и соседи не заходили навестить ее, отец никого не приглашал и не благословлял входящих. В безмолвии застыл наш печальный дом, и двери его не отворялись для чужих. Мать моя лежала на кровати, речи ее были немногословны… Как любила я ее голос. Много раз открывала я двери, просто чтобы спросила она, кто пришел. Иногда покидала она свое ложе и садилась у окна.

Строки эти я сейчас переписываю из тоненькой книжки, выпущенной издательством “Шокен” в серии “Малая библиотека”. На первой странице Шмуэль Иосеф Агнон написал посвящение моим матери и отцу. После смерти отца я забрал себе его библиотеку, в том числе и эту книжечку.

С того дня, как открыл я “Во цвете лет” (было мне тогда около пятнадцати), я сравнивал себя с Тирцей. В своей книге “Начинаем рассказ” я написал немного о Тирце и немного о том мальчике, каким я был в последние годы жизни моей мамы.

…Отношение Тирцы к матери – религиозное. В начале рассказа она боготворит ее образ, обряд ее уединения у окна, ее одежду, белье… Мистическая таинственность, окутывающая утонченное и бесповоротное исчезновение матери, вызывает у Тирцы сильное душевное потрясение, в конечном счете определившее и ее судьбу: после смерти матери Тирца будет стремиться слиться с ее образом – до полного отказа от самой себя. Религиозное отношение не допускает никакой реальной близости между дочерью и матерью – или, быть может, именно отсутствие близости приводит к тому, что с самого начала отношение Тирцы к матери сводится к поклонению. Мать погружена в свою болезнь, в свои печаль и тоску, ее не интересует близость с дочерью, более того, она не замечает самого ее существования, она не отзывается на попытки девочки привлечь к себе ее внимание… Голос Тирцы – единственные звуки, которые слышит мать, помимо скрипа двери, открываемой “много раз” (в доме, где “двери для чужих не отворялись”). Это голос детский, смешливый – мать агонизирует, а дочь забавляется… Тирца выглядит в начале рассказа девочкой заброшенной: отец полностью сконцентрирован на матери, а мать погружена в свою любовь и обряды прощания, родственники и друзья почти совсем не замечают Тирцу.

* * *

Тридцать девять лет было моей маме, когда она умерла: моложе моей старшей дочери и чуть старше моей младшей – в день, когда пишутся эти строки. Через десять лет после окончания гимназии “Тарбут” обрушились на мою маму, на Лиленьку, на их подруг удары иерусалимской реальности: зной, бедность, злые пересуды. Когда эти чувствительные гимназистки вдруг оказались на ухабистой дороге жизни – среди пеленок, мужей, мигреней, очередей, запахов нафталина и кухонных раковин, – выяснилось что пища духовная, на которой они взросли в ровенской гимназии, бесполезна, более того, она им в тягость.

И возможно, дело тут не в байроновско-шопеновской романтике, а в одиночестве и меланхолии, что окутывали этих девушек из “хороших семей”, внутренний мир которого так хорошо показан в пьесах Чехова и рассказах Ури Нисана Гнесина. Детство одарило их обещаниями, но затем неотвратимо наступила взрослая жизнь – с ее скукой, рутиной, с ее пренебрежением к обещаниям детства. Моя мама выросла в некоей туманной зачарованности – зачарованности миром духовности и красоты. И крылья этой зачарованности в конце концов ударились об иерусалимский каменный пол – голый, раскаленный и пыльный. Нежная красавица, дочь богатого мельника, выросла в господском доме с фруктовым садом, служанками и кухаркой. Она была воспитана как та пастушка с картины, которую она невзлюбила, – милая розовощекая пастушка с тремя нижними юбками.

Вспышка возмущения, о которой вспомнит тетя Соня спустя семьдесят лет, что случилась с шестнадцатилетней Фани, когда она с несвойственной ей яростью обрушилась на пасторальную картину, – то был выплеск жизненной энергии моей мамы, тщетно пытавшейся вырваться из паутины, уже тогда начавшей опутывать ее.

Задернутые вышитые шторы надежно защищали детство Фани Мусман от внешнего мира. Однажды ночью пан Закашевский всадил пулю в собственное бедро, а другой пулей вышиб себе мозги. Княжна Равзова, взмахнув молотком, пробила свою ладонь ржавым гвоздем, чтобы принять на себя хотя бы малую толику страданий Спасителя. Дора, дочь экономки, забеременела от любовника своей матери. Пьяница Стилецкий по ночам проигрывал в карты случайным партнерам свою жену, а та погибла, в конце концов подпалив пустую избу красавчика Антона. Но все это происходило как бы вне домашнего уклада, за двойными оконными рамами, и уж точно по ту сторону светлого и уютного мира гимназии “Тарбут”. Ничто из этих ужасов не могло проникнуть внутрь этого мира и омрачить мамино детство, в котором радость была приправлена лишь щепоткой меланхолии.

Спустя годы, в квартале Керем Авраам, на улице Амос, в полуподвальной квартире, тесной и сырой, под Розендорфами и рядом с Лембергами, меж оцинкованных корыт, бочек с маринованными огурцами и с олеандром, медленно погибающим в жестяной ржавой банке из-под маслин, среди вечных запахов капусты, стирки, варящейся рыбы и высохшей мочи, начала моя мама угасать. Возможно, она смогла бы выстоять, сцепив зубы, в борьбе с нищетой и разочарованием в семейной жизни. Но одного она ни за что не смогла бы вынести – убогости существования.

* * *

Уже в сорок четвертом, если не раньше, мама наверняка уже знала о массовом убийстве евреев Ровно. Уже прибыли выжившие, рассказавшие, как немцы, литовцы и украинцы вывели весь город, молодых и старых, в лес Сосенки. В тот самый лес, который был любимым местом горожан, там устраивали пикники, туда в походы ходили бойскауты, там сидели у костра и пели песни, там ночевали, глядя в небо, полное звезд. А затем в Сосенках, среди листвы и птичьего пения, на поляне, полной ягод, немцы заставили узников вырыть ямы, а затем открыли огонь. За два дня убили более двадцати пяти тысяч человек. В том числе и почти всех одноклассников моей мамы. И их родителей, и всех соседей, и всех знакомых, всех недругов. Среди них были и богачи, и работяги, и те, кто ревностно исполнял заповеди еврейской религии, и принявшие христианство, и ходоки по еврейским делам, и казначеи синагог, и главы общин, и канторы, и резчики, и разносчики, и водоносы, и коммунисты, и сионисты, и мыслители, и люди искусства, и сельские дурачки. И четыре тысячи младенцев.

И были среди погибших учителя моей мамы из гимназии “Тарбут” – директор гимназии Иссахар Рейс, чей пронзительный, гипнотизирующий взгляд тревожил сны многих его учениц; и Ицхак Берковский, вечно сонный, рассеянный, постоянно смущающийся; и легко вспыхивающий Элиэзер Буслик, преподававший культуру Израиля; и Фанка Зейдман, учительница географии, биологии и физкультуры; и брат ее Шмуэль, художник; и Моше Бергман, желчный и педантичный, преподававший, почти не разжимая губ, всеобщую историю и историю Польши… Все.

Немного позже, в сорок восьмом году, во время артиллерийского обстрела Иерусалима, который велся иорданским Арабским легионом, от прямого попадания снаряда погибла Пирошка, Ципора Янай, мамина подруга, – вышла летним вечером на минуту во двор.

* * *

Быть может, что-то из обещаний детства изначально было подернуто романтически-ядовитой пеленой, под которой музы и смерть оказывались неразрывно связаны? Что-то было не так в стерильном меню, предложенном гимназией “Тарбут”? Или губительной оказалась та меланхолическая, буржуазно-славянская нота, которая спустя несколько лет после смерти мамы донеслась до меня со страниц Чехова и Тургенева, зазвучала в рассказах Гнесина, промелькнула в поэзии Рахели? Что-то же заставило мою маму – поскольку жизнь не исполнила ни одного из обещаний ее юности – рисовать смерть в образе возлюбленного, неистового и готового защитить, в образе последнего возлюбленного – избранника муз. Который успокоит наконец-то раны ее одинокого сердца…

Вот уже многие годы я следую по пятам за этим старым убийцей, прожженным соблазнителем, древним как мир, отвратительным старым греховодником, согбенным и скрученным собственной дряхлостью, но вновь и вновь прикидывающимся юным принцем. Эти лукавые маневры покорителя сердец, этот сладко-горький голос ухажера-вампира – голос, звучащий глухим звуком виолончельной струны в ночи одиночества. Бархатно-изысканный плут, виртуоз интриг, флейтист, играющий на волшебной флейте, увлекающий под сень своего плаща отчаявшихся и одиноких. Древний как мир, серийный убийца разочарованных душ.

30

С чего начинаются мои воспоминания? Самое первое воспоминание – ботинок: маленький ботиночек, новенький, остро пахнущий, со шнурками, с теплым и мягким язычком. Конечно же, это была пара, а не один ботинок, но память сберегла для меня только один из двух. Новый, еще жесткий. Мне так нравился его запах – пряный запах кожи, новой, отливающей блеском, почти живой, и острый запах подошвенного клея, – этот аромат так кружил мне голову, так пьянил, что я, по-видимому, пытался поначалу надеть этот ботинок себе на нос.

Мама вошла в комнату, за ней отец, а следом толпа родственников и знакомых. Наверняка я показался им милым, но странным ребенком: маленькое мое лицо уткнулось в ботинок. Все залились смехом, кто-то мычал, кто-то подвывал, хлопая себя по ляжкам, а кто-то сипел, потеряв от смеха голос: “Скорее-скорее, принесите скорее фотоаппарат!”

Фотоаппарата в нашем доме не было, но того малыша я вижу почти воочию: ему года два или чуть больше, волосы у него светлые и мягкие, как лен, глаза большие и круглые. А под глазами вместо носа хоботом болтается ботинок, кожаная подошва, светлая, девственно поблескивающая, еще ни разу не касавшаяся земли. От глаз и выше – голова мальчика, а ниже – то ли рыба-молот, то ли древняя птица с большим зобом.

Что чувствовал тот малыш? Об этом я могу свидетельствовать с достаточной точностью, поскольку унаследовал от того малыша его ощущения, – в ту минуту он чувствовал пронзительную, головокружительную радость, дикую р-р-радость от того, что все смотрят только на него, удивляются ему, тычут в него пальцами.

И вместе с тем – в этом нет противоречия – малыш перепуган и ошеломлен этим вниманием. Он ничего не понимает, он немного обижен и готов вот-вот заплакать, а взрослые – и родители, и чужие люди – все хохочут, рыдают от смеха и вскрикивают: “Фотоаппарат! Скорее несите фотоаппарат!”

А еще мальчик разочарован, потому что его прервали – прервали его пиршество: он пьянел, вдыхая запахи новой кожи и клея, и это ощущение потрясало все его существо.

* * *

В следующей сцене нет публики. Только мама, надевающая на мою ногу мягкий теплый ботинок. Ее голос ласков, но настойчив: “Толкай, толкай сильнее, еще сильнее!” – словно она акушерка, принимающая плод. А “плод” – это моя маленькая ступня, протискивающаяся через горлышко нового, так сладко пахнущего ботинка.

И по сей день всякий раз, когда я проталкиваю ступню в сапог или ботинок, и даже сейчас, когда я сижу и пишу эти слова, возвращается ко мне это ощущение, и все мое существо пронизывает удовольствие. Вот моя ступня проникает внутрь, нащупывает, прикасается к стенкам лона того самого первого ботинка: дрожь плоти, которая впервые в жизни проталкивается в потаенные недра пещеры, своды которой и тверды, и нежно мягки. Они дарят наслаждение, обволакивая со всех сторон и плотно облегая мою плоть, которая проталкивается, протискивается все глубже. А тем временем мамин голос нежно и терпеливо уговаривает: “Проталкивай, проталкивай, еще чуть-чуть…”

Одна ее рука легонько втискивала мою ногу в ботинок, а другой рукой она придерживала снизу подошву, осторожно подталкивая ее навстречу моим усилиям, помогая ботинку принять меня всего, до конца, до того сладкого мгновения, когда, словно покорив последнее препятствие, пятка моя вдруг мощным рывком проскользнет наконец-то на место. Заполнено все пространство ботинка, не оставлено ни малейшего зазора, и отныне ты весь там, внутри, погружен, окутан, внедрен, защищен. И мама, затянув шнурки, завязывает их. И в самом конце, словно последняя точка в этом празднестве приятных ощущений, наступает завершающий момент, когда подтягивают язычок ботинка под шнуровкой; это действие всегда вызывает у меня ощущение щекотки, ознобом пробегающей по всему подъему ноги. Вот я и там. Внутри. Плотно охвачен, нежно окутан, объят кожей первого в моей жизни ботинка.

В ту ночь я просил, чтобы мне позволили спать в ботинках: я хотел, чтобы праздник не прекращался. Или пусть хотя бы положат мои новые ботинки на подушку, рядом с моей головой, чтобы я мог заснуть, вдыхая запахи кожи и клея. Только после длительных переговоров, приправленных слезами, согласились родители поставить ботинки на стульчик у изголовья моей постели – “при условии, что ты не прикоснешься к ним даже пальцем, ведь ты уже вымыл руки перед сном”. Но можно смотреть на ботинки и даже заглядывать в темную глубину их разинутой пасти, которая улыбается тебе, и можно втягивать в себя их запахи… Пока и сам не заснешь, счастливо улыбаясь.

* * *

Мое второе воспоминание: я заперт, я один, я в темной конуре.

Когда мне было почти четыре, меня, случалось, оставляли несколько раз в неделю у соседки, бездетной немолодой вдовы. С этой женщиной, от которой пахло влажной шерстью, хозяйственным мылом и чем-то жареным, я проводил дневные часы. Ее звали госпожа Гат, но в нашем кругу она была “тетей Гретой”. Правда, отец иногда называл ее Гретхен или Грет. И шутил в обычной своей манере:

Поболтай с милой Грет,

Источающей свет,

Шлющей нам свой привет.

Ведь греха в этом нет!

По-видимому, он считал, что именно так и следует ухаживать за женщинами.

Тетя Грета заливалась румянцем, а поскольку была она очень застенчивой, то румянец мгновенно переходил в багрянец.

Белокурые волосы тети Греты были заплетены в толстую, как канат, косу, которую она укладывала короной вокруг своей круглой головы. На висках у нее уже пробивалась седина – серый бурьян по краям желтого луга. Пухлые, дрябловатые руки ее были усеяны бледно-коричневыми веснушками. Под льняными, в деревенском стиле, платьями, которые тетя Грета обычно носила, тяжело покачивались широченные бедра. Смущенная, стыдливая, слегка извиняющаяся улыбка гуляла на ее лице, точно ее застали за каким-то неприличным делом либо уличили во лжи. У нее всегда были перевязаны то два пальца, то один, а порой и три: либо порезалась, готовя салат, либо прищемила, задвигая ящик, либо ударила, закрывая крышку рояля. Несмотря на вечные приключения с пальцами, она давала частные уроки игры на фортепиано. А кроме того, она бралась нянчить малышей.

После завтрака мама обычно ставила меня на деревянную скамеечку перед раковиной в ванной комнате, мокрым полотенцем стирала следы яйца всмятку вокруг моих губ и на подбородке, слегка смачивала мне волосы и расчесывала на пробор. Затем она давала мне коричневый бумажный пакет, в котором лежали банан, яблоко, ломтик сыра и пара печенек.

И вот – надраенного, причесанного и несчастного – мама волокла меня в дом, расположенный в четырех домах от нашего. По дороге я должен был обещать, что буду хорошим, что буду слушаться тетю Грету, что не стану ей надоедать, а самое главное, ни в коем случае не стану отдирать корочку на ранке у меня на коленке, поскольку эта корочка – важная часть заживления, и вскоре она отпадет сама собой, но “если ты, не приведи господь, сдерешь ее, то может начаться заражение, и уж тогда не останется иного выбора, как только снова сделать тебе укол”…

* * *

У порога мама, привычно пожелав мне и тете Грете, чтобы мы доставили друг другу удовольствие, прощалась. Тетя Грета тут же снимала с меня обувь, усаживала меня на циновку, где я должен был с удовольствием, но в полной тишине играть кубиками, ложечками, подушками, мягким войлочным тигром, костяшками домино и потрепанной куклой, от которой исходил слабый запах плесени. Все это роскошество каждое утро поджидало меня на циновке.

Этого инвентаря мне с лихвой хватало на несколько напряженных часов героических приключений: царскую дочь (куклу) брал в плен злой волшебник (тигр) и заточал ее в пещеру (под роялем). Ложечки были эскадрильей самолетов, отправившихся на поиски царской дочери за море (циновка), за высокие горы (подушки). Костяшки домино были страшными волками, которым злой волшебник велел охранять пещеру, где томилась пленная царевна.

Или по-иному: костяшки домино были танками, салфетки – шатрами арабов, потертая кукла превращалась в Верховного британского наместника в Палестине – Эрец-Исраэль, из подушек возводились стены Иерусалима. Что до ложечек, то они под командованием тигра были возведены мною в высокий статус Хасмонеев или бойцов Бар-Кохбы.

Затем тетя Грета приносила мне густой, похожий на слизь малиновый кисель в тяжелой чашке – подобной чашки мне не доводилось видеть в нашем доме. Случалось, подобрав с осторожностью подол платья, тетя Грета опускалась рядом со мной на циновку. Она одаривала меня щебетаньем, чириканьем, причмокиваньем и всякими иными проявлениями симпатии. Это всегда завершалось обильными, липкими, мармеладными поцелуями. Иногда она даже позволяла мне немного побренчать – осторожненько! – на рояле. Если я хорошо справлялся с едой из маминого пакета, тетя Грета воздавала мне сторицей: я получал два квадратика шоколада или два кубика марципана.

Жалюзи в ее комнате постоянно были опущены, защищая от прямых солнечных лучей. Окна были закрыты, чтобы не налетели мухи. Что же до цветастых занавесок, то они всегда были плотно задернуты и примыкали друг к дружке, словно сжатые коленки скромницы.

Иногда тетя Грета обувала меня, нахлобучивала мне на голову кепку цвета хаки с жестким козырьком, похожую на те, что носили английские полицейские или водители иерусалимских автобусов. Затем она окидывала меня критическим взглядом, поправляла пуговицу на рубашке, послюнив палец, с силой стирала следы шоколада с моего рта, надевала круглую соломенную шляпу, скрывающую половину лица, но хорошо сочетающуюся с округлостью ее телес. Завершив эти приготовления, мы отправлялись “проверить, как поживает большой мир”.

31

Из квартала Керем Авраам можно было добраться до “большого мира” на автобусе 3А, что останавливался на улице Цфания, рядом с детским садом госпожи Хаси, а также на автобусе 3Б, который останавливался на другом конце улицы Амос. Сам же “большой мир” простирался по улицам Яффо и Кинг Джордж в направлении зданий Еврейского агентства “Сохнута” и католического монастыря Ратисбон, включал в себя улицу Бен-Иехуда и ее окрестности, улицы Гилель и Шамай, территории, прилегающие к кинотеатрам “Студио” и “Рекс” на спуске улицы Принцессы Мэри, а также поднимающуюся вверх улицу Юлиан, ведущую к гостинице “Царь Давид”.

На перекрестке, где встречались улицы Принцессы Мэри, Юлиан и Мамила, всегда можно было видеть проворного полицейского в шортах и белых нарукавниках. Стоя на крохотном островке из бетона, над которым нависала округлая крыша, нечто вроде зонта, он правил твердой рукой. Словно всемогущий бог, вооруженный пронзительным свистком, регулировал он движение: левая его рука останавливала, а правая решительно требовала ускорить движение. За этим перекрестком простирался “большой мир”, вырываясь за пределы еврейского торгового и делового центра, расположенного у стен Старого города; иногда этот мир достигал арабской части Иерусалима – Шхемских ворот, улицы Султана Сулеймана и даже торговых рядов внутри стен Старого города.

Во время таких путешествий тетя Грета обычно затаскивала меня в три-четыре магазина женской одежды, в каждом из которых она любила облачаться в сумерках примерочной кабинки в роскошные платья, юбки, блузки, ночные сорочки, а также в невероятное множество пестрых халатов, именуемых ею “неглиже”. Однажды она примерила горжетку, повергшую меня в ужас страдальческим взглядом мертвой лисы. На мордочке зверя застыло выражение злости и абсолютной несчастности.

Тетя Грета блаженствовала в объятиях примерочной кабинки бесконечное время, тянувшееся для меня как семь худых лет, предсказанных Египту Иосифом, периодически возникая передо мной во всем своем сиянии. Выныривала из кабинки задастой Афродитой – только что родившейся за занавеской примерочной и явившейся в новом обличии, каждый раз все более невероятном и кричащем. Для меня, для продавца, для всех посетителей магазина тетя Грета крутилась на каблуках, косясь на себя в зеркало. Несмотря на всю свою массивность, она явно наслаждалась, радуя нас кокетливыми пируэтами. И каждому персонально задавался вопрос: идет ли ей? Не конфликтует ли с цветом глаз? Хорошо ли сидит? Не полнит ли? Не вульгарно ли? Не слишком ли вызывающе? Лицо ее заливалось румянцем, а поскольку она стеснялась своего смущения, то краснела еще больше и вот уже становилась темно-багрового оттенка. Наконец тетя Грета решительно объявляла, что вернется нынче же, ближе к вечеру – после того, как пробежится по другим магазинам. Ну самое позднее – завтра.

Насколько мне помнится, она никогда не возвращалась. Более того, тетя Грета соблюдала осторожность: посещала магазин не раньше чем через пару месяцев.

И ни разу она ничего не купила – во всяком случае, во время наших совместных путешествий, в которых я выступал в качестве сопровождающего лица, советчика, конфидента. Наверное, у нее просто не было денег. А может, примерочные кабинки в иерусалимских универмагах были для тети Греты тем же, чем был для потрепанной куклы волшебный замок, который я возводил на циновке.

* * *

Такое повторялось, пока однажды – дело было ветреным зимним днем, когда в мареве серого света стайки опавших листьев скорбно шуршали вдоль тротуаров, – не прибыли мы, тетя Грета и я, рука об руку, в роскошнейший и огромнейший магазин женской одежды, расположенный в арабском христианском квартале. Тетя Грета тотчас нырнула в волны халатов, ночных сорочек, цветастых платьев. Перед тем как скрыться в кабинке, она обчмокала меня мокрыми поцелуями, усадила на низенькую скамеечку и уединилась за тяжелым темным занавесом.

– Ты ведь обещаешь мне, что никуда не уйдешь, правда? Посидишь тут тихонечко и не станешь разговаривать с незнакомыми людьми, пока тетя не выйдет, став еще красивей, да? И если будешь хорошим мальчиком, то получишь от тети маленький сюрприз, угадай – какой?

И вот сидел я, дожидаясь тетю Грету, грустный и покорный, как вдруг мимо, дробно постукивая каблучками, прошла девочка. Она была нарядная, точно сегодня праздник Пурим. Она была даже ниже меня, а мне и четырех еще не исполнилось. И на какой-то мимолетный миг мне причудилось, будто губы ее накрашены ярко-красной помадой. Но как такое возможно? И у нее была самая настоящая грудь. И фигура совсем не детская, напоминающая скрипку. А ее маленькие ножки были обтянуты нейлоновыми чулками со швом сзади. И обуты в остроносые туфельки на каблучках. Никогда прежде я не видел такой девочки-женщины – слишком маленькая, чтобы быть женщиной, и слишком взрослая для девочки. Потрясенный, не в силах оторвать от нее взгляда, я зачарованно встал и последовал за этой малышкой. Я хотел увидеть еще раз то, что увидел, или, точнее, то, чего я почти не увидел. Я хотел увидеть ее поближе, как следует рассмотреть. И еще я хотел, чтобы и она увидела меня. Мне хотелось сделать или сказать ей нечто такое, что заставит ее удивиться: в моем репертуаре уже имелась парочка проверенных выступлений, с помощью которых мне удавалось вызвать восторг взрослых, да еще пара трюков, неплохо воздействовавших на детей, особенно на маленьких девочек.

Нарядная крошка порхающей походкой миновала ряды полок, ломившихся под тяжестью рулонов тканей, и направилась к одному из проходов, похожих на пещеру. Вход в пещеру перекрывали высоченные стойки-колонны с грудами платьев. От колонн-стволов отходили ветви, сгибавшиеся под тяжестью листвы – тканей всех цветов и оттенков. Несмотря на громоздкость, эти колонны могли поворачиваться, стоило их только толкнуть.

Это был мир женщин – лабиринт из нарядов, душный, темный, пропитанный сладкими ароматами. Лабиринт из бархата и шелка ветвился множеством тропок, пробитых в горах одежды. Запахи шерсти, фланели и нафталина смешивались со смутными, ускользающими ароматами, которые звучали отчетливей в чащобе первобытных лесов из платьев, кардиганов, рубашек, юбок, шарфов, косынок, шалей, лифчиков, купальных халатов, корсетов, поясов для чулок, нижних юбок, пеньюаров, жакетов, пальто, меховых манто. Шелест шелков, их шепот, легкое движение были подобны нежному дуновению морского ветерка.

* * *

То и дело на моем пути возникали маленькие альковы темноты, прикрытые занавесками. То тут, то там в конце извилистого туннеля помаргивала тусклая лампочка. То тут, то там ответвлялись темные боковые переходы, узкие замысловатые тропинки в джунглях, ниши, тесные склепы, запечатанные примерочные, всякого рода шкафы, этажерки, прилавки. И еще было там множество углов, закрытых ширмами и тяжелыми шторами.

Топоток нарядной малышки был стремительным и уверенным – тук-стук-так (а я, словно в лихорадке, слышал: “Иди-иди-приди!..” и насмешливое: “Ты мал, ты так мал…”). Это точно не были шаги маленькой девочки, но, глядя ей в спину, я окончательно убедился, что она, несомненно, меньше меня. Всем сердцем своим я рвался к ней. Всей душой жаждал я совершить нечто такое, чтобы глаза ее распахнулись от изумления.

Я уже почти бежал, стараясь поспеть за нею. В голове моей вовсю бушевали сказки о принцессах, которых рыцари, подобные мне, вызволяют из пасти дракона, освобождают от чар злых колдунов. Я должен, должен был догнать ее, увидеть наконец лицо этой феи. Чем я могу услужить ей? Убить ради нее дракона, а то и двух? И завоевать ее вечную благодарность. Я боялся навсегда потерять ее во мраке лабиринта.

Я не понимал, заметила ли малышка, лихо несущаяся кривыми тропками в чащобе одежды, заметила ли она храброго рыцаря, неотступно следовавшего за ней. Если и заметила, то не подала ни малейшего знака, ни разу не обернулась она в мою сторону. Ни разу не оглянулась.

И вдруг фея наклонилась к подножию дерева, раскинувшего ветви с плащами, и в одно мгновение ее поглотила густая шелестящая листва.

И тут меня затопила волна не свойственного мне мужества, рыцарская отвага электрическим ударом пронзила все мое существо. Без страха рванулся я вперед, отпихивая прочь плащевые ветви, – мощными движениями пловца, выгребающего против течения, ринулся я прямо в самую чащу, прокладывая путь сквозь плотное месиво шуршащей одежды. И вот, тяжело дыша, возбужденный, вылетел я – едва не упав – на тускло освещенную поляну. Там я остановился и решил, что буду ждать – сколько бы ни пришлось дожидаться, – пока не появится моя фея. Я воображал, как уловлю среди ветвей шорох ее приближающихся шагов, сладость ее дыхания. И тогда я выйду на поединок с колдуном, заточившим фею в своем склепе. Я повергну чудовище, разобью железные цепи, дарую ей свободу и отступлю в сторону, молча склонив голову в ожидании награды. И награда не заставит себя ждать: слезы благодарности, за которыми последует… Я и сам не знал, что последует за слезами, но не сомневался, что непременно последует, с неизбежностью морского прилива, и затопит меня всего.

* * *

Крохотная, словно птенчик. Хрупкая, будто ломкая спичка. Совсем малышечка. Каштановые локоны спадают на плечи. А эти красные туфельки на каблучках! И взрослое платье с вырезом, открывающим ложбинку, как у самой настоящей женщины. И губы такие пухлые, чуть приоткрытые, и вправду накрашенные кричаще-красной помадой.

Когда наконец я осмелился поднять глаза и взглянуть в ее лицо, меж губами ее мелькнул белый проблеск – недобрый, насмешливый. Кривая ехидная улыбка обнажила маленькие острые зубки, и золотой резец будто полоснул по моим глазам. Толстый слой пудры покрывал ее лоб и щеки, которые выглядели еще бледнее благодаря островкам румян. Эти запавшие, словно у старой колдуньи, щеки меня напугали. Казалось, фея обернулась мертвой лисицей с воротника пальто: лицо жесткое и злобное, но одновременно несчастное.

Ибо эта порхающая малышка, эта легконогая фея, моя волшебная нимфа, за которой я зачарованно следовал сквозь лесную чащобу, вовсе не была девочкой. Никакая не фея и не лесная нимфа, а насмешливая тетка, едва ли не старуха. Карлица. В лице ее было что-то не только лисье, но и птичье – нос-клюв, стеклянный взгляд. Это была лилипутка, страшная и вся сморщенная. Она простерла ко мне ручки с низким утробным смехом, намереваясь прикосновением соблазнить меня, подчинить, взять в плен, – и костлявые пальцы ее походили на когти злобной хищной птицы.

И в тот же миг развернулся я и ринулся прочь, срывая дыхание, объятый ужасом, захлебываясь от рыданий. Я несся что есть мочи, не останавливаясь, содрогаясь от беззвучного вопля: “Спасите, спасите!” Диким галопом я мчался по шелестящим темным туннелям, давно потеряв дорогу, не соображая, где нахожусь. Никогда за всю мою жизнь, ни до, ни после, не испытывал я столь всеобъятного ужаса. Но не сам ли я жаждал проникнуть в ее тайну – и вот я знаю правду, знаю, что не девочка-фея то, а ведьма, вырядившаяся девочкой, и теперь она не позволит мне выбраться живым из ее колдовского леса.

Внезапно сбоку я заметил какой-то проем, нечто вроде деревянной полуоткрытой дверцы. Вообще-то это была не дверь, а низкий лаз, вроде дыры в собачьей конуре. Туда-то я и заполз на последнем издыхании, укрылся там от ведьмы, трясясь всем телом и кляня себя за то, что не закрыл за собой дверь убежища. Жуткий страх полностью парализовал меня, я буквально окаменел и не мог вынырнуть из своего укрытия, чтобы протянуть руку и закрыть дверцу лаза.

Я сжался в комок, забившись в самый угол конуры, которая, похоже, была чуланом под лестницей. Там, среди сумятицы каких-то труб, старых чемоданов, пыльных тканей, я лежал, скорчившись, словно плод во чреве матери: рука прикрывает голову, а голова спрятана между коленками. Мне хотелось исчезнуть, перестать существовать. Так я лежал, весь дрожа, обливаясь потом, страшась даже вздохнуть.

Мне казалось, что я слышу цокот каблучков: “Тут тебе смерть! Тут ты пропал!” Цокот был все ближе и ближе, вот она – с лицом мертвой лисицы – уже настигает, вот-вот – и она тут, еще миг – и она цапнет меня. Вот она нагибается, с силой тянет к себе, вонзает в меня свои пальцы-когти, и прикосновения ее влажны и липки, как у жабы. Она меня ощупывает и внезапно смеется, обнажив острые зубы. Сейчас она укусит меня, наведет порчу, наложит жуткий заговор, и я тоже превращусь в мертвую лисицу. Или в камень.

* * *

Спустя семь лет кто-то прошел мимо. Кто-то из служителей магазина? Я затаил дыхание, сжав в кулаки дрожащие ладони. Но человек не услышал оглушительных ударов моего сердца. Он проследовал мимо моей конуры, машинально толкнув дверцу. Так я оказался взаперти в чулане (размером явно не больше ящика), за дверью, которую я, не имея мужества, не решился закрыть сам – изнутри. Теперь я был заперт снаружи. Навеки. В бездне абсолютной тьмы. На дне Тихого океана.

В глубине такой тьмы и такой тишины я не бывал никогда, ни разу за все годы, что минули с того дня. Ибо то не был ночной мрак, который обычно черно-синий, и почти всегда в нем видны какие-то мерцания, пунктирными точками возникающие в ночи. А еще в ночи есть звезды, и светлячки, и фары автомобилей, и окна соседних домов… И всегда можно проложить путь от одной глыбы тьмы до другой с помощью этих мерцаний, проблесков дрожащих огней.

Но только не здесь – здесь было дно черного моря чернил.

И тишина не походила на ночную тишину, в недрах которой всегда гудит далекий насос, и стрекочут цикады, и выводит рулады хор лягушек, и лают собаки, и глухо тарахтит мотор, и звенят комары, и где-то далеко плачет шакал.

Здесь я был заперт не в утробе живой, трепещущей, темно-фиолетовой ночи, а в утробе тьмы темени. Тишина самой тишины объяла меня – тишина, которую можно обрести только на самом дне чернильного моря.

* * *

Как долго это длилось?

Сегодня спросить уже некого. Грета Гат погибла в 1948-м, во время Войны за независимость, когда еврейские кварталы Иерусалима были в осаде. Снайпер Иорданского легиона с черной кожаной портупеей, в кафие – красно-белом клетчатом арабском платке, этот снайпер направил пулю со стороны Школы для полицейских, стоявшей на линии прекращения огня. Пуля, как рассказывали у нас в квартале, вошла в левое ухо и вышла через глаз. И по сей день, когда я пытаюсь представить себе ее лицо, меня ввергает в ужас этот вытекший глаз…

Нет у меня сегодня и возможности выяснить, где в Иерусалиме шестьдесят лет назад располагался тот магазин женской одежды со всеми своими лабиринтами, нишами, пещерами, лесными тропами. Был ли этот магазин арабским? Или армянским? Что ныне находится на том месте? Что случилось со всеми этими чащобами и извилистыми туннелями? А эти ниши за тяжелыми портьерами, и прилавки, и примерочные кабинки? А та конура, в которой я был заживо погребен? Ведьма, прикинувшаяся феей, за которой я следовал и от которой потом спасался… Что сталось с первой моей соблазнительницей? С той, что заманила меня в самый центр лабиринта, а там позволила мне взглянуть в ее лицо? И ведь, по сути, это я, прикоснувшись к ней взглядом, обратил ее в страшилище – в мертвую лисицу, злобную и коварную, но в то же время до того несчастную, что сердце разрывалось.

* * *

Вероятно, тетя Грета испытала дикий ужас, когда, явившись из своего горнила в облегающем платье со сверкающими блестками, не нашла меня подле примерочной. На том месте, к которому пригвоздила меня, – на плетеном стульчике перед кабинкой. Можно не сомневаться, что она перепугалась до смерти, лицо ее мгновенно залилось краской. Что случилось с мальчиком? Ведь он всегда был такой послушный и дисциплинированный, не проявлял склонности к авантюрам, да и вообще совсем он не из отчаянных храбрецов…

Можно предположить, что поначалу тетя Грета пыталась найти меня сама: возможно, подумала, что ребенку надоело ее ждать и он решил сыграть с ней в прятки, чтобы наказать ее за столь долгое отсутствие. Наверняка проказник прячется за стеллажами. Нет? Может, среди пальто и пиджаков? Или же не прячется, но пялится на полуголые манекены? Или пробрался к витрине, чтобы через стекло поглазеть на прохожих? А может, мальчик просто пошел искать туалет? Или захотел попить. Мальчик же разумный и вполне ответственный, тут уж ничего не скажешь, да вот беда: слишком уж рассеянный, вечно погружен в свои фантазии, плутает в вымышленных историях, которые я ему рассказываю, а то и сочиняет их сам для себя. А вдруг он все-таки вышел на улицу? И теперь, решив, что я про него забыла, блуждает по городу, ищет дорогу домой? И вдруг незнакомец поманит его всяческими посулами? И мальчик соблазнится и уйдет с ним?!

* * *

Чем сильнее завладевало ею беспокойство, тем бледнее становилось ее побагровевшее было лицо, а озноб сотрясал крупное тело. И наконец тетя Грета горько, во весь голос разрыдалась, и все, кто был в магазине, и сотрудники, и покупатели, немедленно были призваны на помощь и сообща принялись прочесывать местность, разыскивая меня. Они выкрикивали мое имя, пропахали все дорожки лабиринта, осмотрели все тропки лесных чащоб. Но все тщетно.

А поскольку магазин этот, по-видимому, все же принадлежал арабам, легко предположить, что целая толпа детей чуть постарше меня тут же явилась на помощь, и были эти дети снаряжены в разных направлениях на поиски. Они искали меня в прилегающих окрестностях – в близлежащих переулках, в колодцах и ямах, в оливковой роще неподалеку, во дворе мечети, в пещере на склоне холма, в которой козы укрывались от зноя и непогоды, в переходах, ведущих к рынку.

Был ли там телефон? Звонила ли тетя Грета в аптеку господина Хайнмана, что на углу улицы Цфания? Успела она или не успела потрясти моих родителей жутким известием? Похоже, что нет, в противном случае они не преминули бы время от времени напоминать мне об этом происшествии, как только я проявлял признаки непослушания. Они бы уж не упустили случая изобразить безудержное горе родителей, потерявших своего сына, беспросветную печаль, в которую вверг их непутевый отпрыск, – печаль, от которой за час-другой они поседели…

Я помню, что не кричал, лежа в абсолютной темноте. Не проронил ни звука. Не пытался дергать запертую дверь, не лупил по ней своими маленькими кулачками. Быть может, потому, что все еще дрожал от страха: не идет ли, принюхиваясь, по моему следу ведьма с лицом мертвой лисы? Я помню, что этот страх постепенно сменился там, на самом дне чернильного моря тишины, каким-то странным сладким чувством. Оно немного походило на ту нежность, что ты испытываешь к матери, лежа под теплым одеялом, когда холод и тьма колотятся снаружи в оконное стекло. А еще это была отчасти игра – игра в немого и слепого мальчика. А еще – полная свобода.

Я надеялся, что меня найдут и вытащат оттуда. Но не сразу. Не сию минуту.

В убежище у меня имелась компания – странный небольшой твердый предмет, этакая металлическая округлая улитка, гладкая и приятная на ощупь. Размеры ее точно соответствовали обхватившей ладони, и прикосновение к ней вселяло в меня покой. Пальцы беспрерывно ощупывали, гладили улитку, слегка сжимали и тут же отпускали. А иногда и оттягивали – но только чуть-чуть! – головку тонкого и гибкого обитателя раковины, на секунду высовывающего голову и тут же ныряющего обратно.

Это был пружинный сантиметр: тонкая и гибкая полоска, в свернутом состоянии покоящаяся внутри металлического футляра. Я забавлялся со своей улиткой, в темноте вытягивал стальную полоску, потом внезапно отпускал, и стальная змейка, рванувшись, молниеносно возвращалась в свое убежище, раковина втягивала ее всю в свое чрево, отзываясь легким подрагиванием. Щелчок, которым все это завершалось, был очень приятен моей ладони, обхватившей раковину.

Снова и снова я извлекаю, натягиваю, отпускаю… На этот раз я посылаю этого металлического змея во всю его длину, как можно дальше, в пучину темного пространства. С его помощью я ощупываю пределы мрака, вслушиваюсь в шуршание нежных сочленений по мере того, как он все удлиняется и головка его удаляется от раковины. В конце концов я позволяю ему вернуться домой, но медленно-медленно, чуть-чуть ослабляя натяжение и тут же останавливая, и так раз за разом, пытаясь угадать – ибо ничегошеньки, ну буквально ничегошеньки не вижу! – какое количество этих мягких биений “пак-пак” я еще услышу, пока не раздастся вдруг “тлук!”. Этот звук решительно возвещал окончательное возвращение змея, от головы до кончика хвоста, в потаенное его укрытие.

Откуда вдруг оказалась в моей руке эта чудная улитка? Я уже и не помню, добыл ли ее по пути, отправившись в свой рыцарский поход, или она попала ко мне на одном из крутых поворотов лабиринта? Или, возможно, я нашел ее, ощупывая свою конуру, когда вход в нее был привален могильным камнем?

* * *

Есть все основания предполагать, что тетя Грета обдумала со всех точек зрения, взвесила и решила: ей лучше ничего не рассказывать моим родителям. Она наверняка не видела смысла расстраивать их после того, как происшествие благополучно завершилось и было омыто слезами радости. А может, она опасалась, как бы не пристала к ней репутация недостаточно ответственной няни, из-за чего она могла потерять источник своего скромного, но стабильного и столь необходимого заработка.

Между мной и тетей Гретой никогда, даже полунамеком, не упоминалась история моей смерти и воскрешения в магазине одежды. Ни слова. Ни даже заговорщицкого подмигивания. Быть может, она и в самом деле надеялась, что со временем воспоминания того утра подернутся туманом и мы оба привыкнем к мысли, что вся эта история лишь привиделась нам в страшном сне. Можно предположить, что она несколько стыдилась своих экстравагантных набегов на магазины женской одежды, поскольку после того зимнего утра она больше не делала меня соучастником своих прегрешений. Возможно, что с моей помощью ей даже удалось избавиться от своего пристрастия?

Спустя несколько недель или месяцев я был отлучен от тети Греты и отдан в детский сад госпожи Пнины Шапиро на улице Цфания. Лишь голос рояля тети Греты, глухой, упрямый и одинокий, еще несколько лет продолжал под вечер доноситься издалека на фоне других уличных голосов.

Это не было сном. Сны с течением времени тускнеют и уступают место другим снам, но та ведьма-карлица, девочка-старушка с лицом мертвой лисицы, все еще улыбается мне, обнажая острые резцы, сияя золотым зубом.

Да и не только ведьма. Улитка тоже осталась со мной. Я спрятал ее от папы и мамы и порой, оставшись один и набравшись смелости, доставал и играл с нею под одеялом. Щупальце распрямлялось в моих руках, а затем с молниеносной быстротой исчезало в своей норе.

Смуглый человек, не молодой, но и не старый, с мешками под добрыми глазами. Шею его обнимал бело-зеленый портновский сантиметр, свисавший двумя концами на грудь. Движения у него чуточку усталые. На смуглом, широком, малость заспанном лице мелькнула смущенная улыбка и тут же исчезла под мягкими, с проседью усами. Человек склонился надо мной, сказал что-то по-арабски. Слов я не понял, но про себя перевел: “Не бойся, мальчик. Больше ничего не бойся”.

Я помню, что у моего спасителя были большие очки в коричневой оправе – очки, совсем не подходившие продавцу из магазина женской одежды. Они скорее подошли бы пожилому и грузному столяру, который, шаркая, с погасшим окурком в уголке рта, расхаживает по своей мастерской, и потертый складной метр выглядывает из нагрудного кармашка его рубашки.

Человек разглядывал меня не через линзы очков, которые сползли на кончик носа, а поверх них. И, внимательно меня рассмотрев и спрятав улыбку в густых усах, он несколько раз кивнул, обхватил своей теплой рукой мою ледяную, словно отогревая в ладони замерзшего птенца, и извлек меня из темного ящика. Неожиданно он поднял меня и крепко притиснул к себе, и вот тут-то я заплакал.

Тогда человек прижал мою щеку к своей широкой мягкой щеке и сказал – голос у него был низкий и словно припорошенный пылью, как проселочная дорога в лесу, прорезающая вечерние сумерки, – тогда он сказал мне на смеси иврита с арабским:

– Все хорошо? Все хорошо. Порядок.

И понес меня в контору, находившуюся в недрах магазина. Там пахло кофе и сигаретами, а еще шерстяными тканями и лосьоном после бритья, которым пользовался мой спаситель. Этот запах был не такой, как у моего папы, а острее и резче, – мне всегда хотелось, чтобы именно так пахло от моего папы. Человек сказал по-арабски что-то всем присутствующим – сидевшим и стоявшим между нами и тетей Гретой, молчаливо застывшей в дальнем углу. Одна фраза была явно предназначена непосредственно тете Грете, и та сильно покраснела, после чего спаситель мой бережным движением доктора, пытающегося точно определить, где болит, передал меня рыдающей тете Грете.

Хотя мне не очень-то хотелось оказаться в ее объятиях. Нет, мне хотелось задержаться у моего спасителя.

Потом там еще какое-то время разговаривали, но уже другие, не мой человек. Мой человек больше не разговаривал, он только погладил меня по щеке, дважды хлопнул меня по плечу и ушел…

Кто знает, как его зовут? И жив ли он сегодня? Живет ли он у себя дома? Или в нищете одного из лагерей для беженцев?

* * *

Потом мы вернулись автобусом 3А. Тетя Грета умылась сама, умыла меня, стирая все следы слез. После чего покормила меня – хлеб с медом, вареный рис, стакан теплого молока, а на десерт два кубика марципана. Затем она раздела меня, уложила в свою постель, осыпала всякими нежностями и причмокиваниями, завершившимися липкими поцелуями, укрыла меня одеялом и сказала:

– Поспи, поспи немного, дорогой мой мальчик.

Возможно, она так заметала следы. Надеялась, что я засну, а потом, проснувшись, решу, что все, что случилось со мной, – случилось во сне, и не стану рассказывать родителям. А если и расскажу, то она ведь может рассмеяться и сказать, что я всегда сплю в полдень, что сны мои – это целые романы, и кто-нибудь должен записать их и издать с красивыми рисунками – на радость всем детям.

Но я не уснул. Просто лежал себе тихонько и под одеялом играл с новым другом – металлической улиткой.

Родителям я никогда не рассказывал ни про ведьму, ни про дно чернильного моря, ни про человека, спасшего меня, – я не хотел, чтобы отобрали у меня мою улитку. Я не знал, как объяснить им, где я нашел ее. Что я скажу им – мол, взял на память в одном из виденных мною снов? А если рассказать им правду, они ведь жутко рассердятся и на тетю Грету, и на меня. Как это все случилось?! Ваше величество, вы вор?! Не рехнулись ли вы, ваша честь?

И тут же отведут меня в магазин, заставят вернуть улитку и попросить прощения.

А затем последует и наказание.

* * *

После обеда за мной пришел папа. В своей обычной манере он сказал:

– Ваше высочество кажется мне сегодня бледнее обычного. Тяжелый день выдался у вашей чести? Корабли его потонули в море, не приведи господь? Или, быть может, дворцы ваши попали в руки врагов и притеснителей?

Я не ответил, хотя у меня определенно появилось оружие против него. Я мог сообщить ему, что с нынешнего утра у меня есть еще один папа. Араб.

Обувая меня, папа заигрывал с тетей Гретой в своем обычном стиле – шутки, прибаутки, каламбуры. И безостановочная болтовня, чтобы перекрыть все входы-выходы даже намеку на молчание. Всю свою жизнь папа боялся молчания. Всегда считал себя обязанным затеять беседу, подхватить ее, всегда чувствовал себя виноватым, если беседа увядала хоть на миг. И в тот день он начал с того, что обратился к тете Грете со стихами:

Вот вам честный ответ:

В том греха вовсе нет.

Флиртовать с милой Грет —

Мой обет.

Возможно, он даже осмелел и сказал:

Грета Гат, Грета Гат,

В моем сердце

Ваш взгляд.

Тетя Грета немедля залилась румянцем, потом багрянцем, сделавшись едва ли не баклажанного цвета. И все же сумела пробормотать:

– Ну правда, ну в самом деле, герр доктор Клаузнер…

Однако бедра ее слегка подрагивали, словно им не терпелось порадовать моего отца пируэтом.

Тем вечером папа увлек меня в детальное путешествие по цивилизации инков: с восторгом заглатывали мы с ним эпохи и пространства, пересекали реки и степи на просторах большого немецкого атласа. В энциклопедии и в польской книжке с картинками мы разглядывали таинственные города, руины храмов и святилищ. Мама весь вечер просидела в кресле, читала, поджав под себя ноги. В керосиновом обогревателе тихо гудело пламя густого синего цвета.

И время от времени тишину в комнате подчеркивало мягкое бульканье – это пузырьки воздуха проходили по артериям обогревателя.

32

Садик был не садиком, а лишь прямоугольным клочком заброшенной земли, утрамбованной так, что она казалась залитой бетоном, даже колючки не росли на этой земле. Тень бетонной стены падала на участок в течение всего дня, делая его похожим на тюремный дворик. А еще тень отбрасывали высокие кипарисы, которые росли по другую сторону забора, во дворе семейства Лемберг. В углу из последних сил держалось перечное деревце, мне нравилось растирать между пальцами его листья, вдыхать их будоражащий аромат. Напротив перечного дерева, у забора, с трудом выживало чахлое гранатовое дерево – горестное напоминание о тех днях, когда Керем Авраам был фруктовым садом, а не жилым кварталом. Гранат упорствовал, вопреки всему вновь и вновь зацветая каждый год. Дети не дожидались, пока гранаты созреют, и безжалостно обрывали неспелые плоды, похожие на маленькие вазочки. Мы, бывало, втыкали в них палочки, изображая курительные трубки из тех, что курят англичане, а также кое-кто из состоятельных обитателей нашего квартала, желающих походить на британцев. Каждый год открывали мы в углу двора лавку трубок. Благодаря цвету недозрелых плодов казалось, что на кончике каждой из трубок мерцает красноватая искорка.

* * *

Наши гости, поборники садово-огородных трудов, Мала и Сташек Рудницкие с улицы Чанселор, принесли мне как-то три бумажных пакетика с семенами редиски, помидоров и огурцов. Папа предложил, чтобы мы попробовали завести овощные грядки.

– Мы будем фермерами! – загорелся он. – Мы создадим маленький кибуц на участке, что за гранатовым деревом. Собственными руками будем добывать хлеб из земли!

Ни у одной из семей по улице Амос не было ни лопаты, ни заступа, ни кирки, ни мотыги. А также ни тяпки, ни грабель. Все эти инструменты были связаны с “новыми евреями”, теми загорелыми людьми, что жили за темными горами – в поселениях и кибуцах Галилеи, Шарона, северных долин.

Итак, едва ли не с голыми руками отправились мы с папой покорять пустыню и превращать ее в овощное изобилие.

Рано-рано утром, пока мама еще спала, как и весь наш квартал, прокрались мы с папой во двор, одетые в белые майки и короткие брюки цвета хаки, на головах панамы, в просторечии прозванные “колпаком недоумка”. Худые, узкогрудые, горожане до кончиков тонких пальцев, белокожие, как два листка бумаги, но хорошо защищенные толстым слоем крема, которым мы намазали друг другу плечи (крем назывался “Вельвета” и призван был противостоять козням весеннего солнца).

Папа вышагивал впереди, вооруженный молотком, отверткой, вилкой, взятой на кухне, мотком веревки, пустым джутовым мешком, а также ножом для разрезания бумаги, который он прихватил со своего письменного стола. Я шагал за ним следом, воодушевленный, возбужденный, радостно ощущая себя земледельцем. Я нес бутылку воды, два стакана и небольшую коробочку, в которой были пластырь, пузырек с йодом, ватка для нанесения йода на ранку, а также лоскут марли и перевязочный материал – первая помощь при любой неприятности, дай бог, чтобы она не случилась.

Первым делом папа занес нож для разрезания бумаги – таким торжественным движением, будто он решал судьбы людские, определяя международные границы. Затем начертил четыре линии. Так он раз и навсегда определил границы нашего участка – два метра на два метра, это было чуть-чуть больше, чем карта мира, висевшая у нас в коридоре во всю стену, между двумя дверями, ведущими в комнаты. Затем папа велел мне опуститься на колени и крепко, обеими руками, держать палочку с заостренным концом: он намеревался вбить четыре колышка по четырем углам нашего участка и окружить его по периметру натянутыми веревками. Да вот только почва нашего двора, плотно утрамбованная, словно залитая бетоном, была совершенно равнодушна к мощным папиным ударам и не торопилась впускать в себя колышки. Папа отложил молоток, снял очки и предельно осторожно примостил их на подоконнике (окно кухни выходило на нашу делянку). Нервничая, обливаясь потом, да к тому же без очков он чуть было не размозжил молотком мои пальцы, державшие готовый вот-вот сплющиться колышек.

С неимоверным трудом удалось нам наконец одолеть верхнюю корку и слегка внедриться в почву, колышки вошли примерно на полпальца в земляную корку и там застряли, сопротивляясь, словно упрямая скотина, которую никакие удары не могут сдвинуть с места. Они отказывались продвинуться вглубь даже на миллиметр. Поэтому нам пришлось укрепить каждый колышек, обложив его камнями, и даже пойти на некий компромисс по части натяжения веревок: любая попытка натянуть их посильнее могла привести к выдергиванию колышков, столь неглубоко вбитых в землю. Вот так и была окружена наша делянка четырьмя провисшими веревками. У каждой из этих веревок из-за слабого натяжения было что-то вроде брюшка, какое бывает у солидного хозяина. Но тем не менее нам удалось создать буквально из ничего нечто новое во вселенной: от сих и до сих здесь будет простираться наша суверенная территория, то бишь наша овощная грядка, а вокруг нее – весь остальной мир.

– Вот так, – произнес папа скромно и кивнул головой раза четыре, словно решительно соглашаясь с самим собой и подтверждая законность своих действий.

Я повторил за ним, невольно копируя его кивки:

– Вот так.

И папа объявил перерыв. Велел мне утереть пот, попить воды, сесть на ступеньку и немного отдохнуть. Сам он не сел рядом, а, надев очки, встал возле нашего веревочного прямоугольника, обозревая наши свершения. Взвесив способы продолжения борьбы, он проанализировал допущенные ошибки, извлек нужные выводы и велел мне временно убрать и колышки, и веревки, сложить все аккуратно у стены: ведь, по сути, лучше бы сначала разрыхлить почву, а уж потом обозначить границы грядки, иначе веревки помешают копке. Кроме того, решено было полить наш участок четырьмя ведрами воды, выждать минут двадцать, пока вода просочится в почву и размягчит ее железный панцирь, а уж потом вновь ринуться на штурм.

* * *

До полудня субботы самоотверженно, голыми руками сражался папа с бастионом утрамбованной земли – согнувшись, обливаясь потом, тяжело дыша; походил он при этом на утопающего. Его глаза без очков казались мне полными отчаяния и словно бы оголенными. Раз за разом опускал он на сопротивляющуюся землю молоток. Да только молоток-то его был слишком легок, такой себе домашний молоточек, совершенно “гражданский”, годный вовсе не для разрушения укрепленных стен, а лишь для того, чтобы колоть орехи или забить гвоздик за кухонной дверью. Раз за разом вздымал папа свой хлипкий молот – и словно камень из пращи ударялся о шкуру Голиафа. А еще это походило на попытки сокрушить стены Трои ударами сковородки. Раздвоенный носик молотка, предназначенный для выдергивания гвоздей, служил папе и киркой, и вилами, и мотыгой.

Довольно быстро папа обзавелся мозолями на нежных своих ладонях, но, сцепив зубы, не обращал на боль внимания. Он продолжал игнорировать мозоли, даже когда пузыри полопались, из них потекла жидкость и мозоли превратились в кровавые раны. Папа не торопился капитулировать: вновь и вновь вздымал он свой молоток, бил, лупил, колотил изо всех сил, сражаясь с первозданной пустыней. Губы его заклинали упрямую, непокорную землю поддаться, настойчиво что-то шептали то ли по-гречески, то ли на латыни, а возможно, по-амхарски, или на одном из диалектов старославянского, или на санскрите.

В какой-то момент он со всего маху опустил молоток на носок собственного ботинка и, застонав от боли, прикусил нижнюю губу. Передохнув с минуту, он пробормотал “очевидно”, как бы выговаривая себе по поводу собственной неосторожности, утер пот и отпил воды. Протерев носовым платком горлышко бутылки, он дал попить мне и вернулся на поле боя. Он прихрамывал, но решительность его не уменьшилась, и папа снова накинулся на твердую почву.

Наконец слежавшийся прах земной сжалился над папой, а быть может, и в самом деле размягчился, пораженный его самоотверженностью, и вдоль и вширь поползли трещины. В эти-то трещины и поспешил папа вонзить отвертку, словно опасаясь, что несговорчивая земля передумает и, вновь сомкнувшись, опять обратится в монолит. Он расковырял эти раны в земле, углубил и расширил их ногтями, окровавленными и дрожащими от напряжения пальцами, затем принялся выбирать крупные комья, один за другим складывая их у своих ног, – так и лежали они поверженными драконами, брюхом кверху. Обрубленные корни торчали во все стороны из этих комьев, словно вырванные из живого мяса жилы.

Моя роль заключалась в том, чтобы, продвигаясь вслед за атакующими силами, вонзать в покоренные папой комья нож для разрезания бумаги, выковыривать из них корни и бросать в мешок. Я должен был убрать все камешки, крупные и мелкие, раздробить, размельчить каждый из комьев, а затем поработать столовой вилкой как бороной, пройтись по разрыхленной земле.

И вот наступило время внести удобрения. Коровьего навоза или куриного помета у нас не было, да и быть не могло. А голубиный помет, скопившийся на крыше, не годился, ибо был источником всякой заразы. Поэтому папа заранее заготовил полную кастрюлю пищевых отходов. Это была мутная похлебка из круп, очистков овощей и фруктов, несъедобной тыквы, болотистой кофейной гущи, спитого чая, остатков каши и борща, вареных овощей, рыбьей чешуи, подгоревшего подсолнечного масла, скисшего молока, каких-то маслянистых жидкостей и прочих кухонных гадостей. В этих помоях плавали, сталкиваясь друг с дружкой, сомнительные комки, и все в целом представляло собой нечто вроде густого варева, пригоревшего, пересоленного и явно перестоявшего.

– Это обогатит нашу скудную почву, – разъяснял папа, пока мы отдыхали, сидя в мокрых от пота майках на ступеньках, ощущая себя настоящей сельскохозяйственной бригадой, обмахиваясь нашими панамами цвета хаки, чтобы хоть немного остудить разгоряченные лица. – Несомненно, – говорил папа, – нам следует напитать взрыхленную почву тем, что в будущем из подгнивших, но богатых органическими элементами отбросов превратится постепенно в удобрения. Так мы дадим нашим саженцам абсолютно все питательные вещества, без которых овощи у нас выросли бы хилыми и болезненными.

Наверняка он угадал ту жуткую мысль, что промелькнула у меня, так как тут же поспешил уточнить и успокоить:

– И, пожалуйста, не думай – это было бы ошибкой! – что, когда здесь вырастут овощи и мы будем их есть, нам предстоит есть то, что, возможно, выглядит как отбросы, внушающие отвращение. Нет! И еще раз нет! Ни в коем случае! Ведь отбросы – это не просто грязь, это неисчерпаемый кладезь, сокрытый от глаз. Поколение за поколением земледельцы интуитивно открывали для себя эту мистическую истину. Сам Лев Толстой писал о таинственной алхимии, которая непрерывно совершается в лоне земли, об удивительной метаморфозе – превращении гнили и тлена в перегной, перегноя – в удобрение, удобрения – в злаки, овощи, фрукты и все прочие разнообразнейшие дары полей, садов и огородов.

И пока мы вновь втыкали колышки по четырем углам нашей делянки, осторожно натягивая между ними пограничные веревки, папа просто и точно обрисовал мне всю последовательность. Гниль. Прель. Перегной. Удобрение. Органика. Тайна. Алхимия. Метаморфоза. Плоды. Толстой. Метафизика.

* * *

И когда мама вышла сообщить, что обед будет готов через полчаса, операция “покорение пустыни” была завершена. Наши владения простирались от колышка до колышка, от веревки до веревки. Окруженные со всех сторон сухой, опаленной землей нашего двора, они выделялись темно-коричневым цветом, были ухожены, окультурены, разрыхлены. Вскопанные, гладко причесанные граблями-вилкой, лежали наши владения – обработанные, засеянные, удобренные, влажные, поделенные на три части, три волнообразных холма, равных по высоте и вытянутых во всю длину участка: одна грядка под помидоры, другая – под огурцы, а третья – под редиску. И подобно табличке с именем, которую принято временно втыкать в изголовье свежего могильного холмика, пока не установлено каменное надгробие, воткнуты были палочки в изголовье каждой из грядок, и на каждой из палочек укрепили мы пустые пакетики из-под семян. Так выглядели – до тех пор, пока не поспеют овощи, – наши огородные владения, украшенные яркими картинками. Прямо-таки живым казался помидор, две-три прозрачные капли росы стекали по его щекам. На другой картинке аппетитно поблескивали ярко-зеленые огурцы. Не менее аппетитно выглядела и красная редиска, умытая росой, пышущая здоровьем.

После того как были внесены удобрения и посеяны семена, мы полили грядки один раз. А затем осторожно полили каждую из лунок с семенами, используя для этого самодельную лейку, сооруженную из бутылки с водой и взятого на кухне маленького ситечка, в “мирной жизни” прикрепленного к носику заварного чайника.

Папа сказал:

– Отныне каждое утро и каждый вечер мы будем поливать наши грядки. Не переусердствуем. Но и жадничать не станем. А ты, вне всякого сомнения, сразу, как проснешься, побежишь узнавать, не проклюнулись ли ростки, потому что через несколько дней стебельки начнут распрямлять свои спинки, отряхивать со своих головок комочки земли, как это делают цветы, отряхивающие свой венчик. У каждого цветка, у каждого ростка, как полагали наши мудрецы, благословенна их память, есть свой личный ангел, парящий над ним, прикасающийся к его головке и приказывающий ему: расти!

И еще сказал папа:

– А теперь соизвольте, ваша честь, поскольку вы пропотели и пропылились, взять из шкафа белье и рубашку, чистые брюки да отправиться в ванну. Только помните, ваше высочество, намылиться нужно как следует, и в тех самых местах – тоже. Но не извольте задремать там, в воде, по вашему обыкновению, ибо и я, оскудевший делами своими, терпеливо дожидаюсь своей очереди.

В ванной, раздевшись до трусов, я босиком взобрался на унитаз и выглянул через окошко во двор – а вдруг уже что-то видно? Первый проклюнувшийся росток? Зеленый побег? Пусть малюсенький, с булавочную головку?

И через окошко в ванной я увидел папу, задержавшегося на пару минут у наших новых грядок. Он выглядел счастливым, словно художник, который фотографируется возле своего произведения: кроткий, скромный, усталый, прихрамывающий от нанесенной себе самому травмы, – и вместе с тем гордый, как покоритель новых земель.

Отец мой любил поговорить. Изобилие цитат и поговорок переполняло его, он всегда рад был процитировать отрывок, вставить крылатое словцо. С жаром обрушивал он на вас всю мощь своих обширных знаний, щедро осыпал вас богатствами своей эрудиции, открывал перед вами несметные хранилища своей памяти. Ключом бил этот неудержимый поток – отсылки, аллюзии, остроты, каламбуры, парадоксы, факты, силлогизмы, толкования… И все это – в отчаянной попытке позабавить, развлечь, создать атмосферу веселья, ради этого он даже был готов прикинуться глуповатым, поступиться чувством собственного достоинства… И все лишь для того, чтобы избежать молчания. Даже на краткий миг.

Хрупкий, напряженный, в мокрой от пота майке и широченных шортах цвета хаки, доходящих почти до костистых коленей. Его тощие бледные руки и ноги заросли густыми черными волосами. Он походил на перепуганного ешиботника, которого вдруг выдернули из полумрака синагоги, обрядили в маскарадный костюм цвета хаки (такой обычно носили поселенцы-первопроходцы) и беспощадно выставили на ослепительный полуденный свет. Боязливая неуверенная улыбка не оставляла тебя в покое, словно он дергал тебя за рукав, умоляя снизойти до него и проявить хоть толику симпатии. Через очки в круглой оправе карие глаза взирали с растерянностью и даже испугом, будто он спохватился, что забыл нечто самое-самое важное, нечто столь серьезное, что забывать никак непростительно.

Но что же он забыл? Это папа и пытается вспомнить. Прости, ты случайно не знаешь, что я забыл? Что-то срочное? Пожалуйста, будь так любезен, напомни мне… Будь так добр…

* * *

В следующие дни я, полный воодушевления и лихорадочного нетерпения, каждые два-три часа бегал к нашим грядкам, чтобы, как сказано в Песне Песней, взглянуть, “расцвела ли лоза виноградная, пустили ли ростки гранаты”. Низко склонившись, проверял я, не появились ли признаки того, что вот-вот проклюнутся ростки, или, по крайней мере, нет ли каких-нибудь, пусть едва заметных, изменений на поверхности взрыхленной почвы. Вновь и вновь поливал я грядки, пока не обратились они в топкую грязь. Каждое утро вскакивал я с постели и босиком, в пижаме, несся, чтобы проверить, не произошло ли ночью столь вожделенное чудо. И действительно, одним прекрасным утром я обнаружил, что редиска, опередив всех, выбросила эскадрилью перископов.

От избытка чувств я поспешил напоить ее водою, и делал это вновь и вновь.

А еще я воткнул рядом пугало – в старом мамином комбинезоне. Головой пугалу служила пустая консервная банка, на которой я нарисовал рот, усы и косую, как у Гитлера, челку. Один глаз получился кривоватым, потому казалось, что пугало то ли подмигивает, то ли кривится от омерзения.

Спустя еще несколько дней взошли и огурцы… Но то, что увидели в этом мире редиска и огурцы, похоже, оскорбило их, а то и повергло в ужас до такой степени, что они раскаялись в своем решении вылезти из земли, побледнели, за одну ночь стебли их согнулись, словно склонились бедняжки в низком поклоне, крошечные листики уткнулись в землю, сморщились, скукожились, посерели и вскоре обратились в сухие плети. Что же до помидоров, то они и вовсе решили не вылезать из земли. Наверняка, изучив условия нашего двора, помидоры хорошенько все обдумали и сочли за благо не иметь с нами дела. Быть может, в нашем дворе изначально ничего не могло вырасти, поскольку он лежал в низине и был окружен со всех сторон стенами, да к тому же высокие кипарисы отбрасывали густую тень, и ни единый солнечный луч не мог пробиться в наш двор. И еще, возможно, мы и в самом деле перебрали с поливом. Или с удобрениями. А может, мой Гитлер-пугало, совершенно не впечатливший птиц, до смерти впечатлил робкие побеги. Так испустила дух попытка основать что-то вроде кибуца во дворе Иерусалима и со временем кормиться плодами трудов своих.

– Отсюда, – сказал папа скорбно, – отсюда следует жесткий, но неизбежный вывод: мы, бесспорно, допустили ошибку. А посему ныне, без сомнения, возлагается на нас долг: решительно и бескомпромиссно, не жалея сил, выяснить, где и в чем мы ошиблись – то ли переусердствовали с удобрениями, то ли перестарались с поливом? Или, наоборот, упустили нечто важное? Ведь, в конце концов, мы же не крестьяне и не дети крестьян, мы дилетанты, которые пытаются ухаживать за землей, и ухажеры мы не слишком опытные, не постигшие пока Аристотелевой “меры вещей”.

В тот же день папа взял в Национальной библиотеке на горе Скопус, где он работал, два толстых тома по садоводству и огородничеству (одна из книг была на немецком языке) и погрузился в них. Однако довольно быстро внимание его переключилось на другие дела и совершенно другие книги – угасание некоторых балканских диалектов, влияние средневековой рыцарской поэзии на начальные стадии зарождения новеллы, греческие слова в Мишне, толкование угаритских текстов…

Но однажды утром, когда папа, уже взяв свой потертый портфель, собирался уйти на работу, он увидел меня: едва ли не рыдая, я скорчился над умирающими ростками – в последней, отчаянной попытке оживить их я закапывал в увядшие побеги капли то ли для носа, то для ушей, которые без спроса взял в аптечке. В тот миг охватила отца безумная жалость, он поставил меня на ноги и крепко обнял. Но тут же поспешно отпустил. Смущенный и растерянный. И, прежде чем исчезнуть, покивал раздумчиво и пробормотал – скорее самому себе, чем мне:

– Попробуем. Поглядим, что еще можно сделать.

В квартале Рехавия на улице Ибн-Габироль стоял дом, который назывался “Бейт халуцот”. Там обитала некая женская коммуна – недавно прибывшие в Израиль девушки, организовавшие ферму. За домом раскинулся самый настоящий рай – чуть ли не полторы тысячи квадратных метров с фруктовыми деревьями, овощным раздольем, птичником и даже пасекой. Позже, в пятидесятые годы, на этом участке построили знаменитый “государственный барак” Ицхака Бен-Цви, второго президента Израиля.

Именно в это идеальное хозяйство отправился папа после работы. Наверняка поведал он Рахели, жене Ицхака, руководившей фермой, либо одной из ее помощниц историю нашего сельскохозяйственного фиаско и попросил советов. Домой он вернулся, нагруженный небольшим ящиком с плодородной почвой и парой десятков саженцев. Тайком он внес свою добычу в дом и спрятал до времени, чтобы я не увидел, – за бельевой корзиной. Дождался, пока я усну, а затем осторожно выбрался из дома, словно опытный злоумышленник, – вооруженный фонариком, отверткой, своим героическим молотком и ножом для разрезания бумаги.

Когда утром я вышел на кухню и папа заговорил со мной, голос у него был какой-то странный.

– Ну, мне кажется, что твое вчерашнее лекарство все же помогло нашим больным растениям. Ступайте, ваше высочество, взгляните сами, вдруг и вправду заметны признаки выздоровления. Или мне только кажется? Проверь-ка, будь так любезен, да возвращайся и поделись своим мнением… А потом мы поговорим, одинаково ли видим мы ситуацию…

Мои маленькие ростки, накануне похожие на призраков, которым оставались считаные часы, превратились – за какую-то ночь! – в стройные, крепкие саженцы, пышущие здоровьем, налитые, и яркая зелень их радовала глаз своей насыщенностью. Потрясенный, я стоял во дворике, и сердце мое то замирало, то начинало колотиться: вот она, чудодейственная сила капель не то для носа, не то для ушей!

И чем больше вглядывался я, тем очевиднее становилось, что чудо еще более невероятно, чем показалось мне с первого взгляда. Ростки редиски в течение ночи перебрались на грядку с огурцами, а на грядке с редиской торчало и вовсе что-то мне неведомое – возможно, кабачки или морковка. Но самое поразительное: в левом ряду, где мы посадили помидоры и ни один из них не проклюнулся (это был ряд, на который я не потратил ни одной из волшебных капель, не видя в этом никакого смысла), вдоль этого ряда нынче, вопреки всему, появились четыре юных кустика, с боковыми побегами и оранжевыми завязями.

* * *

Спустя неделю болезнь вновь поразила наши грядки, и снова последовала мучительная агония, и снова ростки склонили свои головки, пожелтели, и иссохли, и сделались чахлыми и болезненными, словно евреи, пережившие гонения в Европе. Листочки опали, стебли скукожились, и на сей раз не помогли ни капли для носа, ни даже сироп от кашля: наш огород погибал. Еще пару недель торчали там колышки и колыхались меж ними пыльные веревки. А затем полегли и они. И только Гитлер-пугало продолжало какое-то время наслаждаться жизнью…

Папа утешился тем, что занялся исследованием латинского романса и зарождением поэзии трубадуров. Я же развернул на пыльном нашем дворе галактику со звездами, лунами, солнцами, кометами и планетами. И отправился в полное приключений и опасностей путешествие, перелетая от одной звезды до другой: а вдруг удастся мне разыскать признаки жизни?

33

Лето. Вечереет. Я заканчиваю первый класс, а может, только что пошел во второй. Или дело было в каникулы. Я один во дворе. Все ушли – Дануш, и Элик, и Ури, и Лолик, и Эйтан, и Ами. Отправились искать “это” в роще Тель Арза. Меня в банду “Черная рука” не приняли, потому что я не стал надувать “это”. Дануш нашел одно такое, слипшееся от какого-то клея и воняющее, и вымыл под краном. Тот, у кого не хватает мужества надуть “это”, недостоин быть членом банды “Черная рука”, а тот, кто не может надеть “это” на это и пописать внутрь, как это делают английские солдаты, вообще может не мечтать быть принятым в банду. Дануш объяснил мне все. Английские солдаты ночами знакомятся с девушками в роще Тель Арза, и там, в темноте, они сначала долго целуются, потом трогают друг друга в разных местах, даже под одеждой. Затем солдат снимает с себя и с нее трусы, надевает “это”, ложится на нее, и вот так делает, а потом писает. А придумано это все, чтобы солдат не сделал девушку мокрой. Такое происходит каждую ночь, и не только в роще Тель Арза. Абсолютно все так делают. Даже муж учительницы Зисман делает это с учительницей Зисман. Даже родители. И твои тоже. Делают-делают. Все-все делают. Потому что это приятно, к тому же укрепляет мускулы и очищает кровь.

* * *

Вот так все и ушли, оставив меня одного. И родителей нет дома. Я лежу на спине, раскинувшись на бетонной площадке в конце двора, за бельевыми веревками, и наблюдаю, как угасает день. Бетон твердый и прохладный, я ощущаю это через майку. Я размышляю о том, что все твердое и прохладное остается твердым и прохладным веки вечные и только все мягкое и теплое бывает мягким и теплым до поры до времени. Ведь всякая вещь должна в конце концов сделаться холодной и твердой, и тогда она уже больше не двигается, не думает, не чувствует. В ней нет тепла. На веки вечные.

Я лежу на спине, пальцы нащупывают маленький камешек и кладут его в рот. И я чувствую вкус пыли, извести и еще чего-то – вроде бы солоноватого, но не совсем. Язык ощупывает всевозможные маленькие выступы и впадины этого камешка – это целый мир, подобный нашему, со своими горами и низинами. А вдруг выяснится, что наш земной шар или даже вся наша Вселенная – всего лишь крупинка гравия на бетонном дворе гигантов? Что произойдет, если через мгновение гигантский ребенок (размеры его невозможно даже представить, настолько он огромен), оставленный приятелями, которые ушли гулять без него, так вот, если этот невероятных размеров ребенок просто возьмет пальцами своими нашу Вселенную, положит ее в рот и начнет ощупывать языком? И он тоже подумает, что, быть может, камешек у него во рту – это целая Вселенная, с Млечным Путем, с солнцами и кометами, с детьми и кошками, с бельем, сохнущим на веревках? И кто знает, может, и Вселенная этого гигантского ребенка, того самого, для которого все мы – только крохотный камешек у него во рту, может, и он сам, и его Вселенная – тоже не более чем крупинка гравия на мощеном дворе другого, еще более гигантского ребенка… И так без конца – одно в другом, будто русская матрешка. Вселенная в крупинке, крупинка во Вселенной – и не только по нарастающей, но и по убывающей. Всякая Вселенная – это крупинка, и всякая крупинка – это Вселенная? От этого кружится голова, а язык тем временем перекатывает камешек, точно конфету, и теперь у языка тоже привкус мела. Дануш, Элик, Ури, Лолик и Ами, вся “Черная рука” через шестьдесят лет будут мертвы, а спустя какое-то время умрут и те, кто их помнит, а потом и те, кто помнит тех, кто их помнит. Кости их превратятся в камешки вроде того, что у меня сейчас во рту. Быть может, и камешек, который сейчас у меня во рту, – это дети, что умерли триллионы лет назад? Дети, что отправились в рощу искать “это”, и был среди них тот, над кем все смеялись, потому что он побоялся надуть и надеть? И его оставили одного во дворе, и он тоже лежал на спине, сунул в рот камешек, который когда-то был ребенком, который прежде был камешком… Кружится голова. А тем временем камешек чуть-чуть оживает, он уже не такой твердый и холодный, он уже влажный и теплый, и от этого во рту делается щекотно.

* * *

За кипарисами, по ту сторону забора, в доме Лембергов вдруг зажегся свет. Отсюда не видно, кто там в комнате включил свет – сама ли госпожа Лемберг, или Шула, или Эва, – видно лишь, как желтое электричество вытекает из окна. Кажется, будто стекает клей, густой и вязкий, он растекается медленно, лениво. Вязкий, желтоватый, мутный, точно машинное масло, наползает он на сумерки. И вот его подхватывает ветерок, и желтый свет из комнаты смешивается с голубым светом вечера, и два света – желтый и синий – лижут друг друга, проникают друг в друга…

Спустя пятьдесят пять лет, когда я буду описывать тот вечер, сидя за столом в своем садике в Араде, снова прилетит тот самый ветерок и из соседских окон заструится желтый поток электрического света, густо-ленивый, словно вязкое машинное масло. Да вот только все это уже знакомо, знакомо давно. И ничего уже не удивляет. Впрочем, разве что “вечер-камешек-во-рту-во-дворе-в-Иерусалиме” так и остался тайной, он не появляется больше, не напоминает давно забытое, не будит потаенную грусть, а может, как раз наоборот – это тот давний вечер поглощает нынешний вечер.

Это похоже на то, как бывает с женщиной. Ты знал ее когда-то. Она уже не привлекает тебя, но ты и не вполне равнодушен к ней, и при встрече она говорит тебе примерно те же самые слова, что и прежде, так же улыбается, так же касается тебя. И вдруг однажды она не делает этого, она вдруг всем телом тянется к тебе, вцепляется в твою рубашку. Забыв о приличиях, впивается в тебя, и в ее глазах страсть и отчаяние, хотя они и зажмурены, лицо ее искажено, будто от боли. Она настойчива, она желает, она нуждается, и она не отступит, и ей безразлично, что происходит с тобой, что ты чувствуешь, хочешь ли ты ее, не хочешь, – все это ее не волнует. Ибо в это мгновение она больше не владеет собой, в это мгновение она гарпун, вонзившийся в тебя. Она тянет тебя, разрывает, но на самом деле это ты тянешь – прочь, именно ты тянешь и пишешь, тянешь и пишешь. Так дельфин, пронзенный гарпуном, тянет изо всех сил, пытаясь уплыть, пытаясь освободиться, напрягается из последних сил, рвется вперед, уходит в черную глубину, тянет и пишет, и снова тянет… И если дернет еще раз изо всех сил своего отчаяния, то, быть может, сумеет освободиться от того, что терзает его, что грызет и сверлит неотступно. И вот ты все тянешь и тянешь, а оно только глубже вгрызается в твою плоть, впивается в тебя еще сильнее, и ты никогда не сумеешь заглушить эту боль другой болью. Несчастье становится все глубже и терзает все сильнее, оно тебя уже схватило, но и ты схватил его: несчастье – гарпун, а ты – дельфин, гарпун – тот давний вечер в Иерусалиме, а ты – в том вечере, что нынче в Араде. Гарпун – твои умершие родители, а ты тянешь и пишешь…

* * *

Все ушли в рощу Тель Арза, а я лежу на спине на бетонной площадке в конце двора, за бельевыми веревками. Наблюдаю, как уходит день. Скоро ночь.

Однажды я видел из своей “пещеры сорока разбойников”, устроенной мною в пространстве между шкафом и стеной, как бабушка, мама моей мамы, приехавшая в Иерусалим из своего крытого толем барака, что стоит на выезде из Кирьят Моцкина, в окрестностях Хайфы, так вот, бабушка, вдруг ужасно рассердившись на маму, стала размахивать утюгом. Глаза ее сверкали, и она плевалась в маму какими-то страшными словами – русскими, польскими, идиш. Обе они и представить не могли, что я, скрючившись, затаив дыхание, сижу в “пещере” и все вижу и слышу. Мама, правда, ни единым словом не отвечала на проклятия бабушки. Просто сидела на табуретке в углу комнаты, выпрямившись, положив на колени руки, и не отводила от ладоней взгляда. Будто девочка, получающая нагоняй, сидела моя мама, пока ее мать без устали осыпала ее ядовитыми словами, – казалось, от обилия шипящих звуков они сочатся влагой. Мамино молчание только еще больше распаляло бабушку, она делалась все свирепее. И вдруг она словно окончательно обезумела: сверкая глазами, ощерившись, точно волк, на губах даже пена запузырилась, она вдруг размахнулась и с силой швырнула горячий утюг в стену, а затем ударила кулаком по гладильной доске, да так, что доска упала. После чего вышла, грохнув дверью, даже зазвенели стекла в окне, вазы в буфете, чашки на столе – звон несся со всех сторон.

А мама, не зная, что я подглядываю, встала и вдруг принялась хлестать себя по щекам, дергать себя за волосы, потом схватила вешалку и стала колотить ею себя по голове, по плечам. Лицо ее было мокрым от слез.

И я в своей пещере тоже заплакал, впившись зубами в запястье с такой силой, что потом остался след в форме циферблата…

В тот вечер все мы ели сладковатую фаршированную рыбу, привезенную бабушкой из барака, что на окраине Кирьят Моцкина. Мы ели рыбу со сладковатым соусом, со сладковатой морковью и вели беседу о спекулянтах, о черном рынке, о строительной компании “Солел Боне”…

А на десерт был у нас компот – именно так, по-русски, он назывался. Его тоже приготовила бабушка, мама моей мамы, и он был сладкий и липкий. Другая моя бабушка – одесситка, бабушка Шломит, – вежливо доев свой компот, вытерла губы бумажной салфеткой. Затем вытерла их снова – на этот раз салфеткой, которую она извлекла из изящной кожаной сумочки, заодно достав губную помаду и карманное зеркальце, круглое, в позолоченной оправе. Подкрасив губы и осторожно, вращательным движением, пряча помаду, бабушка Шломит сочла нужным заметить:

– Что я вам скажу? Более сладких деликатесов я в своей жизни не пробовала. По всей видимости, Господь очень уж любит Волынь, и потому Он все окунает в мед: даже сахар у вас намного слаще нашего, и соль у вас сладкая, и перец, и даже у горчицы на Волыни вкус мармелада, и даже хрейн (так, на идишистский лад, называла бабушка хрен), и уксус, и чеснок, всякая горькая приправа – все у вас до того сладкое, что, похоже, этим можно подсластить самого ангела смерти.

Сказала она это и умолкла, словно внезапно испугалась гнева ангела, чье имя помянула всуе, поддавшись опасному легкомыслию.

Другая бабушка, мама моей мамы, ответила с довольной улыбкой – не задиристой, не провоцирующей ссору, не злорадной, а доброй и безгрешной, ну чисто улыбка ангела. На замечание, что все ее блюда чересчур сладки, что ими можно подсластить и уксус, и хрен, и даже ангела смерти, ответила бабушка Ита бабушке Шломит четырьмя словами, мелодично, точно ангел пропел:

– Только не вас, сватья!

* * *

Из рощи Тель Арза “Черная рука” до сих пор не вернулась, и я по-прежнему лежу, прижимаясь спиной к бетонному настилу, который уже чуть менее холодный и твердый. Вечерний свет сереет над верхушками кипарисов. Будто кто-то постепенно сдается и отступает там, в вышине, над кронами деревьев, над крышами, над всем, что кишит здесь – на улицах, во дворах, на кухнях, в запахах пыли, капусты, мусора… В вышине, что над рыдающей мелодией молитв, заблудившиеся отрывки которых долетают со стороны синагоги в конце улицы.

Нечто прозрачное, равнодушное разливается поверх баков с водой, стоящих на иерусалимских крышах, поверх развешанного белья, поверх всякого лома, хлама, рухляди, поверх бродячих уличных котов, поверх грусти и тоски, поверх всех жестяных навесов, укрывающих дворы, поверх козней, яичниц, лжи, лоханок и корыт, поверх листовок подпольщиков, поверх борщей, поверх вырубленных садов, одиноких уцелевших деревьев… И все шире и шире расстилается это нечто, накрывая мир вечерним покоем, погружая его в прозрачную чашу там, в самой вышине небес, – над мусорными ящиками, над робкими звуками рояля, от которых щемит сердце. Вновь и вновь пытается некрасивая девочка Менухеле Штих взлететь по звуковой лестнице простенькой гаммы, но вновь и вновь спотыкается, и всегда на одном и том же месте. Ее имя, Менухеле, означает “умиротворение”, но мы зовем ее Намухеле – коротышка. Она спотыкается, спотыкается, но опять карабкается. И какая-то пташка отвечает ей раз за разом пятью первыми нотами “К Элизе” Бетховена.

На исходе летнего жаркого дня небеса пусты и просторны – во всю ширь горизонта. Лишь три перистых облачка и два птичьих силуэта нарушают пустоту. За стенами лагеря Шнеллер скрылось солнце, но небосвод еще не отпустил его: оторвал шлейф от разноцветной мантии и теперь примеряет свой трофей, используя три перистых облачка в качестве манекенов, – то окутает их в краски, то разденет. Прикидывает, идет ли ему ожерелье из зеленоватого сияния. К лицу ли разноцветная, как у Иосифа Прекрасного, рубашка – оранжевые полосы, сиреневая кайма, золотистые нити, трепещущие так, словно стайка проворных рыбок пролагает себе путь под серебристой водой. А еще искорки – розовые, фиолетовые, лимонные, зеленые. И вот опять сбрасывается и опять накидывается ослепительный, с красным подбоем, плащ, струясь потоками алого сияния. А через миг-другой все окутывает иная мантия – цвета сырого мяса, цвета свежей раны, цвета крови, которая стекает по складкам черного бархата…

Только теперь не все выше и выше, а, наоборот, все глубже, глубже и глубже, словно в бездонной небесной бездне расползается непроглядная тьма, и вот уже высь и мальчик, лежащий на бетоне, будто меняются местами, и отныне все наоборот: небосвод – пропасть, а мальчик не лежит под ним, а стремительно летит с высоты в бархатную пропасть.

Этот вечер ты не забудешь никогда. Тебе лишь шесть лет, и впервые в твоей коротенькой жизни открылось тебе нечто столь огромное, бескрайнее, пугающее. Нечто, простирающееся от бесконечности до бесконечности. Нечто явилось к тебе, непостижимое, безмолвное, всепроникающее, и впитывает тебя в себя, погружает в свою тайну. И голос, который вовсе не принадлежит тебе, но, возможно, это голос, что появится у тебя спустя сорок лет, – голос, в котором нет ни насмешки, ни легкомыслия, повелевает: запомни каждую, даже незначительную подробность этого вечера, храни его запахи, помни тело этого вечера, его кожу, его когти, помни звуки рояля, карканье ворон, отчужденность небес, преображавшихся на твоих глазах… Ведь все это – в твою честь, ведь все явлено только тебе. Чтобы никогда не забыл ты ни Дануша, ни Ами, ни Лолика, ни девушек с британскими солдатами в роще, ни того, что сказала одна твоя бабушка другой твоей бабушке, ни сладкую мертвую рыбу, плавающую в море из морковного соуса. Чтобы не забыл ты шероховатость камешка у тебя во рту, и вот спустя полвека отзвук того сероватого вкуса – чуточку мела и чуточку соли – все еще живет на кончике языка. И все твои мысли об этом камешке ты не забудешь никогда: вселенная внутри вселенной, которая, в свою очередь, – внутри вселенной. И не забудешь головокружительное озарение: время-внутри-времени-внутри-времени. И небесное воинство, которое в час заката заново примеряет, смешивает, раскалывает все богатство оттенков: пурпурный, голубоватый, лимонный, оранжевый, золотой, багряный, алый, карминный, лазоревый, ярко-желтый, кроваво-багровый… И надо всем медленно опускается серо-синий, матовый и глубокий, – цвет тишины и покоя. А запах его – запах звуков рояля, повторяющихся, точно кто-то взбирается и спотыкается, взбирается и спотыкается по сломанной лестнице. И птица отвечает пятью нотами, которыми начинается мелодия “К Элизе”: ти-да-ди-да-ди.

34

Папа мой питал слабость к возвышенному, а мама находила очарование в тоске. Папа восторгался Авраамом Линкольном, Луи Пастером и речами Черчилля: “кровь, слезы и пот”, “никогда большинство не переживало так…”, “мы будем сражаться за побережье…” С тихой улыбкой солидаризировалась мама со строками Рахели: “Не воспевала я тебя, земля моя, не славила подвигами имя твое, лишь тропку намечала…” Папа, стоя у кухонной раковины, вдруг, без предупреждения, принимался с пафосом декламировать патриотические строки популярных тогда поэтов. А когда находило на него соответствующее настроение, бывало, запевал: Ой, земля, моя страна, голых скал вершины… При этом фальшивил он так, что хоть святых выноси. И мама напоминала ему, что соседи наши, Лемберги, и даже Быховские и Розендорфы, наверняка млеют от наслаждения, слушая его концерт. От этих слов папа тотчас сникал, мгновенно замолкал, пристыженный и смущенный. И улыбался маме сконфуженной улыбкой, словно его уличили в краже сладостей.

Что до мамы, она любила проводить вечерние часы в уголке кровати, замаскированной под тахту. Босые ноги поджаты, спина ссутулена, голова склонилась к книге, лежащей на коленях. Долгие часы блуждает она по тропинкам осенних садов, роняющих листья в рассказах Тургенева, Чехова, Ивашкевича, Андре Моруа и Ури Нисана Гнесина.

Оба, и папа и мама, попали в Иерусалим прямиком из пейзажей девятнадцатого века. Папа вырос на национально-романтической диете, сплошь эмоции и экспрессия, а над марципаново-пышными “весной народов”, “бурей и натиском” пенилось, точно брызги шампанского, неистовое и снова романтическое ницшеанство. Мама тоже жила согласно романтическому канону, но иному, в основе ее меню – полная сосредоточенность на внутреннем мире, меланхолия, одиночество, а в качестве приправ – разбитая любовь, возвышенные страдания да поволока декадентства.

Квартал Керем Авраам – его лоточники, лавочники, галантерейщики, олицетворявшие мир идиша с его религиозными ультрадоксами и хасидскими песнопениями, захолустная мелкая буржуазия и интеллигенты-чудаки, мечтающие исправить мир, – этот квартал был чужероден им обоим. Все годы в нашем доме витала некая неоформленная мечта: переехать в более культурный квартал, в Бейт ха-Керем или Кирьят-Шмуэль, если уж не в Тальпиот или Рехавию, не прямо сейчас, а когда-нибудь в будущем, когда появится возможность. Когда мы немного накопим, когда мальчик подрастет, когда папа сможет закрепиться в академическом мире, когда маму возьмут на постоянную ставку, когда ситуация улучшится, когда уйдут англичане, когда будет создано наше государство, когда станет ясно, чего ждать от будущего, когда жизнь наша станет хоть чуточку легче…

* * *

В туманной дымке, возможно, виделось моим родителям, что в Эрец-Исраэль их ждет жизнь менее еврейско-традиционная, менее обывательская, а более европейская и современная. Они надеялись встретить здесь не эту жизнь, грубо-материальную, лихорадочно-болтливую, а духовную, спокойную, полную достоинства.

Мама, как мне представляется, мечтала о жизни сельской учительницы, утонченной и образованной, сочиняющей в свободные часы стихи, а возможно, и рассказы, окрашенные неподдельным чувством. Мне кажется, она надеялась завязать здесь знакомства с людьми искусства, отношения не пафосные, но искренние. И тем самым высвободиться наконец-то из когтей своей властной крикливой матери, сбежать из ее душного пуританского мира, вырваться из топи материальных интересов и душевной низости – из всего того, что, по-видимому, было свойственно миру, из которого она прибыла.

Папа представлял, как становится он в Иерусалиме исследователем, оригинальным мыслителем, пролагающим пути еврейского духовного обновления. Как принимает он эстафету у профессора Иосефа Клаузнера, бесстрашного воина армии света, сражающейся с силами бездуховной тьмы. Как и его знаменитый дядя, мой отец читал на шестнадцати или семнадцати языках. Он учился в университетах Вильны и Иерусалима. Когда ему было пятьдесят, защитил в Лондонском университете докторскую диссертацию, посвященную жизни и творчеству классика идишской литературы И. Л. Переца. Соседи и знакомые многие годы обращались к отцу “господин доктор”, но только подобравшись к пятидесяти, стал он доктором. И не просто доктором – доктором Лондонского университета.

Папа обладал серьезными познаниями в самых разных сферах: древняя и новая история, история литературы, ивритское языкознание, общая филология, библейские первоисточники и труды израильских мудрецов, археология, средневековая литература, некоторые области философии, славистика, история Ренессанса, романские языки и литература… Он был готов стать в Эрец-Исраэль интеллектуальным авторитетом, получить должность профессора…

Однако папа оказался никому не нужен – при всей его учености. Дядя Иосеф не мог допустить даже мысли, что ненавистники обвинят его в семейственности, если он поспособствует продвижению племянника. Хотя, возможно, причина состояла и в том, что были и другие достойные кандидаты, а также в том, что папа попросту не умел работать локтями. А быть может, на дело надо взглянуть иначе: ведь на всю Эрец-Исраэль тогда имелся лишь один – и крошечный – университет с крошечным факультетом ивритской литературы, где училось совсем немного студентов. И не меньше дюжины ученых сражались за полставки ассистента, и у всех превосходные дипломы, все – голодные и отчаявшиеся, все – авторитетные специалисты. К тому же многие обладали дипломами германских университетов, более престижных, чем университет в Вильне.

Так получилось, что наш Треплев большую часть жизни вынужден был зарабатывать, еле-еле сводя концы с концами, трудом библиотекаря в отделе периодики Национальной библиотеки, а ночами трудиться над своими исследованиями. А его Чайка целые дни проводила в полуподвальной квартире, стряпала, стирала, убирала, пекла, ухаживала за болезненным ребенком… В свободные же минуты читала романы или стояла у окна со стаканом чая, остывающего у нее в руке. И только если выпадал случай, давала порой частные уроки.

* * *

Я был единственным ребенком, и оба взвалили всю тяжесть своих разочарований на мои маленькие плечи. Я должен был хорошо питаться, много и крепко спать, тщательно мыться – и никаких компромиссов, потому что только так у меня есть шанс вырасти здоровым всем на радость и воплотить в жизнь хоть малую толику из того, что наобещала моим родителям их юность. От меня ждали, что я научусь читать и писать еще до того, как пойду в школу, – папа и мама соревновались, кто обильней осыплет меня соблазнами и подкупами, чтобы я побыстрее выучил буквы ивритского алфавита, которые и без всяких соблазнов и взяток завораживали меня и проникали в меня сами собой. И когда в пять лет я начал читать, оба заботились о том, чтобы сделать меню моего чтения и вкусным, и питательным, и богатым витаминами культуры.

Часто родители вовлекали меня в свои беседы, наверняка немыслимые в других семьях. Мама позволяла мне читать волшебные истории про гномов, чертей и заколдованные избушки в лесной чаще, но в то же время всерьез разговаривала со мной о чувствах, жизни, рассказывала о гениях искусства, о душевных болезнях. Часто она проводила параллели между человеком и зверем: если ты присмотришься, то увидишь, что в каждом человеке есть черта, роднящая его с каким-нибудь животным, этот – кот, а тот – медведь, а вон тот – лис, а тот и вовсе свинья.

Что до отца, то он посвящал меня в тайны Солнечной системы и кровообращения, говорил со мной об эволюции, о приключениях Дон Кихота, об истории письменности, об основах сионизма.

Родители, дедушка и бабушка, друзья семьи и добрые соседи, всякие тетушки, норовившие заключить меня в свои душные объятия, сопровождаемые смачными поцелуями, – все они с восторгом встречали каждое новое слово, слетавшее с моих губ: как же этот мальчик умен, какой необычный ребенок, какой чувствительный, как он развит не по возрасту, настоящий мыслитель, у него глаз художника…

И мне передавалось их восхищение моей персоной. Раз взрослые люди, знающие все на свете, непогрешимые и во всем правые, постоянно говорят, что я такой умный и удивительный, значит, я такой и есть. Они повторяют, что я не по годам смышленый, – ну разумеется, так и есть. Что я чувствительный, что у меня имеется творческая жилка, – конечно, никакого сомнения. Я оригинальный, развитый, рассудительный, да еще такой милый… И все это до бесконечности.

Поскольку я с трепетным уважением относился к миру взрослых, поскольку у меня не было ни братьев, ни сестер, ни приятелей, которые могли бы как-то уравновесить окружающий меня культ моей личности, я вынужден был присоединиться – со всей скромностью, но и со всей серьезностью – к мнению взрослых обо мне.

И так, сам того не сознавая, в возрасте пяти лет я превратился в маленького гордеца, а родители вместе с остальным миром взрослых предоставили этому заносчивому гордецу щедрый кредит, подпитывая его зазнайство.

* * *

В зимние вечера мы втроем иногда беседовали после ужина. Разговаривали мы тихо, потому что кухня наша была тесной, с низким потолком, словно карцер. И старались не перебивать друг друга: папа считал это правилом для любой беседы. Рассуждали мы, к примеру, о том, каким образом слепой человек или инопланетянин могут воспринять наш мир. А быть может, по сути, все мы похожи на слепого инопланетянина? Говорили мы о детях Китая и Индии, о детях бедуинов и феллахов, о детях гетто, о детях нелегальных эмигрантов. И о маленьких кибуцниках, которые не принадлежат своим родителям: достигнув моего возраста, они начинают жить самостоятельно в коллективе, принимают на себя всю ответственность, убирают комнаты, голосованием решают, в котором часу им следует гасить свет и укладываться спать.

Бледно-желтый электрический свет заливал нашу тесную кухоньку. За окном, на улице, пустевшей всегда к восьми вечера, свистел изголодавшийся ветер. Ветер издевался над крышками мусорных баков, сотрясал кипарисы, пугал бродячих собак, черными своими пальцами проверял крепость жестяных ящиков для цветов на балконах. Порою сквозь толщу тьмы докатывалось до нас эхо далекого выстрела или приглушенный звук взрыва.

После ужина мы выстраивались рядком – папа, за ним мама, а за нею я. Папа, склонившись над раковиной, споласкивал, намыливал и снова споласкивал посуду и осторожно ставил ее на сушилку. Мама брала тарелки и стаканы, насухо вытирала их и ставила на место. Процедура по вытиранию ложек и вилок была доверена мне; вытерев, я складывал их в ящик. Примерно с шестилетнего возраста мне разрешили вытирать и столовые ножи, но только не хлебный нож и не ножи для овощей и мяса.

* * *

Но родителям было мало, чтобы я был умный и рассудительный, добрый и чувствительный, чтобы я был художником и мыслителем. На меня еще и возлагалась миссия – видеть сокрытое, быть предсказателем, семейным сновидцем, оракулом, придворным пророком. Ведь известно, что дети близки к природе, к ее магическому животворному лону, что не испорчены они ложью, не отравлены расчетливостью, мыслями о выгоде и пользе.

Итак, мне отводилась роль то ли домашней Пифии, то ли собственного блаженного. Скажем, карабкаюсь на чахоточное гранатовое дерево у нас во дворе или скачу от стены к стене, стараясь не наступать на границы плиток, и тут меня спешно вызывают в дом, чтобы сообщил я гостям о знаке свыше и помог разрешить спор. Споры были самые разные: ехать или не ехать к друзьям в кибуц Кирьят Анавим; покупать или не покупать (с рассрочкой на десять платежей) круглый обеденный стол и четыре стула; следует ли подвергать опасности жизнь евреев, уцелевших в Катастрофе, доставляя их нелегально на утлых суденышках к берегам Эрец-Исраэль; приглашать или не приглашать семейство Рудницких на субботний ужин?

Мне полагалось изречь некое соображение, замысловатое и туманное, явно не соответствующее моему возрасту, – загадочное и выросшее из подслушанных разговоров взрослых. Слова мои должны были звучать таким образом, чтобы понять их можно было и так и этак. Желательно, чтобы мудрость моя была образной и красочной. Что-то в духе: “Всякая поездка подобна открыванию ящика”, “В жизни всегда есть утро и всегда есть вечер, есть лето и есть зима”, “Мелкие уступки – это как мелкие создания, главное, не наступить на них”.

Мои родители были вне себя от счастья, слыша от меня подобную чушь. Глаза у них так и блестели: устами младенцев глаголет истина. Они вертели мои бормотания, туманные, как “семьдесят лиц Торы”, и видели в них пророчества, истинную мудрость, невинную и идущую от самой природы.

Мама, бывало, прижимала меня к себе, выслушав очередное красочное речение. Мне полагалось повторить мудрость, а еще лучше выдать новую – чтобы гости в изумлении рты пооткрывали. И очень скоро я научился выдавать подобные туманные перлы поточным методом – по заказу восторженной публики. Таким манером я извлекал из каждого своего пророчества не одно удовольствие, а целых три. Удовольствие первое – наблюдать, с каким трепетом собравшиеся внимают мне, как жадны их взгляды, прикованные ко мне. Удовольствие второе – наслаждение от собственной мудрости, от осознания моего статуса высшего авторитета для взрослых (“Разве ты не слышал, что он сказал нам про мелкие уступки? И ты все еще упорствуешь, отказываясь ехать завтра в Кирьят Анавим?”). Было и третье удовольствие, самое тайное и самое острое. Ничто в целом мире не сравнится с чувством человека, приносящего дары. Взрослые лишены того, что есть у меня и что я могу дать им. Они испытывают жажду – и я готов напоить их. Что бы они без меня делали?!

35

По сути, я был весьма удобным ребенком: послушным, трудолюбивым, неосознанно, но безоговорочно поддерживающим социальную иерархию (мама и я подчиняемся папе, папа – пыль у ног дяди Иосефа, сам же дядя Иосеф, несмотря на его критические замечания, подчинялся, как и все, Бен-Гуриону). Кроме того, я без устали стремился к тому, чтобы взрослые – родители, тетушки, соседи, знакомые – меня хвалили.

Одно из самых востребованных в семейном репертуаре представлений, одна из самых популярных комедий была связана с моим проступком, за которым следовали неприятная беседа и наказание. За наказанием всегда наступали раскаяние, возвращение на путь истинный, прощение, послабление с приговором, а то и полная его отмена, и, наконец, сцена примирения – со слезами, объятиями и взаимными проявлениями сочувствия.

В один прекрасный день я, к примеру, насыпаю молотый черный перец в мамину чашку с кофе – исключительно из любви к познанию.

Мама делает глоток кофе. Задыхается. Сплевывает в салфетку. Глаза ее наполняются слезами. Я уже горько сожалею, но молчу: мне хорошо известно, что следующая реплика принадлежит папе.

Папа, исполняя свою роль беспристрастного и неподкупного следователя, осторожно пробует мамин кофе. Возможно, он только слегка смачивает губы. И тут же ставит диагноз:

– Итак, кто-то соизволил слегка приправить твой кофе. Кто-то его слегка поперчил. Боюсь, это дело рук весьма изощренной персоны.

Молчание. Я благовоспитанно ем манную кашу, вытираю салфеткой рот, выдерживаю паузу, вновь отправляю в рот пару ложек каши. Я – сама сдержанность, сижу очень прямо, настоящий образчик того, что описано в книге о дворцовом этикете. Кашу свою я сегодня доем до конца. Как и подобает примерному мальчику. Пока не засверкает тарелка.

А папа продолжает. Он размышляет, прочерчивает перед нами главные направления своего следствия. Обращается он исключительно к маме.

– А ведь могло произойти несчастье! Как известно, есть немало смесей их двух веществ, каждое из которых абсолютно безвредно, но вот их сочетание опасно для жизни. Тот, кто добавил в кофе перец, вполне мог подмешать и еще что-то. Смертельно опасное что-то. И тогда отравление. Больница. Возможно, жизнь на волоске.

Мертвая тишина воцаряется в кухне. Словно несчастье уже произошло. Мама отодвигает от себя отравленный кофе.

– И тогда?! – Папа энергично кивает несколько раз, словно отлично знает, как все было, но сдерживает себя.

Тишина.

– Так вот, я предлагаю, чтобы тот, кто совершил это, – наверняка по ошибке или в качестве неудачной шутки, – чтобы он проявил мужество и немедленно встал. Дабы все узнали, что пусть в доме у нас есть человек опрометчивый, но уж точно не трус! Что нет в нашем доме человека бесчестного, не уважающего самого себя!

Тишина.

Я встаю и говорю тоном взрослого, в точности копируя раскаты папиного голоса:

– Это сделал я. Сожалею. Это, конечно же, была очевидная глупость. И больше такое не повторится.

– Нет?

– Решительно – нет.

– Честное слово уважающего себя человека?

– Честное слово уважающего себя человека.

– Признание, раскаяние, обещание – эта триада влечет облегчение наказания. На сей раз мы ограничимся тем, что ты соизволишь, пожалуй, выпить. Да. Немедленно. Прошу.

– Что? Этот кофе? С перцем?

– Именно.

– Я… должен это выпить?

– Прошу тебя.

Я делаю крошечный глоток, и тут вмешивается мама. Она предлагает этим ограничиться. У ребенка ведь такой чувствительный желудок. И урок он уже наверняка извлек.

Папа словно не слышит этого предложения о компромиссе. Или притворяется, будто не слышит. Он вопрошает:

– И как ваше высочество находит напиток? Нектар и амброзия, не так ли?

Я кривлюсь так, будто носа моего коснулось невыносимое зловоние и меня вот-вот вывернет. Лицо мое выражает страдание, раскаяние и печаль, надрывающую сердце.

И тут папа выносит окончательный приговор:

– Что ж, ладно. Довольно. Этим на сей раз ограничимся. Его величество уже пообещал, что такое не повторится. Почему бы нам не подвести черту и более к этому не возвращаться? Быть может, стоит даже подчеркнуть эту черту плиткой шоколада, дабы заглушить не слишком приятный вкус. А затем мы с тобой можем разобрать новые марки. Идет?

* * *

Мы любили свои роли в этой комедии. Папа с огромным удовольствием играл всевидящего Бога, не оставляющего без последствий ни одно прегрешение, – Бога сурового и гневливого, но при том справедливого и милосердного. Но порой папу захлестывал настоящий, совсем не театральный гнев (особенно если мой проступок был обращен против него), и в таких случаях он, безо всяких предварительных церемоний, отвешивал мне пару звонких пощечин.

А если я затевал что-нибудь, связанное с электричеством, или взбирался на высокое дерево, папа даже велел мне спустить штаны и приготовить зад (в его устах это звучало исключительно: “Зад, попрошу вас!”) и совершенно немилосердно хлестал меня своим ремнем, шесть-семь обжигающих залпов, от которых у меня останавливалось сердце.

Но в большинстве случаев папин гнев рядился в тогу гротескной любезности, пропитанной ядовитым сарказмом:

– Нынче вечером ваше высочество вновь соизволило облагодетельствовать нас полным коридором нанесенной с улицы грязи? Похоже, это ниже достоинства вашего высочества – снимать обувь у порога, как это всегда делаем в дождливые дни мы, простолюдины. Только на сей раз, боюсь, вашему высочеству придется спуститься со своих высот и нежными своими ручками подтереть следы, оставленные ступнями королевских ног. (Попутно папа успевал объяснить, как образуется на иврите выражение “следы, оставляемые ступнями”.) А затем будьте любезны, ваше высочество, закрыться на целый час в одиночестве в темной ванной и обдумать свои поступки, посоветоваться со своей совестью и хорошенько поразмыслить о своем будущем.

Мама немедленно подавала апелляцию на столь суровое наказание:

– Полчаса достаточно. И никакой темноты. Может, ты еще и дышать ему запретишь?

Папа в таких случаях говорил:

– К великому счастью его величества, у него всегда находится заступник, с энтузиазмом вступающийся за него.

А мама:

– Если бы здесь выносили наказания и за недостаток чувства юмора… – Но эту фразу она никогда не завершала.

Спустя четверть часа следовала финальная сцена: папа являлся в ванную, чтобы извлечь меня оттуда, простирал руки, торопливо и смущенно заключал меня в объятия и бормотал подобие извинения:

– Я, разумеется, отлично знаю, что грязь эту ты нанес не умышленно, а по чистой рассеянности. А ты, со своей стороны, конечно же, хорошо знаешь, что мы наказали тебя только для твоей же пользы: ведь ты вырастешь и тоже станешь чем-то вроде рассеянного профессора.

Я глядел в его карие, наивные, будто стыдящиеся чего-то глаза и обещал, что отныне и всегда буду помнить о том, что обувь следует снимать у двери. В соответствии с моей ролью мне также полагалось произнести – с очень серьезным видом, делавшим меня похожим на старичка, – слова, позаимствованные из папиного лексикона: да, я уверен, что наказание – исключительно для моей же пользы. А затем я обращался к маме, просил ее не жалеть меня, поскольку я принимаю и правила, и ответственность за отступление от них и, без сомнения, в состоянии вынести все причитающиеся мне наказания. Даже два часа в ванной. Это не имеет значения.

* * *

И вправду, время не имело значения, поскольку между одиночеством в запертой ванной и моим привычным одиночеством – в своей ли комнате, во дворе, в детском саду – не было особой разницы.

Горсть зубочисток, два кусочка мыла, три зубные щетки, наполовину выдавленный тюбик зубной пасты, щетка для волос, пять маминых шпилек, футляр от папиной бритвы, скамейка, коробочка с аспирином, рулончик пластыря и рулон туалетной бумаги – всего этого с лихвой хватало мне на целый день войн, путешествий, грандиозных строительных проектов, удивительных приключений. Я был в них и вашим высочеством, и рабом вашего высочества, и охотником, и тем преследуемым этим охотником, и обвиняемым, и предсказателем, и судьей, и мореходом. И инженером, построившим Панамский и Суэцкий каналы, который, победив скальные породы, соединял моря и озера, имевшиеся в тесной ванной. Я пускал в плавание от полюса до полюса торговые суда, подводные лодки, военные корабли, пиратские бриги, минные тральщики, китобойные флотилии, каравеллы с первооткрывателями новых континентов и островов, на которые не ступала нога человека.

Наказание темным карцером меня тоже не пугало: я опускал крышку унитаза, усаживался и все свои войны и путешествия вершил в голове. Без кусочков мыла, без расчесок и шпилек, не двигаясь с места. Зажмурив глаза, я мысленно зажигал столько света, сколько мне хотелось, и вся тьма оставалась снаружи, тогда как внутри моей головы все сияло.

Я даже любил эти наказания изоляцией. “Тот, кто не нуждается в ближнем, – цитировал папа Аристотеля, – он или животное, или Бог”. И я с удовольствием ощущал себя и тем, и другим.

Я не обижался на папу за то, что он звал меня “вашим высочеством”. Напротив, в глубине души я с ним соглашался. Я принимал этот титул. Но молчал. Не подавал виду, что он доставляет мне удовольствие. Так король-изгнанник, покинувший родину, но сумевший тайно перебраться через границу и, невзирая на опасность, вернуться в свою столицу, бродит по ее улицам в платье простолюдина. И вот один из поданных вдруг узнает меня, падает ниц и называет меня “ваше величество” – это может произойти в очереди на автобус, в толпе на городской площади, – но я делаю вид, что не замечаю ничего. Возможно, дело было в маме, которая говорила мне, что подлинные короли и герцоги тем и отличаются, что слегка презирают свои титулы, считая, что высокое их положение обязывает вести себя с простолюдинами в точности так, как ведет себя обычный человек.

* * *

И не просто как обычный человек, а как человек воспитанный, старающийся быть любезным с поданными. Им приятно одевать и обувать меня? Пожалуйста, я с радостью протягиваю им свои конечности. Вкусы простолюдинов переменились? Отныне им нравится, чтобы я одевался и обувался сам? С превеликой радостью буду влезать в одежду сам. Иногда я путаюсь, неправильно застегиваю пуговицы или не могу совладать со шнурками, тогда я с самым сладчайшим видом прошу помочь мне.

Да ведь они чуть ли не состязаются друг с другом за право преклонить колени, припасть к стопам маленького короля и зашнуровать ему башмаки – поскольку он потом вознаградит объятием. Нет в мире второго ребенка, который бы умел столь величественно и вежливо вознаграждать за услуги. Однажды он даже пообещал родителям (и глаза их затуманились от гордости, восторга и счастья), что когда они станут совсем старыми, вроде соседа господина Лемберга, он будет завязывать им шнурки и застегивать пуговицы.

Им приятно расчесывать мои волосы? Или объяснять, как движется Луна? Учить меня считать до ста? Надевать на меня один свитер поверх другого? И даже заставлять меня каждый день проглатывать ложку противного рыбьего жира? С превеликой радостью я позволяю им делать с собой все, что им заблагорассудится, позволяю получать за мой счет любые удовольствия. И наслаждаюсь той радостью, что доставляет им мое существование. От рыбьего жира меня тошнит, с большим трудом удается мне подавить позывы к рвоте, меня прямо-таки выворачивает наизнанку, едва губы мои прикасаются к этой ненавистной жидкости. Но именно поэтому мне нравится превозмогать отвращение, и я проглатываю рыбий жир и даже благодарю за заботу обо мне, за старания, чтобы вырос я здоровым и сильным. А еще я наслаждаюсь их изумлением: ну ясно же, что это особенный ребенок!

* * *

Поскольку нет у меня ни брата, ни сестры, поскольку с самого раннего детства мои родители приняли на себя роль восторженных обожателей, мне ничего не оставалось, как выйдя на сцену, захватить ее целиком, царить на ней. С трех-четырех лет, если не с более раннего возраста, я – театр одного актера. Моноспектакль. Представление-без-антракта. Будучи звездой, я обязан был постоянно импровизировать, чтобы волновать, изумлять, забавлять свою публику. С утра и до вечера вести нескончаемое представление.

Вот субботним утром мы идем навестить Малу и Сташека Рудницких, живущих на улице Чанселор, на углу с улицей Пророков. По дороге мне напоминают, что ни в коем случае – ни в коем случае! – я не должен забывать, что у дяди Сташека и тети Малы нет детей, от чего им очень грустно, поэтому я должен забавлять их, но пусть не возникнет у меня, не приведи господь, желания спросить их, когда все же и у них будет ребеночек. И вообще я должен вести себя там образцово, у этой чудесной пары сложилось обо мне прекрасное мнение, так что я не должен его испортить.

Детей у тети Малы и дяди Сташека нет, зато у них есть два ангорских кота, мохнатых, ленивых, толстых, с голубыми глазами. Зовут их Шопен и Шопенгауэр, в честь композитора и философа. (И тут, пока мы взбираемся по крутой улице Чанселор, получаю я два кратких разъяснения: о Шопене – от мамы, а о Шопенгауэре – от папы. Разъяснения краткие, как статьи в энциклопедии.) Шопен и Шопенгауэр почти все время спали, сплетясь друг с другом на кушетке или пуфике, словно это были не коты, а белые медведи. А в клетке, висевшей над черным пианино, жила у Рудницких престарелая птица, почти лысая и слепая на один глаз. Клюв ее всегда был приоткрыт, словно она изнывала от жажды. Иногда Мала и Сташек называли птицу Альма, а иногда Мирабель. Чтобы скрасить ее одиночество, в клетку подсадили еще одну птичку, которую тетя Мала сделала из раскрашенной шишки, с ножками-палочками, с клювом-зубочисткой, выкрашенной густой красной краской. Этой новой птичке приклеили крылышки из настоящих перьев – возможно, это были перья, которые выпали из крыльев Альмы-Мирабель, они были покрашены в бирюзовый и пурпурный цвета.

* * *

Дядя Сташек курит. Одна бровь у него всегда приподнята, словно адресует тебе язвительное замечание: “Да неужели?” И у него недостает одного зуба, как у уличного забияки.

Тетя Мала – блондинка, волосы у нее заплетены в две косы, иногда кокетливо падающие на спину, а иногда уложенные вокруг головы, она предлагает чай с яблочным пирогом. Она чистит яблоки, и ленточка кожуры вьется идеальной спиралью, похожая на телефонный шнур.

Сташек и Мала мечтали работать в сельском хозяйстве. Пару лет они прожили в кибуце, еще год-другой пытали свое счастье в мошаве, пока не выяснилось, что на большинство луговых растений у тети Малы аллергия. А для дяди Сташека аллергеном является солнце (или, как он сам говорил, это солнце так реагирует на него). Дядя Сташек служил на Центральном почтамте, а тетя Мала по воскресеньям, вторникам и четвергам работала ассистенткой у известного зубного врача.

Когда тетя Мала предложила нам выпить чаю, папа игриво пошутил в своей обычной манере:

– И изрек раввин Хоне в Гемаре: “Все, что скажет тебе хозяин дома, – исполни, кроме повеления «выйди»”. Я же полагаю, кроме “выпей!”. Но поскольку предложение поступило не от хозяина, а от хозяйки дома, мы, разумеется, не откажемся!

А о яблочном пироге он высказался так:

– О, Мала, Мала! В пирогах ты достигла немало!

– Арье, довольно, – сказала мама.

А вот для меня – при условии, что, как большой мальчик, съем без остатка увесистый кусок пирога, – есть у тети Малы сюрприз: газировка домашнего приготовления. Правда, в этой газировке маловато пузырьков (их бутылка содовой, видимо, была наказана за то, что слишком долго простояла с непокрытой головой), но зато там много красного сиропа, и потому она сладкая-пресладкая.

Я вежливо расправляюсь с яблочным пирогом (совсем недурным), стараюсь изо всех сил жевать только с закрытым ртом, осторожно орудуя вилкой, а не пальцами. Я знаю, что меня подстерегают всевозможные опасности – брызнувший сок, крошки, набитый рот, – поэтому каждый кусочек пирога я накалываю на вилку и с превеликой осторожностью транспортирую ко рту: я как бы учитываю возможности вражеских самолетов, которые могут из засады сбить судно, следующее маршрутом “тарелка – мой рот”. Жую я деликатно, наглухо запечатав рот, глотаю тоже деликатно и даже не облизываю губы. Попутно я ловлю и вешаю себе на грудь, обтянутую кителем летчика, восторженные взгляды Рудницких и гордые взгляды моих родителей. И действительно, в конце я получаю обещанный приз: стакан домашней газировки, почти без пузырьков, зато сладкой как нектар.

До того сладкой, до того похожей на нектар, что пить ее решительно невозможно. Ни глотка не проглотить. Ни капельки. Вкус даже ужаснее, чем у маминого кофе-с-перцем, а еще она густая и по виду совсем как сироп от кашля.

Я подношу этот стакан скорби и печали ко рту, делаю вид, будто пью. Но тетя Мала пристально смотрит на меня – вместе с прочей публикой, ждущей моего отзыва, – и я спешу заверить, что оба ее произведения – и яблочный пирог, и напиток-нектар – “действительно совершенно великолепны”.

Тетя Мала сияет:

– А есть еще! Много! Давай-ка налью еще! У меня целый кувшин!

Папа и мама молча одаряют меня взглядами, исполненными любви. Мысленно я даже слышу восторженные голоса публики и склоняюсь в глубоком поклоне.

* * *

Но что же делать дальше? Прежде всего, чтобы выиграть время, следует отвлечь их внимание. Нужно изречь удачную мысль, что-то глубокое, не соответствующее моему возрасту.

– Самое сладкое в жизни надо пить маленькими глотками.

Пифия свое сказала. Оракул провозвестил. Сам глас природы прозвучал из моих уст: пейте вашу жизнь не торопясь. Каждый глоток следует взвесить и обдумать.

Вот так, с помощью одной фразы, мне удалось отвлечь их внимание. Они и не заметят, что я так и не выпил этот стакан столярного клея. А пока они переживают духовное вознесение, стакан мерзости отставляется в сторону – ведь жизнь следует пить маленькими глотками.

Что до меня, то я уже погружен в мысли, локти уткнуты в колени, ладони подпирают подбородок: ни дать ни взять маленький сын “Мыслителя” – однажды мне показали знаменитую скульптуру в энциклопедии. Спустя минуту-другую взрослые оставляют меня в покое: то ли потому что недостойно сверлить меня глазами в то время, когда дух мой витает в высших сферах, то ли потому что прибыли новые гости и разгорается беседа о проблемах нелегальных репатриантов, о политике сдерживания, о британском верховном наместнике в Палестине.

Я же, воспользовавшись моментом, незаметно прокрадываюсь в переднюю, прихватив стакан с отравой, и подношу его к носу одного из ангорских близнецов, то ли композитора, то ли философа. Этот раскормленный полярный медведь принюхивается с легкой брезгливостью. Он явно удивлен моими действиями, кончики его усов обиженно подрагивают: нет… спасибо… убери… И со скучающим видом удаляется на кухню. Что же до его собрата, то это разжиревшее создание даже не потрудилось ради меня открыть глаза. Когда я предложил ему напиток, он только слегка сморщил нос, словно говоря: “Ну право же…” – и шевельнул розовым ухом, будто муху отгонял.

Можно, например, вылить этот смертельный яд в чашку с водой, стоящую в клетке Альмы-Мирабель, слепой и лысой птицы, и ее подружки, шишки с крыльями. Я раздумывал, взвешивая все плюсы и минусы: шишка может на меня донести, а вот вазон с фикусом наверняка не проронит ни слова, даже если его допросят с пристрастием, подвергнув жестоким пыткам. Выбор мой, таким образом, склонился в пользу фикуса, а не парочки птичек (которые, так же как тетя Мала и дядя Сташек, бездетны, и их тоже нельзя спрашивать, когда же наконец они снесут яичко).

Спустя какое-то время тетя Мала обнаруживает, что стакан мой пуст. Тут же выясняется, что я сделал ее – нет, в самом деле! – совершенно счастливой исключительно тем, что получил удовольствие от ее газировки. Я улыбаюсь и произношу, совсем как взрослые и даже с интонацией, свойственной взрослым в таких ситуациях: “Спасибо вам, тетя Мала, спасибо вам, это было просто замечательно!” И она, не задавая вопросов, торопится вновь наполнить мой стакан и напомнить, что она приготовила целый кувшин. Быть может, ее газировка и вправду не так уж насыщена пузырьками, но ведь верно, что она сладкая-пресладкая?

Я подтверждаю, вновь и вновь благодарю тетю Малу, выжидаю удобный момент, опять крадусь незамеченным, точно подпольщик, направляющийся к укрепленной британской радиолокационной станции, и отравляю нектаром кактус, растущий в другом вазоне.

И в следующее мгновение охватывает меня острый соблазн, непреодолимый, как желание чихнуть или как дикий смех, налетающий на тебя внезапно в классе, – соблазн исповедаться. Встать и громко провозгласить, мол, ваша газировка так воняет, что даже коты и птички ваши воротят нос, а я просто взял и вылил все в ваши вазоны, и теперь и кактус, и фикус помрут.

И быть наказанным, и понести свое наказание, как герой. Без раскаяния.

Понятно, что я не делаю этого: мое стремление очаровывать намного сильнее желания шокировать. Я из породы еврейских мудрецов, я не Чингисхан.

* * *

По дороге домой мама заглядывает мне в глаза и говорит с заговорщической улыбкой:

– Не думай, что я не видела. Я видела все.

А я – вид у меня невинный и безгрешный, только сердце бьется в груди перепуганным кроликом:

– Все видела? Что ты видела?

– Я видела, что ты ужасно скучал. Но ты сумел себя превозмочь и этим порадовал меня.

А папа сказал:

– Действительно, мальчик сегодня вел себя образцово. Но ведь за это он был щедро вознагражден: яблочный пирог, два стакана газировки, которую мы не покупаем, хотя он всегда просит, но кто может знать, достаточно ли чистые стаканы в киоске, где продается газировка.

Мама:

– Я не совсем уверена, что этот напиток и вправду понравился тебе, но обратила внимание, что ты, стараясь не обидеть тетю Малу, выпил все. И мы тобой гордимся.

– Твоей маме ведомы самые сокровенные, самые тайные движения человеческого сердца. Она знает не только сказанное тобой, не только совершенное тобой, но и мысли твои. Но это не всегда легко – пребывать днем и ночью рядом с таким проницательным человеком.

– И когда тетя Мала предложила тебе еще один стакан газировки, – продолжала мама, – я обратила внимание, что ты поблагодарил ее и выпил все до конца, чтобы порадовать ее. Я хочу, чтобы ты знал – не многие дети в твоем возрасте способны на подобную деликатность, да и вообще таких людей немного.

В эту секунду я с трудом удержался от признания, что не я, а вазоны семейства Рудницких столь деликатны и что это они испили чашу этой отравы до дна.

Но как я мог сорвать с себя и бросить к ногам мамы все награды, которыми она только что меня одарила? Как мог я огорчить моих невинных и наивных родителей?

Ведь ровно минуту назад я узнал от мамы, что если приходится выбирать между ложью и обидой, то следует выбрать не жестокую правду, а деликатность. Доставить человеку радость или сказать ему суровую правду? Не причинять ему боли или не обманывать его? Нет, великодушие превыше прямоты. И, поступая так, ты возносишься над пыльной и потной толпой. Ведь ты необычный ребенок.

Папа уже пустился в рассуждения:

– В иврите слово “бездетный” связано со словом “тьма”. И возможно, древнее значение этого слова – отсутствие: отсутствие детей, отсутствие света. В дополнение к этому на иврите слово “бездетный” схоже по звучанию и написанию со словом “беречь”… Помните, что сказано в Притчах Соломоновых: “Берегущий розгу свою ненавидит сына своего”. И я воистину согласен с этим библейским стихом.

И папа до самого дома объяснял связь иврита, арамейского, арабского, привлекая языковые источники разных эпох и стран. Так я узнал, что название этого жуткого напитка, которым потчевала меня тетя Мала, оказывается, французского происхождения…

А закончил папа так:

– Как только мы вернемся домой, соизвольте, ваша честь, собрать все игрушки, которые так и остались валяться разбросанными.

36

Все, чего были лишены они в своей жизни, все, что было им не дано, взвалили родители на мои плечи.

В 1950 году, вечером того дня, когда познакомились они на ступеньках лестницы здания Терра Санта, вновь встречаются Хана и Михаэль, герои моего первого романа “Мой Михаэль”, в кафе “Атара” на улице Бен-Иехуда в Иерусалиме. Хана подбадривает смущенного Михаэля, просит рассказать о себе, и тот рассказывает словно бы с точки зрения своего вдового отца:

Отец возлагает на него великие надежды. Не может примириться с тем, что сын его – ординарный парень. С благоговением читает он работы Михаэля, написанные им в рамках учебного курса геологии, оценивая их обычно так: “Это – научная работа. Весьма тщательная”. Заветное желание отца – увидеть Михаэля профессором в Иерусалиме, потому что покойный дед, отец отца, был учителем природоведения в еврейской учительской семинарии в Гродно. Уважаемым учителем. И это великолепно, считает отец Михаэля, если от поколения к поколению будет передаваться традиция.

Хана отвечает ему:

Семья – это не эстафета, а профессия – не факел.

Но я не могу сказать это отцу, – говорит Михаэль, – потому что он человек чувствительный и обращается с традиционными представлениями, как когда-то обращались с дорогим хрупким сервизом…

Долгие годы мой отец не расставался с надеждой, что со временем возложена будет на его плечи мантия дяди Иосефа, которую он, возможно, удостоится передать по наследству и мне, если только изберу я путь, проторенный семейной традицией, и тоже стану ученым. А ежели не видать ему мантии из-за необходимости добывать пропитание – ведь он вынужден целыми днями заниматься скучной канцелярской работой, не оставляющей времени на научные исследования, – так, может, эта мантия достанется его единственному сыну?

Что касается мамы, то, мне кажется, она хотела, чтобы я вырос и выразил то, что ей не дано было выразить.

* * *

И годы спустя они вновь и вновь напоминали мне (в присутствии гостей – семейств Зархи, Рудницких, Ханани, Бар-Ицхар, Абрамских), напоминали с огромным удовольствием, с усмешкой, сдобренной хорошо скрытым удовлетворением, что в возрасте пяти лет, примерно через две-три недели после того, как я усвоил буквы, я написал квадратными буквами на папиной карточке: “Амос Клаузнер, писатель”. И прикрепил кнопкой к двери своей комнатушки.

Еще до того, как научился я читать, я уже узнал, как делают книги. Бывало, подкрадывался и стоял на цыпочках, заглядывая через плечо папы, склонившегося над письменным столом: плечи его опущены, усталая голова плавает в круге света, отбрасываемом настольной лампой, и медленно-медленно пролагает он свой путь вверх по крутому ущелью, меж двумя стопками книг, громоздящихся на столе. Он собирает сведения, как собирают колосья в поле: низко-низко наклоняется и срывает, тщательно проверяет, подносит к свету, сортирует и отбирает то, что ему нужно. Он выписывает на маленькие карточки данные из больших открытых книг, грудой лежащих перед ним, выписывает осторожно, помещая каждую из подробностей на место, лишь ей одной присущее, лишь ей одной отведенное. Он словно нанизывает бусы.

По сути, и я работаю примерно так же, как он. Работаю, как часовщик или ювелир прежних времен: один глаз прижмурен, на втором глазу увеличительное стекло, каким пользуются часовщики, тонкий пинцет в моих пальцах, передо мною на столе не карточки, а груда маленьких клочков бумаги, на которых записал я всякие слова, прилагательные, глаголы, обрывки фраз, осколки выражений, черепки описаний. Время от времени, словно прихватив тонкими щупальцами пинцета и с осторожностью подняв одну из этих частичек, крохотных молекул текста, я приближаю ее к свету и пристально вглядываюсь, поворачиваю ее туда и сюда. Склонившись, я подпиливаю словесный фрагмент или слегка полирую его и вновь подношу к свету и тщательно проверяю. Подпиливаю еще чуть-чуть, на волосок, и вновь склоняюсь, чтобы поместить со всей осторожностью в только ему предназначенную клеточку в ткани повествования. И удивляюсь. Разглядываю и сверху, и со стороны. И чуть склонив голову, сбоку, с одного и с другого. И все еще не вполне удовлетворен, и вновь извлекаю фрагмент, пробую примостить на его место другое слово либо приладить его в иную нишу той же фразы, и снова выдергиваю, и подтесываю еще капельку, и вновь пробую вправить слово – возможно, под несколько иным углом. Быть может, на склоне фразы? Или в начале следующей? Или следует здесь расщепить предложение?

Встаю. Хожу по комнате. Возвращаюсь к столу. Вглядываюсь в написанное еще несколько мгновений, перечеркиваю всю фразу, а то и вырываю лист, комкаю и рву его на мелкие кусочки. Отчаиваюсь. Проклинаю себя во весь голос и проклинаю всякое писательство и всякий язык. И тем не менее возвращаюсь и начинаю сызнова свою ювелирную работу.

Написать роман, заметил я однажды, это примерно то же, что сложить из деталек “лего” гряду Эдомских гор. Либо воссоздать весь Париж – со всеми его домами, площадями, бульварами, башнями, пригородами, до самой последней уличной скамейки, – склеив его из спичек.

Чтобы написать роман в восемьдесят тысяч слов, ты должен принять примерно четверть миллиона решений. Решений, не только связанных с сюжетными линиями: кто будет жить, кто умрет, кто полюбит, кто изменит, кто разбогатеет, кто сойдет с ума, какие имена будут у персонажей, как эти люди выглядят, каковы их привычки и занятия. И как разбить книгу на главы, и как она будет называться… (Это самое простое, лежащее на поверхности.) А затем решить – когда рассказать, а когда промолчать, что вначале, что потом, что открыть со всеми подробностями, а что – только намеком. Но главное, ты должен принять тысячи и тысячи тончайших решений. Например, в третьей фразе, в конце того абзаца, слово “синий” или лучше “синеватый”? А быть может, “голубоватый”? Или “голубой”? Возможно, “темно-голубой”? Или, скорее, “синевато-пепельный”? А этот “синевато-пепельный”, встанет ли он в начале фразы? Или в середине? А быть может, он, по сути, сам по себе коротенькая фраза? Или нет, куда предпочтительней, чтобы “синеватый” затопил, словно все увлекающий за собой поток, всю разветвленную и сложную фразу, с множеством придаточных и подчиненных? А быть может, самое лучшее – написать там просто “вечерний свет”, вовсе не окрашивая этот вечерний свет ни в пепельно-синий, ни в какой-то там “пыльно-голубой”?

* * *

С самого детства я был жертвой промывки мозгов, всеохватной и продолжительной. Храм книг дяди Иосефа в Тальпиоте, папины книги, к которым он был прикован в нашей квартире в Керем Авраам, мамины книги – ее убежище. Стихи дедушки Александра, ряды романов, сочиненных нашим соседом господином Зархи, папины карточки и его каламбуристые игры, а также незабываемый запах объятий Шауля Черниховского и тайна господина Агнона, отбрасывающего вокруг себя сразу несколько теней…

Но правда, скрывавшаяся в подполье, заключалась в том, что я, по сути, полностью отрекся от того, что написал на карточке, которую прикрепил кнопкой к двери: несколько лет я втайне мечтал, что когда вырасту, то в один прекрасный день оставлю все эти лабиринты книг и стану пожарным. Вода и огонь, доспехи и героизм, сверкающая серебряная каска, вой сирены, восторг девушек, красные мигалки, паника на улице… Упоение в несущейся пожарной машине, рассекающей, словно взмахом меча, мир надвое, под жуткий вой сирены, вестника беды, от которого замирают сердца…

И выдвижные лестницы, которые можно удлинять до немыслимых пределов. И отблески языков пламени, похожие на пролитую кровь, когда огонь отражается в металлических деталях красных огненных колесниц. И, наконец, девушка без сознания, которую бесстрашный спаситель выносит из горящего дома, опаленные волосы, ад удушливого дыма. И сразу за этим – слава. Реки, потоки любви, изливаемые плачущими женщинами, тающими от обожания, переполненными вечной благодарностью. И самая прекрасная из них – та, которую ты так мужественно вынес из пламени.

* * *

Но кто же та, кого я несколько детских лет вновь и вновь спасал из огня и в благодарность получал ее любовь? Возможно, вопрос следовало задать иначе: какое жуткое предвидение являлось надменному сердцу того насмешливого мальчика, обуреваемого фантазиями и химерами, – являлось, чтобы намекнуть ему, подать знак, туманный намек – что случится с его матерью в будущем, в одну из зимних ночей?

Ведь уже в пять лет я воображал себя пожарным – мужественным, бесстрашным, хладнокровным. Я воображал, как – во всем великолепии сияющей серебром каски – бросаюсь в самое сердце бушующего пламени и, рискуя жизнью, выношу ее из огня. А отец мой – слабый, жонглирующий словами – стоит потрясенный, беспомощный, с ужасом вглядываясь в огонь.

Вот так, пока рисуя в воображении своем образец закаленной в огне мужественности, – мужественности, что присуща новому еврею (в точности как рисовал и его отец), – он бросается в огонь и спасает ее жизнь, тем самым вырывая мать из-под власти отца, и берет ее под свое крыло.

Из каких темных нитей мог я соткать себе эту эдипову фантазию, которая не отпускала меня в течение нескольких лет? Возможно ли, что каким-то образом, точно запах дыма, проникла в мои фантазии о пожарном и спасенной им девушке и та женщина – Ирина? Ира Стилецкая? Жена инженера из Ровно, которую муж, бывало, проигрывал в карты? Несчастная Ира Стилецкая, влюбившаяся в Антона, сына кучера, и потерявшая своих детей? Доведенная до того, что однажды взяла она жестяную банку с керосином и сожгла себя в избе Антона? Но разве все это не произошло за пятнадцать лет до моего рождения? И в стране, которую я никогда не видел? И ведь не была же сумасшедшей моя мама, рассказывая подобные ужасы ребенку пяти лет?

* * *

Когда папы не было дома, я сидел за столом в кухне, перебирал, к примеру, фасоль, а мама, стоя ко мне спиной, чистила овощи, выжимала апельсиновый сок, жарила котлеты и рассказывала мне самые разные истории – странные, а иногда и страшные.

Возможно, в точности как я, маленький Пер, сын сироты Йуна, внук Расмуса Гюнта, сидел долгими вечерами со своей матерью Осе, бедной вдовой. Вдвоем коротали они снежные ночи в горной хижине, и он слушал пробирающиеся в душу истории Осе, таинственные, чуть ли не безумные – про дворец Сориа-Мориа по ту сторону фьорда, про похищенную невесту, про троллей в Королевстве Горы, про дочерей черта, про плавильщика пуговиц, привидения и страшного Бойга.

Кухня у нас была узкой и низкой, вылитый карцер, пол просел, стены закоптились – все от керогаза и примуса, рядом с которыми лежали две коробки спичек: в одной сами спички, а вторая для горелых, которыми, в целях экономии, переносили огонь с конфорки керогаза на конфорку примуса.

Странными были рассказы мамы, страшными и завораживающими. Пещеры, башни, заброшенные деревни, обрывающиеся – прямо над пропастью – мосты. Мамины истории не походили на те, что рассказывали в других домах. Не походили они и на те, что рассказывали мне прочие взрослые. Отличались они и от моих собственных историй. Мамины истории двигались по кругу, словно заплутавшие в тумане: они не имели начала, не завершались счастливым концом, нет, они, мерцая в сумерках, казалось, вращались вокруг самих себя, на миг вырывались из тумана, изумляли так, что мурашки по коже, и снова растворялись в сумраке – до того, как ты успевал разглядеть, что же промелькнуло перед тобой. Таким был рассказ мамы о древнем старике Аллилуеве, такой была история о Танечке и трех ее мужьях, каждый из которых погиб от руки брата, такими были истории о медведе, усыновившем мертвого мальчика, о черте, обитающем в пещере и влюбившемся в жену лесника, о духе Никиты-кучера, вернувшемся из мира мертвых, чтобы соблазнить дочь его убийцы.

В ее рассказах всегда были черничные поляны, россыпи земляники, смородины, крыжовника, изобилие грибов. Не считаясь с моим возрастом, мама вела меня в места, где, пожалуй, не ступала нога ребенка. И по дороге раскрывала передо мной веер языковых богатств – веер столь живописный и прекрасный, что, казалось, сила ее слов возносит меня все выше и выше. Луга в ее рассказах заливало солнечное сияние, они серебрились росой, леса пугали первобытными чащобами, деревья были огромны, трава изумрудна, горы величавы и неприступны, дворцы и крепости невозможно было обойти вокруг, башни терялись в небесах, просторы были бесконечны, долины прекрасны, и по ним звенели ручьи, били родники и ключи, пенились стремительные потоки…

* * *

Мама жила замкнуто, редко покидая стены дома. Кроме ее подруг Лиленьки, Эстерки и Фани Вайсман, которые тоже прибыли в Иерусалим из ровненской гимназии “Тарбут”, у нее никого не было. В Иерусалиме мама не находила ничего привлекательного и интересного. Святые места, исторические и археологические памятники она не любила. Синагоги, иешивы, церкви, монастыри, мечети – все они казались ей похожими друг на друга, нагоняли на нее уныние, в них пахло кисловатым душком редко моющихся адептов религии. Даже в густом облаке фимиама ее обоняние улавливало испарения немытого тела.

Папа тоже не питал симпатий к религии. Служители всех культов казались ему людьми невежественными, на его взгляд, они только и делали, что пестовали древнюю вражду, сеяли страхи да лили крокодиловы слезы. В его глазах они были проходимцами, жуликами, торговцами фальшивыми реликвиями и мнимыми ценностями, людьми вздорными, напичканными предрассудками. Всех святош, промышлявших религией, папа подозревал в сладком мошенничестве. Частенько он весело цитировал Генриха Гейне, писавшего, что раввин и капуцин одинаково воняют. С другой стороны, папа верил в непонятное мне Провидение, в некоего “Ангела нации”, в “Оплот Израиля”, в “чудеса еврейского творческого гения”, в искусство.

Отец полагал, что люди искусства лучше всех прочих людей: они зорче, правдивее, честнее, дурное не пристает к ним. Как же могут некоторые из них, вопреки всему этому, следовать за Сталиным и Гитлером? Этот вопрос отца весьма заботил и огорчал. Он часто спорил с самим собой по этому поводу, утверждал, что люди искусства, поддавшиеся обаянию диктаторов, добровольно вызвавшиеся служить злу, недостойны зваться людьми искусства. Порою он пытался уверить себя, что их души, как это и описано в “Фаусте”, купил сатана.

* * *

Наряды, безделушки, прически, мебель – все это интересовало маму лишь как окошки, через которые она могла заглянуть внутрь человека. В каждом доме, где мы бывали, даже в приемных присутственных мест мама всегда садилась в углу. Она сидела с очень прямой спиной, сдвинув колени, скрестив руки на груди, – вылитая воспитанница пансиона для благородных девиц – и внимательно разглядывала занавески, обивку мебели, картины, книги, домашнюю утварь, безделушки на этажерке… Так сыщик изучает детали, сопоставление которых поможет раскрыть преступление.

Чужие тайны возбуждали и захватывали ее, однако не на уровне сплетен – кто в кого влюблен, кто что купил себе, – а только как сложные головоломки. Напряженно вслушивалась она в беседу, вглядывалась в лица собеседников, следила за движением губ, за мимикой, за руками, за позой, но прежде всего – за глазами.

Сама мама принимала мало участия в беседе. Но если уж выбиралась из своего молчания, если произносила одну-две фразы, то, как правило, после ее слов беседа круто менялась.

Или, может, дело было в ином: в те годы женщинам отводилась роль публики, внимающей ораторам. И если женщина вдруг вмешивалась в беседу, это зачастую вызывало удивление.

Мама давала частные уроки. Изредка посещала лекции в Еврейском университете или литературные вечера в Народном доме. Но большую часть времени она проводила дома. Никогда не слышал я, чтобы она напевала или ворчала, занимаясь домашними делами. Она варила и пекла, стирала, гладила, убирала, наводила порядок, складывала вещи, мыла, стелила, кипятила. Но когда в квартире воцарялся идеальный порядок, вся посуда была перемыта, все выстиранное выглажено и убрано в шкафы, тогда-то мама моя забиралась в свой угол и читала. В такие минуты она расслаблялась, дыхание ее становилось мягким, она устраивалась с книгой на тахте, поджав под себя босые ноги. Спина больше не напоминает натянутую струну, плечи расслаблены, лицо скрыто завесой темных волос – мама читает.

Она читала каждый вечер, пока я играл во дворе, а папа сидел за письменным столом над своими исследованиями. Она читала и после ужина, убрав все на кухне, читала, когда мы с папой сидели вместе за его письменным столом. Голова моя склонена, чуть касается его плеча, мы перебираем марки, наклеиваем их в альбом, заглядывая в каталог.

Она читала и после того, как я ложился спать, а папа возвращался к своим карточкам. Она читала и после того, как тахта была разложена, когда был выключен верхний свет, а папа, повернувшись к ней спиной, уже спал – спал сном человека, уверенного, что все еще будет хорошо.

А мама все читала. Она страдала бессонницей, которая со временем только усиливалась, так что в последний год ее жизни врачи прописывали ей сильнодействующие снотворные пилюли и микстуры. Ей рекомендовали устроить двухнедельный отдых в Цфате или хотя бы в пансионате “Арза”, что в иерусалимском пригороде Моца.

Папа занял у своих родителей денег, взял на себя заботы о ребенке и доме, а мама отправилась в пансион “Арза”. Но и там она не перестала читать, напротив, теперь она читала днями и ночами. С утра до вечера сидела она в шезлонге в сосновой роще на склоне горы и читала. Вечером она читала на освещенной веранде, в то время как другие отдыхающие танцевали, играли в карты или занимались в разных кружках. По ночам, чтобы не мешать своей соседке по комнате, спускалась мама в маленький зал рядом с канцелярией и читала всю ночь. Она читала Мопассана, Чехова, Толстого, Бальзака, Флобера, Диккенса, Шамиссо, Томаса Манна, Ивашкевича, Кнута Гамсуна, Клейста, Моравиа, Германа Гессе, Мориака, Агнона, Тургенева, Сомерсета Моэма, Стефана Цвейга, Андре Моруа. Она почти не поднимала головы от книг все две недели. И когда вернулась в Иерусалим, то выглядела еще более усталой, бледной, с темными кругами под глазами – словно предавалась там все ночи напролет разгулу. Когда папа или я просили ее рассказать, как ей отдыхалось, она, улыбнувшись, отвечала: “Даже не знаю”.

* * *

Однажды, когда мне было лет семь или восемь, по пути не то в поликлинику, не то в магазин – мы ехали на автобусе, – мама сказала:

– Это верно, что книги могут меняться с течением лет не меньше, чем меняются люди. Однако разница в том, что люди, почти все, покинут тебя в конце концов или отвернутся от тебя, а вот книги никогда тебя не оставят. Вот ты их наверняка будешь покидать, некоторые из книг ты покинешь на долгие годы, а то и навсегда. Но книги, даже если ты их предашь, не повернутся к тебе спиной, в молчании они станут терпеливо дожидаться тебя на полке. Будут ждать даже десятилетия. Без жалоб и сетований. Пока в одну прекрасную ночь ты вдруг не поймешь, что отчаянно нуждаешься в одной из них, пусть даже это будет книга, которую ты забросил годы назад и почти вычеркнул из своего сердца. И тогда эта книга спорхнет с полки, чтобы быть с тобой в трудную минуту. Она не разочарует тебя, не станет сводить с тобой счеты, не будет выискивать предлоги, чтобы сбежать, не станет спрашивать себя, а достоин ли ты ее, подходишь ли ты ей, она просто явится по первому же твоему зову. Книга никогда тебя не предаст…

* * *

Как называлась та первая книга, которую я прочел сам? Эту книгу папа читал мне перед сном так много раз, что в итоге я, по-видимому, запомнил ее слово в слово. И однажды, когда папа не смог мне почитать, я взял книгу в постель и продекламировал ее себе от начала и до конца, переворачивая страницы именно на тех словах, на которых и папа перелистывал страницу.

На следующий день я попросил папу, чтобы во время чтения он водил пальцем по строчкам, и внимательно следил за перемещениями его пальца. Так он делал пять или шесть раз, и через несколько дней я уже опознавал все слова.

И тут пришло время поразить их обоих: однажды субботним утром появляюсь я в кухне, еще в пижаме, и молча кладу на стол раскрытую книгу – посередке между родителями. Палец мой скользит по странице, указывая мне слово за словом, я узнаю каждое из них и произношу ровно в тот самый миг, как мой палец касается следующего слова.

Родители мои, онемело наблюдавшие за мной, с готовностью угодили в ловушку, не ведая масштабов обмана: оба и на миг не усомнились, что их необыкновенный ребенок сам выучился читать.

Да, я выучился распознавать слова, придумывая к ним истории. К примеру, слово сус (конь): я представил, будто “у” – это седло, у которого по бокам две переметные сумы. И так, наделив картинками все слова, я их запомнил.

Но еще через две-три недели я подружился и с буквами. Скажем, буква шин (от нее, как сказал папа, произошла русская буква “ш”, похожая на “шин” как две капли воды) напоминала мне вилы, тем более что на иврите вилы – килшон, и буква шин в нем так и выпирает, колет глаза. “Папа” и “мама” очень похожи друг на друга (кстати, и во многих других языках тоже), а в иврите они к тому же оба начинаются с первой буквы алфавита алеф, и если уловить это сходство, то и букву узнаешь сразу…

* * *

Самая-самая первая книжка, которую я помню едва ли не с колыбели, – это рассказ в картинках про огромного, толстого, самодовольного медведя. Ужасный ленивец и соня, медведь этот обожал мед и поглощал его в невероятном количестве. Финал в книге был печальный. На ленивого любителя меда нападает пчелиный рой. Но, будто этого мало, за пристрастие к сладкому он наказан зубной болью. Морда у него на картинке ужасно распухшая и такая несчастная, что мое детское сердце кровью обливалось. Щеку он обвязал белым платком, и узел торчит ровно между ушами. А под картинкой огромными красными буквами выведана мораль:

ОБЪЕДАТЬСЯ МЕДОМ ПЛОХО!

По представлениям папы, не существовало такого несчастья, за которым не следовало бы избавления. Евреи страдали в рассеянии? Но вот еще чуть-чуть – и поднимется Еврейское государство, и все тогда повернется к лучшему. Потерялась точилка для карандашей? Завтра купим новую, еще лучше прежней. Болит живот? До свадьбы точно заживет. Медведя покусали пчелы и он такой ужасно несчастный, что плакать хочется? Но посмотри, на следующей странице он снова весел и здоров. Да еще и трудолюбие в нем проснулось, теперь он всем пример – а все потому, что хватило ему ума извлечь из случившегося правильные уроки. С пчелами мишка заключил мирный договор, выгодный обеим сторонам. А мед ему теперь выделяется строго по норме – чтоб не объедался. Но зато до конца его жизни.

И на последней картинке в книге медведь был веселый и бодрый, строил себе дом, будто после всех своих диких выходок решил слегка обуржуазиться и влиться наконец в средний класс. На этой картинке медведь чуточку смахивал на папу, когда тот бывал в хорошем настроении, – казалось, что вот-вот, и весельчак медведь одарит нас рифмованными строчками или каламбуром.

На этой странице имелась лишь одна строчка. Возможно, что это и была первая строчка, которую я прочел. Не угадывал слова по их виду, а прочел букву за буквой. И отныне буквы перестали быть для меня картинками, а превратились в звуки.

МИШКА-МИШУК ПОЛОН РАДОСТИ!

Вот только радость уже спустя неделю-другую превратилась в страсть, в манию, в неутолимый голод: никакими силами не могли родители оторвать меня от книг.

Отныне они, настойчиво подталкивавшие меня к чтению, стали подмастерьями волшебника, а я – потоком, который невозможно остановить. Подобно тому, как Голем – чудище, которое сотворил в шестнадцатом веке пражский раввин Иехуда Лива бен Бецалель, – замирал, только когда хозяин вытаскивал у него из-под языка записку с четырехбуквенным именем Всевышнего, так и я мог бы остановиться, только если бы у меня изо рта вытащили заклинание, но сделать это было некому.

– Ну ты только глянь, твой сын голым почти уселся на пол в коридоре и читает.

– Мальчик читает под столом!

– Этот ненормальный ребенок снова заперся в ванной и читает себе на унитазе, если только не провалился туда вместе со своей книжкой.

– Он притворялся, будто спит. А сам только и ждал, когда я выйду из комнаты, а через несколько минут в комнате включился свет. Наверняка сейчас сидит на полу, привалившись спиной к двери, чтобы никто не мог войти, и угадай, что же он там делает?

– А мальчик-то уже читает вполне бегло.

– У нас в доме завелся еще один запойный читатель. Всю субботу не вылезал из постели, разве что в туалет, но и туда только с книгой.

– С утра до вечера глотает все без разбору: рассказы Ашера Бараша и Гершона Шофмана, роман Перл Бак о Китае, путешествия Марко Поло, приключения Магеллана и Васко да Гама, памятку заболевшим гриппом, историю царей дома Давидова, хронику резни в Хевроне в 1929-м, рекламные брошюры кибуцев.

– Еще немного – и он станет пожирать переплеты, запивая их типографской краской.

– Нет, пора положить этому конец. Мы обязаны вмешаться. Все это становится слишком странным.

37

В доме, стоявшем на спуске улицы Зхария, было четыре квартиры. Квартира четы Нахлиэли находилась на втором этаже, окнами во двор. Часть запущенного дворика была замощена, другая каждую зиму зарастала буйными сорняками, превращавшимися после первых летних хамсинов в западню из колючек. Во дворе висели веревки для сушки белья, стояли мусорные баки, какой-то скособоченный ящик, в колючках громоздились останки шалаша, который сооружают в праздник Суккот, каменная ограда заросла страстоцветом.

Квартира была оснащена кухней, ванной, прихожей и выводком кошек – то ли из восьми, то ли из девяти. Одна из комнат была гостиной, а другая, тесная и маленькая, служила спальней чете Нахлиэли и кошачьему воинству. Каждое утро супруги сдвигали мебель, а кое-что и вовсе вытаскивали из гостиной и спальни в прихожую, превращая две комнаты в классы – расставляли четыре и три маленьких столика, за каждым из которых размещалось по два ребенка.

Каждый день, с восьми утра и до двенадцати, скромная квартирка становилась домашней частной школой, которая называлась “Отчизна ребенка”.

В школе было два класса, восемь учеников в первом классе и шесть во втором, и две учительницы. Изабелла Нахлиэли исполняла обязанности директора, завхоза, счетовода, завуча, классной дамы, школьной медсестры, уборщицы-поломойки и учительницы первого класса. Мы звали ее “учительница-Изабелла”, произнося это слитно, на одном дыхании.

Ей было лет сорок – полная, шумная, смешливая, с волосатой бородавкой, похожей на таракана, заблудившегося над ее верхней губой. Она легко впадала в гнев, была сентиментальной, но вместе с тем властной и настойчивой. От нее исходила грубоватая теплота. Одевалась она в простые льняные платья с множеством карманов. И походила на опытную сваху из еврейского местечка, эдакую прожженную тетку с толстыми руками и цепкими глазами, которой достаточно одного пронзительного взгляда и парочки наивно-хитрых вопросов, чтобы оценить тебя со всеми твоими потрохами. За какие-то две секунды она увидит тебя насквозь, до самого донышка – чего ты стоишь и чем дышишь. Она еще прочесывает тебя оценивающим взглядом, словно перетряхивает все твои внутренности, а руки ее, красные, словно лишенные кожи, уже беспокойно роются по карманам, будто она собирается извлечь из кармана красотку, соответствующую твоим запросам подругу. Ну или щетку для волос, или пузырек с каплями от насморка, или носовой платок, чтобы с его помощью снять зеленый нарост, который – стыд и позор! – повис у тебя на кончике носа.

* * *

Учительница-Изабелла обожала кошек, и эти создания, жаждавшие ее любви, так и отирались возле нее, крутились под ногами, куда бы она ни шла, терлись о нее, мешали передвигаться – словом, всячески проявляли свою привязанность. Цепляясь за платье, кошки взбирались вверх – серые, белые, пятнистые, рыжие, полосатые, дымчатые. Они устраивались на ее пухлых плечах, сворачивались в ее корзинке для книг, забирались в ее туфли, с отчаянным мяуканьем сражались друг с другом за право понежиться в ее объятиях. На уроках котов присутствовало больше, чем учеников. И удивительно, в классе кошки вели себя образцово – сидели неподвижно, звуков не издавали, явно преисполненные величайшего уважения к процессу образования. Они больше напоминали собачек, до того были воспитанные и послушные.

Время от времени учительница-Изабелла покрикивала на питомцев. Подняв палец, грозила тому или иному представителю кошачьих, а то и дергала за ухо, если проказник сей же момент не корректировал свое поведение в лучшую сторону. Но кошки обычно слушались ее тотчас, безо всяких условий и без возражений.

– Стыдись, Зерубавель! – внезапно вскрикивала она.

И в ту же секунду несчастный кот выбирается из компании собратьев, расположившихся на циновке возле учительского стола, и пристыженно – живот почти касается пола, хвост поджат, уши прижаты – тащится в угол комнаты. Все глаза – и котов, и учеников – устремлены на провинившегося, наблюдают за его позором. А кот – истинное воплощение кающегося грешника. Возможно, он смиренно надеется на чудо всемилостивейшего прощения, которое будет даровано ему после полного и абсолютного раскаяния.

Из угла комнаты несчастный шлет нам жалостливые взгляды, исполненный вины, мольбы и глубочайшего душевного страдания.

– Позорный сын помойки! – выносит вердикт учительница-Изабелла, возвещая тем самым конец наказанию, и прощает кота легким взмахом руки: – Ладно уж. Возвращайся. Но только помни, что если еще хоть раз…

Продолжать нет нужды: грешник, удостоившийся помилования, уже скользит к ней. Шаг у него пританцовывающий, он явно желает понравиться, обворожить, на этот раз окончательно и бесповоротно. Он с трудом может совладать со своим счастьем, хвост трубой, ушки торчком, он так и подпрыгивает на мягких своих лапах. Он излучает обаяние и прекрасно сознает его силу. Усы образцово топорщатся, блестящая шерстка лоснится, а глаза мерцают коварной кошачьей праведностью, вопрошая: разве видели вы более благочестивого кота?

Кошки учительницы-Изабеллы не только хорошо воспитаны, но они умеют быть полезными – хозяйка научила их приносить карандаш, мел, носки из шкафа, вытаскивать из-под мебели закатившуюся туда чайную ложку. Вспрыгнув на подоконник и глядя на улицу, они сообщают мяуканьем о появлении знакомого или, напротив, чужака. Большинство этих чудес мы своими глазами не видели, но верили нашей учительнице. Мы бы поверили, скажи она, что ее коты решают кроссворды.

Что же до господина Нахлиэли, низенького мужа учительницы-Изабеллы, то мы почти никогда его не встречали – как правило, уходил Нахлиэли на службу еще до нашего появления, а если же находился дома, то предписано было ему пребывать на кухне, пока у нас не закончатся занятия. Если бы мы не сталкивались с ним изредка у туалета, то никогда бы и не узнали, что господин Нахлиэли – это не кто иной, как тот коротышка, кассир из кооперативного магазина. Был он моложе своей жены почти на двадцать лет, на улице они вполне могли сойти за мать и сына. А когда он пару раз, набравшись смелости, заглянул в комнату и вызвал ее на кухню во время урока (то ли котлеты подгорели, то ли он обварился кипятком), то обращался к жене не по имени, а “мама”. Она же своего малолетку-мужа звала каким-то птичьим именем, не то воробышком, не то щеглом. Но точно не трясогузкой, хотя именно так и переводится с иврита фамилия Нахлиэли.

* * *

Примерно в получасе ходьбы от нашего дома находились две начальные школы. Одна – уж слишком социалистическая, а вторая – уж чересчур религиозная.

“Дом просвещения для детей трудящихся” имени Берла Кацнельсона[38] на улице Турим поднял над своей крышей рядом с национальным флагом красное знамя пролетариата. В этой школе с огромным воодушевлением праздновали Первомай. И учителя, и ученики называли директора школы “товарищ”. Летом воспитатели носили шорты цвета хаки и библейского вида сандалии из ремешков. Работая в школьном огороде, ученики приобщались к крестьянству. В мастерских их обучали рабочим профессиям – столяр, слесарь, автомеханик, строитель. Там же преподавали нечто не совсем мне понятное, но ужасно интриговавшее меня – “точную механику”.

В классах “Дома просвещения” детям разрешалось сидеть на любом понравившемся им месте, даже мальчику рядом с девочкой. Почти все носили голубые блузы на шнуровке вместо пуговиц. Мальчики ходили в шортах, которые закатывали до самой промежности. Что же до девичьих шортов, тоже коротких до неприличия, то внизу они были стянуты резинками. Ученики обращались к учителям исключительно по имени – Надав, Эльяхин, Эдна, Хагит. Изучали там арифметику, краеведение, литературу, историю, а кроме того, историю еврейского заселения Эрец-Исраэль, историю рабочего движения. И во все горло распевали гимны и марши.

Танах в “Доме просвещения для детей трудящихся” изучался как нечто очень злободневное: пророки сражаются во имя прогресса, во имя справедливости, ради благосостояния бедняков, а вот цари и священники олицетворяют злодеяния и несправедливость существующего социального порядка. Юный пастух Давид – смелый боец-партизан, сражающийся против ига филистимлян, однако в старости Давид превратился в типичного царя – колониалиста и империалиста, захватчика чужих земель, поработителя народов, бесстыдно выжимающего кровь и пот из эксплуатируемых трудящихся.

А в каких-то четырехстах метрах от этой пролетарской школы находилась школа “Тахкемони”, ориентированная на национально-религиозные еврейские традиции, основало эту школу религиозное движение Мизрахи. Учились там только мальчики, в классах они сидели с покрытыми головами. Большинство учеников были из бедных семей, лишь единицы – из старой сефардской иерусалимской аристократии, заметно потесненной прибывшими из Европы религиозными ашкеназами. Учеников там называли только по фамилии, учителей – почтительно: господин Нейман, господин Алкалай, господин Михаэли, господин Ависар, господин Бенвенисти и господин Офир. Директор именовался не иначе как “уважаемый господин директор”.

Утро в школе начиналось с благодарственной молитвы, затем следовал урок Пятикнижия, на нем мальчики в ермолках заучивали наизусть древние назидания мудрецов, изучали Устную Тору, Агаду, Галаху, историю возникновения молитв и произведений литургической поэзии, всевозможные заповеди, сборники праздничных молитв. В школьную программу входили история еврейских диаспор, жизнеописания выдающихся комментаторов Священного Писания. В промежутки между этими дисциплинами вклинивались иврит, арифметика, английский, пение, история и география Эрец-Исраэль.

Даже в самый зной учителя были в пиджаках. А уважаемый господин директор Илан появлялся исключительно в костюме-тройке.

* * *

Мама хотела, чтобы уже с первого класса я учился в “Доме просвещения для детей трудящихся” – то ли потому, что ей не нравилось раздельное обучение, то ли потому, что школа “Тахкемони” с ее массивным каменным зданием, построенным еще во времена турецкого владычества, напоминала ей жизнь в диаспоре и наводила уныние. А в “Доме просвещения” окна были высокие, классы заливало солнце, ученики возились в саду и огороде, да и вообще в школе царила атмосфера юной радости. Возможно, “Дом просвещения” напоминал маме ее ровненскую гимназию.

Что же до отца, то он был снедаем сомнениями: ему очень хотелось, чтобы я учился с детьми профессоров из престижного иерусалимского квартала Рехавия или, по крайней мере, с детьми врачей, учителей, чиновников из квартала Бейт ха-Керем, но именно в это время начались арабские беспорядки, а до этих кварталов от нашего Керем Авраам надо было добираться двумя автобусами. Школа “Тахкемони” была чужда светско-национальному мировоззрению моего папы, его духу просвещенного скептицизма. А в “Доме просвещения”, по его мнению, бил мутный источник идей социалистических партий, там, на его взгляд, промывали мозги в пролетарском духе. Ему пришлось взвесить черную (цвет одежды религиозного лагеря) опасность против опасности красной и выбрать меньшее из двух зол.

После нелегких раздумий папа склонился – вопреки желанию мамы – к тому, чтобы отправить меня в “Тахкемони”. Папа полагал, что не стоит опасаться, что там меня превратят в религиозного фанатика, поскольку дни религии сочтены, прогресс все решительней теснит ее. Но даже если предположить, что они там преуспеют и превратят меня в маленького клерикала, так ведь, вступив в реальную жизнь, я быстро стряхну с себя архаическую пыль и все эти замшелые религиозные традиции, которые совсем скоро отойдут в область фольклора.

А вот “Дом просвещения” таил, на взгляд папы, серьезную угрозу: красная волна захлестывает не только нашу землю, она ползет по всему миру, и социализм – это пропасть, из которой, если уж в нее угодил, не выбраться. Если отправить туда мальчика, ему мигом промоют мозги, набьют его голову всевозможным марксистским мусором, превратят его в большевика, в маленького солдата Сталина, отправят в какой-нибудь свой кибуц, а уж оттуда нет дороги обратно (“Кто туда попадет – костей не соберет”, – повторял папа).

Дорога от нашего дома до школы “Тахкемони”, которая была дорогой и до “Дома просвещения”, проходила рядом с лагерем Шнеллер[39]. Со стен лагеря, укрепленных мешками с песком, иногда стреляли по прохожим британские солдаты – то ли разнервничавшись, то ли от ненависти к евреям, то ли просто с перепоя. Однажды они открыли огонь из пулемета и убили осла молочника, опасаясь, что его молочные бидоны начинены взрывчаткой, как это было при взрыве в гостинице “Царь Давид”, где размещалась британская военная администрация. Раз или два британские шоферы, бешено гонявшие на джипах, давили нерасторопных прохожих, не успевших очистить улицу.

Кончилась Вторая мировая война, в Эрец-Исраэль действовало подполье, боровшееся с британцами. То было время террора: взрывы в британских штабах, взрывчатка, заложенная в подвале гостиницы “Царь Давид”, нападения на штаб английской тайной полиции, на военные и полицейские объекты.

И родители в результате решили отложить на два года вгоняющий в тоску выбор между тьмой Средневековья и сталинской ловушкой, между “Тахкемони” и “Домом просвещения”. Меня отправили на два первых года в “Отчизну ребенка”, которой руководила госпожа Изабелла Нахлиэли. Главное преимущество этой домашней школы, перенаселенной котами, состояло в том, что она находилась на расстоянии крика: если крикнуть у нас дома, звук долетал до классов. Ты выходил из нашего двора, сворачивал налево, проходил мимо дома семейства Лемберг, мимо бакалейной лавки господина Отера, осторожно пересекал улицу Амос напротив веранды семейства Захави, спускался еще примерно тридцать метров по улице Зхария, переходил ее со всеми предосторожностями – и ты на месте. Вот она, каменная стена, увитая страстоцветом, белый кот с пепельным отливом несет вахту на подоконнике и приветственно мяукает тебе. Двадцать две ступеньки, и ты уже вешаешь свою фляжку с водой на крючок в прихожей самой маленькой иерусалимской школы – всего два класса, две учительницы, около дюжины учеников и, конечно, девять котов.

38

Окончив первый класс, я освободился от бурного правления покровительницы кошек и попал в прохладные, спокойные руки учительницы Зелды, занимавшейся со второклассниками. Казалось, всю ее обволакивает благородный дымчато-голубой свет, который мгновенно обворожил меня.

Учительница Зелда говорила так тихо, что если мы хотели услышать ее, то нашего молчания было недостаточно – следовало, подавшись вперед, обратиться в слух всем своим существом. Так мы и сидели, чуть наклонясь к ней, приковав к ней взгляды, страшась пропустить хоть одно слово: ведь все, что говорила учительница Зелда, было так притягательно и порой неожиданно. Словно мы учили неведомый язык, совершенно не похожий на иврит, но прекрасный и чарующий. Горы у нее были “горними высями”, звезды – “светилами небесными”, пропасть была “бездной”, а дерево – “древом”.

Если твой ответ или рассказ учительница Зелда находила достойным внимания, она указывала на тебя и шептала: “Взгляните на этого мальчика, прошу вас, он излучает свет”. Если какой-то девочке случалось замечтаться, учительница Зелда говорила, что точно так же, как человек не виноват, что мучает его бессонница, так не виновата и Ноа, что временами накатывает на нее “сонница”.

Насмешки учительница Зелда считала ядом. Слова она употребляла почти в каббалистическом смысле. Ложь она называла “падением”, сплетни – “глазами плоти”, гордыню – “опаленными крыльями”. Уступка, даже самая крохотная, даже если ты уступил ластик или свою очередь раздавать классу листы для рисования, – любая уступка превращалась у нее в “искру”.

За неделю до Пурима, который все мы считали самым чудесным из праздников, учительница Зелда заявила:

– Возможно, в этом году не будет Пурима. Возможно, погасят его по пути.

Погасят? Праздник? Но как это может быть? Жуткая паника охватила нас – страх, что не состоится любимый праздник, и ужас перед неведомыми могущественными силами, о которых мы ничего не знаем, но которые могут зажечь или погасить праздник, будто праздники – не более чем спички.

Учительница Зелда не спешила раскрывать нам подробности, лишь намекнула, что праздник зависит от нее: она лично имеет отношение к неведомым силам, управляющим Пуримом. Поэтому если мы не хотим, чтобы праздник был погашен, то надо сделать так, чтобы учительница Зелда была нами довольна.

– Ведь ничто не мало, – сказала она, – для того, у кого вообще ничего нет.

Я помню ее глаза, в них были ирония, тепло, тайна, но не было радости. Еврейские глаза с чуточку татарским разрезом.

Иногда она прерывала урок, отправляла всех играть во дворе, но оставляла в классе двух избранных, достойных продолжать занятия. Изгнанники вовсе не радовались внезапной свободе, а отчаянно завидовали избранникам.

А бывало, что уроки закончились, класс учительницы-Изабеллы уже давно разошелся, коты растеклись по всей квартире, по двору, и только над нами, словно забытыми всем миром, простирались крылья рассказов учительницы Зелды, а мы сидели, страшась пропустить хоть слово, – сидели, пока одна из встревоженных мам не появлялась в школе, забыв даже снять фартук. Встав на пороге, она терпеливо ждала и постепенно сама превращалась в девочку, переполненную любопытством, вместе с нами напряженно слушала историю об отвергнутом всеми облачке, мантия которого зацепилась за лучи золотой звезды.

Если ты говорил в классе, что хочешь что-то рассказать всем, пусть даже урок был совсем неподходящий, учительница Зелда тут же вызывала тебя, усаживала за свой стол, а сама занимала твое место, примостившись на маленькой скамеечке. Так одним чудесным движением возводила она тебя в ранг учителя – при условии, что ты расскажешь нечто интересное. И пока тебе удавалось удерживать ее интерес, ты оставался на коне. Но уж если ты нес чепуху или просто пытался приковать к себе внимание, учительница Зелда выносила приговор своим тихим, прохладным голосом, в котором не было ни насмешки, ни недовольства:

– По-моему, это глупости.

Или:

– Хватит дурачиться.

Или даже:

– Довольно, ты унижаешь себя в наших глазах.

Понуро возвращался ты на свое место.

Мы быстро усвоили правило: слово – серебро, но молчание – золото. Нет никакого смысла в пустословии. Никогда не пытайся завладеть вниманием, если тебе нечего предложить. Конечно, ужасно приятно быть выше всех, сидеть за столом учителя, но падение может оказаться стремительным и очень болезненным. Умничанье ведет лишь к позору. К любому выступлению следует готовиться. И всегда следует хорошенько обдумать, а не лучше ли промолчать.

* * *

Она была моей первой любовью – госпожа Шнеерсон, незамужняя, лет тридцати, учительница Зелда. Мне тогда и восьми не было, но она запустила во мне какой-то метроном, который до той поры молчал, но с той поры неостановим.

Я просыпался и тут же видел ее, еще не успев разлепить глаз. Я торопливо одевался, торопливо завтракал, скорей-скорей, только бы увидеть ее. Мозг мой плавился от усилий сочинить что-нибудь новое и прекрасное для ее урока, и тогда она скажет, глядя на меня: “Взгляните на этого мальчика, он излучает свет”.

Я сидел в классе, и голова моя кружилась от любви. Или же меня опаляла ревность. Беспрерывно пытался я придумать, как еще очаровать ее, чем завоевать ее благосклонность. И строил козни, измышляя, как бы половчее разрушить очарование других, как бы влезть между нею и остальными.

В полдень я возвращался из школы, ложился на кровать и воображал: только она и я…

Я любил цвет ее голоса и аромат ее улыбки. Любил шуршание ее платьев – обычно с длинными рукавами, – коричневых, темно-синих, серых. Плечи ее покрывал цвета слоновой кости платок с бахромой или же шелковая косынка спокойных тонов, которую она повязывала на шее. Отходя ко сну, я с головой укрывался одеялом и брал ее с собой. Во сне я обнимал ее, и она целовала меня в лоб. Благородный свет, окутывавший ее, осенял и меня. Ведь я был ее мальчиком, что излучает свет.

* * *

Без сомнения, я уже знал, что такое любовь: я ведь проглотил немало и детских книг, и книг, считавшихся совсем неподходящими для меня. Ребенок, любящий свою мать, рано или поздно влюбляется в чужую женщину. И эта чужая женщина в одно мгновение меняет его жизнь – мальчик словно находит клад. Из книг я знал, что любовь сродни болезни: человек не ест, не спит. И я и вправду почти не ел, хотя спал крепко, да что там, я дождаться не мог, когда можно будет лечь спать и видеть сны. А раз со сном у меня было все в порядке, я сомневался, что страдаю любовной болезнью, поскольку тогда бессонница неизбежна.

Мне уже было известно из книг, а также из фильмов, которые я видел в кинотеатре “Эдисон”, известно даже просто из воздуха, что за влюбленностью, по другую ее сторону, словно за вершинами гор Моава (их можно было увидеть с горы Скопус), простирается совершенно иной, пугающий пейзаж. Его не разглядеть отсюда, и, возможно, очень хорошо, что не разглядеть. Там свило себе гнездо нечто ужасное, волосатое и постыдное, принадлежащее только тьме. Нечто, имеющее отношение к той фотографии, что показал мне через забор из колючей проволоки пленный итальянец, – эту фотографию я хотел и позабыть, и одновременно вспомнить некоторые ее подробности, ведь я не успел толком разглядеть, потому что убежал. Нечто, связанное с теми предметами одежды, которые есть у женщин, а у мальчиков нет, да и у девочек из нашего класса тоже нет. Там, во тьме, живет, движется, шевелится нечто влажное и мохнатое, о котором лучше вообще ничего не знать, но если я ничего о нем не узнаю, то выходит, вся моя любовь никакая не любовь, а детская глупость.

И влюблен-то я не в сверстницу, не в одноклассницу или соседскую девочку, я влюблен во взрослую женщину. И что еще страшнее, в учительницу. В мою учительницу. И нет никого в целом мире, кого можно расспросить о любви, не рискуя быть поднятым на смех. А насмешки – это яд. Зато чувство стыда, по словам моей учительницы, делает человека “подобием Божьим”.

А я? Ведь она называла меня перед всем классом “мальчиком, который излучает свет”. Но теперь именно она повинна в том, что я брожу во тьме…

* * *

Мне больше не хотелось ходить в домашнюю школу. Я мечтал о настоящей школе – с классами, со звонком, со школьным двором. Я больше не желал быть запертым в квартире семейства Нахлиэли, кишащей кошками. Я хотел в школу, где не воняет кошачьей мочой, где не покрыто все кошачьей шерстью, даже в туалете. Я хотел в школу, где завуч не вытирает тебе каплю под носом, а муж ее не работает кассиром в бакалее и где никто не станет говорить, что я “излучаю свет”. В школу, где нет никакой влюбленности и всякого такого.

Споры родителей велись шепотом и по-русски – что-то сплошь шипящее и сипящее, – и в спорах этих, похоже, верх взял папа, поскольку было решено: после второго класса в школе “Отчизна ребенка” я пойду в школу “Тахкемони”, но не в “Дом просвещения для детей трудящихся”. Из двух зол черное предпочтительнее красного.

Но между мною и “Тахкемони” еще простиралось целое лето любви.

– Как, ты снова к учительнице Зелде? В полвосьмого утра? У тебя разве нет друзей-сверстников?

– Но она меня пригласила. Сказала, что я могу приходить когда захочу, хоть каждое утро.

– Сказала… Прекрасно, что сказала… Но не думаешь ли ты, что это не совсем нормально, когда восьмилетний мальчик так пришит к подолу своей учительницы? Да еще бывшей своей учительницы? Что он торопится к ней каждый день с утра пораньше? Да еще в каникулы? Не кажется, что это уж слишком? И невежливо? Подумай об этом. С точки зрения логики.

Я нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая конца нравоучений, и бросал:

– Ладно! Хорошо! Я подумаю! С точки зрения логики!

Выкрикивал эти слова я уже на бегу, со всех ног несясь к дому учительницы Зелды на улице Цфания, напротив остановки автобуса номер три, рядом с детсадом госпожи Хаси, за домом молочника Лангермана, возле которого всегда стоят огромные железные бидоны. Эти бидоны прибывали в наши унылые переулки прямо с высот Галилеи или с просторов Изреельской долины, где первопроходцы, покорители новых земель, поют:

Земля наша ждет нас,

Там нивы раскинулись,

Сверкая росой под светом луны…

Но луна была здесь, в нашем скромном квартале, – учительница Зелда. Там, у них, на широких нивах, в Галилее и Самарии, там простирались земли, залитые солнцем, там было обетованное царство крепких и загорелых. Здесь же, на улице Цфания, даже утром летнего дня лежали сумрачные тени.

Каждый день, около восьми утра, я появлялся под ее окном. Моя шевелюра чуть приглажена с помощью воды, чистая рубашка не болтается небрежно, а заправлена в брюки, стянутые ремнем. Я с радостью брался помогать во всех ее утренних делах: бегал к зеленщику и в бакалейную лавку, подметал мощеный двор, поливал герань в жестяных кадках, развешивал на веревке постиранное или снимал высохшее. Вытаскивал письмо из почтового ящика, замок которого давно заржавел. Она, бывало, предлагала мне стакан воды, которая именовалась, конечно, “живительной влагой”. И булочку, которая была “хлебом насущным”. Земля во дворе была “прахом земным”. Западный ветерок – “морским бризом”, а восточный – “сирокко”.

Покончив с утренними заботами, мы выносили во двор пару низеньких плетеных табуретов и устраивались под окном учительницы. И отправлялись в путешествие. Я обожал географические карты, ориентировался на местности и знал, что за минаретом мечети Наби-Самуэль, что стоит на высоком склоне, открывается невидимая отсюда долина Бейт-Хорон. А дальше, за долиной, простираются земли колена Биньямина и земли колена Эфраима – Самария, а еще дальше – горы Гильбоа, а уж за этими горами – земли Изреельской долины, гора Тавор и Галилея. Я никогда не бывал там. Раз или два в году мы ездили на праздники в Тель-Авив, дважды я бывал в бараке, где жили бабушка и дедушка, родители моей мамы, на окраине поселения Кирьят Моцкин, пригорода Хайфы, и однажды побывал в Бат-Яме. И больше нигде. Я не видел тех волшебных мест, о которых рассказывала мне учительница Зелда, – ни речки Харод, ни гор Цфата, ни озера Кинерет…

Следующим летом Иерусалим будут обстреливать из пушек с тех самых холмов, напротив которых мы сидели по утрам. Возле арабской деревни Бет-Ихса и у горы Наби Самуэль установят британские пушки, входящие в состав иорданского Арабского легиона, и тысячи снарядов будут падать на осажденный Иерусалим, где живут и арабы, и евреи. А спустя еще годы все эти холмы облепят дома новых иерусалимских кварталов – Рамат Эшкол, Рамат Алон, Маалот Дафна, Гиват Мивтар, Французский холм, – и холмы попросту исчезнут. Но летом тысяча девятьсот сорок девятого года скалистые склоны холмов в светлых пятнах известняков, заросших темно-зелеными кустарниками, были прекрасно видны. Кое-где торчали кривые одинокие сосны, сумевшие выжить под сильными зимними ветрами.

* * *

Учительница Зелда читала мне вслух то, что и так собиралась почитать: хасидские притчи, туманные истории о святых каббалистах. Эти таинственные каббалисты, моля о спасении для себя и для всего еврейского народа, порой навлекали страшные напасти, а все потому, что либо заклинания путали, либо в их благих намерениях засела песчинка скверны.

На мои вопросы учительница отвечала иногда очень странно, порой ее ответы казались мне дикими, повергали в трепет, настолько противоречили они здравому смыслу, который проповедовал мой папа.

А порой ее ответы были удивительно просты и понятны. Но даже самое очевидное в ее устах казалось необычным. Именно за это я ее любил – за то, что во всех ее словах и поступках было нечто странное, волнующее, а то и пугающее. Например, ее фраза “глаза души”. Она сказала, что “глаза души” – это Иисус из Назарета, но и среди нас, прямо здесь, в Иерусалиме, встречаются люди, которых можно назвать “глазами души”. Или вот “немые души” из стихотворения Бялика – ведь это не кто иные, как тридцать шесть праведников, на которых держится мир. Однажды она прочитала мне стихи Бялика о его отце – человеке столь чистой души, что даже кабацкая грязь, окружавшая его, не могла коснуться этой души. А вот его сына, поэта, коснулись и грязь, и скверна! Бялик говорит об этом в самом начале своего стихотворения “Мой отец”. И странно, что литературоведы до сих пор не обратили внимания на то, что стихи о непорочном образе отца начинаются с горькой исповеди сына о собственной порочности.

А быть может, она и не говорила этого. Я ведь не сидел там с карандашом и тетрадкой, не записывал за ней. И с тех пор утекло больше пятидесяти лет. Многое из того, что слышал я в то лето от Зелды, было недоступно моему пониманию. Но, беседуя со мной, она дала мне очень многое, очень многое я понял именно тогда.

* * *

Зелда не была замужем, но в то лето во дворе иногда появлялся мужчина, на мой взгляд, почти пожилой и, судя по внешнему виду, религиозный. Появляясь, он, сам того не сознавая, рвал те тончайшие, точно паутинки, нити, что связывали нас с Зелдой. Иногда он удостаивал меня кивка головы и намека на улыбку. После чего, оттеснив меня в сторону, завязывал с учительницей Зелдой беседу, которая длилась семь, а то и все семьдесят семь лет. Без конца и без края. Да еще на идише, чтобы я не понял ни слова. Иногда ему удавалось вызвать у нее смех – заливистый, как у девчонки. Для меня она так никогда не смеялась. Даже в моих снах. Она буквально осыпала того человека монетками – монетками смеха. А я, нищий, угрюмо воображал бетономешалку, которая, оглушительно грохоча, работала в те дни на улице Малахи, – как я ранним утром бросаю в чрево этой адской машины труп этого шута после того, как убью его ночью.

* * *

Я жил в мире слов. Я говорил не умолкая. Еще не открыв глаза утром, я уже начинал свой монолог, который длился без перерывов до самого вечера, до отхода ко сну, а затем и во сне.

Вот только слушателя у меня не было: для сверстников я говорил на языке банту или чукчей, а взрослые – все до одного – с утра до вечера произносили собственные монологи, и никто меня не слушал. В те дни в Иерусалиме вообще не слушали друг друга. Да и к себе, возможно, не особо прислушивались. Исключением был лишь дедушка Александр, который не просто умел, а любил слушать. Вот только слушал он исключительно женщин. Не меня.

Так и получалось, что не было в целом мире ни единого уха, готового повернуться ко мне. А если даже до меня нисходили, то уже через три-четыре минуты на слушателя моего наваливалась страшная усталость, скрыть которую не могли показная вежливость и попытки изобразить интерес.

И только учительница Зелда всегда слушала меня. И не как добросердечная тетушка, из жалости готовая отдать себя на растерзание говорливому мальчику, из которого слова так и извергаются. Нет, она слушала вдумчиво, всерьез, с любопытством.

И еще – она уважала меня. Если ей было интересно, то она незаметно подбадривала меня, а вот если разговоры мои казались ей неинтересными, то она говорила об этом прямо:

– Ладно, хватит. Думаю, тебе лучше остановиться.

Прочие взрослые, уже через пару минут перестававшие меня слушать, не мешали мне говорить и говорить, хоть часами. А сами думали о своих делах, только изображая внимание.

Мне было восемь лет, но я уже читал газеты и журналы – в придачу к тем неисчислимым книгам, которые проглатывал. Я читал все, что попадало в мои руки. Папину библиотеку я уже прочесал вдоль и поперек, в каждую книгу на современном иврите я впивался и старательно грыз.

А еще я непрерывно сочинял стихи: о еврейских бойцах, о подпольщиках, о жуке, растоптанном грубым башмаком, об осенней печали. Стихи свои я тут же давал почитать Зелде, она относилась к ним с опаской, словно осознавая свою ответственность. Что она говорила о них – я сейчас не помню. Да и стихи начисто выветрились из памяти.

* * *

Учительница Зелда открыла мне иврит, какого я прежде не слышал ни в доме профессора Клаузнера, ни в нашем доме, ни на улице, ни в прочитанных книгах, – иврит странный, своевольный, иврит религиозных притч и хасидских историй, иврит народных пословиц и изречений, насыщенный заимствованиями из идиша, не различающий мужской и женский род, настоящее время с прошедшим, подменяющий существительное прилагательным. Иврит неряшливый и даже путаный. Но сколько силы было в том языке! Если рассказывалось о снеге, то казалось, что все слова в истории из снега. А когда повествовалось о пожаре, то пылали и сами слова. А если история была о вине, то буквы точно кто-то окунул в вино, от них кружилась голова.

От нее я узнал, что есть такие слова, которые требуют, чтобы вокруг них была полная тишина, только тогда они начинают звучать. Это как картины на стене. Некоторые из них не терпят соседства.

Зелду не смущало, что я посвящен в какие-то ее секреты.

К примеру, я и понятия не имел, а она ни полусловом не намекнула, что Зелда – не только моя учительница, но и поэтесса, и что стихи ее публикуются во второстепенных журналах. И еще я не знал, что она, как и я, – единственный ребенок в семье. Не знал я, что она из рода рабби Шнеура Залмана, основателя Хабада[40], что она двоюродная сестра главы любавических хасидов рабби Менахема-Мендла (их отцы были родными братьями). Не знал я, что она училась рисованию, участвовала в драматической студии, что кроме стихов писала и лирическую прозу. Я не представлял себе, что мой соперник – это раввин Хаим Мишковский, прозванный из-за высокого роста Длинный Хаим и даже Длинная Жизнь. Два года спустя после того лета они поженятся, вот только жизнь его оказалась совсем не длинной.

В начале осени сорок седьмого года я начал учиться в третьем классе религиозной школы для мальчиков “Тахкемони”. Новые впечатления и чувства захватили меня, да и не подобало мне, словно малышу, держаться за подол учительницы младших классов, соседи и так уже удивленно вскидывали брови, а ребята в округе потешались надо мной. Да и я сам слегка подсмеивался над собой – чего это я несусь к учительнице каждое утро. Небось весь квартал вот-вот начнет болтать о ненормальном мальчишке, развешивающем ее постирушку, подметающем ее дворик, а ночами, когда небо усыпано звездами, мечтающем на ней жениться…

* * *

Спустя несколько недель вспыхнули в Иерусалиме кровавые столкновения между евреями и арабами, затем началась Война за независимость, бомбежки, осада и голод. Я отдалился от учительницы Зелды, уже не бежал к ней по утрам, умытый и причесанный, не сидел с ней в ее дворике. Не приносил ей свеженаписанных стихов. Если мы встречались на улице, я скороговоркой тарахтел: “Доброе-утро-как-поживаете-учительница-Зелда”. Без всякого вопросительного знака, и тут же убегал, не дожидаясь ответа. Я стыдился того, что было. И стыдился того, что не сказал ей, почему больше не бываю у нее, ничего не объяснив. И еще я стыдился того, что она-то точно знает, что в мыслях своих я с ней вовсе не расстался.

А затем наше семейство наконец-то выбралось из квартала Керем Авраам. Мы переехали в Рехавию – сбылась мечта моего отца. Потом умерла мама, а я уехал в кибуц. Иерусалим я хотел оставить в прошлом. Навсегда. Все прежние связи мои были оборваны. Временами в каком-нибудь журнале я натыкался на стихотворение Зелды – так узнавал я, что она жива и по-прежнему живет чувствами. Но после смерти мамы я чурался чувств и уж точно хотел держаться как можно дальше от женщин, живущих чувствами.

В год, когда вышла моя третья книга, “Мой Михаэль”, действие которой происходило в нашем квартале, увидел свет первый сборник Зелды “Досуг”. Я собирался написать ей несколько приветственных слов, но так и не написал. Думал послать ей свою книгу, но не послал: я ведь не знал, живет ли она по-прежнему на улице Цфания или переехала? Кроме того, “Моего Михаэля” я написал именно для того, чтобы подвести черту под моим иерусалимским прошлым, а не для того, чтобы вновь оказаться связанным с этим городом.

В некоторых героях рассказов из “Досуга” я узнал домашних учительницы Зелды, а также и кое-кого из наших соседей. После “Досуга” вышли поэтические сборники “Кармель невидимый” и “Ведь гора, ведь огонь”, принесшие Зелде известность и литературные премии. Поэтесса Зелда купалась в славе, но моя учительница Зелда, одинокая бездетная женщина, переплыла море своей славы, даже не оглянувшись по сторонам.

* * *

В годы моего детства, в конце британского владычества, весь Иерусалим сидел по домам и писал. Ведь в те дни радио почти ни у кого не было, не говоря уж о телевизоре, видео, стереосистемах, интернете, электронной почте или даже о телефоне. Но зато у каждого имелись карандаш и тетрадка.

В восемь вечера все сидели по своим жилищам, поскольку британцы ввели комендантский час. Но даже когда комендантский час отменяли, Иерусалим по своей воле сидел по домам и только ветер, уличные коты да лужицы света, отбрасываемого фонарями, метались снаружи. Да и их поглощала тень, когда проезжал патрульный британский джип с прожектором и пулеметом на крыше.

Ночи тогда были намного длиннее, потому что земной шар вращался тогда гораздо медленнее, а сила земного притяжения была намного сильнее. Электрический свет был тускл, потому что все были бедны и экономили на лампочках и освещении. Случалось, что электричество отключалось – то на несколько часов, а то и на несколько дней, – но жизнь продолжала себе течь и при свете закопченной керосиновой лампы. И зимние дожди были куда более затяжные, чем нынче, и вместе со струями дождя в закрытые ставни колотились ветры да грозы.

Каждый вечер у нас происходил церемониал: папа выходил на улицу и закрывал снаружи ставни. Мужественно папа нырял в разверстую пасть дождя, тьмы и неведомых опасностей ночи – так когда-то волосатые неандертальцы выбегали из теплой пещеры, чтобы добыть еду или защитить женщин своих и детей. Накинув на голову вывернутый наизнанку мешок, в одиночку, подобно рыбаку из рассказа “Старик и море”, выходил папа навстречу бушующей стихии.

Каждый вечер, завершив операцию “ставни”, папа возвращался и запирал дверь – на стене по обе стороны двери имелись железные скобы, на которые папа укладывал железный брус, и дверь наша становилась неприступной для врагов и погромщиков. Толстые каменные стены и железные ставни защищали нас от всех напастей мира – вместе с темной горой, которая, словно гигантский молчаливый борец, изготовившийся к схватке, тяжело нависала над нашим домом.

Весь внешний мир был отгорожен от нас, а внутри, в нашей бронированной ячейке, мы были только втроем – с обогревателем и стенами, укрытыми от пола до потолка слоями книг. Так наш дом, герметически закупоренный, каждую ночь медленно, словно бронированная подлодка, погружался в пучину зимы. А сам внешний мир заканчивался совсем рядом – если, выйдя со двора, повернуть налево, пройти еще примерно двести метров до конца улицы Амос, там еще раз налево и еще около трехсот метров, до последнего дома на улице Цфания. В этом месте дорога обрывалась, как обрывался и город, обрывался мир. Дальше лишь голые скалистые склоны, окутанные густой тьмой, ущелья, пещеры. И чужие деревни с каменными домами, иссеченными дождем и темнотой.

Из вечера в вечер сидели все жители Иерусалима в своих запертых домах и писали: профессора в Рехавии и ученые в Тальпиоте, мудрецы в Бейт ха-Керем и исследователи в Кирьят Шмуэль, поэты и писатели, идеологи и раввины, революционеры, пророки и мыслители. Если не книги, то статьи. Если не статьи, то рифмы, а то и памфлеты. И если не писали антибританские листовки, то сочиняли “письма в редакцию”. Или письма друг дружке. Весь Иерусалим из вечера в вечер склонялся над листом бумаги, правил, вычеркивал, шлифовал написанное. Дядя Иосеф и господин Агнон в домах один напротив другого в Тальпиоте. Дедушка Александр и учительница Зелда. Господин Зархи и господин Абрамский. Профессор Мартин Бубер, профессор Гершом Шолем, профессор Хуго Бергман, доктор Бен-Цион Нетаньяху… И возможно, моя мама. Папа писал о проникновении санскритских мотивов в национальный литовский эпос. Или о влиянии Гомера на становление поэзии Белоруссии. Он словно поднимал по ночам в нашей маленькой подлодке перископ, вглядываясь отсюда в Данциг или Словакию. И сосед наш справа, господин Лемберг, писал – сочинял мемуары на идише. И уж конечно, соседи слева, Быховские, тоже писали вечерами, и соседи сверху, семейство Розендорф, и семейство Штих из дома напротив. Только гора – сосед наш за задней стеной, – только она помалкивала. Ни строчки так и не написала.

Книги были той ниточкой жизни, что соединяла нашу подлодку с внешним миром. Со всех сторон нас осаждали: и горы, и пещеры, и пустыни, и британцы, и арабы, и подпольщики, и автоматные очереди в ночи, и взрывы, и засады, и аресты, и обыски, и тревога за будущее.

В те годы я надеялся, что вырасту и стану книгой.

Не писателем, а книгой. И причиной тому был страх.

Ибо постепенно всем, чьи родные так и не добрались до Эрец-Исраэль, стало ясно, что немцы убили их всех. В Иерусалиме царил страх, который люди всеми силами пытались загнать поглубже. Танки Роммеля докатились чуть ли не до порога Эрец-Исраэль. Итальянские самолеты бомбили Тель-Авив и Хайфу. Кто знает, что еще уготовят нам англичане перед тем, как уйдут. А после их ухода разве не поднимутся тотчас толпы кровожадных арабов, миллионы разъяренных мусульман, чтобы вырезать нас? Не оставят в живых никого, даже младенцев.

Конечно, взрослые старались не говорить обо всех этих ужасах в присутствии детей. По крайней мере, на иврите. Но случалось, что срывалось с их губ слово. Или кто-нибудь кричал во сне. Квартиры-клетушки были крохотными, стены тонкими, и ночами, когда гасили свет, я слышал, как родители перешептываются в кухне за стаканом чая и бисквитами “Фрумин”. Я улавливал слова “нацисты”, “партизаны”, “лагеря смерти”, “поезда смерти”, “дядя Давид”, “тетя Малка”, “маленький Даниэль” – мой двоюродный брат и ровесник.

И в душу просачивался страх: не все дети станут взрослыми. Некоторых убивают еще в колыбели. Или на прогулке.

На улице Нехемия с одним переплетчиком случился нервный срыв, он вышел на балкон и принялся вопить: “Евреи, спасайтесь! Спешите! Они всех нас сожгут!”

Воздух был напоен страхом. И я уже знал, как легко убить человека.

Правда, и книги сжечь вовсе не трудно. Но все-таки я вырасту и стану книгой, и всегда есть шанс, что хоть один экземпляр уцелеет – если не здесь, то в другой стране, в другом городе, в захолустной библиотеке, в уголке на забытой всеми полке. Я ведь сам видел, как книги умеют притаиться, погрузиться в пыльную темень, спрятаться меж пухлыми томами, под грудами журналов. Там, в темноте, находят они убежище, за спинами других книг…

39

Спустя тридцать лет, в 1976 году, пригласили меня на два месяца в Иерусалим, чтобы прочесть несколько лекций в Еврейском университете. Университет выделил мне однокомнатную квартиру на горе Скопус, там каждое утро сидел я и писал рассказ “Господин Леви”, вошедший в книгу “Гора Дурного совета”. Действие рассказа происходит на улице Цфания в последние дни британского мандата, и поэтому я отправился побродить по улице Цфания и соседним с ней, поглядеть, что изменилось с тех пор. Частная школа “Отчизна ребенка” давно закрылась, дворы забиты всяким хламом, фруктовые деревья зачахли. Учителя, чиновники, переводчики, кассиры, переплетчики, доморощенные философы, сочинители “писем в редакцию” – почти все они исчезли. А квартал заполнила религиозная беднота. Почти все наши соседи исчезли, если судить по фамилиям на почтовых ящиках. Только госпожу Штих, маму горбатенькой девочки Менухеле, я видел один раз издали: она дремала на скамеечке в углу захламленного двора, рядом с мусорными баками. С каждой стены вопили хриплыми голосами надписи, грозящие грешникам всевозможными карами: “Сметены ограды скромности!”, “Великая беда навалилась на нас!”, “Не прикасайтесь к нашим Мессиям!”, “Камень из стены возопит о злой напасти!”, “О горе! Велика жуткая мерзость, подобной ей еще не было в Израиле!” И все в таком вот духе.

Тридцать лет не видел я свою учительницу, преподававшую во втором классе частной школы “Отчизна ребенка”. И вот внезапно я обнаружил, что стою на пороге ее дома. На месте лавки молочника господина Лангермана, продававшего молоко из тяжелых круглых железных бидонов, теперь был галантерейный магазин. Религиозный люд мог купить там ткани, пуговицы, кнопки, крючки, молнии, карнизы, занавески. Вряд ли учительница Зелда здесь живет.

Но среди хлипких почтовых ящиков нашелся и ее – тот самый, из которого в детстве я выуживал почту, поскольку замочек заржавел и не открывался. Сейчас ящик был просто взломан: кто-то – наверняка мужчина и наверняка более нетерпеливый, чем учительница Зелда или я, – раз и навсегда сломал замок. И надпись на ящике изменилась: вместо “Зелда Шнеерсон” было написано “Шнеерсон Мишковский”. Странно, имени Зелда нет, дефиса между двумя фамилиями нет. Что, если мне откроет ее муж? Что я ему скажу? Или ей?

Я уже почти повернулся, чтобы сбежать, словно застигнутый врасплох ухажер в какой-то кинокомедии…

Я понятия не имел, что она вышла замуж, что овдовела. Мне даже в голову не пришло, что в ее доме я был восьмилетним мальчиком, а вернулся тридцатисемилетним мужчиной. Сегодня я старше, чем она была тогда.

* * *

Кстати, дело снова происходило ранним утром – как тридцать лет назад.

Конечно, следовало позвонить перед визитом. Либо написать несколько строк. А вдруг она на меня сердится? Не простила мне, что я ее оставил? Не простила мое молчание? Не простила за то, что я не навестил ее ни в связи с выходом в свет ее книг, ни в связи с присуждением ей литературных премий? А может, и она, подобно некоторым иерусалимским старожилам, затаила на меня обиду за то, что в “Моем Михаэле” я, по их мнению, плюнул в колодец, из которого когда-то пил воду? А если она изменилась так, что не узнать? Если это теперь совсем другая женщина?

ОСТАВИЛА СЛАДОСТЬ СВОЮ

Лишилась сладости я,

Но мед пророков мне не нужен.

Лишилась сладости я,

И дом мой стал другим.

Но и поныне в нем звучат голоса.

И праздники отмечают все так же.

Не стала я ветром в пустоте.

Я буду влагой для ростка.

Истомился он по воде.

Сердце мое по орбите мрака

Возвращается к Богу.

* * *

Минут десять стоял я перед дверью, потом зашел во дворик, выкурил сигарету или даже две, потрогал бельевые веревки, с которых когда-то снимал я ее скромные юбки, коричневые и серые. Среди плит, которыми был вымощен дворик, я обнаружил и одну с трещиной: она треснула под ударом камня, когда я колол орехи. И взгляд мой устремился поверх красных крыш Бухарского квартала на заброшенные холмы, что высятся к северу. Но теперь там ни пустырей, ни самих холмов – теперь там населенные кварталы Рамат Эшкол, Маалот Дафна, Гиват Мивтар…

Но что я скажу ей?

Здравствуйте, дорогая моя учительница Зелда? Надеюсь, я не помешал? Зовут меня, гм-гм, так-то и так-то…

Здравствуйте, госпожа Шнеерсон-Мишковская? Я был когда-то вашим учеником, быть может, вы помните меня…

Извините, я лишь на минутку. Мне нравятся ваши стихи…

Вы ничуть не изменились. Нет-нет, я не пришел брать у вас интервью…

* * *

Я позабыл, до чего же темны тесные иерусалимские квартирки на первом этаже даже в солнечное летнее утро. Темнота отворила мне дверь, темнота, наполненная коричневыми запахами. Из темноты прозвучал ясный голос, который я помнил. Голос девушки, доверяющей словам и любящей их:

– Входи, Амос, входи.

И сразу за этим:

– Ты наверняка захочешь, чтобы мы посидели во дворе.

И затем:

– В лимонад тебе добавить чуточку сиропа?

И потом:

– Ох, прости, в детстве ты любил лимонад с капелькой сиропа, но ведь все меняется.

То утро и нашу беседу я воспроизвожу, разумеется, по памяти – словно пытаюсь восстановить из руин старинное здание по семи-восьми уцелевшим камням. Но среди тех немногих камней, что сохранились, эти ее слова. Именно их в точности сказала Зелда тем летним утром семьдесят шестого года. Тридцать лет спустя после нашего медового лета. За двадцать пять лет до того, как летним утром я напишу эти строки. Это воспоминания о визите, который, в свою очередь, призван был возродить воспоминания.

Я с улыбкой ответил:

– Спасибо. Буду очень рад выпить у вас лимонад, как когда-то.

– Так я и подумала, но посчитала нужным спросить.

Потом мы пили холодный лимонад (место, где когда-то стоял ящик со льдом, занимал теперь холодильник, маленький, устаревшей модели). Мы немного поговорили о прошлом. Да, она читала мои книги, а я читал ее, но как раз об этом мы говорили мало, словно торопились пересечь опасный участок дороги.

Говорили о судьбе супругов Нахлиэли, Изабеллы и Гецеля. О других общих знакомых. О переменах в квартале Керем Авраам. Моих родителей и ее мужа, который умер лет за пять до моего визита, упомянули мимолетно и тут же переключились на обсуждение Агнона и, кажется, Томаса Вулфа (“Взгляни на дом свой, ангел” тогда как раз перевели на иврит). Постепенно привыкнув к полумраку, я с удивлением обнаружил, что все вещи в комнате остались на своих местах. Коричневый мрачный буфет притулился в углу, словно старый пес. За стеклами дремали чашки из сервиза. На буфете стояли фотографии родителей Зелды, выглядевших моложе ее. Была там еще фотография мужчины, и я догадался, что это муж Зелды, но все же спросил, кто это. Когда я задал этот вопрос, в глазах ее вдруг мелькнуло что-то задорное, она легко рассмеялась, но ответила сдержанно:

– Это Хаим.

Коричневый круглый стол как-то скукожился с годами и показался мне гораздо ниже. В книжном шкафу стояли религиозные книги, старинные, в черных потертых переплетах. Среди них было и несколько новых роскошных изданий – большого формата, в кожаных переплетах с золотым тиснением, а также четырехтомная антология “История средневековой ивритской поэзии в Испании и Провансе” профессора Хаима Ширмана, а еще коллекция поэтических сборников и даже романы – новейшая ивритская проза. В дни моего детства этот шкаф был высоким-высоким, теперь же он опустился до уровня моих плеч. Там и сям – на буфете, на этажерке и на полке у изголовья кушетки – стояли позолоченные подсвечники, зажигаемые в Хануку, безделушки из оливкового дерева, статуэтки из металла. Грустный горшок с цветами приютился на тумбочке, еще парочка – на подоконнике. И повсюду лежал полумрак, пропитанный коричневыми запахами, – вне всякого сомнения, это была комната религиозной женщины. Не келья аскета, а место, где человек сосредоточен на своем внутреннем мире, все тут было сдержанно и печально. Да, как она и сказала, “все меняется”. Нет, дело не в том, что она постарела, и не в том, что она теперь знаменита. Она стала серьезной.

* * *

Больше я ее не видел. Слышал, что она все же переехала. Что у нее появились близкие подруги, намного моложе ее и даже моложе меня. Слышал, что она тяжело заболела и в 1984-м, накануне шаббата, умерла.

Но я больше не виделся с ней, не писал ей, не отправил ей свою книгу. Я видел ее фото в литературных приложениях к воскресным газетам, и однажды, в тот день, когда она умерла, лицо ее мелькнуло в выпуске теленовостей.

Когда я встал, собираясь попрощаться, выяснилось, что и потолок опустился. Он почти касался моей головы.

Годы не сильно изменили ее. Она не подурнела, не растолстела, не усохла, глаза ее блестели как раньше, и смотрели они так же пристально и внимательно, словно вытягивали из меня все мои тайны.

И все же она переменилась. Учительница Зелда теперь очень походила на свою квартиру.

Словно серебряный подсвечник была она, словно тускло поблескивающий подсвечник в полумраке. И здесь мне хочется быть предельно точным: в ту нашу встречу Зелда была и свечой, и подсвечником, и темным пространством.

Вот как написал я о ней в своей книге “И то же море”.

ЧТО ХОТЕЛ Я И ЧТО Я УЗНАЛ

Я помню ее комнату.

Улица Цфания. Вход со двора.

Восемь с четвертью лет, в лихорадке.

Мальчик, обитающий в мире слов.

“Моя комната, – пишет она, – не задает вопросов

Ни восходам и ни закатам. Ей довольно,

Что солнце вносит поднос золотой,

А месяц – поднос серебряный”. Я помню.

Виноградом и яблоком угощала меня

В каникулы, в сорок шестом.

Я разлегся у нее на циновке,

Лживый мальчишка. Влюбленный.

Из бумаги я вырезал для нее

Цветы и венки. Юбка

Была у нее коричневая, похожая на нее.

Колокол и запах жасмина.

Молчаливая женщина. И коснулся

Я краешка платья ее. Случайно.

Что хотел я, того не узнал я.

А то, что узнал я, жжет.

40

Каждое утро, перед самым восходом или сразу после, я обычно выхожу проверить, что нового в пустыне. Пустыня здесь, в Араде, начинается в конце нашей улицы. Со стороны Эдомских гор прилетает по утрам восточный ветер, тут и там маленькие смерчи безуспешно пытаются оторваться от земли. Мини-смерчи трепещут, искажаются, теряют форму и угасают. Горы еще скрыты туманом, поднимающимся от Мертвого моря и серым покрывалом окутывающим и восход, и горные отроги, – будто и не лето сейчас, а глубокая осень. Но осень эта мнимая – спустя три часа снова воцарится сухая жара. Как вчера. Как позавчера. Как неделю назад. И как месяц назад.

Но пока ночная прохлада держится. Дыхание земли, смоченной росой, смешивается с легким запахом серы, душком овечьего помета, пыльными запахами колючек и погасших костров. Это запах Эрец-Исраэль с древнейших времен. Я спускаюсь к вади, пересохшему руслу. Иду по извилистой, довольно крутой тропке до края утеса, с которого открывается мне Мертвое море – в девятистах метрах подо мной, примерно в двадцати пяти километрах отсюда. Тень от гор на востоке падает на воду, окрашивая ее в цвет старой меди. Время от времени остроконечному лучу света удается пробить облака и коснуться воды. Море откликается слепящей мерцающей вспышкой. Словно в глубине его бушует буря и сверкают молнии.

Отсюда и до тех мест простираются голые меловые скалы с черными вкраплениями гранита. И меж этих скал, там, где начинается небесный свод, на вершине холма прямо передо мною – три черные козочки, рядом человеческая фигура, завернутая в черное от пяток до макушки. Бедуинка? А у ног ее собака? Но вот все они исчезают за склоном – и женщина, и козы, и собака. В сером застывшем мареве каждое движение кажется нереальным. Откуда-то доносится лай. Я вижу на тропинке, в нескольких шагах от себя, ржавую гильзу. Как она попала сюда? Быть может, как-то ночью прошел здесь караван контрабандистов с навьюченными верблюдами, пробирающийся в Синай или к южным отрогам Хевронских гор, и один из контрабандистов потерял эту гильзу. Или просто выбросил, спросив себя, зачем он ее таскает, к чему она ему.

В этот час можно услышать глубокий голос безмолвия пустыни. Это не та тишина, что бывает перед бурей, не тишина конца всего сущего, а безмолвие, окутывающее еще одну тишину, еще более глубокую. Несколько минут стою я там, вдыхая тишину, словно запах. А затем поворачиваю назад. Поднимаюсь от вади к концу улицы под возмущенный хор собак, заходящихся лаем в каждом дворе. Возможно, им кажется, что я несу с собой пустыню.

В кроне дерева у последнего на улице дома целый парламент ласточек увлечен шумной дискуссией, все перебивают друг друга, все кричат. Словно это и не птицы вовсе, а львы, так они грохочут; можно подумать, что уход ночи и первый свет – событие беспрецедентное, которое нужно срочно обсудить.

* * *

На подъеме улицы старый автомобиль заходится в приступе хриплого кашля, словно заядлый курильщик. Разносчик газет безуспешно увещевает пса, не желающего его пропускать к дому. Мой сосед, отставной полковник, невысокий, коренастый, загорелый, с грудью, заросшей густым лесом седых курчавых волос, поливает из шланга розы в палисаднике у своего дома. Его квадратное тело напоминает мне кованый сундук, засунутый в голубые тренировочные штаны.

– Розы изумительные. Доброе утро, господин Шмулевич.

– Что уж такого доброго в нынешнем утре? – атакует он с ходу. – То, что Перес уже успел продать всю страну Арафату?

Я замечаю, что на это можно взглянуть иначе, а он скорбно говорит:

– Одной Катастрофы, постигшей еврейство в годы Второй мировой, по-видимому, для нас недостаточно, чтобы извлечь уроки. Это несчастье ты называешь “миром”? Ты вообще слышал про Судетскую область? Про Мюнхен? Про Чемберлена?

У меня, разумеется, есть на это ответ, подробный и аргументированный, но я все еще наполнен тишиной, что впитал в вади, а потому говорю:

– Вчера вечером у вас играли “Лунную сонату”. Я проходил мимо и даже остановился, чтобы послушать. Это ваша дочь? Замечательно играла. Передайте ей.

Он перемещает струю на следующую клумбу и улыбается мне, словно застенчивый ученик, которого неожиданно выбрали тайным голосованием в ученический совет школы.

– Это не дочь. Дочь моя в Прагу умотала. Играла дочка моей дочери. Внучка то есть. Даниэла. Заняла третье место на конкурсе молодых дарований всего Южного округа. Хотя все говорили, что она заслуживала, по крайней мере, второго места. А еще она пишет очень красивые стихи. В них столько чувства. Может, у тебя найдется немного времени? Можно дать тебе почитать их? Подбодришь девочку. А то и в газету отдашь, чтобы напечатали? От тебя они уж наверняка примут…

Я обещаю господину Шмулевичу, что при случае с удовольствием прочитаю стихи Даниэлы. Конечно. Почему нет. Не стоит благодарности.

Про себя я засчитываю это обещание как мой скромный вклад в поддержку мира. Позже, в своем кабинете, я стою у окна с чашкой кофе в руке, на диване лежит утренняя газета. Слушаю по радио выпуск новостей – говорят о семнадцатилетней арабской девушке, тяжело раненной автоматной очередью при попытке заколоть израильского солдата на одном из блокпостов у Бейт-Лехема. Утренний свет, смешанный с серым туманом, уже начинает пламенеть, и вскоре его сменяет резкая, бескомпромиссная синева.

* * *

В мое окно виден маленький садик – несколько кустов, вьюнок, хилое лимонное деревце. Я все еще не знаю, выживет оно или умрет – крона чахлая, а ствол изогнулся так, что похож на руку, силой заломленную назад. Слово “изогнулся” потянуло за собой другое – “изгиб”, а оно пробудило воспоминание об отце, который говорил мне, что на иврите все слова, начинающиеся с букв аин и куф, как, например, слово икуль (изгиб), почти без исключения сообщают, что дело плохо.

– Да и ты сам, ваше высочество, наверняка обратил внимание, что инициалы твои, Амос Клаузнер, случайно или нет – это тоже аин и куф.

Быть может, сегодня я напишу статью для “Едиот ахронот”, самой тиражной израильской газеты, и постараюсь объяснить господину Шмулевичу, что наш уход с территорий, захваченных в ходе Шестидневной войны, не ослабит Израиль, а только укрепит его. Объясню, что неверно в любом событии вновь и вновь видеть только Катастрофу, Гитлера и Мюнхен.

Однажды долгим летним вечером, когда кажется, что вечерний свет не угаснет никогда, мы с господином Шмулевичем, в майках и сандалиях на босу ногу, сидели на нашей общей каменной ограде, и он рассказал мне, как двенадцатилетним мальчиком был увезен в концентрационный лагерь Майданек, вместе с родителями, тремя сестрами и бабушкой. Уцелел только он один. Он не пожелал сообщить, как он выжил. Пообещал, что, может, расскажет в другой раз. Но и в другие разы он предпочитал попытки раскрыть мне глаза, чтоб оставил я свою наивность и перестал верить в возможность мира с арабами, мол, мне следует зарубить себе на носу, что их единственная цель – вырезать всех нас до единого, а их болтовня о мире – не более чем ловушка, способ усыпить нас, одурманить. Как тогда…

* * *

Я решил отложить статью. Незавершенная глава этой книги ждет меня на столе среди вороха отвергнутых черновиков, скомканных записок и страниц с тьмой вымаранных слов и строк. Это глава об учительнице Изабелле из школы “Отчизна ребенка” и кошках. Мне предстояло кое в чем пойти на уступки: вычеркнуть пару происшествий с котами и пару эпизодов с кассиром Гецелем Нахлиэли. Хотя они вполне забавны, но никак не способствуют продвижению повествования. “Способствуют продвижению”? Да я понятия не имею, куда эта книга вообще двигается и зачем этому “способствовать”.

Уже отзвучали утренние семичасовые новости, уже покончил я со второй чашкой кофе, но так и стою у окна. Маленькая птичка-медосос – невероятно красивая, с опереньем бирюзового цвета – поглядывает на меня с ветвей лимонного дерева. Она покачивается, трепещет крылышками, перепрыгивает с ветки на ветку, щеголяет передо мной всем блеском своего оперения. Головка у нее почти фиолетовая, шейка голубая с металлическим отливом, а на грудке что-то навроде изысканной желтой манишки. Добро пожаловать, птичка. О чем ты собираешься напомнить мне нынешним утром? О посвященных тебе строках Бялика? О супругах Изабелле и Гецеле Нахлиэли? О моей маме, которая некогда подолгу стояла у окна? Но довольно. Пора и за работу. Надо воспользоваться остатками той тишины, что впитал я в себя перед восходом.

* * *

В одиннадцать я сел в машину и поехал в центр Арада, чтобы уладить всякие дела: почта, банк, поликлиника, канцелярский магазин. Беспощадное солнце дотла выжигает улицы, вдоль которых стоят худосочные деревья с запыленными кронами. Свет пустыни уже раскален и до того ожесточился против тебя, что глаза твои сами собой превращаются в узкие щелочки – бойницы танка.

У банкомата небольшая очередь. И еще одна небольшая очередь у газетного киоска, где восседает господин Вакнин. В Тель-Авиве, летними каникулами в пятидесятом или пятьдесят первом году, неподалеку от квартиры тети Хаи и дяди Цви, на севере улицы Бен-Иехуда, показал мне мой двоюродный брат Игаэль киоск брата Бен-Гуриона. И каждый мог подойти и запросто говорить сколько влезет с родным братом Бен-Гуриона, очень на него похожим. И задавать ему вопросы. “Как поживаете, господин Грин? Сколько стоят вафли в шоколаде, господин Грин? Разразится ли в ближайшее время война, господин Грин?” Только о брате спрашивать было нельзя. Вот так. Очень он не любил, когда его спрашивали о брате.

Я завидовал тельавивцам: у нас, в квартале Керем Авраам, не было ни знаменитостей, ни братьев этих знаменитостей. Только “малые пророки”, как их называют в библейском каноне, присутствовали в именах наших переулков и улиц: Амос, Овадия, Цфания, и Вагай, и Зхария, и Наум, и Малахи, и Иоэль, и Хавакук, и Хошеа…

На углу центральной площади Арада стоял недавний репатриант из России. На тротуаре перед ним лежал открытый футляр от скрипки, куда прохожие бросали деньги. Играл он негромкую щемящую мелодию, наводившую на мысли о хвойных лесах, речках, избах, лугах и полянах, – обо всем этом мне рассказывала мама, когда мы с ней сидели в нашей тесной закопченной кухоньке, перебирали фасоль или чистили стручковый горох.

Но тут, на центральной площади Арада, свет пустыни сжигает призраки, рассеивает всякие воспоминания о хвойных лесах и осени, пропитанной туманами. Музыкант с гривой седых волос, с густыми белыми усами немного смахивает на Альберта Эйнштейна. А мне он немного напоминает профессора Шмуэля Хуго Бергмана, преподававшего моей маме философию в университете на горе Скопус. И даже я еще удостоился учиться у него в новом университетском кампусе Гиват-Рам в 1961 году, слушал его незабываемые лекции по истории диалогической философии – от Сёрена Кьеркегора до Мартина Бубера.

Две молодые женщины, похоже, из семей уроженцев Северной Африки, – одна очень худая, в полупрозрачной блузке и красной юбке, а подруга ее в брючном костюме с массой ремешков и застежек – остановились перед музыкантом. Минуту-другую слушают его игру. У него закрыты глаза. Женщины шепотом обмениваются впечатлениями, достают кошельки, и каждая из них кладет по одному шекелю. Худая женщина с чуть вздернутой верхней губой говорит:

– Ну как тут узнаешь, действительно ли это настоящие евреи? Говорят, что половина прибывающих сюда “русских” – и не евреи вовсе, а те, кто просто использует нас: едут из своей России и получают от нас корзину абсорбции. Задарма.

Подруга ее отвечает:

– А какая нам разница, пусть приезжают все, кто хочет, пусть играют на улицах, еврей, русский, грузин, друз – какая тебе разница? Дети их уже будут израильтянами, пойдут в армию, будут есть стейк с питой и соленьями, возьмут в банке ипотечную ссуду и целыми днями будут брюзжать, скулить и жаловаться…

Красная юбка настаивает:

– Да что с тобой, Сарит. Если позволить всем свободно ехать сюда – иностранным рабочим, арабам из Газы, арабам из Иудеи и Самарии, – то кто тогда вообще…

* * *

Но продолжение их дискуссии уже далеко от меня, я тороплюсь к машине. Напоминаю себе, что сегодня работа моя не сдвинулась с места, а утро уже утратило свою свежесть. Жара набирает силу, и пыльный ветер заносит к нам пустыню прямо в дом. Я наглухо закрываю окна, опускаю жалюзи, задергиваю занавески, задраивая каждую щелку, совсем как воспитательница моя Грета Гат – она тоже, помнится, законопачивала все щели, превращая свой дом в подводную лодку.

Несколько лет назад рабочие-арабы отремонтировали мой дом: пол выложили плитками, установили дверные коробки, навесили двери и окна. Внутри стен проложили трубы, водопроводные и канализационные, электропроводку, телефонный кабель. Столяр, крупный мужчина, любитель оперной музыки, сделал шкафы и книжные стеллажи. Еще при прежнем владельце дома подрядчик (он прибыл в страну из Румынии в конце пятидесятых годов) привез грузовик плодородного чернозема. Этим черноземом он покрыл, как покрывают повязкой рану, известняк и гранит, окружавшие дом. На привезенной плодородной земле бывший хозяин посадил кусты, деревья и траву. А я стараюсь лелеять их – не хочу, чтобы с моим садом повторилась та же история, что с грядкой, которую разбили мы с папой.

Несколько десятков первопроходцев, среди которых были люди, влюбленные в пустыню, и те, кто жаждал одиночества, а также несколько молодых супружеских пар, прибыли сюда в начале пятидесятых и поселились на краю пустыни – рабочие приисков и каменоломен, новых предприятий на берегу Мертвого моря, кадровые офицеры. История Арада такова: Лева Элиав, уроженец Москвы, выросший в Израиле, а вместе с ним группа строителей, энтузиастов-сионистов, задумали, спроектировали, вычертили на бумаге и очень быстро воплотили в реальности этот городок. Так возникли улицы, площади, аллеи и клумбы – недалеко от Мертвого моря, в забытых богом местах, куда в те дни, в начале шестидесятых, не подходили ни дороги, ни водопровод, ни линия электропередач, где не росло ни единого деревца, не было ни тропинки, ни дома, ни палатки, ни малейшего признака жизни. Даже окрестные бедуинские поселения возникли здесь лишь после того, как был построен Арад. Люди, основавшие Арад, были из тех, кто не лезет в карман за словом. Недолго думая, они провозгласили: “Пусть сгинет здесь пустыня!” (Как некогда мой отец, так и я не могу устоять перед соблазном поискать связь между словами “пустыня”, “пусть” и столь многозначным словом “пустить”.)

41

До того утра я за всю свою жизнь никогда не видел подобного дома.

Двор был окружен мощным каменным забором, за которым прятался фруктовый сад. Сад казался погруженным в полумрак, такой густой была тень, отбрасываемая деревьями и виноградными лозами. Изумленный взгляд скользил по аллеям в поисках Древа жизни и Древа познания. Перед домом был колодец, вокруг него – просторная площадка, мощенная полированными каменными плитами, красноватыми с голубоватыми прожилками. На краю площадки стояла беседка, плотно оплетенная виноградом, который продувал западный ветер. Несколько каменных скамеек и низкий широкий каменный стол манили под сень этой беседки, хотелось расположиться поудобнее в ее тени и наслаждаться жужжанием пчел, пением птиц, журчанием фонтана. Прямо у самой беседки был маленький бассейн в форме пятиконечной звезды, тоже каменный, выложенный внутри голубыми керамическими плитками, украшенными арабской вязью. В центре бассейна негромко журчал фонтан. Стайки золотых рыбок медленно сновали среди водяных лилий.

Мы трое, взволнованные, пораженные, поднялись по каменной лестнице, ведущей на широкую веранду, – с нее открывался вид на северные стены Старого города, за которыми виднелись минареты и купола. На веранде стояли плетеные кресла с подушками и скамеечки для ног. Рядом с креслами – небольшие инкрустированные столики. И здесь, как и в беседке, тянуло расположиться на отдых, любоваться видом на холмы и стены, дремать в тени крон или умиротворенно впитывать безмолвие гор.

Но мы не задержались ни в саду, ни в беседке, ни на веранде, а осторожно дернули за шнурок колокольчика у железной двустворчатой двери, покрытой замысловатыми металлическими барельефами: симметрично свисали виноградные гроздья, плоды граната, венки из цветов с усиками и тычинками. Пока дверь не открылась, дядя Сташек обернулся к нам и приложил палец к губам, словно подавая тете Мале и мне последний предупреждающий сигнал: вежливость! сдержанность! тактичность!

* * *

Вдоль всех четырех стен просторной прохладной гостиной тянулись мягкие диваны. Они стояли так близко друг к другу, что их деревянные резные подлокотники соприкасались. Мебель в комнате была изукрашена искусной резьбой: цветы, листья, венки – казалось, это представители сада, что окружает дом. Диваны были обтянуты полосатой тканью – красное с небесно-голубым. На диванах толпились пестрые, вышитые подушки. Пол покрывали ковры с богатым орнаментом, на одном из ковров в райских кущах резвились райские птицы. Перед каждым диваном стоял низкий столик, только вместо столешниц там были металлические подносы, круглые и вместительные. Поверхность этих подносов тоже покрывала затейливая гравировка, но уже не цветы и плоды, а абстрактный орнамент, напоминающий лабиринт. Его линии походили на арабские буквы, а возможно, это и в самом деле было стилизованное арабское письмо.

Из этого зала выходило не то шесть, не то семь дверей, которые вели во внутренние покои. Стены комнаты были затянуты вышитыми тканевыми панно, между которыми проглядывала кладка, и даже она была выкрашена в лилово-красные и зеленоватые тона. Потолки были высокие. На стенах украшения – старинные дамасские сабли, ятаганы, кинжалы, а также копья, пистолеты, длинноствольные ружья. Прямо напротив входа стояло массивное бордовое кресло, справа от него такое же кресло, но лимонного цвета, а слева – огромный, невероятно изукрашенный буфет в стиле барокко, настоящий дворец, с бесчисленными отделениями, где за стеклянными дверцами было не счесть фарфоровых чашек, хрустальных бокалов, серебряных кубков, начищенной медной посуды и безделушек из хевронского и сидонского стекла.

В глубокой нише между окнами расположилась зеленая ваза, инкрустированная перламутром, из нее торчали разноцветные павлиньи перья. В других нишах обосновались большие медные кувшины и сосуды из стекла и керамики. Четыре вентилятора, подвешенные к высокому потолку, с неумолчным жужжанием разгоняли воздух, наполненный густым сигаретным дымом. Из центра потолка, между четырьмя вентиляторами, прорастала гигантская медная люстра, похожая на густое ветвистое дерево, роскошная крона которого цвела хрустальными подвесками, плодоносила сверкающими грушами электрических лампочек, горящих даже теперь, хотя через широкие окна лился свет летнего утра. Верхнюю арочную часть окон венчали витражи, где симметрично повторялись букетики из клевера. Каждый лист окрашивал дневной свет по-своему: в красный, зеленый, золотистый, фиолетовый.

На двух противоположных стенах раскачивались подвешенные на крюках две птичьи клетки. В каждой клетке обитала пара нарядных попугаев, яркие перья их переливались всеми оттенками оранжевого, бирюзового, желтого, зеленоватого, синего. Время от времени один из попугаев грубым, хриплым, словно у старого курильщика, голосом выкрикивал: “Тфадаль!”[41], “Силь ву пле! Инджой!” А из клетки с другого конца комнаты тут же любезно отвечало сладкое сопрано: “Вери свит! Вери лавли!”[42]

Над притолоками дверей и над окнами по цветной штукатурке шла арабская вязь – зеленой краской были выписаны строки из Корана. В просветах между вышитыми панно висели портреты предков хозяев дома: тщательно выбритые эфенди, круглощекие и упитанные, в красных фесках с черной кисточкой, втиснутые в голубые плотные костюмы. Поверх необъятного живота спускались две золотые цепи, которые, описав дугу, исчезали каждая в своем кармане: одна в правом, а другая в левом. Тут же были портреты патриархов семейного клана – мрачные, властного вида мужчины с роскошными усами, явно привыкшие наводить трепет, они были закутаны в расшитые арабские накидки, на головах национальные платки, стянутые черными обручами. И были там еще два старинных портрета: всадники, грозные в своем великолепии, угрюмые бородачи. Они сидели верхом на благородных арабских скакунах, их головные платки развевались, как и лошадиные гривы. За пояс у всадников заткнуты кинжалы, а изогнутые полумесяцем сабли обнажены и вскинуты вверх.

Из окон с широкими подоконниками открывались склоны горы Скопус и Масличной горы, сосновая роща, скалистые спуски, южный склон Храмовой горы. Хорошо видна была цитадель Августы Виктории с башней, прусская крыша которой, серая и покатая, напоминала шлем кайзера Вильгельма II, построившего эту крепость в честь своей супруги. Чуть левее цитадели Августы Виктории виднелось здание с узкими окнами-бойницами, увенчанное куполом, – Национальная библиотека, где работал мой папа. Вокруг сгрудились остальные строения Еврейского университета и больницы “Хадасса”. По склонам далеких гор были разбросаны отдельно стоящие домики, между скалами можно было разглядеть овец и оливковые деревья – оливы были такие старые, будто росли они там еще с доисторических времен.

* * *

Летом 1947 года мои родители уехали погостить к друзьям в Натанию, а меня на пятницу и субботу отдали на попечение семейству Рудницких, Мале и Сташеку, а также их котам Шопену и Шопенгауэру.

Веди себя там как следует! Образцово! Слышишь? Помогай тете Мале на кухне. Не беспокой дядю Сташека. Развлекай себя сам, возьми книгу и почитай, чтобы они вообще не замечали тебя, а в субботу дай им поспать подольше! Будь молодцом, ты умеешь, когда захочешь.

Писатель Хаим Хазаз однажды посоветовал дяде Сташеку сменить свое польское имя, “от которого так и веет духом погромов”, на еврейское, убедил его принять имя Став (на иврите – осень), поскольку оно звучит почти как Сташек, но от него веет не погромами, а ароматом Песни Песней. На их двери почерком тети Мали было написано:

МАЛКА И СТАВ РУДНИЦКИЕ

Просьба не стучать

в принятые часы отдыха.

Дядя Сташек – коренастый, плотный, широкоплечий, курчавый. Его заросшие волосами ноздри темны, словно пещеры, у него густые брови, одна из которых всегда приподнята кверху, что придает ему выражение то ли сомнения, то ли насмешливости. Одного из передних зубов у него нет, и потому лицо у дяди Сташека мальчишески-задиристое, особенно когда он улыбается.

Служил он в отделе заказных писем на Центральном почтамте Иерусалима, а в свободное время собирал материалы для нового жизнеописания средневекового еврейского поэта Иммануэля Римского.

Что же до устаза[43] Наджиба Мамдуха аль-Силуани из квартала Шейх Джерах, что лежит на северо-востоке Иерусалима, то это был богатый торговец, представлявший крупные французские компании, чья деятельность простиралась до Александрии и до Бейрута, а уж оттуда распространялась на Хайфу, Шхем и Иерусалим.

И вот случилось так, что в начале лета на почте потерялся крупный денежный перевод – то ли в виде векселя, то ли пакета акций. Подозрение пало на Эдуарда Силуани, старшего сына и компаньона устаза Наджиба из фирмы “Силуани и сыновья”. Парень был допрошен самим помощником главной английской полиции, а затем помещен в хайфскую тюрьму на время следствия. Устаз Наджиб, после безуспешных попыток помочь сыну, отчаявшись, обратился к мистеру Кеннету Оруэллу Нокс-Гилфорду, в ведении которого находились почта и телеграф, умоляя вновь провести поиски затерявшегося пакета. Он самолично отправил этот пакет, в чем готов присягнуть. Он, а не сын его и не клерк из конторы отправил этот конверт еще зимой заказным письмом. Он заявляет это со всей ответственностью. Да вот беда: квитанция потерялась, исчезла. Словно шайтан проглотил ее.

Мистер Кеннет Оруэлл Нокс-Гилфорд выказал устазу Наджибу свою симпатию, но с искренним сожалением объяснил, насколько мало шансов у новых поисков. Однако поручил Сташеку Рудницкому все заново проверить и выяснить все, что еще можно выяснить, о судьбе злосчастного заказного письма, отправленного несколько месяцев назад.

И дядя Сташек не поленился, перевернул все вверх дном, выяснил все детали, связанные с отправкой письма. И обнаружил, что исчезло не только само письмо. Исчезла запись о нем. Из книги регистрации был аккуратно вырван лист – словно его никогда и не было. Открытие это немедля возбудило подозрения у дяди Сташека, он зарылся в записи и нашел фамилию чиновника, принимавшего в тот день заказную корреспонденцию в почтовом окошке. После чего расспросил всех сотрудников почтамта и выяснил, в какой именно день, скорее всего, вырвали лист с записью. После этого было уже несложно выйти на виновного. Парень, сортировавший почту, заинтересовался солидным конвертом, посмотрел его на просвет и разглядел вексель, который он принял за крупную купюру и не устоял перед соблазном.

Потеря была доставлена адресату, молодого Эдуарда аль-Силуани немедленно выпустили из хайфской тюрьмы, честь уважаемой фирмы “Силуани и сыновья” была восстановлена, а “дорогой господин Став” со всем почетом и уважением был приглашен с супругой на чашечку кофе на виллу Силуани. Что же до милого мальчика (сына друзей семьи, которого не на кого оставить в субботнее утро), то, конечно же, какие вопросы, пусть вместе с четой Рудницких прибудет на виллу и милый ребенок. Вся семья аль-Силуани с нетерпением ждет возможности выразить благодарность и признательность господину Ставу, неподкупному труженику почты.

* * *

В субботу, после завтрака, незадолго до того, как мы двинулись в путь, я переоделся в свою парадную одежду. Папа и мама позаботились оставить ее тете Мале в честь предстоящего визита.

– Арабы весьма ценят внешние признаки этикета, – подчеркнул папа.

Выглаженная белоснежная рубашка с тщательно подвернутыми, словно вырезанными из картона рукавами, темно-синие брюки с двойными манжетами и острой стрелкой, строгий пояс из черной кожи с металлической пряжкой, на которой почему-то красовался герб Российской империи – двуглавый орел. Обут я был в сандалии, которые дядя Сташек, вставши рано поутру, начистил вместе со своими ботинками и туфлями тети Малы.

Несмотря на августовскую жару, дядя Сташек облачился в темно-синий шерстяной костюм (это был его единственный костюм), белую шелковую рубашку, привезенную им пятнадцать лет назад из родительского дома в Лодзи, и шелковый галстук спокойных голубых тонов, который повязывал он еще в день своей свадьбы. Что же до тети Малы, то она промучилась почти час перед зеркалом. Примерила вечернее платье, отказалась от него, попробовала сочетание темной плиссированной юбки и светлой льняной блузки, отказалась и от них, оценила, как сидит на ней легкое летнее платье, недавно купленное в магазине “Мааян Штуб”, – с брошкой и косынкой, с бусами без брошки и без косынки, с бусами и другой брошкой, но без косынки, с сережками в форме сосулек и без них.

И в результате тетя Мала решила, что воздушное платье выглядит слишком уж легкомысленно для предстоящего визита, и вернулась к вечернему платью, с которого начинала. Погрязнув в сомнениях, тетя Мала обратилась за помощью к дяде Сташеку и даже ко мне, взяв с нас клятву говорить правду и только правду, пусть даже самую обидную, – не слишком ли она расфуфыренная в вечернем платье? Не слишком ли оно театрально для неформального утреннего визита? Сочетается ли оно с прической? И если уж коснулись прически, то что думаете? Только чистую правду! Уложить косы вокруг головы или не укладывать? Может, вовсе распустить, пусть волосы падают на плечи?

Но в конце концов она остановилась на простой коричневой юбке и блузке с длинными рукавами, которую дополнила милой брошью бирюзового цвета. И надела голубоватые сережки-сосульки в цвет своих прекрасных глаз. А светлым волосам позволила свободно струиться по плечам.

* * *

По дороге дядя Став (его крепкое тело было плотно упаковано в шерстяной костюм, доставлявший ему жуткие страдания) давал мне разъяснения по поводу исторических различий между двумя культурами. Семейство аль-Силуани, говорил он, безусловно, достойное уважения европейское семейство: сыновья получили образование в престижных колледжах Бейрута и Ливерпуля, и все они отлично говорят на европейских языках. И мы тоже, со своей стороны, несомненно, – европейцы, но в несколько ином понимании. У нас, к примеру, не придается особого значения внешнему виду человека, главное – его внутренний, духовный мир. Даже такой гений, как Лев Толстой, не колеблясь, ходил в одежде крестьянина, а великий революционер Владимир Ленин презирал буржуазный стиль, предпочитая кожаное пальто и кепку простого рабочего.

Но наш визит на виллу Силуани – это особый, пожалуй, даже исключительный случай. Здесь не годится ни пример Ленина, отправляющегося к рабочим, ни пример Льва Толстого, общающегося с простым людом. Следует знать, объяснил дядя Сташек, что в глазах наших соседей, богатых и образованных арабов, живущих по стандартам европейской культуры, мы, новые евреи, – сброд, шумный, нищий, с дурными манерами, лишенный всякого воспитания и образования, совершенно не умеющий себя вести. Даже некоторые из наших лидеров, по-видимому, кажутся нашим соседям-арабам выскочками – из-за грубоватых манер и простецкой одежды. На почте дядя Сташек не раз мог убедиться, что новый еврейский стиль (сандалии и шорты цвета хаки, засученные рукава, полурасстегнутая рубаха) воспринимается британцами и особенно арабами как бескультурье, неуважение к окружающим. Конечно, это совершенно ошибочная оценка, и нет нужды вновь и вновь повторять, что мы верим в простую жизнь, в идею довольствоваться малым, не желаем производить впечатление. Но в ситуациях, подобных этому нашему нынешнему визиту, следует вести себя так, словно на нас возложена некая дипломатическая миссия. А посему мы должны крайне внимательно отнестись к своему внешнему виду, к своим манерам, к стилю разговора.

К примеру, от детей, подчеркнул дядя Сташек, ожидается полное невмешательство в беседу взрослых. Если к ним обратятся, и только в этом случае, дети обязаны отвечать вежливо и предельно кратко. Если будет подано угощение, то мальчику следует выбрать только то, что не рассыпается крошками и не течет. Если ему предложат добавку, то мальчик должен очень вежливо отказаться, даже если он до смерти хочет этих сладостей. И на протяжении всего визита мальчику следует сидеть прямо, не глазеть по сторонам, а главное, ни в коем случае не корчить рож. Рожи – это проявление самого недостойного поведения, а арабское общество, как известно, весьма чувствительно и ранимо, склонно к мести и никогда не забывает обид. Рожи станут не только дерзостью и оскорблением, но и нанесут непоправимый ущерб диалогу между двумя народами. Они станут тем маслом, что плеснут в костер ненависти, рожи могут привести к кровавой войне.

Короче, заключил дядя Сташек, на свете полно вещей, которые нельзя взваливать на плечи мальчика восьми лет от роду, но кое-что от него все же зависит. А ты, Малинька, дорогая, уж пожалуйста, помалкивай там, так будет лучше. Вообще ничего не говори, ни хорошего, ни плохого, кроме лишь необходимых слов вежливости. Как известно, в культурных традициях наших соседей, подобно традициям наших собственных праотцев, не принято, чтобы женщина вдруг открыла рот в мужском собрании. Посему, моя дорогая, лучше позволь своему природному женскому обаянию обходиться без слов.

* * *

В десять утра маленькая дипломатическая делегация, начищенная и надраенная, должным образом проинструктированная, выдвинулась из квартирки семейства Рудницких, расположенной на углу улиц Пророков и Чанселор. Шопен и Шопенгауэр, лысая птица Альма-Мирабель и птица-шишка остались дома. Мы держали путь на восток, к вилле Силуани, стоявшей на краю арабского квартала Шейх Джерах, у дороги, ведущей к горе Скопус.

Мы миновали подворье “Бейт Тавор”, бывшее некогда резиденцией чудаковатого немецкого архитектора Конрада Шика, ревностного христианина, чья душа была отдана Иерусалиму. Над воротами своей резиденции архитектор Шик возвел маленькую башню, что дало мне повод воображать истории про рыцарей и принцесс. По улице Пророков спустились мы к Итальянской больнице, построенной по образцу флорентийских дворцов – с зубчатой башней и черепичными крышами.

У Итальянской больницы повернули на север, в сторону улицы Сент-Джордж, обогнули религиозный квартал Меа Шеарим и углубились в мир высоких кипарисов, глухих заборов, решеток, каменных стен… Это был чужой, неведомый мне Иерусалим – эфиопский, арабский, оттоманский, Иерусалим паломников и миссионеров, Иерусалим монастырский, Иерусалим немецкий, греческий, армянский, американский, итальянский, русский, Иерусалим сосновых рощ, Иерусалим, замышляющий козни, пугающий и притягивающий своим колокольным звоном и чарами, чуждыми и потому притягательными… Город под вуалью, скрывающий опасные секреты, насыщенный крестами, минаретами, мечетями, город таинственный и молчаливый. Плывут по иерусалимским улицам, словно темные тени, служители разных религий в черных сутанах, рясах и мантиях, попы, монахини, кадии и муэдзины, муллы и нотабли разных этнических общин, богомольцы и паломники, плывут женские покрывала и капюшоны священников…

Было субботнее утро лета сорок седьмого года. Всего через несколько месяцев вспыхнут в Иерусалиме кровавые столкновения. Меньше года остается до ухода британцев, до блокады Иерусалима и бомбардировки, до голода, до раздела города между арабами и евреями. Но в ту субботу, когда шли мы в дом семейства аль-Силуани, над северо-восточными кварталами еще был разлит тяжелый покой. Но в нем уже ощущалось дуновение нетерпимости, дыхание сдержанной враждебности: откуда здесь эти евреи, мужчина, женщина и ребенок? И уж если вы зачем-то явились сюда, то не задерживайтесь здесь…

* * *

Человек пятнадцать-двадцать гостей и домочадцев уже собрались в гостиной, когда мы вошли. Словно паря в сигаретном дыму, сидели они на диванах, стоявших вдоль стен. Были тут и мистер Кардиган, и мистер Кеннет Оруэлл Нокс-Гилфорд, начальник Центрального почтамта и дяди Сташека. Он издали поприветствовал дядю Сташека, слегка приподняв бокал. Почти все двери, ведшие во внутренние комнаты, были закрыты, и лишь в просвете одной увидел я трех девочек, примерно моих ровесниц, – наряженные в длинные платья, они сидели на скамеечке, тесно прижавшись друг к дружке, разглядывали гостей и перешептывались.

Наджиб Мамдух аль-Силуани, хозяин дома, представил нам своих домочадцев и кое-кого из гостей. В том числе двух английских не слишком юных леди, пожилого французского ученого, греческого священника в рясе, с квадратной курчавой бородой. Хозяин восхвалял по-английски, а иногда и по-французски почетного гостя, коротко рассказывал, как дорогой Став предотвратил огромную беду, нависавшую несколько мрачных недель над семейством Силуани.

Мы пожимали руки, кивали, улыбались, отвешивали легкие поклоны, бормотали “хау найс”, “аншанте”, “гуд ту мит ю”. И даже преподнесли семейству аль-Силуани скромный символический подарок – альбом фотографий из жизни кибуцев: сцены в кибуцной столовой; портреты кибуцников – в поле и на животноводческой ферме; голые ребятишки, весело резвящиеся под струями дождевальной установки; старый араб-феллах, держащий под узду осла и удивленно разглядывающий огромный гусеничный трактор. Все фотографии сопровождались пояснениями на иврите и английском.

Аль-Силуани полистал альбом, вежливо улыбнулся, трижды кивнул головой, словно проникая в суть замысла этих фотографий, поблагодарил и положил альбом в одну из ниш.

Внезапно кто-то пронзительным голоском затянул песенку: “Ху вил би май дестини? Ху вил би май принс?”[44] А с другого конца гостиной ответил хриплый голос другого попугая: “Каламат я-шейх! Каламат я-шейх! Каламат!”[45]

Две скрещенные шпаги, начищенные до блеска, висели на стене над нашими головами в углу, где мы уселись. Безуспешно пытался я угадать, кто тут гость, а кто хозяева. Мужчины в большинстве своем были немолоды, лет пятидесяти-шестидесяти, а один – в поношенном коричневом костюме с обтрепанными обшлагами – и просто древним старцем. То был сморщенный, ссохшийся старик с ввалившимися щеками, седые усы его пожелтели от табака, как и костлявые пальцы. Очень походил он на один из портретов, висевших на стенах в позолоченных рамах. Дедушка семьи? Или, может, отец дедушки, потому что слева от устаза аль-Силуани сидел еще один старик, жилистый, высокий, сутулый, похожий на сломанный ствол дерева, коричневое темя его было покрыто серой колючей щетиной. Одет весьма небрежно: полосатая рубаха застегнута лишь до половины, а брюки чересчур широки. Я вспомнил про древнего старика Аллилуева из маминой сказки, у которого в избушке жил другой старик, еще более старый, чем он сам.

Было там и несколько молодых людей в белоснежных теннисных костюмах. Двое мужчин, сидевших рядом, выглядели близнецами, лет им было, наверное, за сорок, оба неимоверно толстые, с сонными лицами. Один перебирал пальцами янтарные четки, а другой курил, внося свою лепту в дымовую завесу, все сильнее заволакивающую гостиную. Кроме двух английских леди, на диванах сидели еще несколько женщин, другие женщины перемещались по залу, принимая все меры предосторожности, чтобы не столкнуться со слугами – при галстуках и с подносами, уставленными прохладительными напитками, бисквитами, стаканами с чаем и чашечками с кофе. Кто из женщин хозяйка, определить было сложно: некоторые из них явно чувствовали себя как дома. Одна крупная дама, в шелковом цветастом платье того же оттенка, что и ваза, из которой росли павлиньи перья, звенела при каждом движении серебряными браслетам, ораторствуя перед группой в теннисных костюмах. Другая дама, в платье из набивного ситца с изобильными фруктами (рисунок подчеркивал тяжесть ее груди и необъятность бедер), протянула хозяину дома руку для поцелуя и тут же вознаградила его тремя поцелуями в щеки – в правую, в левую, снова в правую. Еще я углядел пожилую матрону с сероватыми усиками. По залу сновало несколько симпатичных девушек, стройных, с ярко-красным ногтями, безупречными прическами, в спортивных юбочках. Они без остановки шушукались меж собой.

Мне казалось, что Сташек Рудницкий в своем шерстяном костюме, прибывшем вместе с ним в Эрец-Исраэль пятнадцать лет назад прямо из Лодзи, и Мала в простой коричневой юбке и блузке с длинными рукавами, со своими сережками сосульками, – самые изысканно одетые гости (после официантов). Даже начальник почтового ведомства мистер Нокс-Гилфорд явился в простенькой голубой рубашке, без пиджака и без галстука.

Из своей клетки в конце зала вдруг заорал по-французски голосом старого курильщика попугай: “Ме ви, ме ви, шер мадмуазель, ме ви, абсоллимо, натюрелемо!” Из клетки на противоположной стороне немедленно ответило ему на арабском избалованное сопрано: “Бас! Бас, я-эйни! Мин фадлак! Ускут! Бас у-халас!”[46]

* * *

Из облаков дыма временами материализовывались слуги в черно-бело-красном и один за другим пытались соблазнить меня – стеклянными и фарфоровыми вазочками, доверху наполненными миндалем, орехами, арахисом, жареными тыквенными и арбузными семечками. Они возникали передо мной с подносами, уставленными свежей выпечкой, фруктами, арбузными ломтями, кофе, чаем, высокими и запотевшими, словно с мороза, бокалами с соками (особенно привлекательным казался пурпурный гранатовый), в которых плавали льдинки, с тарелочками соблазнительного светлого пудинга, посыпанного миндальной крошкой… Но я ограничился лишь двумя кусочками пирога и стаканом сока, отказавшись от всех последующих предложений с вежливой, но непреклонной благодарностью. Ни на мгновение не проявил я слабости, ни на мгновение не забыл своих обязанностей, вытекавших из моего статуса дипломата низкого ранга, которого принимает у себя, настороженно приглядываясь к нему, сверхдержава.

Господин Силуани задержался возле нас, обменялся парой-тройкой фраз по-английски с тетей Малой и дядей Сташеком, был любезен, даже, кажется, сделал комплимент тете Мале по поводу ее сережек. Затем, извинившись и намереваясь перейти к другой группе гостей, он, чуть поколебавшись, вдруг с приятной улыбкой обратился ко мне на не совсем уверенном иврите:

– Мой господин, не желает ли он выйти в сад? Несколько детей уже гуляют в саду.

Кроме папы, любившего называть меня “ваше превосходительство”, никто в целом мире не называл меня “мой господин”. На один возвышенный миг я воистину стал в собственных глазах молодым еврейским господином, чья ценность ни в чем не уступает ценности всех этих молодых иностранных господ, разгуливающих себе там по саду. Когда в конце концов будет провозглашено свободное еврейское государство, тогда, как с чувством любил цитировать Жаботинского мой папа, сможет и наш народ присоединиться к семье народов – “как приближается лев ко львам”.

Как лев, приближающийся ко львам, покинул я гостиную, плавающую в сигаретном дыму. С просторной веранды окинул я взглядом стены Старого города, колокольни, минареты, купола. Затем медленно, с достоинством, с абсолютным осознанием своей национальной значимости, спустился по лестнице из тесаного камня и зашагал к виноградной беседке и дальше – в глубину сада.

42

В виноградной беседке сидела компания девушек лет пятнадцати. Я обошел беседку. Мимо меня проследовали несколько шумливых подростков. Меж деревьями прогуливалась молодая пара – они были погружены в негромкую беседу, но друг к другу не прикасались. В дальнем углу, в глубине сада, почти рядом с каменным забором, вокруг шершавого ствола густой шелковицы кто-то устроил место для сидения – то ли полка, то ли скамейка без ножек. Там, сдвинув коленки и опустив плечи, сидела бледная девочка с тонкой шейкой, черными волосами и черными ресницами. У нее была стрижка каре, волосы челкой ложились на лоб, и лицо ее словно светилось любопытством. Поверх кремовой блузки на ней было надето нечто темно-синее, гладкое, длинное, с двумя широкими лямками. На отвороте блузки приколота брошка из слоновой кости, напомнившая мне ту, что носила у воротника бабушка Шломит.

Девочка показалась мне ровесницей. Однако, судя по легким выпуклостям, обозначившимся под ее одеждой, а также по совсем не детскому взгляду, любопытному и вместе с тем снисходительному, она совсем не выглядела моей ровесницей, а была старше меня на два или три года – возможно, ей было одиннадцать, а то и все двенадцать. Я заметил, что ее густые брови сходятся на переносице, и это слегка искажало нежные черты лица.

У ног девочки возился в песке малыш лет трех, кудрявый, проворный. Он ползал, собирая опавшие листья и выкладывая из них круг.

Мужественно, на едином дыхании, я завел разговор, вывалив на девочку не меньше четверти моего запаса иностранных слов. Я был полон желания наладить с ней отношения и тем самым рассеять предубеждения и, пусть в малой степени, поспособствовать примирению между двумя нашими народами.

– Сабах ал-кир, мисс. Ана исми Амос, у инти, я-бинт? Вотре ном, силь ву пле, мадмуазель? Плиз. Йор нейм, кайндли.

Она больше не улыбалась. Сросшиеся на переносице брови придавали ей некоторую суровость, странную для ее возраста. Она кивнула, словно соглашаясь с собственными выводами, словно резюмируя полученные данные. Ее темно-синее платье было сильно ниже колен, но в промежутке между подолом и туфлями с застежками-бабочками я углядел голые щиколотки, темные, гладкие, женственные, совсем взрослые. Лицо мое залилось краской, я отвел глаза и уставился на ее брата, который ответил мне взглядом, в котором не было опасения, но не было и улыбки. И вдруг лицо его, смуглое и спокойное, сделалось очень похожим на лицо сестры.

* * *

Все, что я слышал от родителей, соседей, от дяди Иосефа, от учительниц и родственников, все, что доходило до меня в виде разных слухов, в тот миг всколыхнулось во мне. Я вспомнил все, о чем говорили во время чаепитий у нас во дворе по субботам и летними вечерами: нарастающая напряженность между арабами и евреями, подозрительность и враждебность – гнилой плод английского умения сеять раздор и ссоры, результат подстрекательства мусульманских экстремистов, рисующих нас в ужасающем свете, чтобы раздуть в сердцах арабов смертельную ненависть к евреям.

Осознание возложенной на меня миссии дало мне мужество обратиться к незнакомой девочке, попытаться завязать с ней беседу. Я собирался объяснить ей с помощью немногих, но убедительных слов, насколько чисты наши намерения, до какой степени неприемлемы для нас злые козни, сеющие вражду между народами, и до чего же будет здорово, если арабская общественность – в образе этой девочки с нежными губами – проведет время в обществе еврейского народа, который представляю я – вежливый, симпатичный, достойный посол восьми с половиной лет.

Вот только я совсем не продумал, что стану делать, если после вступительной фразы понадобится новый залп из иностранных слов. Как убедить эту девочку в том, что наше возвращение в Сион есть торжество справедливости? С помощью пантомимы? Посредством танца? И как, не имея нужных слов, добьюсь того, чтобы осознала она наши права на Эрец-Исраэль?

Короче, я был подобен тому глупцу, который кое-как усвоил, что в дебюте шахматной партии следует двинуть королевскую пешку на две клеточки сразу, и с достоинством, не колеблясь, сделал первый ход, но дальше не имел об игре ни малейшего понятия, не знал ни названий фигур, ни как ими ходят.

Я пропал.

Но девочка вдруг ответила, и ответила на иврите. Не глядя на меня, опираясь ладонями на скамейку, сосредоточив взгляд на брате, который аккуратно клал камешки в центр каждого листика, она сказала:

– Зовут меня Айша. А этот малыш – мой брат. Аувад. – И спросила: – Ты мальчик тех гостей, что с почты?

Ну, тут я объяснил ей, что я вовсе не мальчик “тех гостей, что с почты”, а сын их друзей, что отец мой – весьма известный ученый, устаз, а дядя моего отца – он еще более известный ученый, пожалуй, даже с мировым именем. Добавил, что ее уважаемый отец, господин Силуани, самолично предложил мне выйти в сад и завязать беседу с детьми, живущими тут.

Айша поправила меня, что устаз Наджиб Силуани вовсе не отец ей, а дядя ее матери. Она и ее семья живут не здесь, в квартале Шейх Джерах, а в квартале Тальбие. Она уже три года учится игре на фортепьяно у учительницы из Рехавии. От нее и от девочек, что вместе с ней учатся игре на фортепьяно, она немного научилась ивриту. Ей нравится, как звучит иврит, и квартал Рехавия тоже нравится. Чистый. Тихий.

– Квартал Тальбие тоже чистый и тихий, – поспешил я ответить комплиментом на комплимент.

Не согласится ли она со мной побеседовать?

– Да ведь мы уже беседуем.

Легкая улыбка мелькнула на ее губах. Она расправила подол платья, скрестила ноги, но уже по-иному, на мгновение мелькнули ее коленки, тоже скорее женские, чем детские. Взгляд ее теперь был устремлен мимо меня, на проглядывавший между деревьями забор.

Я, придав лицу важное выражение, принялся излагать, что в Эрец-Исраэль достаточно места для двух народов, если только хватит им ума жить друг с другом в мире и взаимном уважении. Но от смущения и заносчивости говорил не на своем обычном иврите, а на высокопарном языке папы и его гостей. Я походил на осла в бальном платье и туфлях на высоких каблуках. Почему-то я был убежден, что именно так следует говорить с арабами и с девушками. Если честно, прежде мне не доводилось говорить ни с арабами, ни с девушками, но я считал, что делать это нужно особенным образом.

* * *

Оказалось, что ее познания в иврите скромны, а может, это ее взгляды слишком отличались от моих. Но, вместо того чтобы ответить на мой вызов, она предпочла отступить. Ее старший брат, сказала она, учится в Лондоне, “солиситор” и “барристер” – вот кем он станет, а на иврите это, кажется, называется “авдокат”.

“Адвокат”, поправил я, все еще напыщенно. А что собирается изучать она, когда станет взрослой? То есть какую специальность? В какой области?

На мгновение она взглянула мне прямо в глаза, и я не покраснел – потому что смертельно побледнел. И сразу же поспешил отвести свой взгляд, устремив поверх головы малыша Аувада, увлеченно выкладывавшего вокруг ствола шелковицы четыре кольца из листьев.

– А ты?

– Ну, видишь ли, – я вытер взмокшие ладони о брюки, – видишь ли, у меня это так…

– Ты будешь адвокатом. Судя по твоему разговору.

Что, собственно, заставило ее так подумать?

– А я, – продолжила она, – я напишу книгу.

– Ты? Какую книгу ты напишешь?

– Стихов.

– Стихов?

– По-английски и по-французски.

– Ты пишешь стихи?

И еще она пишет стихи по-арабски, но никому их не показывает. Иврит тоже очень красивый язык. Люди пишут стихи на иврите?

Потрясенный самим ее вопросом, взбудораженный от нестерпимой обиды и от осознания миссии, я в неистовом волнении принялся декламировать стихи. Черниховский. Левин Кипнис. Рахель. Зеэв Жаботинский. И одно мое стихотворение. Все, что только вспомнилось. Я размахивал руками, я возвышал голос, я трепетал от избытка чувств. Я читал с выражением, гримасничая и слегка прикрыв глаза. Даже маленький Аувад повернул кудрявую голову в мою сторону и устремил на меня взгляд овечьих удивленных глаз, в котором сквозило легкое опасение. Внезапно он объявил на иврите:

– Дай мне минутку! Нет у меня ни минутки!

Но Айша не прерывала меня, не заявила, что с нее довольно, она вдруг спросила, умею ли я лазать по деревьям. Нет?

Трепеща от волнения и, кажется, уже чуть-чуть влюбленный, готовый выполнить любое задание, какое только придет ей в голову, я мигом превратился из поэта в Тарзана. Сбросил с ног сандалии, начищенные утром дядей Сташеком до такого блеска, что они сверкали как пара черных бриллиантов, наплевал на парадное свое облачение – белоснежную рубашку и отутюженные брюки. Подпрыгнув, я повис на нижней ветке, обхватил босыми ногами суковатый ствол, подтянулся и взобрался под сень густой кроны, на первую развилку, а потом выше, выше и выше. Руки-ноги у меня были исцарапаны, но меня это не трогало. Ссадин все прибавлялось, но я не замечал их, как не замечал пятен на одежде от ягод шелковицы. Я стремился вверх, выше линии стены, за пределы тени, к самой верхушке тутового дерева, – пока не обосновался на ветке, приникнув к ней животом, ветке довольно хлипкой, прогнувшейся подо мной. И там мои пальцы вдруг нащупали железную цепь, к концу которой была прикреплена круглая и довольно тяжелая гиря, вся ржавая, – черт знает, для чего предназначалось все это устройство, откуда оно взялось на тутовом дереве. Малыш Аувад, задумчиво глядевший на меня все это время, вдруг сказал:

– Дай мне минутку! Нет у меня ни минутки!

Похоже, это были единственные ивритские слова, которые он почему-то запомнил.

Итак, одной рукой я крепко ухватился за стонущую под моей тяжестью ветку, а другой стал размахивать цепью. При этом я издавал гортанный рык. Железная гиря описывала круги, все быстрее и быстрее.

Разве на протяжении шестидесяти поколений не привыкли они видеть в нас жалкий согбенный народ, этаких мотыльков, шарахающихся от любой тени, заслуживающих смерти? Но вот теперь этому близится конец, выходят на арену мускулистые еврейские парни, и весь мир содрогается от грозного рыка – это выходят львы.

Вот только лев на дереве не ждал и не ведал, откуда придет к нему несчастье. Лев был слепой, глухой и глупый. Глаза у него – да не видят. Уши у него – да не слышат. Он лишь размахивает и размахивает цепью, железное ядро рассекает воздух – он такое видел в фильмах про бесстрашных ковбоев, которые размахивают лассо, вычерчивая круги в воздухе.

* * *

Не видел, не слышал, не предполагал, не предвидел ничего этот лев на дереве. Хотя катастрофа уже была близко, ржавый кусок железа все сильнее натягивал не менее ржавую цепь, грозя вырвать льву руку из сустава. Гордыня. Глупость. Опьянение пробудившейся вдруг силой. Угар национального бахвальства. Ветка под ним отчаянно стонала. И девочка – нежная, умная, с черными бровями, сходящимися на переносице, – девочка, пишущая стихи, смотрела на него снизу вверх. И на губах ее все явственнее проступала этакая снисходительная улыбка. Нет, это не была улыбка поощрения, по заслугам оценивающая нового еврея-израильтянина, в этой улыбке проглядывали тонкая насмешка и снисходительное желание позабавиться. Улыбка словно говорила: все чепуха, и твоя выходка – чепуха, мы уже видывали и такое, и, пожалуй, похлеще этого, и этими жалкими потугами тебе не поразить меня. А уж если ты и вправду захочешь однажды удивить меня, придется тебе, голубчик, потрудиться в семь и в семьдесят семь раз больше.

А брат ее, который так и стоял под шелковицей, с интересом наблюдал за порханием белой бабочки. Кудрявый, серьезный, такой милый в своих коротких штанишках и красных ботиночках. И внезапно сверху раздался дикий вопль:

– Аувад! Аувад! Беги!

Мальчик, возможно, даже успел обратить взгляд круглых глаз к кроне дерева и, возможно, даже успел увидеть железное яблоко, несущееся к нему. Снаряд все увеличивался в размерах, он летел прямо в глаза малышу. И уж наверняка раскроил бы ему череп, если бы не просвистел мимо его носа и с глухим стуком не вонзился в красный маленький, прямо-таки кукольный башмачок, мгновенно наполнившийся кровью, – кровь показалась из дырочек для шнурков, запузырилась. И над кронами фруктовых деревьев взмыл вопль, тонкий, проникающий в самое сердце, душераздирающий вопль, от которого все твое тело пронзают мириады ледяных иголок и все замирает вокруг, словно ты оказался замурованным в самой сердцевине айсберга.

* * *

Не помню, как выглядело лицо потерявшего сознание малыша, которого несла на руках его сестра, не помню также, кричала ли она, звала ли на помощь, не помню, говорила ли она со мной. Не помню, когда и как слез я с дерева, или не слез, а упал вместе с веткой, подломившейся подо мной, не помню, кто перевязал мне рассеченный подбородок, из которого хлестала кровь прямо на мою парадную рубашку (шрам на подбородке у меня и по сей день), – я почти ничего не помню о том, что происходило между тем криком малыша и белоснежными простынями на двуспальной кровати дяди Сташека и тети Малы, где под вечер, с несколькими швами на подбородке, я свернулся в позе зародыша.

Но я и по сей день помню ее глаза – словно два обжигающих уголька в траурном обрамлении сходящихся на переносице черных бровей: презрение, отчаяние, ужас и жгучая ненависть смешались в пронзившем меня взгляде. А кроме презрения и ненависти, было во взгляде этом что-то еще, он словно говорил: “Да разве сразу же, с первой минуты, еще до того, как ты открыл рот, разве не следовало мне знать, что тебя нужно остерегаться, ведь уже издалека так и разило от тебя. Словно шел от тебя смрад…”

И еще я помню, как в тумане, волосатого мужчину, низкорослого, с густыми усами. На запястье у него были золотые часы с массивным браслетом. Возможно, это был один из гостей или один из сыновей гостеприимного хозяина, и он грубо волок меня, тащил за разодранную в клочья рубашку. По дороге я видел, как у колодца в центре мощеной площадки разгневанный человек бьет Айшу. Не по щекам, а тяжелой рукой, бил жестоко, размеренно, по голове, по спине, по плечам, по лицу – не так, как наказывают ребенка, а так, как вымещают гнев на лошади. Или на строптивом верблюде.

* * *

Конечно же, и мои родители, и Сташек с Малой намеревались позвонить и справиться о здоровье малыша Аувада, узнать, насколько серьезна травма. Наверняка собирались они выразить сожаление и стыд. Должно быть, размышляли о какой-то компенсации. Быть может, им казалось важным, чтобы гостеприимные хозяева своими глазами увидели, что и наша сторона не вышла без потерь: на рассеченный подбородок пришлось наложить пару-тройку швов. Вполне вероятно, что мои родители, посоветовавшись с Рудницкими, планировали нанести визит на виллу устаза аль-Силуани, визит примирения, отнести бедному малышу подарки, а мне, смиренному и изъеденному раскаянием, мне предстояло облачиться во вретище и лежать на пороге – в соответствии со старинными обрядами покаяния. Таким образом мы должны были показать семейству Силуани, да и всему арабскому народу, насколько мы сожалеем, насколько мы в смятении от происшедшего – и то, что мы достаточно благородны, чтобы не искать оправданий и смягчающих обстоятельств, что мы готовы нести тяжкую ношу стыда, раскаяния, вины.

Но пока они советуются, спорят относительно подходящего момента, возможно, даже поручают дяде Сташеку обратиться к его начальнику мистеру Нокс-Гилфорду с просьбой прощупать настроение семейства аль-Силуани – насколько все еще пылает там гнев, и как можно погасить его, и будет ли польза от визита с извинениями, и как воспримут наше намерение возместить причиненный ущерб. И пока советуются, выясняют и прощупывают, наступают праздники. Но еще до праздников, в конце августа 1947 года, на стол Генеральной Ассамблеи ООН ложится отчет с рекомендациями, подготовленными специальным комитетом ООН по Палестине.

И Иерусалим – хотя беспорядки еще не вспыхнули, – казалось, мгновенно напряг некие невидимые мускулы. И посещать те кварталы стало весьма неразумным.

* * *

Папа, набравшись мужества, позвонил в контору “Силуани и сыновья”, располагавшуюся в самом низу улицы Принцессы Мэри. Представившись по-английски и по-французски, папа попросил – опять же по-английски и по-французски – предоставить ему возможность поговорить с господином Силуани-старшим. Секретарь, молодой и вышколенный, с прохладной вежливостью попросил – по-английски и по-французски – оказать любезность и подождать пару минут, после чего вернулся к разговору и объявил, что он как секретарь фирмы уполномочен принять и записать все предназначенное господину Силуани. Папа продиктовал юному секретарю – по-английски и по-французски – краткое сообщение о наших чувствах, принес извинения, выразил беспокойство о состоянии дорогого малыша, сказал о нашей готовности нести все расходы, связанные с лечением, а также сообщил о нашем искреннем желании встретиться, чтобы выяснить все обстоятельства и исправить то, что можно исправить.

Ответа от семейства Силуани мы не получили ни напрямую, ни через мистера Нокс-Гилфорда. Пытался ли папа иными путями выяснить, насколько тяжела травма малыша Аувада? И что рассказала про меня Айша, а о чем умолчала? Если и удалось папе что-либо выяснить, мне он не сказал ни слова. Никогда мы с папой не говорили о той субботе. Даже случайно не упоминали. И даже спустя много лет, через пять лет после Шестидневной войны, то есть в 1972 году, в день поминовения Малы Рудницкой, когда несчастный Сташек, сидя в своем инвалидном кресле, полночи все говорил и говорил, вспоминая всевозможные ситуации, хорошие и ужасные, даже тогда ни словом не обмолвился он о той субботе на вилле Силуани.

Однажды, в 1967 году, сразу после Шестидневной войны, в результате которой Восточный Иерусалим перешел под израильскую юрисдикцию, я отправился туда сам. Ранним летним утром, в субботу, в точности той же дорогой, какой мы шли в ту субботу. Новые железные ворота в каменной ограде, перед домом черный, лоснящийся немецкий автомобиль, стекла которого закрыты серыми шторками. Верх каменной стены, окружавшей виллу, утыкан битым стеклом. Было ли так в прошлом, я не помнил. Поверх стен виднелись кроны деревьев. А над кронами развевался на легком ветру флаг иностранного государства. Рядом с новыми железными воротами сверкала начищенная медная табличка, которая на одном из европейских языков и на арабском указывала название державы. Ко мне уже направлялся охранник, вопросительно глядя на меня, я извинился и зашагал в сторону горы Скопус.

* * *

Рана на подбородке зажила довольно быстро.

Доктор Голландер, детский врач из поликлиники на улице Амос, со всей осторожностью удалила швы, наложенные в ту субботу на станции скорой помощи.

И в тот день, когда мне сняли швы, опустился непроницаемый занавес, скрывший все, что имело отношение к той катастрофе. И тетя Мала, и дядя Сташек тоже включились в эту операцию умолчания. Ни единого слова. Ни о квартале Шейх Джерах, ни об арабских малышах, ни о железной цепи, ни о фруктовых садах и тутовых деревьях, ни о шрамах. Табу. Не было. Никогда. Только мама в своей манере бросила вызов цензуре: однажды, когда сидели мы с ней вдвоем за кухонным столом, рассказала она индийскую притчу.

Много лет тому назад жили два монаха, державшие всевозможные строгие обеты и налагавшие на себя всяческие запреты. В частности, дали они обет пешком исходить всю Индию из края в край. И обет полного молчания: ни один из них не произнесет ни единого слова, даже во сне, во все дни их пешего путешествия. Не издаст ни звука. Но вот однажды, когда шли они берегом реки, услышали крик о помощи – кричала женщина, тонувшая в бурном потоке. Без слов младший монах бросился в воду и вынес женщину на берег, молча положил ее на песок, и оба аскета продолжили путь в полном безмолвии. И вот спустя полгода или даже целый год вдруг спросил молодой монах своего товарища: “Скажи, как ты думаешь – я согрешил, неся ту женщину?” Но товарищ ответил ему вопросом на вопрос: “А ты все еще продолжаешь нести ее?”

* * *

Что же до папы, то он вернулся к своим исследованиям. Погрузился в литературу Древнего Востока, аккадскую, шумерскую, вавилонскую и ассирийскую, изучал архивы, результаты раскопок в таких знаменитых местах, как Тель-эль Амарна и Хаттусас, был увлечен легендарной библиотекой царя Ашшурбанипала из Ниневии (папа называл его иногда на русский лад “Сарданапал”), странствиями Гильгамеша, искавшего тайну бессмертия, а также одной аккадской легендой про Адапа, правителя города Эреду, сына бога Энки. Груды книг, справочников, словарей громоздились на его столе в окружении исписанных листов и небольших карточек. Он пытался развеселить маму и меня своими вечными шуточками, навроде: если твоя мудрость украдена из одной книги, то ты всего лишь литературный вор, плагиатор, но если зачерпнул ты полные пригоршни мудрости в пяти книгах, то исследователь, а уже если потрудился и украл из пятидесяти книг, то прославленный исследователь.

С каждым днем все более напрягались некие невидимые мускулы Иерусалима. Страшные слухи, от которых стыла кровь, разлетались по нашим кварталам. Утверждали, что Лондон в ближайшее время эвакуирует из Эрец-Исраэль на две-три недели своих чиновников, чтобы позволить регулярным армиям стран Арабской лиги усмирить евреев и захватить Эрец-Исраэль. После чего арабы откроют дверь британской администрации, которая вернется через черный ход, когда евреи исчезнут. Иерусалим, считали стратеги в бакалейной лавке господина Остера, станет вскоре столицей короля Трансиордании Абдаллы, а мы, евреи… всех нас погрузят на корабли и переправят в лагеря беженцев на Кипре. Или разбросают по лагерям для перемещенных лиц на островах посреди Индийского океана – на Сейшельских или на острове Маврикий.

Были и те, кто винил еврейское подполье, – это Эцель, ЛеХи и Хагана своими кровавыми акциями против англичан и особенно взрывом в гостинице “Царь Давид”, центре британской администрации, навлекли на нас несчастье. Ни одна империя не спустит такого, не простит столь унизительных провокаций, и можно не сомневаться, что британцы решили наказать нас кровопусканием. Глупые, поспешные действия наших лидеров-фанатиков привели к тому, что британцы ненавидят нас, и Лондон решил позволить арабам вырезать нас всех до единого. До сих пор британские военные стояли между нами и арабами, но теперь англичане отойдут в сторону, а мы…

Были и такие, кто рассказывал: богачам из квартала Рехавия, подрядчикам и поставщикам, тем, у кого есть связи с британской администрацией, намекнули, что надо бы им покинуть Эрец-Исраэль или хотя бы переправить свои семьи в безопасное место. Рассказывали о тех, кто уже перебрался в Америку, а также о чиновниках, произносивших высокопарные речи; под покровом ночи они оставили Иерусалим и с семьями перебрались в Тель-Авив. Уж наверняка они знают то, что неведомо нам.

И были те, кто точно знал про группы арабской молодежи, ночами прочесывающие наши кварталы: в руках у парней кисти и ведерки с краской, и они помечают дома евреев, заранее распределяя их между собой. Рассказывали, что арабские вооруженные шайки, состоящие из приверженцев иерусалимского муфтия, уже заняли практически все склоны гор вокруг города, а британцы якобы этого не замечают. И еще говорили, что силы Арабского легиона Трансиордании под командованием бригадира сэра Джона Б. Глобба, он же Глабб-паша, заняли различные ключевые позиции по всей стране, чтобы нанести евреям сокрушительный удар. А вблизи кибуца Рамат Рахель на южной окраине Иерусалима вовсю окапываются “Мусульманские братья”, которым британцы позволили прибыть из Египта с оружием.

Были и те, кто надеялся, что с уходом британцев вмешается в наши дела Гарри Трумэн, что пришлет он сюда американские войска – дескать, два гигантских авианосца замечены неподалеку от Сицилии, и направляются корабли на восток. Президент Трумэн не позволит, чтобы еврейский народ пережил вторую Катастрофу, и это всего через три года после того, как были уничтожены миллионы. Богатые и влиятельные евреи Америки наверняка окажут на него давление.

Так или иначе, но почти все предсказывали войну.

Крупы, растительное масло, свечи, сахар, сухое молоко, мука исчезли с полок бакалейной лавки господина Остера: люди запасались продуктами впрок. Мама тоже купила мешочки с мукой, пачки сухарей, жестяные коробки с кашей “Квакер”, а также растительное масло и консервы, маслины и сахар. Папа принес две запечатанные канистры с керосином.

Папа по-прежнему каждый день уходил в половине восьмого на работу в Национальную библиотеку. По дороге его автобус проезжал через арабский квартал Шейх Джерах, неподалеку от виллы Силуани. Около пяти пополудни папа возвращался. Его потертый портфель разбухал от книг и журналов, еще стопку он обычно держал под мышкой, прижимая локтем. Мама каждое утро умоляла его не садиться в автобусе у окна. Даже наши субботние визиты к дяде Иосефу и тете Ципоре мы на какое-то время отложили.

* * *

Мне едва исполнилось девять, но я уже был пожирателем газет. Потребителем новостей. Страстным комментатором и спорщиком. Экспертом по военно-политическим проблемам, весьма авторитетным среди соседских ребят. Я подбирал остроумнейшие аргументы, способные обратить в нашу пользу самое черствое, самое застывшее британское сердце. Я постоянно твердил про себя речи, которые уж точно развернут арабов к пониманию и примирению, да что там, они будут просить у нас прощения. Арабы расплачутся от сочувствия к нашим страданиям и вместе с тем восхитятся нашими благородством и величием духа. Я вел беседы с Даунинг-стрит, с Белым домом, с Папой Римским, со Сталиным, с королями арабских стран.

“Еврейское государство! Свободная репатриация!” – выкрикивали демонстранты на митингах и шествиях. На одно такое шествие папа, с согласия мамы, взял меня с собой.

Толпы арабов каждую пятницу, выходя из мечетей, со злобой и ненавистью вопили: “Смерть евреям!” Или: “Палестина – наша земля, евреи – наши псы!”

Я запросто растопил бы их сердца, если бы мне предоставили такую возможность. Я указал бы им, что если в наших лозунгах и требованиях нет призывов причинить им ущерб, то лозунги, которые вопит арабская толпа, – очень непорядочные и только выставляют крикунов в неприглядном свете. В те дни я уже был не мальчиком, а скопищем праведных доводов. Маленький шовинист в шкуре миролюбца. Велеречивый националист-ханжа. Девятилетний сионистский пропагандист: мы – самые лучшие и справедливые, мы – безвинные жертвы, мы – Давид, вышедший против Голиафа, мы – жертвенные агнцы, мы – краса и величие Израиля. А они, все они – и англичане, и арабы, и прочие народы, – лицемеры, жаждущие нашей крови, стыд им и позор.

* * *

После того как правительство Великобритании объявило о намерении завершить свою административную деятельность в Эрец-Исраэль и вернуть ООН мандат на управление страной, назначен был специальный комитет для расследования ситуации в Палестине. В мае 1947 года на Генеральной Ассамблее ООН советский представитель Андрей Громыко от имени своего правительства выразил поддержку стремлению евреев создать собственное государство в Палестине. Годом раньше, в мае 1946-го, англо-американская комиссия, посетившая в Европе лагеря для перемещенных лиц, где томились сотни тысяч еврейских беженцев, избежавших уничтожения от рук нацистов, рекомендовала немедленно разрешить въезд в страну ста тысячам еврейских беженцев. Британские власти тогда отвергли эту рекомендацию…

И вот в конце августа 1947 года специальный комитет опубликовал свои решения: большинство его членов пришло к выводу о необходимости немедленно прекратить действие британского мандата. Комитет высказался за раздел Палестины на два независимых государства – арабское и еврейское. Территории, выделенные обоим государствам, были примерно равны по площади. Граница между ними, сложная и запутанная, была прочерчена в соответствии с особенностями расселения евреев и арабов. Предполагалось, что оба государства будут связаны общей экономикой, единой валютой и т. п. Иерусалим, по рекомендации комитета, станет особой нейтральной зоной, управляемой губернатором от имени ООН.

Евреи согласились принять этот раздел, хоть и со скрежетом зубовным: территории, выделяемые им, не включали ни еврейский Иерусалим, ни Верхнюю Галилею, ни Западную Галилею. Семьдесят пять процентов территории, предназначаемой евреям, составляла безжизненная пустыня. Но лидеры палестинских арабов и все арабские государства объявили, что не пойдут ни на какой компромисс, что они намерены “силой предотвратить реализацию рекомендаций комитета, утопить в крови любое сионистское государственное образование, которое попытается подняться хоть на одной пяди палестинской земли”. В глазах арабов вся Эрец-Исраэль была палестинской землей вот уже сотни лет – пока не пришли британцы, поощрявшие толпы понаехавших чужаков расселяться на этой земле; чужаки спрямляли холмы, выкорчевывали оливковые деревья, плодоносившие испокон веков, с помощью хитроумных уловок приобретали земли, участок за участком, покупая их у погрязших в коррупции землевладельцев, отбирали землю у феллахов, обрабатывающих ее многие поколения. Если их не остановить, то пронырливые еврейские колонисты проглотят всю землю, уничтожат любые признаки, что она принадлежит арабам, застроят ее своими домами под красными крышами, внедрят повсюду свои омерзительные обычаи, а еще немного – и они завладеют исламскими святынями и растекутся по соседним арабским странам. Если позволить им создать здесь государство, пусть даже самое крошечное государство, они наверняка воспользуются им как форпостом, и миллионы их ринутся сюда, словно саранча, и поглотят все, прежде чем арабы успеют отряхнуться от своей дремы.

В середине октября британский Верховный комиссар генерал сэр А. Г. Кеннингем, беседуя с Давидом Бен-Гурионом, тогдашним главой руководства Еврейского агентства, произнес фразу, прозвучавшую как скрытая угроза: “Когда придет катастрофа, боюсь, что мы не сможем ни защитить вас, ни помочь вам”.

* * *

– Герцль пророчествовал и знал, о чем пророчествовал. В дни Первого сионистского конгресса в Базеле в августе 1877 года он заявил, что через пять, самое большее – через пятьдесят лет будет создано еврейское государство в Эрец-Исраэль. И действительно, прошло ровно пятьдесят лет, и государство стоит у ворот.

Мама возразила папе:

– Не стоит. И нет никаких ворот. Есть пропасть.

В ответ папа сказал по-русски что-то резкое.

А я с радостью прокричал:

– Скоро война в Иерусалиме! Мы всех победим!

Но иногда, в одиночестве, под вечер или ранним субботним утром, пока родители еще спят и спит весь наш квартал, я вдруг застывал от острой тревоги, перед глазами моими вставала картина – девочка Айша несет на руках раненого малыша. Этот образ напоминал христианскую картину, которую однажды, когда зашли мы в одну из церквей, показал мне папа, шепотом объяснив ее содержание.

Дай мне минутку, нет у меня минутки, дай мне нет у меня, даймненетуменя, даймненетуменя…

* * *

В ноябре уже стал осязаемым занавес, разделявший Иерусалим. Городские автобусы еще курсировали, еще появлялись на наших улицах торговцы из окрестных арабских деревень со своими подносами, на которых лежали фиги, миндаль, плоды кактуса, называемые “сабра”. Но часть евреев уже покинула арабские кварталы, перебравшись в западную часть города, а кое-кто из арабских жителей западной части оставил свои дома и переехал в южные и восточные кварталы.

Только в мыслях своих мог я шагать на северо-восток по дороге, продолжающей улицу Сент-Джордж, под изумленным взглядом широко раскрытых глаз другого Иерусалима. То был Иерусалим старых кипарисов – черных, а не зеленых, высоких каменных заборов, забранных решетками окошек, потемневших от времени стен; Иерусалим чужестранный, притихший, скрытный; Иерусалим эфиопский, мусульманский, оттоманский; город паломников и миссионеров, город крестоносцев и тамплиеров; город, отяжелевший от козней; город греческий, армянский, итальянский, англиканский, православный, коптский, католический, лютеранский, шотландский, суннитский, шиитский, суфийский, алавитский; город монастырей; город, залитый колокольным звоном и завыванием муэдзинов; город сосновых чащ и лабиринтов переулков – запретных для нас, враждебно глядящих на нас из темноты; город, внушающий страх и притягивающий своими удивительными чарами, скрывающий тайну, таящий в себе несчастье… Темными призраками плывут там по улицам, в сумраке каменных стен, тени монахов-паломников в черных рясах и женщин, закутанных в черные покрывала.

* * *

Все члены семейства аль-Силуани, как стало мне известно после Шестидневной войны, еще в конце пятидесятых – начале шестидесятых оставили Восточный Иерусалим, который являлся тогда частью Иордании. Кое-кто из них эмигрировал в Швейцарию и в Канаду, некоторые поселились в Арабских Эмиратах или добрались до Лондона, а иные – и вовсе до Латинской Америки.

А их попугаи? Ху вил би май дестини, ху вил би май принс?

А Айша? А ее охромевший брат? Где звучит нынче ее рояль, да и есть ли у нее рояль? Или состарилась она и увяла среди глинобитных хибарок, опаленных знойным ветром пустыни и занесенных пылью, в одном из лагерей беженцев, где сточные воды текут посреди узкой немощеной улочки?

И кто же те счастливые евреи, что живут в доме из голубого и розового камня в квартале Тальбие?

43

В одном из нижних ящиков в моем арадском кабинете я нашел потертую картонную папку, а в ней записи, которые я делал, когда более двадцати пяти лет назад писал рассказы для сборника “Гора Дурного совета”. Среди прочего там коллекция вырезок из газет за сентябрь 1947 года.

• Еврейская дорожно-патрульная служба начала функционировать в Тель-Авиве с разрешения Верховного наместника. ДПС состоит из восьми полицейских, которые будут нести службу в две смены.

• Тринадцатилетняя арабская девочка из деревни Хавара, неподалеку от Шхема, предстала перед военным судом по обвинению в незаконном хранении оружия (винтовка).

• Нелегальные репатрианты, добравшиеся до берегов Эрец-Исраэль на корабле “Исход из Европы”, отправлены назад в Гамбург. Они заявляют, что будут изо всех сил сопротивляться любым попыткам высадить их с корабля.

• Четырнадцать гестаповцев приговорены к смертной казни в городе Любеке.

• Господин Шломо Хмельник из Реховота был похищен и жестоко избит группой “отколовшихся” подпольщиков, выступивших против политической линии лидеров Эрец-Исраэль, однако затем доставлен домой.

• Симфонический оркестр “Голос Иерусалима” выступит под управлением Ханоха Шлезингера.

• Голодовка Махатмы Ганди продолжается уже второй день.

• Певица Эдис де Филипп не сможет на этой неделе выступить в Иерусалиме, “Камерный театр” также вынужден отложить свой спектакль “Ты не возьмешь их с собой”. Тем не менее позавчера в Иерусалиме справили новоселье в новом доме на бетонных столбах по улице Яффо магазины Микулинского, Фраймана и Бейна, а также педикюрный кабинет “Доктор Шуль”.

• По словам арабского лидера Мусы Алами, арабы никогда не согласятся на раздел Эрец-Исраэль: ведь в свое время царь Соломон вынес свой вердикт – именно та мать, которая противится разделу на части родного дитяти, и является настоящей матерью, и евреям следует хорошо знать эту притчу и осознать выводы из нее. С другой стороны, Голда Меерсон, член исполкома Еврейского агентства (Сохнут), заявила, что евреи будут бороться за включение Иерусалима в еврейское государство, потому что Эрец-Исраэль и Иерусалим неразрывно слиты в наших сердцах.

А спустя несколько дней газеты писали:

• Поздней ночью араб напал на двух еврейских девушек неподалеку от кафе “Бернардия”, расположенного между кварталами Бейт ха-Керем и Байт ва-Ган. Одна из девушек сумела убежать, а вторая стала кричать так громко, что услышали жители окрестных домов, которые помешали скрыться подозреваемому в насилии. При расследовании, проведенном офицером О’Коннором, выяснилось, что задержанный работает на радиостанции и является дальним родственником известного иерусалимского семейства Нашашиби, но тем не менее в полиции отказались освободить задержанного в силу тяжести вменяемого ему правонарушения. Арестованный в свою защиту сказал, что он вышел из кафе пьяным и ему показалось, что две девушки обнажены и занимаются любовью под покровом темноты.

В другой день, тоже в сентябре 1947-го:

• Генерал-полковник Эдерли, председатель военного трибунала, перед которым предстал господин Шломо Мансур Шалом, распространитель нелегальных листовок, признал обвиняемого невменяемым. Инспектор господин Гердвич просил, чтобы обвиняемого не отправляли в сумасшедший дом, поскольку это нанесет ущерб его здоровью. Он призвал судей вместо этого временно изолировать осужденного в частной клинике, чтобы фанатики не использовали повредившегося в уме человека в своих преступных целях. Генерал-полковник Эдерли с великим сожалением заявил, что не сможет внять увещеваниям господина Гердвича, поскольку не располагает всеми необходимыми полномочиями, а также поскольку на него возложена обязанность арестовать несчастного обвиняемого до того момента, пока Верховный комиссар от имени Британской Короны не вынесет своего решения: имеется ли здесь место для смягчения наказания или даже для особой амнистии.

• На радиостанции “Голос Иерусалима” Цилла Беркович исполнит на рояле некоторые музыкальные произведения. Вслед за сводкой известий будет передан обзор господина Гурдуса, а в завершение передачи выступит певица Браха Цфира, которая исполнит народные песни.

* * *

Вечером, за чашкой чая, папа объяснял собравшимся друзьям, что по крайней мере с середины восемнадцатого века, задолго до появления современного сионизма, евреи уже составляли большинство среди населения Иерусалима. В начале девятнадцатого века, еще до начала массовой еврейской репатриации, Иерусалим, находившийся под властью оттоманской Турции, был самым населенным городом в Эрец-Исраэль: пятьдесят пять тысяч человек проживало в нем, среди которых около тридцати пяти тысяч составляли евреи. А ныне, осенью 1947 года, живут в Иерусалиме около ста тысяч евреев и примерно шестьдесят тысяч неевреев – арабов-мусульман, арабов-христиан, армян, греков, британцев и представителей многих других народов.

Однако на севере, западе и юге города простираются обширные арабские кварталы, среди них – Шейх Джерах, Американская колония, мусульманский и христианский кварталы Старого города, Немецкая колония, Греческая колония, Катамон, Бака и Абу Тор. На горах, окружающих Иерусалим, расположены арабские городки Рамалла, Эль-Бире, Бейт-Джалла, Бейт-Лехем (Вифлеем), а также множество арабских деревень.

На севере, на юге, на востоке и на западе от Иерусалима лежали земли, принадлежавшие арабам. Только считаные еврейские поселения были разбросаны вокруг города: Атарот и Бней Яаков на севере; Калия и Бейт ха-Арава на востоке, на берегу Мертвого моря; Рамат Рахель и Гуш Эцион на юге; Моца, Кирьят-Анавим и Маале ха-Хамиша на западе. В Войне за независимость 1948 года большинство этих поселений, как и еврейский квартал Старого города, были атакованы иорданским Арабским легионом. Все еврейские деревни, захваченные арабами в ходе Войны за независимость, были разрушены – все без исключения! Их жители либо были убиты, либо успели бежать, либо оказались в плену. Ни одному еврею арабы не позволили вернуться туда, где он жил. Арабы провели этническую чистку захваченных территорий, намного более основательную, чем та, что провели евреи по отношению к арабам. С территории Государства Израиль бежали или были изгнаны сотни тысяч арабов, но свыше ста тысяч человек остались жить в своих домах. Тогда как в секторе Газа и на западном берегу Иордана, захваченных арабами в ходе Войны за независимость, евреев не осталось совсем. Еврейские поселения были стерты с лица земли, синагоги и кладбища разрушены.

* * *

В жизни отдельных людей, как и в жизни целых народов, самые страшные конфликты разгораются именно между двумя гонимыми и преследуемыми. Только в сентиментальных фантазиях, весьма распространенных в определенных кругах, преследуемые и обездоленные непременно объединяются и в едином порыве устремляются на баррикады, дабы свергнуть жестокого угнетателя. На деле же два сына одного отца, жестоко издевающегося над обоими, не обязательно становятся союзниками, и не всегда общность судьбы сближает их. Часто братья видят друг в друге не товарища по несчастью, а отражение своего угнетателя.

Возможно, именно такова природа отношений евреев и арабов в последние сто лет.

Европа, унижавшая и обиравшая арабов, преследовала и угнетала и евреев. Именно Европа позволила, а то и помогла немцам уничтожить евреев. Но арабы видят в нас не горстку спасшихся от смерти, а новых представителей европейского колониализма. Они видят в нас Европу, хитростью вернувшуюся на Восток, на этот раз под маской сионизма, – чтобы вновь эксплуатировать и грабить.

Мы же видим в арабах не жертв, не братьев по несчастью, а погромщиков, кровожадных антисемитов, переодетых нацистов, словно наши гонители-европейцы обмотали головы кафией и отрастили усы, но это все те же изощренные убийцы, испокон веков жаждущие одного – перерезать всех евреев.

* * *

Осенью 1947-го в нашем квартале Керем Авраам не знали, чего ждать: то ли надеяться на защиту Генеральной Ассамблеи ООН, то ли на то, что британцы не бросят нас на произвол судьбы, не оставят наедине с арабами. Многие надеялись на скорое появление независимого еврейского государства. Надеялись на отмену запрета на репатриацию, на то, что сотни тысяч еврейских беженцев, гниющих после поражения Гитлера в лагерях для перемещенных лиц в континентальной Европе и на Кипре, смогут наконец-то обрести здесь дом. Но одновременно с надеждами рос и страх – страх, что миллионы здешних арабов при поддержке регулярных армий стран Арабской лиги играюче перережут шестьсот тысяч евреев, едва только британцы уйдут.

В бакалейной лавке, на улице, в аптеке открыто говорили об Освобождении, которое вот-вот станет реальностью. Говорили о еврейских генералах, которые уже приглашены из диаспоры; эти военачальники, служившие в Красной армии, в американских ВВС и даже в британском военно-морском флоте, примут на себя командование еврейской армией, которая будет здесь создана, едва завершится власть британцев.

Но дома люди делились страхами и другими надеждами. Быть может, британцы все-таки передумают уходить, быть может, они вовсе и не собираются уходить, и все это – не более чем коварство гнусного Альбиона, чтобы евреи сами попросили Британию не бросать их на произвол горькой судьбы? И тогда Лондон потребует от евреев – в обмен на продолжение британского покровительства – отказаться от террора, сдать все нелегальное оружие, выдать британской секретной службе все подпольные организации. Быть может, в самую последнюю минуту британцы изменят свое решение и не отдадут нас арабам? Может, хотя бы в Иерусалиме оставят регулярные армейские подразделения, чтобы защитить нас от погромов? А может, Бен-Гурион со своими товарищами там, в благодушно настроенном Тель-Авиве, не окруженном со всех сторон арабами, может, он все-таки одумается и откажется от авантюры под названием “Еврейское государство”, пойдет на компромисс с арабским миром? Или, может, ООН пришлет войска нейтральных стран, которые заменят британцев и защитят хотя бы Святой город, если уж не всю Святую землю, от кровавой бойни?

* * *

Азам-паша, генеральный секретарь Арабской лиги, угрожал, что “если они и в самом деле осмелятся пусть даже на попытку создать сионистское государство хоть на одной пяди арабской земли, утонут в своей еврейской крови”, а Ближний Восток станет свидетелем ужасов, “по сравнению с которыми побледнеют даже деяния монгольских завоевателей”. Иракский лидер Музарех ал-Баджаджи советовал евреям “собраться и убраться, пока не поздно”, ибо арабы уже поклялись, что после их победы не останется в живых ни одного еврея, кроме тех немногих, что проживали в Палестине до 1917 года. Но и им “будет милостиво позволено найти прибежище под сенью ислама – при условии, что раз и навсегда они прозреют, отвергнут сионистский яд и вновь станут скромной религиозной общиной под покровительством исламских народов, общиной, живущей по законам и обычаям ислама”. “Евреи, – ораторствовал проповедник в большой мечети Яффо, – вообще не народ и не религия, ведь всем известно, что Бог, всемилостивый и милосердный, ненавидит их, поэтому и осудил их на то, чтобы были они прокляты и ненавидимы веки вечные во всех странах. Жестоковыйные, сыны жестоковыйных эти евреи: пророк Мухаммад протянул им руку – а они плюнули в него, Иса протянул им руку – они убили его. Даже пророков собственной презренной религии они побивали камнями. Не зря решили народы Европы избавиться от них раз и навсегда, а теперь Европа злоумышляет спровадить их всех к нам, но арабы не позволят Европе сливать сюда свои сточные воды. Мы мечом выкорчуем эти шайтанские козни – превратить святую землю Палестины в свалку отбросов со всего мира”.

А тот человек из магазина женской одежды тети Греты? Тот добрый араб, что спас меня из ловушки тьмы, человек с кругами под глазами, с коричневым успокаивающим запахом, с портновским сантиметром на шее, с теплой щекой и приятно щекочущей щетиной? Этакий папа Карло, который медленно нес меня в лабиринте вешалок с женской одеждой? Неужели и он тоже? Неужто и он “готовит сейчас свой кривой кинжал, намереваясь зарезать всех нас”? Неужели он прокрадется на улицу Амос во мраке ночи, с длинным кривым ножом в зубах, перережет мне горло, заколет папу с мамой и “утопит всех нас в крови”?

* * *

Еврейский Иерусалим походил на провинциальный городок из рассказов Чехова: перепуганный, растерянный, взвинчивающий себя сплетнями и ложными слухами, беспомощный, тонущий в тревоге.

Двадцатого апреля 1948 года Давид Бен-Гурион после беседы с Давидом Шалтиэлем, командующим еврейскими вооруженными силами в районе Иерусалима, запишет в своем дневнике ответ военного на вопрос, каким тот видит еврейский Иерусалим:

Человеческий фактор в Иерусалиме: 20 % нормальных, 20 % привилегированных (университет и тому подобное), 60 % странных (невежественные, темные провинциалы).

Уж не знаю, улыбался ли Бен-Гурион, записывая это в дневнике, но наш квартал Керем Авраам точно не входил ни в первую категорию, ни во вторую.

В лавке зеленщика Бабаева наша соседка госпожа Лемберг кричала:

– Я им больше не верю! Никому я больше не верю! Все это сплошной подлый заговор!

Ей стала возражать госпожа Розендорф:

– Нельзя, нельзя так говорить. Уж простите меня. Вы уж извините меня, но такие разговоры только сильнее подрывают веру. Что вы себе думаете? Что наши парни пойдут сражаться за вас, рисковать собой, если вы станете обвинять всех в заговоре?

Тут вмешался зеленщик:

– Я арабам не завидую. Есть в Америке такие евреи, которые скоро пришлют нам атомную бомбу.

И моя мама:

– Что-то это лук не ахти. И огурцы тоже.

Но госпожа Лемберг (от которой вечно попахивало вареными яйцами, потом и кисловатым душком мыла) не унималась:

– Все это заговор, говорю вам! Сплошной театр! Комедия! Бен-Гурион втихую уже согласился продать весь Иерусалим муфтию, его арабским шайкам, иорданскому королю Абдалле, а за это англичане с арабами согласятся оставить ему его кибуцы, Нахалал, Тель-Авив со строительной компанией Солель Боне, с этим его профсоюзом. Только это его заботит! А что будет с нами – да пусть всех вырежут, пусть сожгут заживо, плевать им! Иерусалим? Да для них лучше всего, если он провалится в тартарары, чтобы в их стране, которую они так хотят себе устроить, было поменьше религиозных и поменьше интеллигенции!

Тут на нее накинулись уже со всех сторон:

– Что с вами такое?! Госпожа Лемберг! С ума вы сошли, что ли?! Тут же ребенок! Он все понимает!

А все понимающий ребенок тут же принялся излагать услышанное от отца:

– Когда британцы уберутся восвояси, все подпольные организации объединятся и победят врага.

С улицы донесся голос невидимой птицы, обитавшей на гранатовом дереве. Она тоже решила внести свою лепту в дискуссию:

– Ти-да-ди-да-да.

И после раздумчивой паузы:

“Ти-да-ди-да-да!!”

44

В сентябре и октябре 1947 года газеты наперебой предполагали, допускали, оценивали и анализировали. Вынесут ли на голосование Генеральной Ассамблеи ООН предложение о разделе? Преуспеют ли арабы в своих злокозненных попытках изменить рекомендации по разделу или вовсе отменить голосование? А если дело дойдет до голосования, то есть ли шансы набрать нужные две трети голосов, чтобы резолюция о разделе прошла?

Каждый вечер после ужина мы все втроем устраивались за кухонным столом. После того как была тщательно протерта клеенка, папа раскладывал на столе свои карточки и принимался подсчитывать в болезненно-желтоватом свете слабой электрической лампочки, каковы наши шансы победить в голосовании. С каждым вечером настроение его ухудшалось. Расчеты показывали, что нас наверняка ждет жестокое поражение.

– Вся дюжина арабских и мусульманских стран, разумеется, объединится против нас. Католическая церковь, без сомнения, дергает за все ниточки, чтобы повлиять на католические государства и заставить их проголосовать против, поскольку государство евреев противоречит основам веры, а Ватикану нет равных в искусстве дергать за ниточки за кулисами. Таким образом, мы, по-видимому, потеряем все двадцать стран Латинской Америки! С другой стороны, Сталин, без сомнения, прикажет всем своим сателлитам проголосовать согласно его антисионистскому курсу – вычитайте еще тринадцать голосов. Не говоря уж об Англии, которая всегда подзуживает против нас, все ее доминионы – Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка, – все тоже будут против создания еврейского государства. А Франция? А другие просвещенные страны вслед за ней? Франция не осмелится восстановить против себя миллионы своих мусульман в Тунисе, Алжире, Марокко. А возьмем Грецию… У нее же тесные торговые связи со всем арабским миром, большие греческие общины в арабских странах. А Америка? Точно ли поддержка Америкой плана раздела – дело решенное и окончательное? И если начнут строить козни нефтяные гиганты?

Снова и снова пересчитывал папа соотношение сил при голосовании. Каждый вечер пытался он отвратить крушение, составить хитроумную коалицию из стран, идущих в американском фарватере, и стран, у которых, возможно, имеются свои расчеты – немного досадить арабам. А также из маленьких порядочных стран вроде Дании или Голландии, – стран, видевших воочию ужасы Холокоста, может, хватит им мужества действовать по совести, а не в связи с нефтяными интересами?

* * *

Неужели и семейство Силуани на своей вилле в квартале Шейх Джерах (каких-то сорок минут ходу от нас) тоже сидит, склонясь над листом бумаги? И ведет те же расчеты, только основываясь на противоположных предположениях? Неужели они, как и мы, опасаются того, что должно случиться, – как, к примеру, проголосует Греция? И у них есть оптимисты и пессимисты, циники и фаталисты? И они каждый вечер в тревоге приписывают нам козни и дерганье за ниточки? Они боятся нас совсем так же, как мы боимся их?

А Айша? А ее родители в квартале Тальбие? Быть может, и они сидят за кухонным столом – усатые мужчины и хорошо одетые женщины, хмуря сросшиеся на переносице брови? На столе блюда с засахаренными апельсиновыми корками, собравшиеся перешептываются, замышляют “утопить нас в крови”. Играет ли Айша на рояле те мелодии, которым научила ее еврейская учительница? Или теперь ей это запрещено?

Или все они молча стоят у постели малыша Аувада. Ему ампутировали ногу. По моей вине. Или у него агония, и он умирает от заражения крови. По моей вине. Удивленные щенячьи глаза, любопытные и наивные глаза, закрыты. Лицо у него исхудало и белое, как снег. Боль пропахала борозду на лбу. Прелестные его кудряшки спутались. Дай мне минутку, нет у меня минутки. Он стонет, дрожит от боли. Или тихонько плачет, тоненьким голоском. Малыш даймненет. А сестра его сидит у изголовья и ненавидит меня. Ибо из-за меня, только из-за меня били ее там смертным боем, жестоко и методично, по спине, по голове, по хрупким плечикам. Как лупят взбунтовавшуюся лошадь. Из-за меня.

* * *

Дедушка Александр и бабушка Шломит иногда навещали нас в те осенние вечера 1947 года, сидели с нами, участвовали в папиных биржевых спекуляциях с подсчетом голосов. Заходили Хана и Хаим Торен, Рудницкие, тетя Мала и дядя Сташек, соседи Розендорфы, другие соседи, Тося и Густав Крохмаль. У господина Крохмаля был крохотный закуток на спуске улицы Геула, там он, бывало, сидел целыми днями в кожаном фартуке, в очках с толстыми стеклами и лечил кукол.

Художественное лечение.

Мастер из Данцига.

Доктор игрушек.

Когда мне было лет пять, дядя Густав починил бесплатно мою рыжую куклу-танцовщицу, малышку Цили, у которой откололся бакелитовый носик. Клеем и мастерством своим вылечил ее господин Крохмаль, да так, что даже шрам был почти незаметен.

Господин Крохмаль верил, что с арабскими соседями возможен диалог. По его мнению, жителям квартала Керем Авраам следует собрать маленькую, но представительную делегацию и отправиться на переговоры с мухтарами, шейхами и другими уважаемыми людьми близлежащих кварталов. Разве не царили здесь всегда добрососедские отношения, и даже если вся страна сошла нынче с ума, нет никакой причины, чтобы безумие творилось и тут, на северо-западе Иерусалима, где никогда не было никаких конфликтов.

Если бы он хоть немного владел арабским или английским, то он, Густав Крохмаль, человек, лечивший арабские игрушки точно так же, как и еврейские, не делая между ними никаких различий, он сам бы поднялся, взял свою палку, пересек пустынное поле, лежащее между нами и ими, и, переходя от дома к дому, стучался бы во все двери и объяснял бы все самыми простыми словами…

Сержант Дудек Вилк, стройный красавец, выглядевший как английский полковник из фильма (он и в самом деле служил некогда в британской полиции), тоже заглянул к нам однажды вечером, принес мне в подарок коробку шоколадных “кошачьих язычков”, выпил кофе, смешанного с цикорием, съел два печенья и вскружил мне голову великолепием своего отглаженного черного мундира с рядами серебряных пуговиц, своей кожаной портупеей, своим черным пистолетом в блестящей кожаной кобуре на бедре. Дядя Дудек только после уговоров моих родителей соизволил кинуть пару завуалированных намеков на то, что он сам уловил из туманных намеков британских офицеров.

– Напрасны все ваши подсчеты. Напрасны все догадки. Никакого раздела не будет. Не будет здесь никаких двух государств, ибо Негев весь останется в руках британцев, чтобы они могли защищать свои базы в Суэце. Британцы собираются оставить за собой также и Хайфу, потому что там порт и большие аэродромы в Лоде, в Экроне, в Рамат-Давид, не отдадут и комплекс своих военных баз в Сарафанде. Все остальное, в том числе и Иерусалим, получат арабы, а Америка за это потребует от них уступить евреям полоску земли между Тель-Авивом и Хедерой. На этом клочке евреям будет позволено создать автономный кантон, этакий еврейский Ватикан. И там им разрешат принять еще сто, самое большее сто пятьдесят тысяч беженцев – из тех, что томятся в лагерях для перемещенных лиц. В случае необходимости несколько тысяч морских пехотинцев с американских миноносцев будут охранять эту полосу, поскольку они не верят, что евреи смогут защитить себя сами.

– Но ведь это гетто! – вскричал господин Абрамский жутким голосом. – Черта оседлости! Карцер!

Густав Крохмаль улыбнулся и предложил примирительно:

– Было бы намного лучше, если бы американцы забрали себе эту Лилипутию, которую они хотят дать нам, а нам отдали бы два своих авианосца. Там будет и безопаснее, и просторнее.

– А Галилея? – спросила тетя Мала. – А Галилея, дорогой Дудек? А плодородные северные долины? Почему нельзя хотя бы это оставить нам? Почему надо отобрать у бедняка последнюю овечку?

Папа заметил с грустью:

– Не последняя овечка, Мала, а единственная. И ту хотят отобрать.

И тут взорвался дедушка Александр:

– Абсолютно прав этот негодяй Смит из мечети в Яффо! Мы и вправду только грязь! И все антисемиты мира правы! И Хмельницкий прав! И Петлюра. И Гитлер! И вправду над нами какое-то проклятие! Вот уж воистину Бог ненавидит нас! – Дедушка хрипел, брызгал слюной, стучал кулаком по столу с такой силой, что звенели ложечки в чайных стаканах. – И если Бог так ненавидит нас, то и я ненавижу Его! Пусть Он сдохнет! Злодей из Берлина уже сдох, но на небесах засел еще один Гитлер! Намного хуже! Намного! Сидит себе там и смеется над нами, мерзавец!

Бабушка Шломит схватила его за руку:

– Зися! Хватит! Что ты такое говоришь?!

Дедушку кое-как успокоили. Налили ему коньяка, поставили перед ним печенье.

Дядя Дудек сказал, что подобные высказывания лучше не позволять себе в присутствии полиции. Он поднялся, надел свою великолепную полицейскую фуражку, придававшую ему особую значительность, поправил кобуру с пистолетом и уже от двери счел необходимым помиловать нас:

– У нас есть один офицер, ирландец, тот еще тип, так вот он без передыху твердит, что евреи умнее всех в мире и они всегда приземлятся на лапы, как кошки. Но вот в чем вопрос: на чьи лапы евреи приземлятся? Будьте здоровы. Я очень прошу не повторять ничего из того, что я тут рассказал вам…

45

За ужином папа объяснил, что на Генеральной Ассамблее ООН, которая соберется 29 ноября 1947 года в Лейк-Саксесс, неподалеку от Нью-Йорка, необходимо две трети голосов, чтобы была принята рекомендация по созданию на территории британского мандата двух независимых государств, еврейского и арабского. Исламские страны вкупе с правительством Британии сделают все, что только в их силах, чтобы предотвратить консолидацию такого большинства: их цель – превращение всей подмандатной Эрец-Исраэль в арабское государство под британским протекторатом, подобно другим арабским странам, таким как Египет, Трансиордания и Ирак. Этим замыслам активно противится американский президент Трумэн, который, вопреки позиции собственного Госдепартамента, добивается раздела Эрец-Исраэль.

Советский Союз во главе со Сталиным неожиданно присоединился к Соединенным Штатам и поддержал создание в Эрец-Исраэль еврейского государства рядом с арабским. Возможно, Сталин предполагал, что решение о разделе вызовет на Ближнем Востоке многолетний кровавый конфликт, который позволит Советам вклиниться в зону британского влияния на Ближнем Востоке, поближе к нефтяным месторождениям и Суэцкому каналу.

Хитроумные расчеты великих держав скрещивались друг с другом, сталкиваясь, по-видимому, еще и с религиозными аппетитами: Ватикан надеялся приобрести более серьезное влияние в Иерусалиме, который по плану раздела должен был оставаться под управлением международных сил, то есть не должен был стать ни еврейским, ни мусульманским. Трезвые соображения и доводы совести сплетались с эгоистическими, циничными расчетами. Некоторые из европейских правительств искали возможность предоставить хоть какую-то компенсацию еврейскому народу за то, что его треть была уничтожена нацистами, за многовековые погромы и преследования. Кроме того, эти государства не прочь были воспользоваться шансом выдворить сотни тысяч рвущихся в Эрец-Исраэль евреев.

До голосования трудно было предположить его результаты: давление, соблазны, угрозы, заговоры и даже подкуп – все было задействовано, чтобы склонить в ту или иную сторону три-четыре маленькие республики из Латинской Америки и Юго-Восточной Азии, голоса которых могли определить результаты голосования. Правительство Чили, намеревавшееся поддержать программу раздела, капитулировало под давлением арабов и велело своему представителю в ООН голосовать против. Республика Гаити объявила, что будет голосовать против. Делегация Греции склонялась к тому, чтобы воздержаться при голосовании, но и она в последнюю минуту решила занять проарабскую позицию. Делегат Филиппин уклонился от принятия каких бы то ни было обязательств. Парагвай колебался, и его представитель в ООН, доктор Кейсар Акоста, жаловался на то, что не получает четких инструкций от своего правительства. В Сиаме произошел переворот, новая власть дезавуировала всю свою делегацию в ООН, не назначив нового представительства. Либерия обещала поддержать предложение о разделе. Делегация Гаити изменила свое мнение под влиянием американцев и решила голосовать за раздел.

А вот у нас, на улице Амос, в бакалейной лавке господина Остера или в писчебумажном магазине господина Калеко, где продавались и газеты, рассказывали про арабского дипломата, стройного красавца, покорившего сердце представительницы маленького государства и убедившего ее голосовать против плана раздела, хотя правительство ее страны уже обещало евреям свою поддержку.

– Но тут же, – весело рассказывал господин Колодный, владелец “Типографии Колодного”, – тут же снарядили одного ловкого еврея, чтобы тот рассказал все мужу влюбленной дипломатши. И одну ловкую еврейку снарядили, чтобы она раскрыла глаза супруге донжуана от дипломатии. А если это не сработает, то они собираются… (Тут собеседники переходили на идиш, чтобы утаить от меня самое интересное.)

* * *

В субботу еще до полудня соберется Генеральная Ассамблея под Нью-Йорком, в месте, которое называется Лейк-Саксесс, и решит нашу судьбу – “кому жить, а кому пропадать”, как сказал господин Абрамский. А госпожа Тося Крохмаль взяла в кукольной лечебнице удлинитель от электрической швейной машинки и принесла его Лембергам, чтобы с его помощью они смогли вынести на балкон свой черный тяжелый радиоприемник. Это был единственный радиоприемник на всю улицу Амос, если не на весь квартал Керем Авраам. Оттуда, с балкона семейства Лемберг, радио будет вещать на полную громкость, и мы все как один соберемся рядом – во дворе, на улице, на балконе соседних квартир, на тротуаре, – и так вся улица сможет слушать прямую трансляцию. И мы сразу же узнаем наш приговор: что еще таит для нас будущее (“если вообще будет какое-нибудь будущее после этой субботы”).

– Лейк-Саксесс, – сказал папа, – означает “Озеро успеха”. То есть полная противоположность “морю слез”, символизирующему у Бялика судьбу нашего народа. А вашему высочеству, – добавил он, – мы, несомненно, позволим на сей раз участвовать в мероприятии. В рамках нового статуса его высочества – выдающегося читателя газет, а также в рамках его профессиональных занятий в качестве военного и политического обозревателя.

Мама сказала:

– Да, но только надень свитер. Уже холодно.

Но в субботу утром выяснилось, что судьбоносное обсуждение, которое должно начаться в Лейк-Саксесс после полудня, мы услышим только вечером – из-за разницы во времени между Нью-Йорком и Иерусалимом. Или, возможно, не из-за разницы во времени, а потому что Иерусалим – это захолустье, где-то за темными горами, куда все, что происходит в большом мире, докатывается эхом эха – слабеньким, поблекшим, да к тому же с большим опозданием. Голосование, так считали у нас, состоится, когда в Иерусалиме будет уже почти полночь. В это время детям полагается быть в постели, да и завтра ведь в школу, не так ли?

Папа с мамой обменялись несколькими быстрыми фразами. Краткие переговоры велись по-польски и по-русски, и в конце концов мама заключила:

– Ты нынче вечером отправишься в постель как обычно, а мы с папой послушаем передачу. И если результат окажется положительным, то мы разбудим тебя, даже если будет глубокая ночь, и все расскажем. Обещаем.

* * *

После полуночи, почти под самый конец голосования, я проснулся. Моя кровать стояла прямо под окном, выходившим на улицу, и мне достаточно было лишь встать на колени и выглянуть в прорезь жалюзи. Увиденное меня напугало.

Словно в кошмаре, плотно прижавшись друг к другу, молча, неподвижно, в желтоватом свете уличных фонарей стояли вертикальные тени. Они заполнили наш двор, соседние дворы, тротуары, проезжую часть улицы, все балконы вокруг – будто гигантская ассамблея молчаливых призраков. В бледном свете, не издавая ни единого звука, стояли сотни мужчин и женщин: соседи, знакомые и незнакомые, причем некоторые были в пижамах, а другие в пиджаках и при галстуках. Мужчины в шляпах и фуражках, женщины с непокрытыми головами, женщины в халатах и платках, некоторые держали на руках спящих детей. Вон старушка на низеньком табурете, а вон древний старик, которого на стуле вынесли на улицу, поближе к радиоприемнику…

Вся эта огромная толпа точно окаменела в пугающей тишине ночи; казалось, это не настоящие люди, а черные тени, теряющиеся в сером мраке. Как если бы все умерли стоя. Никто не разговаривает, не кашляет, не переступает с ноги на ногу. Даже комар не зазвенит. Только глубокий, шероховатый голос американского диктора доносится из приемника, включенного на полную мощность. А может, то был голос Освальдо Араньи из Бразилии, председателя Генеральной Ассамблеи. Одну за другой вызывал он страны, начинавшиеся на буквы из конца английского алфавита. Юнайтед Кингдом: абстейнс. Юнион оф Совьет Сошиалист Рипаблик: йес. Юнайтед Стейтс: йес… Уругвай: йес. Венесуэла: йес. Йемен: абстейнс…

Голос умолк. И опустилось безмолвие иных миров, и вся картина застыла: жуткое гнетущее молчание, молчание множества людей, затаивших дыхание, – подобной тишины я не слышал за всю свою жизнь, ни до той ночи, ни после нее.

Пока воздух не вздрогнул от густого, чуть хрипловатого голоса, вновь вырвавшегося из радиоприемника. С шероховатой сухостью, скрывавшей в себе и какую-то веселость, голос подвел итог по-английски: “Тридцать три – за. Тринадцать – против. Десять воздержавшихся. Одно государство в голосовании не участвовало. Предложение принято”.

И тут голос потонул в реве, вырвавшемся из приемника, этот рев вздымался и выплескивался с бушующих балконов, заполненных людьми, не помнящими себя от радости там, в зале, в Лейк-Саксесс. А через две-три минуты изумления, приоткрытых ртов, широко распахнутых глаз, через две-три минуты разом завопила и наша забытая богом улица, расположенная на окраине квартала Керем Авраам, на севере Иерусалима. В этом первом страшном крике, взрывающем тьму, дома, деревья, взрывающем самого себя, в этом крике не было радости. Это был скорее вопль ужаса и крайнего изумления, вопль катастрофы, вопль, сотрясающий камни и леденящий кровь, словно все убитые – и те, кто уже мертв, и те, кто погибнет вскоре, – получили в этот миг возможность возопить. Но еще через мгновение прокатился вопль радости.

И не осталось более ничего недозволенного, ничего запретного: я впрыгнул в штаны, но пренебрег и рубашкой, и свитером. И пулей вылетел на улицу. Чьи-то руки подхватили меня, чтобы не затоптала толпа, передали дальше, и так передавали из рук в руки, пока не оказался я на плечах отца. Папа и мама стояли у нашего дворика, прижавшись друг к дружке, точно двое потерявшихся детей, и такими я не видел родителей никогда в жизни, ни до той ночи, ни после нее. Я на миг оказался между ними, но миг прошел – и я снова на отцовских плечах. Папа, такой образованный, такой воспитанный, орал во все горло, и не слова, не каламбуры, не лозунги, не радостные возгласы вырывались из него, а протяжный крик – крик, который существовал до того, как придумали слова.

Вокруг уже вовсю пели. Но папа мой, который петь не умел, да и слов песен не знал, продолжал просто кричать “А-а-а-а-а-а!”. А когда в его легких кончился воздух, он вдохнул, точно вынырнувший из воды, и снова завопил. Я с удивлением увидел, как мамина ладонь гладит его по вспотевшей голове, по затылку, и тут же почувствовал ее руку и у себя на голове, и тогда я присоединился к папиному крику. А мама все гладила нас с папой, успокаивая, а может, она вовсе и не успокаивала, а просто таким образом присоединялась к нашему крику. В этот раз и моя вечно грустная мама пыталась быть вместе со всей улицей, со всем кварталом, со всем городом, со всей Эрец-Исраэль.

Нет, конечно же, про весь город говорить было нельзя, только про еврейские кварталы, ибо Шейх Джерах, и Катамон, и Бака, и Тальбие, без сомнения, слышали нас в ту ночь, но окружили себя молчанием. Это молчание, наверное, походило на то молчание ужаса, которое нависало над еврейскими кварталами до того, как стали известны результаты голосования. В доме Силуани в квартале Шейх Джерах, в доме родителей Айши в Тальбие, в доме того человека из магазина женской одежды – там в эту ночь не радовались. Они слушали радостные крики на еврейских улицах, возможно стоя у окон, наблюдая фейерверки, взрывавшие темноту неба, и молчали, закусив губы. Даже попугаи молчали. И молчал фонтан посреди бассейна в саду. Хотя ни Катамон, ни Тальбие, ни Бака не знали, да и не могли еще знать, что спустя пять месяцев все они опустеют и перейдут к евреям, которые вселятся в дома со сводами из красноватого камня, на виллы с карнизами и арками.

* * *

Потом на улице Амос и во всем квартале Керем Авраам, как и во всех еврейских кварталах, были танцы, и слезы, и флаги, автомобили гудели, звучали песни… И во всех синагогах трубили в шофар, и извлечены были свитки Торы, и с ними плясали, и кружились, и опять пели… И совсем уже поздней ночью открылась вдруг бакалейная лавка господина Остера, открылись все киоски на улице Цфания, и на улицах Геула, и Чанселор, и Яффо, и Кинг Джордж, и открылись бары во всем городе, и до самого утра раздавали там бесплатно прохладительные напитки, и сладости, и печенье, и выпивку, и прямо из рук в руки передавались бутылки с соком, пивом и вином, и незнакомые люди обнимались на улице и со слезами целовались друг с другом, и потрясенные английские полицейские втягивались в круг танцующих, оттаяв от банки пива или рюмки ликера…

И на бронетранспортеры английской армии взбирались возбужденные, счастливые люди и размахивали флагами страны, которой еще нет, но которая вот-вот возникнет. И она возникла – через сто шестьдесят семь дней и ночей, в пятницу, вечером четырнадцатого мая 1948 года.

Но один из каждых ста человек, один из каждых ста мужчин, женщин, стариков, детей, младенцев, один из каждой сотни танцующих, празднующих, выпивающих, плачущих от радости, – один процент этого ликующего народа погибнет на войне, которую начнут арабы уже через семь часов. И на помощь арабам, едва только британцы покинут страну, придут армии Арабской лиги: пехота, бронетанковые войска, артиллерия, боевые самолеты. С юга, востока и с севера вторгнутся в Эрец-Исраэль регулярные армии пяти арабских стран, намереваясь положить конец еврейскому государству уже через сутки после его провозглашения.

Папа сказал мне той ночью:

– Смотри, сынок, смотри хорошенько, ибо эту ночь ты не забудешь до последнего дня своей жизни, об этой ночи ты станешь рассказывать детям, внукам и правнукам.

* * *

Только под самое утро, когда ребенку полагается спать в своей постели, я прямо в одежде юркнул под одеяло и погрузился в темноту. А вскоре отец приподнял одеяло, но не для того, чтобы пожурить меня за то, что я не разделся, а чтобы лечь рядом, – и он тоже был в одежде, которая, как и моя, пропахла потом и толпой. Папа лежал рядом со мной несколько минут молча, хотя обычно не выносил молчания. Но сейчас он не тяготился им. Рука его легонько гладила меня по волосам. Словно в темноте папа превратился в маму. Потом он стал рассказывать шепотом, как издевались над ним и его братом Давидом уличные мальчишки в Одессе, как обходились с ним одноклассники – поляки и литовцы – в польской гимназии Вильны (даже девушки). А когда на следующий день его отец, мой дедушка Александр, пришел к гимназическому начальству, хулиганы не только не извинились за то, что сорвали с папы штаны, но и на глазах у всех напали на дедушку Александра, повалили его на землю, сдернули и с него брюки прямо посреди гимназического двора, и девочки смеялись, говорили гадости и твердили, что, мол, евреи такие и сякие… А учителя молчали, а возможно, и тоже смеялись.

– Конечно, и тебе не однажды будут досаждать всякие хулиганы, и на улице, и в школе. Возможно, они будут приставать к тебе именно потому, что ты немного похож на меня. Но с той минуты, как будем мы жить в своем государстве, хулиганы никогда не пристанут к тебе по причине того, что ты еврей. Нет. Никогда. С нынешней ночи с этим здесь покончено.

Я сонно протянул руку, чтобы коснуться его лица, и вдруг вместо очков мои пальцы коснулись чего-то мокрого. Никогда за всю свою жизнь, даже когда умерла мама, я не видел отца плачущим. По сути, и в ту ночь я этого не видел, в комнате было темно. Разве что левая моя рука видела.

* * *

Спустя примерно три часа, в семь утра, пока спал весь наш квартал, в Шейх Джерах обстреляли еврейскую карету “скорой помощи”, ехавшую из центра Иерусалима в больницу “Хадасса” на горе Скопус. По всей Эрец-Исраэль арабы нападали на еврейские автобусы, убивали и ранили пассажиров, стреляли из винтовок и пулеметов по отдельно стоящим еврейским кварталам и деревням. Верховный мусульманский комитет под председательством Джамала аль-Хусейни объявил всеобщую забастовку во всех арабских поселениях, велел людям выходить на улицы, идти в мечети, где религиозные лидеры призывали начать священный джихад против евреев. Через два дня сотни вооруженных арабов вышли из Старого города, распевая песни, призывающие к кровопролитию, выкрикивая суры Корана, вопя “Итбах ал яхуд!”[47], стреляя в воздух. Это шествие сопровождала британская полиция, и британский бронетранспортер, как рассказывают, ехал в голове толпы. Арабы ворвались в еврейский торговый центр на восточной оконечности улицы Мамила, а затем разграбили и спалили все магазины в квартале. Сорок еврейских магазинов были преданы огню. Британские солдаты и полицейские поставили заслоны на спуске улицы Принцессы Мэри и не позволили бойцам Хаганы прийти на помощь евреям, попавшим в ловушку в торговом центре. Британские власти даже конфисковали оружие у Хаганы и арестовали шестнадцать бойцов. На следующий день подпольщики из Лехи сожгли в отместку кинотеатр “Рекс”, принадлежавший арабам.

В первую неделю беспорядков погибло около двадцати евреев. До конца второй недели по всей Эрец-Исраэль нашли свою смерть около двухсот евреев и арабов. С начала декабря 1947 года и до марта 1948 года инициатива была в руках арабов. Евреи в Иерусалиме и во всей Эрец-Исраэль лишь оборонялись, поскольку британцы срывали все попытки бойцов Хаганы перейти в контратаку, арестовывали подпольщиков, реквизировали оружие. Местные арабы, а также сотни вооруженных добровольцев из соседних арабских стран вместе с двумя сотнями британских солдат, перешедших на их сторону, перекрыли дороги по всей Эрец-Исраэль, тем самым изолировав еврейские поселения. Только специальные колонны под охраной вооруженного конвоя могли доставлять осажденным продовольствие и топливо.

Власть пока оставалась у британцев, и они пользовались ею в основном для того, чтобы, связав евреям руки, помочь в этой войне арабам. Еврейский Иерусалим оказался отрезанным от остальной Эрец-Исраэль. Единственное шоссе, соединявшее Иерусалим с Тель-Авивом, контролировалось арабами, и лишь изредка, неся тяжелые потери, пробивались по нему колонны с продовольствием. В конце декабря 1947 года еврейские кварталы Иерусалима практически находились в осаде. Иракские регулярные войска, которым британская власть позволила захватить водонапорные установки в районе городка Рош ха-Аин, взорвали насосы, качавшие воду в еврейские кварталы Иерусалима. Обособленные кварталы – как, например, еврейский квартал Старого города, Ямин Моше, Мекор Хаим, Рамат Рахель, отрезанные от других частей Иерусалима, – находились в двойной осаде. “Комитет по оценке ситуации”, назначенный Еврейским агентством, взял на себя распределение еды и воды. Цистерны с водой проезжали по улицам в перерывах между артобстрелами – на одну душу выделялось ведро воды на два-три дня. Хлеб, овощи, сахар, молоко, яйца и все остальное продовольствие были строго лимитированы и выдавались только по продовольственным карточкам. Затем продукты закончились, выдавались лишь мизерные порции сухого молока, сухарей, яичного порошка, очень странно пахнувшего. Лекарств не было. Раненых оперировали без наркоза. Электричества не было, поскольку не было горючего. Мы жили в темноте.

* * *

Наша полуподвальная квартира стала чем-то вроде убежища для жильцов верхних этажей. Рамы со стеклами сняли, оконные проемы закрыли мешками с песком. И днем и ночью с марта до сентября царила у нас пещерная темень. В этой густой тьме, в духоте ютились в нашей квартирке, на матрацах и циновках, двадцать, а то и двадцать пять душ, знакомых и незнакомых, беженцев из районов обстрела. Среди них были две древние старухи, день-деньской сидевшие на полу в коридоре, уставившись в одну точку, а также полубезумный старик, называвший себя пророком Иеремией, – он не переставая оплакивал гибель Иерусалима и сулил всем нам арабские газовые камеры неподалеку от Рамаллы, “в которых уже начали удушать две тысячи сто евреев ежедневно”. Перебрались к нам и дедушка Александр, и бабушка Шломит, и старший брат дедушки Александра дядя Иосеф, профессор Клаузнер собственной персоной, и жена еще одного их брата Хая Элицедек. Профессор и его невестка смогли в самый последний момент убежать из отрезанного от остального города квартала Тальпиот. Оба лежали в кухоньке, в одежде и обуви, то впадая в дрему, то бодрствуя, поскольку из-за царившей тьмы трудно было отличить день от ночи, а кухня считалась наименее шумным местом.

Господин Агнон, как рассказывали, успел бежать из квартала Тальпиот и поселился в доме своего друга в Рехавии.

Дядя Иосеф то и дело начинал своим тонким плачущим голосом оплакивать судьбу столь дорогих для него книг и рукописей. А единственный сын Хаи, Ариэль, был мобилизован на защиту Тальпиота, и долгое время мы не знали, жив он или мертв, ранен или попал в плен.

Супруги Меюдовник, чей сын Гриша служил где-то в ударных отрядах Пальмаха, убежали из своего дома в квартале Бейт Исраэль, оказавшегося на самой линии боев, и поселились с другими семьями в комнатушке, бывшей до войны моей. На господина Меюдовника я взирал с благоговением, ведь это он сочинил ту зелененькую книгу, по которой мы все учились в школе “Тахкемони”, – “Арифметика для учеников третьего класса”.

Однажды утром господин Меюдовник вышел по своим делам, но вечером не вернулся. И на следующий день не вернулся. Жена его пошла в морг, исходила его вдоль и поперек, возвратилась обнадеженной, не найдя мужа среди мертвецов. Когда и на следующий день не вернулся господин Меюдовник, папа принялся шутить – дабы разогнать молчание и рассеять печаль:

– Матия наш дорогой наверняка нашел себе красотку, бабу-бой, и вместе с ней отправился воевать.

После чего папа тут же стал серьезным и тоже пошел в городской морг. И там, по своим носкам, которые он одолжил Мататияху за день до его исчезновения, опознал папа искореженное снарядом тело Мататияху Меюдовника, которого его жена, наверняка проходившая мимо него, не признала в лицо, просто от лица ничего не осталось…

* * *

Мама, папа и я в течение всей осады Иерусалима спали на матрасе в конце коридора. Бесконечные вереницы жаждущих добраться до туалета переступали через нас. Сам туалет провонял до невозможности, потому что не было воды, а узкое окошко было заткнуто мешком с песком. Время от времени, когда приземлялся снаряд, вздрагивала вся гора, а с нею содрогались и каменные дома. Порою меня начинало трясти – когда раздавались леденящие кровь вопли бедолаги, которому привиделся кошмар.

Первого февраля взорвался автомобиль у здания “Палестайн пост”, еврейской газеты на английском языке. Здание было полностью разрушено, и подозрение пало на британских полицейских, оказавших помощь арабам. Десятого февраля защитники квартала Ямин Моше, расположенного напротив стен Старого города, сумели отбить яростную атаку полурегулярных арабских сил. В воскресенье, двадцать второго февраля, в десять минут седьмого утра организация, называвшая себя “Британские фашистские силы”, взорвала на улице Бен-Иехуда три грузовика со взрывчаткой. В самом центре еврейского Иерусалима. Шестиэтажные здания рассыпались, большая часть улицы полегла в развалинах. Пятьдесят два человека погибло, более ста пятидесяти было ранено.

В этот же день мой страшно близорукий отец отправился в штаб гражданской обороны, расположенный в переулке рядом с улицей Цфания, и попросил, чтобы его мобилизовали. Пришлось ему признаться, что его военный опыт сводится к тому, что он написал для подпольщиков Эцела несколько листовок на английском.

Одиннадцатого марта хорошо знакомый всем автомобиль американского консула, управляемый арабом, работавшим в консульстве, въехал во двор комплекса зданий Сохнута, Еврейского агентства, – средоточия еврейского руководства в Иерусалиме и во всей Эрец-Исраэль. Взрыв разрушил часть здания Сохнута, и десятки людей были убиты и ранены. В третью неделю марта все попытки доставить продовольствие, необходимое людям в осажденном Иерусалиме, потерпели неудачу. Арабы сомкнули кольцо осады, и город оказался на пороге голода, жажды и эпидемий.

* * *

В середине декабря 1947 года закрылись все школы. Ученики третьего и четвертого классов школ “Тахкемони” и “Дом просвещения” собрались утром в пустой квартире на улице Малахи. Загорелый парень в грязной одежде защитного цвета, куривший сигареты “Матосян” (мы знали лишь его прозвище – Гарибальди), беседовал с нами около двадцати минут. Говорил он очень серьезно. Гарибальди поручил нам прочесать все дворы, все сараи и склады и собрать пустые мешки (“Насыпем в них песок”) и пустые бутылки (“Наполним их самым лучшим коктейлем”).

Еще нас научили собирать на пустырях и заброшенных задних дворах дикое растение, которое называется “мальва”, но мы все называли его только по-арабски – хубейза. Эта самая хубейза была съедобной. Мамы наши варили и жарили эту зелень, готовили из нее котлеты и каши, цветом напоминавшие шпинат, но по вкусу даже гнуснее шпината.

Кроме того, мы дежурили по очереди: в светлое время с крыши дома на улице Овадия мы наблюдали за тем, что происходит за стенами военного лагеря Шнеллер. Время от времени гонец мчался в штаб на улице Малахи и докладывал Гарибальди или одному из его людей, что делают “томми”, не готовятся ли они к эвакуации. Ребят постарше, учеников пятых и шестых классов, Гарибальди снаряжал посыльными – они передавали сообщения между позициями Хаганы.

Мама умоляла меня: “Прояви зрелость и откажись от всех этих игр”. Но я не мог. Успехи я делал, главным образом, на фронте пустых бутылок: за одну неделю я сумел собрать сто сорок шесть бутылок. Сам Гарибальди отвесил мне наградную затрещину. Почесывая волосатую грудь, он сказал мне: “Отличная работа. Может, мы еще о тебе когда-нибудь услышим”. Слово в слово. Пятьдесят три года прошло с тех пор, но я их помню.

46

Много лет спустя я узнал, что женщина из моего детства, госпожа Церта Абрамская, жена Яакова Давида Абрамского (они часто бывали у нас), вела в те дни дневник.

Смутно помню, что и мама, бывало, сидела на полу в углу коридора во время артобстрела, и на ее коленях лежала тетрадка. Мама писала, не обращая внимания на взрывы, на пулеметные очереди, на людскую суматоху в нашей тесной и смрадной подводной лодке. Она писала в своей тетрадке, равнодушная к бормотаниям пророка Иеремии, сулившего катастрофу, к жалобам дяди Иосефа, к пронзительному плачу старухи, немая дочь которой в присутствии всех нас меняла ей пеленки. Я никогда не узнаю, что писала мама в те дни, ни одна из ее тетрадок не дошла до меня. Возможно, она сожгла их все перед тем, как покончила с собой. Ни одной странички, написанной ее рукой, не осталось у меня.

Но однажды я прочитал дневник Церты Абрамской.

24.02.1948

Я устала… устала… Склад вещей убитых и раненых… Почти никто не приходит за этими вещами. Их владельцы либо погибли, либо лежат на смертном одре в госпитале. Однажды явился человек, он был ранен в голову и руку, но передвигаться мог. Жена его погибла. Он нашел ее платья, фотографии, какое-то вязанье… Все эти вещи, которые она любила, которые дарили ей радость, лежат теперь в подвале. А однажды пришел молодой парень, поискать свои вещи. Его отца, мать, двух братьев и сестру не нашли после взрыва на улице Бен-Иехуда. Сам он уцелел лишь потому, что в ту ночь не ночевал дома, находился на боевой позиции. Его интересовали не столько вещи, сколько фотографии. Среди сотен фотографий, найденных в развалинах, он пытался найти снимки своих родных.

14.04.1948

Нынче утром объявили, что по карточкам на керосин будут выдавать в некоторых магазинах четверть курицы на семью. Кое-кто из соседей попросил меня, чтобы я взяла их паек, если выстою очередь, поскольку они в это время работают и не смогут сами. Сын мой, Иони, хотел занять для меня очередь, перед тем как пойти в школу, но я ему сказала, что займу сама. Яира, своего младшего, я отвела в детский сад, а затем пошла в квартал Геула, где находится магазин. Пришла я без четверти восемь, но очередь уже была человек в шестьсот.

Многие пришли уже в три часа ночи, потому что еще днем прошел слух про курицу. У меня не было никакого желания торчать в очереди, но я ведь пообещала соседям, так что возвращаться с пустыми руками было неудобно.

Через какое-то время по очереди поползла новость, что вчерашние слухи, охватившие Иерусалим, правда, что действительно почти сто евреев были сожжены заживо неподалеку от квартала Шейх Джерах. Они прибыли в составе колонны, направлявшейся с продовольствием и медикаментами на гору Скопус – к осажденным больнице “Хадасса” и университету. Сто человек. Врачи, медсестры, рабочие, студенты, а также раненые, нуждавшиеся в госпитализации.

Невозможно поверить. Почему никто не спас этих людей, находившихся в каком-то квартале от еврейских кварталов… Говорят, что англичане не позволили еврейским бойцам вмешаться.

Какая уж тут четверть курицы, если на твоих глазах творится такой ужас? Но люди продолжали стоять в очереди. И это понятно – будет суп для детей. Бойня у квартала Шейх Джерах ужасает, но кто знает, что еще ждет нас в Иерусалиме… Мертвые мертвы, а живым еще жить. Очередь постепенно продвигается. Счастливчики торопятся домой, держа в объятиях четверть курицы – на всю семью… Когда я уже была почти в голове очереди, на улице показалась похоронная процессия… В два часа мне удалось получить и свой паек, и пайки для соседей.

* * *

Папа должен был отправиться в осажденный университет на горе Скопус в той самой колонне 13 апреля, когда были сожжены заживо семьдесят семь врачей и медсестер, профессоров и студентов. В штабе гражданской обороны ему поручили закрыть и опечатать отсеки в подвальном книгохранилище, поскольку университет на горе Скопус отрезан от остальных еврейских кварталов Иерусалима. Но накануне вечером у папы подскочила температура до сорока, и врач запретил ему вставать с постели. Папа, когда у него поднималась температура, почти переставал видеть, перед глазами у него стояла сплошная пелена.

Через четыре дня после того, как бойцы Лехи и “Эцела” захватили арабскую деревню Дейр Ясин на западе от Иерусалима и убили многих ее жителей, вооруженные арабы атаковали колонну, пересекавшую в половине десятого утра квартал Шейх Джерах в направлении больницы “Хадасса” и университета. Британский министр колоний Артур Крич-Джонс лично пообещал представителям Еврейского агентства, что пока британские вооруженные силы находятся в Иерусалиме, армия выступает гарантом безопасности для колонн с медицинским персоналом, который должен сменять коллег в университете и больнице (обслуживающей не только еврейское население, но и весь Иерусалим).

В колонне двигались две кареты “скорой помощи”, три автобуса, окна которых были забраны металлическими щитами, чтобы уберечь пассажиров от снайперов, несколько грузовиков, груженных медицинским оборудованием, материалами, продовольствием и топливом, а также два легковых автомобиля. У въезда в квартал Шейх Джерах стоял офицер британской полиции, который просигналил, что путь свободен и безопасен. В центре арабского квартала, неподалеку от виллы муфтия Амина аль-Хусейни, изгнанного из Эрец-Исраэль пронацистского лидера палестинских арабов, и в каких-то ста пятидесяти метрах от виллы семейства Силуани, первый автомобиль подорвался на мине. И сразу же по колонне был открыт огонь, с обеих сторон летели гранаты и бутылки с коктейлем Молотова.

Все это происходило менее чем в двухстах метрах от британского блокпоста, которому полагалось проследить за безопасностью гуманитарного конвоя. Пару часов британские солдаты просто наблюдали за арабской атакой, не пошевелив и пальцем. В 9:45 мимо, не задержавшись ни на секунду, проследовал в своем автомобиле генерал Гордон Х. А. Макмиллан, верховный главнокомандующий британскими вооруженными силами в Эрец-Исраэль. Впоследствии генерал, не моргнув и глазом, утверждал, что ему показалось, будто арабская атака уже закончилась.

В час пополудни мимо пронеслись, не останавливаясь, автомобили британской армии. Когда офицер связи при Еврейском агентстве обратился в штаб британского командования с просьбой позволить бойцам Хаганы эвакуировать раненых, то услышал в ответ: “Армия контролирует ситуацию. И штаб решительно запрещает Хагане вмешиваться в происходящее”. Вопреки запрету, бойцы Хаганы пытались оказать помощь, выдвинувшись к колонне с двух сторон – от еврейских кварталов и со стороны “Хадассы” и университета. Но британцы блокировали все попытки приблизиться к месту. В 13:45 президент Еврейского университета профессор Иехуда Лейб Магнес позвонил генералу Макмиллану и настойчиво просил о помощи. Вот что ответил генерал: “Армия пытается добраться до места, но там идет жестокий бой”.

Никакого боя там не было. В 15:00 были подожжены оба автобуса, и почти все их пассажиры, многие из которых были ранены, а некоторые уже находились при смерти, сгорели заживо.

Среди семидесяти семи погибших были профессор Хаим Ясский, возглавлявший больницу “Хадасса”, профессора Леонид Должанский и Моше Бен-Давид, основатели медицинского факультета в Иерусалимском университете, физик доктор Гюнтер Вольфсон, профессор Энцо Бонавентура, возглавлявший кафедру психологии, доктор Аарон Хаим Фрейман, специалист в области еврейского права, доктор Беньямин Клар, лингвист.

Высший мусульманский совет выступил с официальным заявлением, в котором бойня была представлена как геройская операция, проведенная “под командованием иракского офицера”. В заявлении, осуждавшем британцев за то, что вмешались в последнюю минуту, говорилось так: “Если бы британская армия не вмешалась, то ни одна живая душа из пассажиров колонны не осталась бы на земле”.

Только благодаря стечению обстоятельств, только благодаря высокой температуре, а возможно, благодаря маме, которой удавалось обуздывать папин патриотический пыл, отец не сгорел вместе с теми, кто был в той колонне.

* * *

Вскоре после этой бойни подразделения Хаганы впервые развернули по всей Эрец-Исраэль наступление против арабов, угрожая обратить оружие и против британцев, если те решат вмешаться. Блокада дороги, соединявшей приморскую низменность с Иерусалимом, была прорвана. Но осада еврейской части Иерусалима продолжалась.

За апрель и половину мая пали крупные арабские города и города со смешанным населением – Хайфа, Яффо, Тверия, Цфат, а также десятки арабских деревень на севере и на юге. В те недели сотни тысяч арабов превратились в беженцев, таковыми они остаются и по сей день. Многие из них бежали сами. Многих изгнали силой.

В осажденном Иерусалиме не было тогда никого, кто сожалел бы о горькой судьбе палестинских беженцев. Еврейский квартал Старого города, в котором евреи жили тысячелетиями (был лишь один перерыв, в двенадцатом веке, когда крестоносцы, перебив большинство евреев, изгнали оставшихся в живых), был захвачен силами иорданского Арабского легиона, все еврейские дома разграбили и разрушили, их жителей либо изгнали, либо взяли в плен. Поселения Гуш Эцион были стерты с лица земли, их жителей частично вырезали, частично угнали в плен. Евреев иерусалимских пригородов Атарот и Неве Яаков, а также поселений у Мертвого моря Калия и Бейт ха-Арава – всех их изгнали. Сто тысяч иерусалимских евреев опасались, что и их ждет подобная участь. Когда по радио “Голос защитника” объявили о бегстве арабов из кварталов Тальбие и Катамон, я не помню, чтобы мне стало жалко Айшу и ее брата. Месяцы артобстрелов, голода и страха сделали мое сердце менее чувствительным. Куда отправилась Айша? И ее маленький брат? В Шхем? В Дамаск? В Лондон? Или в лагерь беженцев Дехейше?

Сегодня, если она еще жива, Айше около шестидесяти пяти. Ее младшему брату, тому, которому я, по-видимому, раздробил ступню, тоже где-то около шестидесяти. Может, попытаться отыскать их? Проследить судьбу всех ответвлений семейства Силуани – в Лондоне, в Южной Америке, в Австралии?

Предположим, что где-то отыщется Айша. Или малыш “дай-мне-нет-у-меня”. Как я представлюсь? Что скажу? Что предложу? И помнят ли они меня? А если помнят, то что именно? Или последующие события затмили историю с глупым хвастливым мальчишкой?

Все уже позади. Все случилось. И ничего не вернуть.

* * *

В штабе “Народной стражи” на улице Цфания отцу выдали древнее ружье, ему полагалось патрулировать ночью улицы нашего квартала. Ружье было тяжеленным, с потертым прикладом, испещренным всякими надписями – инициалами и словами на разных языках. Эти надписи папа старательно пытался расшифровать, прежде чем взялся изучать устройство самого ружья – то ли это была итальянская винтовка времен Первой мировой войны, то ли старый американский карабин, уж не помню. Папа пощупал ружье с разных сторон, дернул несколько раз затвор – впрочем, без всякого толка, положил ружье на пол и взялся за магазин. Тут его ждал головокружительный успех: ему удалось извлечь из магазина все патроны, и он победно вскинул руки – в левой зажата горсть патронов, а правая сжимает пустой магазин.

Однако, когда он попытался водворить на место извлеченные из магазина патроны, победа обернулась полным поражением: патроны, вдохнувшие воздух свободы, наотрез отказывались вновь втискиваться в темный карцер. Не помогали никакие папины уловки и соблазны. Он пытался втолкнуть патроны и так и эдак, пытался делать это и мягко, и нажимая изо всех сил своими тонкими пальцами ученого, пытался вложить патроны так, чтобы пуля первого из них смотрела в одну сторону, а пуля второго – в противоположную, пуля третьего была направлена так же, как и первого, четвертого – как второго и так далее… Все тщетно.

Удрученный, павший духом, отправился папа в штаб “Народной стражи”. Тяжелое ружье в одной руке, в другой – патроны, которые дороже золота, а в кармане пустой магазин.

В штабе его утешили, показали, как легко затолкать патроны в магазин, однако ружье ему не вернули. Ни в тот день, ни в последующие. Никогда. Вместо этого вручили электрический фонарик, свисток и впечатляющую нарукавную повязку с надписью “Народная стража”. Возвратился папа домой очень радостный, объяснил мне, что означают слова “народная стража”, все мигал и мигал фонариком, свистел и свистел в свисток, пока мама не сказала:

– Может, хватит, Арье? Пожалуйста?

* * *

В ночь с пятницы на субботу, с четырнадцатого на пятнадцатое мая 1948 года, завершилась тридцатилетняя власть британского мандата и возникло Еврейское государство. Его рождение провозгласил в Тель-Авиве Бен-Гурион за несколько часов до полуночи. Как сказал дядя Иосеф, после перерыва, длившегося примерно тысячу девятьсот лет, на этой земле вновь воцарилась еврейская власть.

Но через минуту после полуночи без объявления войны вторглись в пределы Эрец-Исраэль сухопутные войска арабских стран, поддерживаемые артиллерией и бронетанковыми частями: Египет – с юга, Трансиордания и Ирак – с востока, Ливан и Сирия – с севера. Субботним утром египетские самолеты совершили налет на Тель-Авив. Арабский легион, полубританское воинское формирование королевства Трансиордания, иракские регулярные части, а с ними вооруженные мусульманские добровольческие полки, набранные в нескольких странах, – все эти силы были призваны британскими мандатными властями, чтобы занять ключевые позиции в Эрец-Исраэль, за много недель до того, как истек срок британского мандата.

Кольцо вокруг нас сжималось: иорданский Арабский легион захватил Старый город Иерусалима, перерезал путь из Иерусалима в Тель-Авив и на приморскую низменность, завладел арабскими районами города, установил артиллерийские батареи на склонах, окружавших Иерусалим, и начал массированный артобстрел. Цель была одна – нанести как можно более серьезный урон гражданскому населению, сломить дух иерусалимцев и заставить их капитулировать. Король Трансиордании Абдалла, которому покровительствовал Лондон, уже видел себя королем Иерусалима. Артиллерийскими батареями легиона командовали британские офицеры.

В это же время передовые части египетской армии достигли южных окраин Иерусалима и напали на кибуц Рамат Рахель, который дважды переходил из рук в руки. Египетские самолеты бомбили Иерусалим зажигательными бомбами, от одной из которых загорелся дом престарелых в квартале Ромема, совсем близко от нас. Египетская артиллерия присоединилась к артиллерии трансиорданской. С холма, расположенного неподалеку от монастыря Мар-Элиас, египтяне обстреливали Иерусалим, снаряды падали в еврейских кварталах каждые две минуты, а непрекращающийся пулеметный огонь поливал улицы Иерусалима.

Грета Гат, моя няня-пианистка, от которой пахло мокрой шерстью и хозяйственным мылом, тетя Грета, которая таскала меня с собой в походы по магазинам женской одежды, Грета, которой папа любил посвящать глупые стишки, однажды утром вышла на балкон развесить белье. Пуля иорданского снайпера, как рассказывали, попала в ухо и вышла через глаз.

Ципора Янай, или попросту Пири, застенчивая мамина подруга, жившая на улице Цфания, спустилась во двор, чтобы взять ведро с половой тряпкой, и была убита прямым попаданием снаряда.

* * *

А у меня была маленькая черепаха. В пасхальные дни 1947 года, примерно за полгода до начала войны, папа принял участие в экскурсии сотрудников Еврейского университета в древний город Гереш, расположенный в Трансиордании. Встал он рано-рано утром, взял с собой пакет с бутербродами и настоящую армейскую флягу, которую с гордостью прикрепил к поясу. Вернулся вечером, переполненный впечатлениями от водопадов и римского амфитеатра, и привез мне в подарок маленькую черепаху, которую нашел “у подножия римской каменной арки, вызывающей подлинное потрясение”.

Хотя у папы отсутствовало чувство юмора и, возможно, он даже не представлял себе, что это вообще такое, но всю свою жизнь отец мой обожал остроты, анекдоты, каламбуры. И если иногда случалось, что его усилия вызывали у кого-то легкую улыбку, лицо его озарялось с трудом сдерживаемой гордостью. И привезенную мне маленькую черепашку папа решил назвать именем, которое считал смешным, – Абдалла-Гершон, в честь короля Трансиордании Абдаллы и в честь древнего города Гереш. Всем нашим гостям папа торжественно и многозначительно сообщал имя моей черепахи – словно глашатай, возвещающий о прибытии герцога или полномочного посла. И чрезвычайно удивлялся, почему это никто из гостей не покатывается со смеху. И принимался объяснять, почему “Абдалла” и почему “Гершон”, уверенный, что теперь-то человек оценит юмор и покатится с хохоту.

Но я очень любил свою черепашку, жила она во дворе и завела обычай поутру ползти к моему тайнику под гранатовым деревом и лакомиться там принесенными листьями салата и огуречными шкурками. Ела она из моих рук, совершенно меня не боялась, не втягивала голову в панцирь, охотно съедала все, что я ей давал. При этом она смешно покачивала головой, словно соглашаясь со всем услышанным. Она до ужаса походила на одного лысого профессора из квартала Рехавия, который обычно имел такую же привычку энергично кивать, словно во всем с тобой соглашаясь. Правда, это согласие оборачивалось насмешкой, когда профессор, все так же кивая, камня на камне не оставлял от твоих аргументов.

Я гладил пальцем черепашку по головке, пока она ела. Про себя я звал ее Мими, а не Абдалла-Гершон. Это было моей тайной.

В дни артобстрелов уже не было ни огурцов, ни листьев салата, да и выходить во двор мне не разрешали, но время от времени я открывал дверь во двор и кидал то немногое, что оставалось после еды. Для Мими. Иногда я видел ее издали, а иногда она не показывалась по нескольку дней.

* * *

В тот день, когда погибли Грета Гат и мамина подруга Пири, погибла и моя черепаха Мими: осколок снаряда упал у нас во дворе и рассек ее надвое. Когда я со слезами просил у папы позволения выкопать ей могилку под гранатовым деревом и соорудить там памятник, чтобы мы не забывали ее, папа прямо заявил, что это невозможно по соображениям гигиены. По его словам, он уже убрал все, что осталось от черепахи. Он не соглашался сообщить мне, куда убрал останки черепашки, но счел, что это подходящий случай объяснить мне значение слова “ирония”: вот, к примеру, наш Абдалла-Гершон, новый репатриант из королевства Иордания, поплатился жизнью – по иронии судьбы его сразил осколок снаряда, выпущенного именно из пушек Абдаллы, короля Иордании.

В ту ночь мне не удалось уснуть. Я лежал на нашем матрасе в конце коридора, а со всех сторон неслись храп, бормотанье, стоны стариков – безумный хор двух десятков человек, спящих на полу по всей квартире, окна которой наглухо закупорены мешками с песком. Мокрый от пота, лежал я между мамой и папой, в трепещущей темноте (единственная свеча мерцала в ванной), в затхлой духоте. И перед глазами у меня вдруг возникла черепаха – не Мими, не моя маленькая черепашка, а некая ужасная Черепаха, гигантское чудище, грязное, окровавленное, огромный мешок с костями и мясом, парящий в воздухе, вспарывающий его четырьмя лапами с острыми когтями. Презрительно улыбаясь, парила она над спящими. Морда этой ужасной черепахи была смята, раздавлена, не морда, а месиво, пуля вошла в глаз и вышла из того места, где даже у черепах имеется что-то вроде уха…

Кажется, я попытался разбудить папу. Папа не проснулся, лежал себе и ритмично дышал, словно сытый младенец. Но проснулась мама и прижала меня к себе. Как и все, она тоже спала в одежде, и пуговицы ее блузки слегка вдавились мне в щеку. Мама обнимала меня очень крепко, но не пыталась утешать, она тихонько плакала вместе со мной, и губы ее шептали: “Пири, Пирушка, Пири-и-и-и…” А я гладил ее по волосам, гладил ее щеки, целовал ее, словно я – взрослый, и она – моя дочка. Я шептал ей: “Хватит, мама, хватит, мама, хватит, мама, я здесь, рядом с тобой”.

Потом мы еще немного пошептались. Сквозь слезы. А после погас трепещущий огонек свечи, только свист снарядов разрывал тишину да с каждым их падением сотрясалась гора за нашей стеной. А потом уже не моя голова лежала на маминой груди, а она положила свою голову, со щеками, мокрыми от слез, на мою грудь.

Той ночью я впервые понял, что и я умру. Ибо каждый умрет. Ничто и никто в мире, даже мама, не сможет спасти меня. И я ее не спасу. У Мими был панцирь, и при малейшем признаке опасности она вся скрывалась внутри своего панциря. Но и он ее не спас.

* * *

В сентябре, во время перемирия, к нам субботним утром пришли дедушка с бабушкой, Абрамские и еще кое-кто из знакомых. Все пили чай во дворе, беседовали об успехах Армии обороны Израиля в Негеве и об опасности, которую таит программа мирного урегулирования, предложенная посредником от ООН, шведским графом Бернадотом. Эта программа воспринималась как злые козни, за которыми, несомненно, стоят британцы, мечтающие нанести смертельный удар нашему молодому государству. Кто-то привез из Тель-Авива новую монету, несуразно большую и довольно безобразную, но это была первая еврейская монета, и все с волнением передавали ее из рук в руки. Монета была достоинством в двадцать пять прут[48] и с изображением виноградной грозди. Папа сказал мне, что этот мотив заимствован, по сути, прямо с израильской монеты, чеканившейся еще в древности, в эпоху Второго Храма. Над виноградной гроздью новой монеты была четкая надпись на иврите: Израиль. Чтобы не оставалось никаких сомнений, слово “Израиль” было написано также на английском и на арабском – знай наших!

Госпожа Церта Абрамская сказала:

– Если бы наши родители, да будет благословенна их память, если бы родители наших родителей, если бы все предыдущие поколения смогли хотя бы подержать эту монету. Еврейские деньги…

И у нее перехватило горло.

Господин Абрамский сказал:

– Воистину следует благословить эту монету именем Господа и именем Царства.

И он произнес древнее благословение, доныне звучащее из уст тех, кто дожил до светлого дня: “Благословен Ты, Господь, Бог наш, Владыка Вселенной, который даровал нам жизнь, и поддерживал ее в нас, и дал нам дожить до этого времени!”

А дедушка Александр, мой элегантный дедушка – эпикуреец и любимец женщин, он ничего не сказал, только поднес эту огромную никелевую монету к губам и дважды с нежностью поцеловал ее, глаза его наполнились слезами, и он передал монету дальше. В этот самый момент раздался вой сирены кареты “скорой помощи”, пронесшейся в сторону улицы Цфания, а спустя десять минут послышалась истошная сирена возвращающейся кареты. Папа увидел в этом повод отпустить бледную шутку, сравнив сирену “скорой помощи” с трубным гласом, сопутствующим приходу Мессии.

Все беседовали, выпили еще по стакану чая, и спустя полчаса Абрамские, пожелав нам всего доброго, поднялись. Господин Абрамский, любитель высокого стиля, не преминул одарить нас двумя-тремя возвышенными библейскими стихами. И когда они уже совсем собрались уходить, появился сосед и мягко отозвал их в угол двора. Абрамские бегом бросились за ним, и в спешке тетя Церта забыла свою сумочку.

Спустя четверть часа пришли Лемберги, наши соседи, смертельно испуганные, и рассказали нам, что Ионатан Абрамский, двенадцатилетний Иони, пока его родители были у нас, играл в своем дворе, на улице Нехемия, и иорданский снайпер со своей позиции на крыше здания полицейской школы попал ему пулей в лоб. Мальчик агонизировал в течение пяти минут, его вырвало, и еще до того, как прибыла карета “скорой помощи”, он отдал Богу душу.

* * *

Из дневника Церты Абрамской:

23.09.48

Восемнадцатого сентября, в субботу, в четверть одиннадцатого утра погиб мой Иони, Иони, сыночек мой, жизнь моя. Арабский снайпер застрелил его, моего ангела. Он только успел сказать “мама”, пробежал несколько метров (мой чудесный, чистый мальчик играл во дворе) и упал… Я не слышала его последних слов, и на его голос, звавший меня, не ответила. Когда я вернулась, моего чудного, моего сладкого уже не было в живых. Я увидела его только в морге. Он был прекрасен, казалось, он спит. Я обняла его и поцеловала. Под голову ему подложили камень. Камень все время сдвигался, и голова его, небесная его голова, тоже слегка двигалась. Сердце говорило: “Он не умер, сыночек мой. Вот, он двигается…” Глаза его были полуприкрыты. А потом пришли “они” – служители морга, стали грубить мне, кричать, дескать, нет у меня права обнимать его и целовать… И я ушла.

Спустя несколько часов я вернулась Уже был комендантский час (искали убийц графа Бернадота[49]). Мне и шагу ступить не удавалось без того, чтобы полицейские меня не остановили… Спрашивали, есть ли у меня пропуск, позволяющий ходить свободно после комендантского часа. Он, убитый мой сыночек, был моим единственным пропуском. Полицейские позволили мне добраться до морга. Я принесла с собой пуховую подушку. Камень я убрала, не могла видеть его родную голову, лежащую на камне. А потом они снова пришли и снова принялись гнать меня. Сказали, чтобы я не смела прикасаться к нему. Я их не послушалась. Я продолжала обнимать и целовать его, мое сокровище. Они угрожали, что запрут дверь и оставят меня с ним, смыслом моей жизни. А я только этого и хотела. Тогда они передумали и стали угрожать, что позовут солдат. Я не испугалась… И во второй раз я ушла из морга. Перед уходом я обняла его и поцеловала. На следующее утро я вновь пришла к нему, к моему сыночку. Вновь обняла его, поцеловала, вновь молила Бога о мести, мести за моего малыша, и вновь они меня выгнали… А когда пришла я еще раз, мой чудный сыночек, мой ангел был уже в закрытом гробу, но я помню его лицо, все-все, до мельчайшей черточки я помню…

47

Две миссионерки из Финляндии жили в маленькой квартирке в конце улицы Турим, в квартале Мекор Барух. Звали их Эйли Хавас и Рауха Моисио, тетя Эйли и тетя Рауха. Даже если разговор шел о картошке, обе говорили на изысканном, возвышенном, библейском иврите – потому что другого они не знали. Бывало, стучусь я к ним, прошу дать мне какие-нибудь ненужные доски для костра, который по традиции жгут по ночам в праздник Лаг ба-Омер[50]. И тетя Эйли, вручая мне деревянный ящик из-под овощей, с улыбкой цитирует пророка Исаию: “…и сияние пылающего огня ночью!” А когда они заглядывали к нам в гости, то за чашкой чая непременно велась ученая беседа, и тетя Рауха, заметив, как борюсь я с отвращением, готовясь проглотить ложку рыбьего жира, говорила, слегка исказив слова пророка Иезекиила:

– И вострепещут от лица его рыбы морские!

Иногда мы втроем навещали их монашескую келью. Мне казалось, что так должна выглядеть комната в пансионе для девочек в восемнадцатом веке: две простые железные кровати одна против другой по разные стороны квадратного деревянного стола, крытого голубой скатертью, возле стола три простых стула. У изголовья кроватей-близняшек по маленькой тумбочке, на каждой – настольная лампа, стакан для воды и несколько книг религиозного содержания в черных переплетах. Две одинаковые пары комнатных туфель выглядывали из-под кроватей. В центре стола – ваза, а в ней колючий бессмертник с окрестных пустырей. Распятие из оливкового дерева на стене посередине между двумя кроватями. В изножье кроватей по сундуку с одеждой, сундуки были из дерева, какого мы в Иерусалиме не видели. Мама сказала, что это дуб, она даже с пониманием отнеслась к моему желанию прикоснуться к этому дереву, погладить его. Мама всегда считала, что недостаточно знать название вещи, надо познакомиться с ней поближе – понюхать, лизнуть, пощупать, чтобы узнать, теплая она, гладкая или шероховатая, чем пахнет, твердая или податливая, как она откликается, если слегка постучать по ней. У каждого материала, говорила мама, у каждого предмета одежды свой отклик. Но отклик этот может меняться, например, в зависимости от времени года или даже времени суток, от того, кто прикасается к вещи, нюхает ее. Кроме того, отклик зависит от самого человека, от его состояния, от его желаний. Неслучайно ведь неподвижный предмет на иврите – хефец, что означает и “вещь”, и “желание”. И дело не только в том, что у нас есть “желание” или “нежелание” по отношению к той или иной вещи, но и во всякой “вещи” есть свое “желание” и “нежелание”. И тот, кто способен нащупать, услышать, попробовать, ощутить это желание, не проявляя собственного, – только тому дано иногда уловить суть вещи.

По этому поводу папа шутливо заметил:

– Мама наша превосходит даже царя Соломона: про него повествовали наши мудрецы, что знал он язык всякого зверя и всякой птицы, а мама наша разумеет даже языки полотенца, кастрюли и щетки. – И добавил, загоревшись от собственной веселой язвительности: – Она прямо-таки беседует с камнями. “Коснется Он гор – и задымятся они”, как написано в Книге Псалмов.

А тетя Рауха сказала:

– Как возвестил пророк Иоэль: “Источат горы вино, а холмы истекут молоком”. А еще говорится в Книге Псалмов: “Глас Господа разрешает от бремени ланей…”

Папа тут же увлекся:

– Но из уст того, кто не является поэтом, подобные разговоры могут слегка отдавать… как бы это сказать… красивостью. Словно кто-то изо всех сил пытается выглядеть чересчур глубокомысленным. Чересчур таинственным. Разрешает от бремени ланей? На этом примере поясню, что я имею в виду. За такими оборотами прячется очевидное, не совсем здоровое желание затуманить действительность, замутить свет логического мышления, сделать неясными все определения, смешать все понятия…

Тут мама сказала:

– Арье?…

И папа ответил примирительно, он хоть и любил подшучивать над мамой, а иногда и позлорадствовать даже, но еще больше он любил отказаться от своих обидных слов и извиниться. Он желал всегда быть только хорошим. Совсем как его отец, дедушка Александр.

– Ну ладно, Фаничка. И вправду хватит. Я ведь не перебрал с шутками?

* * *

В дни осады Иерусалима эти две миссионерки не оставили город. Они ревностно относились к своей миссии, ведь сам Спаситель возложил ее на них – поддерживать дух осажденных и помогать им, ухаживать в больнице “Шаарей Цедек” за ранеными. Они полагали, что каждый христианин обязан делом, а не на словах искупить то, что сотворил Гитлер по отношению к евреям. Создание Государства Израиль они воспринимали как волю Божью. Тетя Рауха сказала на своем библейском языке и со своим финским акцентом (казалось, она перекатывает во рту гальку):

– Это словно появление радуги после вселенского потопа.

А тетя Эйли с едва заметной улыбкой изрекла:

– Ибо пожалел Господь обо всем том великом зле и не стал более уничтожать их.

Между артобстрелами они – в высоких ботинках, покрыв голову платками – ходили по улицам нашего квартала с огромными кошелками, сшитыми из серой мешковины. Из кошелок этих доставали они банки с солеными огурцами, половинки луковиц, куски мыла, шерстяные носки, редьку, кулек с перцем. И вручали свои дары каждому, кто готов был принять их. Неизвестно, где они раздобывали эти богатства. Кое-кто из религиозных евреев с отвращением отвергал подарки миссионерок, а кое-кто даже с руганью гнал их прочь, стоило им показаться на улице, а иные принимали подношение, но едва тетя Эйли и тетя Рауха поворачивались спиной, тут же плевали на дорогу, по которой ступали ноги миссионерок.

Они не обижались. На устах у них всегда были библейские стихи с пророчествами и утешениями. Из-за их диковинного финского акцента, звучавшего для нас примерно так же, как скрип их башмаков, стихи эти казались нам чуждыми и странными: “Я буду защищать град сей и избавлю”, “И не войдет враг устрашающий во врата града сего”, “Как прекрасны на горах твоих ноги вестника, возвещающего мир… ибо не пройдет более по тебе злодей”… И еще: “Не бойся, раб Мой Иаков, так сказал Господь, ибо с тобою Я, ибо истреблю совершенно все народы, к которым Я изгнал тебя…”

* * *

Иногда одна из них вызывалась постоять вместо нас в длинной очереди за водой, которую доставляли в цистернах по нечетным дням. Выдавали по полведра воды на семью, если, конечно, цистерна доезжала невредимой до нашего квартала. Случалось, одна из миссионерок протискивалась по закуткам нашей тесной квартирки, окна которой были завалены мешками с песком, и раздавала всем по полтаблетки “комплексного витамина”. Дети же получали целую таблетку. Где раздобывали две миссионерки свои изумительные подношения? Где наполняли они свою глубокую кошелку из мешковины? Одни говорили так, другие этак, но были и такие, что предупреждали меня ни в коем случае ничего не брать у них, ибо у них одно намерение: “использовать наше трудное положение и приобщить нас к их Иисусу”.

Однажды, набравшись смелости и заранее зная ответ, я спросил тетю Эйли – кем был Иисус? Кончики губ ее слегка дрогнули, когда, чуть поколебавшись, она ответила, что Он не “был”, а есть, и Он любит всех, а особенно любит Он тех, кто презирает Его и насмехается над Ним, и если наполню я сердце свое любовью, Он придет и будет жить в моем сердце и принесет мне мучения и огромное счастье, а из мук воссияет счастье. Эти речи показались мне столь странными и противоречивыми, что я решил спросить отца. Отец взял меня за руку, подвел меня к матрасу на полу в кухне, где нашел прибежище дядя Иосеф, и попросил прославленного автора книги “Иисус из Назарета”, чтобы тот вкратце объяснил мне, кем и чем был Иисус.

Дядя Иосеф восседал – утомленный, печальный и бледный – на краешке матраса. Спиной он привалился к закопченной стене, очки сдвинул на лоб. Ответ его сильно отличался от ответа тети Эйли: по его утверждению, Иисус из Назарета был одним из “величайших сынов народа Израиля, замечательным моралистом, ненавидел черствых сердцем, сражался за то, чтобы вернуть иудаизму его первоначальную простоту, высвободить еврейство из плена раввинов, изощряющихся в казуистике”.

Я не знал, кто такие “черствые сердцем” и кто такие те, кто “изощряется в казуистике”. А еще я не знал, как совместить Иисуса дяди Иосефа, Иисуса ненавидящего, воинственного, с добрым Иисусом тети Эйли, который ни с кем не воевал и вообще всех любил, особенно тех, кто грешен, особенно тех, кто презирал его.

* * *

В старой папке я нашел письмо, которое прислала мне тетя Рауха от себя и от имени тети Эйли из Хельсинки в 1979 году. Письмо написано на иврите, и, среди прочего, в нем говорится:

Мы тоже обрадовались, что вы одержали победу на Евровидении. И что за песня! Здешние верующие очень обрадовались, что люди из Израиля пели: “Аллилуйя!” Нет более подходящей песни… Я посмотрела фильм о Холокосте, вызвавший слезы и угрызения совести со стороны стран, которые без конца преследовали евреев. Христианским народам следует очень попросить прощения у евреев. Папа твой сказал однажды, что он не в состоянии понять, почему Господь согласился на все эти ужасы. Я всегда ему отвечала, что тайна Господа нашего, она на небесах. Иисус страдает с еврейским народом. Верующим следует также принять на себя часть страданий Иисуса. Искупление Мессии на кресте покроет все грехи мира, всего рода человеческого. Но умом этого никогда не понять… Были нацисты, которых потом одолели муки совести, раскаявшиеся перед смертью. Но убитые ими евреи не вернулись к жизни от их раскаяния. Все мы каждодневно нуждаемся в искуплении, в милосердии. Иисус сказал: “Не бойтесь тех, кто убивает тело, ибо не в их возможностях убить душу”. Это письмо тебе посылаю я, а также тетя Эйли. Я изрядно повредила спину шесть недель тому назад, когда упала в автобусе, а тетя Эйли не очень хорошо видит.

С любовью,

Рауха Моисио

Однажды во время моего пребывания в Хельсинки (тогда одну из моих книг издали на финском) в моем гостиничном кафетерии вдруг возникли они – обе. Закутанные в шали, они походили на двух старых крестьянок. Тетя Рауха опиралась на палку. Она нежно вела за руку тетю Эйли, которая почти ослепла, поддерживая, бережно усадила ее за столик. Обе настояли на том, чтобы расцеловать меня, благословив при этом. Лишь с большим трудом позволено мне было заказать для них по чашке чаю, “но без всяких там деликатесов, пожалуйста!”.

Тетя Эйли улыбалась мало, да и не улыбка это была, а легкое подрагивание в уголках губ. Она начала что-то говорить, раздумала, положила сжатую в кулачок правую руку в левую ладонь, словно спеленав ее, как младенца, несколько раз покачала головой, как это делают плакальщицы, и, наконец, произнесла:

– Благословен Господь на небесах, что удостоились мы увидеть тебя здесь, на земле нашей. Но я совершенно не понимаю, почему не удостоились жизни твои дорогие родители? Но кто я, чтобы понимать? Все ответы у Господа. У нас есть только удивление. Прошу тебя, ты ведь разрешишь мне ощупать твое дорогое лицо? Глаза мои угасли.

Тетя Рауха сказала о моем отце:

– Благословенна память о нем. Он был редким человеком! Благородная дух (именно так она и сказала) была у него. Дух человечности!

А о маме она сказала:

– Страдающая душа, да покоится она с миром. Великая страдалица была, потому что умела видеть в сердцах людей, и нелегко было вынести ей увиденное. Пророк Иеремия изрек: “Сердце лукавее всего, и неисцелимо оно, кто познает его?”

* * *

В Хельсинки шел легкий дождь вперемешку с хлопьями снежинок. Дневной свет был тускл и мутен, и снежинки, которые таяли, не долетев до земли, казались не белыми, а серыми. Две старые женщины были одеты в темные, почти одинаковые платья, в коричневые толстые носки – две ученицы скромного пансиона. Я расцеловался с ними, от них пахло простым мылом, черным хлебом и сном. Мимо деловито просеменил коротышка из обслуживающего персонала, из нагрудного кармана рубашки торчала целая батарея авторучек и карандашей.

Из кошелки, стоявшей подле стула, тетя Рауха достала небольшой пакет из коричневой бумаги. И вдруг я узнал эту кошелку: это ведь та же самая, из мешковины землистого цвета, времен осады Иерусалима. За тридцать лет до моего приезда в Хельсинки тетя Эйли и тетя Рауха доставали из этой кошелки и раздавали нам брусочки мыла, шерстяные носки, сухари, спички, свечи, головки редьки, а то и самое ценное – баночку с молочным порошком. Я развернул пакет, и вот, кроме Священного Писания, изданного в Иерусалиме (страница на иврите и рядом страница на финском), кроме крошечной музыкальной шкатулки из лакированного дерева, с медной крышкой, нашел я букетик засушенных полевых цветов. Странные финские цветы, прекрасные и в смерти своей, цветы, названия которых я не знал и которых не встречал до того утра.

– Очень, очень любили мы, – сказала тетя Эйли, и ее невидящие глаза искали мои глаза, – очень, очень любили мы твоих дорогих родителей. Нелегка была их жизнь на земле, не всегда были они милосердны друг к другу. Порою темная тень витала над ними. Но теперь, когда, приобщившись к вечной тайне, они вернулись наконец-то под крыла Господа, теперь твои родители наверняка обрели милосердие и истину. Теперь они словно два чистых ребенка, не ведающие греховных мыслей, и между ними во все дни лишь свет, любовь и сострадание. Как сказано в Песни Песней, левая рука у нее под головой, а правая обнимает его. И давно уже исчезла над ними всякая тень.

Я хотел подарить двум тетушкам два экземпляра моей книги, переведенной на их язык. Но тетя Рауха отказалась.

– На иврите, – попросила она, – книгу об Иерусалиме, написанную в Иерусалиме, да ведь мы должны – пожалуйста! – прочесть ее на иврите, и ни на каком другом языке! А кроме того, – добавила она с извиняющейся улыбкой, – говоря по правде, тетя Эйли не может больше ничего читать, ибо отнял у нее Господь остатки зрения. Только я все еще читаю ей вслух, утром и вечером, из Библии, из Евангелия, из нашего молитвенника, из книги о житии святых, хотя и мои глаза все тускнеют и тускнеют, и вскоре обе мы полностью ослепнем. А когда я не читаю ей и тетя Эйли не слушает меня, тогда сидим мы вдвоем против окна и наблюдаем через стекло деревья, птиц, снег и ветер, утром и вечером, при свете дня и свете ночи. И обе мы с великим смирением благодарим нашего доброго и милосердного Господа за все Его милости и все Его чудеса, “да сотворится по воле Его на небесах и на земле”. Ведь и ты, наверно, видишь иногда, лишь в минуты отдохновения, какое великое чудо являют собой и небесный свод, и земля, и деревья, и камни, и поле, и лес – все без исключения. Все без исключения источает свет и сияние, все без исключения тысячекратно свидетельствует о великой славе и милосердии.

48

Зимою, на стыке 1948-го и 1949-го, закончилась эта война. Израиль и соседние государства подписали соглашение о прекращении огня. Первым документ подписал Египет, за ним – королевство Трансиордания, последними – Сирия и Ливан. Что касается Ирака, то он ничего не подписал, но вывел из зоны боевых действий свой экспедиционный корпус, состоявший из одной бронетанковой и двух пехотных бригад. Несмотря на соглашение, арабские страны продолжали заявлять, что они готовы однажды выступить во “втором раунде” и покончить с государством, которое они отказываются принять, что само его существование – это, по сути, непрекращающаяся агрессия. В арабском языке появилось выражение “ал даула ал мазума” – “мнимое государство”.

В Иерусалиме несколько раз встречались командующий арабско-иорданскими силами полковник Абдалла А-Тал и командующий Иерусалимским фронтом подполковник Моше Даян, чтобы провести границу между двумя частями города и выработать соглашения о порядке следования транспортных колонн в кампус Еврейского университета на горе Скопус. Университет стал израильским анклавом, окруженным территорией под контролем армии Трансиордании. Вдоль пограничной линии были возведены высокие бетонные стены, чтобы перекрыть улицы, одна из частей которых была в израильском Иерусалиме, а другая – в арабском. Кое-где над бетонными стенами сделали навесы из жести, чтобы укрыть прохожих на улицах западного (еврейского) Иерусалима от глаз снайперов, засевших на крышах домов восточного (арабского) Иерусалима. Укрепленная полоса проволочных заграждений с минными полями, огневыми точками, наблюдательными пунктами рассекла весь город, окружив израильскую часть Иерусалима с севера, востока и юга. Только с запада город остался открытым, и единственная извилистая дорога соединяла Иерусалим с Тель-Авивом и остальными частями молодой страны. Но один отрезок дороги контролировался иорданским Арабским легионом, и возникла необходимость в обходном шоссе. Вдоль новой дороги протянули трубы новой линии водопровода. Некоторые из насосных станций, качавших воду из артезианских скважин, оказались у арабов, так что новый водовод был насущен. Обходной путь получил название Бирманская дорога. Спустя год-два уложили асфальт, новое шоссе огибало арабские позиции и получило название Шоссе мужества.

В те дни почти все в молодой стране получало имена павших в бою и боевых операций. Израильтяне очень гордились своей победой. Их переполняло осознание справедливости и морального превосходства. В те дни не предавались рефлексии о судьбе сотен тысяч людей, оставивших свои дома и превратившихся в беженцев. Говорили, что война, разумеется, дело ужасное, но кто просил арабов начинать эту войну? Мы-то приняли компромиссное решение о разделе, а вот арабы отвергали любой компромисс и начали войну, чтобы уничтожить всех нас. И, кроме того, разве по всей Европе до сих пор не скитаются миллионы пострадавших от Второй мировой войны, целые народы вырваны с корнем из домов своих, и в местах их прежнего обитания укоренилось уже другое население. Пакистан и Индия, только что образованные государства, обменялись друг с другом миллионами своих граждан. Так же поступили Греция и Турция. Разве мы не потеряли Еврейский квартал в Старом Иерусалиме, не лишились таких обжитых мест, как Кфар Даром, Атарот, Калия, Неве Яков, – в то время как арабам перестали принадлежать Яффо, Рамле, Лифта, Малха, Эйн Керем. На место сотен тысяч арабов, оставивших свои дома, прибыли сотни тысяч еврейских беженцев, которые подвергались преследованиям в арабских странах. Слово “изгнание” у нас старались не произносить. Резню, устроенную в арабской деревне Дейр Ясин, приписывали “безответственным экстремистам”.

Бетонный занавес опустился и отделил нас от квартала Шейх Джерах, от других арабских кварталов Иерусалима.

С нашей крыши я мог видеть минареты арабских пригородов Иерусалима – Рамаллы, Шуафата, Биду, одинокую башню на вершине холма Пророка Самуила, школу полицейских, гору Скопус с Еврейским университетом и больницей “Хадасса”, Масличную гору (она была под контролем Арабского легиона), крыши квартала Шейх Джерах и Американской колонии.

Иногда я воображал, что узнаю среди густых крон уголок крыши виллы Силуани. Я верил, что судьбы их сложились более счастливо, чем наши: они не пережили многомесячных артобстрелов, не знали ни голода, ни холода, им не пришлось ночи напролет проводить на матрасах в затхлых подвалах. И все-таки в мыслях своих я часто вел с ними задушевные беседы. Я мечтал облачиться в праздничные одежды, выступить во главе посланцев мира, доказать им нашу праведность, извиниться и принять от них извинения, откушать засахаренных сухих апельсиновых корок, подписать с ними договор о мире и дружбе. Возможно, даже доказать Айше и ее брату, всему семейству Силуани, что тот несчастный случай произошел не совсем по моей вине – или, пожалуй, не только по моей вине.

Иногда под утро мы просыпались от пулеметных очередей, доносившихся со стороны линии прекращения огня, находящейся примерно в полутора километрах от нас. А иногда – от заунывного завывания муэдзина, долетающего с той стороны новых границ; пронзительные звуки его молитв были похожи на жалобный плач, они просачивались в наши сны и наполняли их кошмарами.

* * *

Квартиру нашу покинули все, кто жил во время обстрелов. Семейство Розендорф вернулось в свою квартиру этажом выше, над нами. Старуха, вечно охваченная ужасом, и ее дочь скатали постели, затолкали их в джутовые мешки и молча исчезли. Ушла и Гита Меюдовник, вдова Мататияху Меюдовника, автора “Учебника арифметики для учеников третьего класса”, чей обезображенный труп мой папа нашел в морге. Дядя Иосеф со своей невесткой, женой брата, Хаей Элицедек вернулся в свой дом в квартале Тальпиот, на дверях которого прибита медная дощечка со словами “Иудаизм и человечность”. В течение многих недель жаловался унылым голосом старый профессор, что его любимые книги сбросили на пол, что их использовали в качестве заслона от пуль – книгами были забаррикадированы окна в доме Клаузнеров, из которых велся огонь по врагу. Нашелся после окончания боевых действий блудный сын Ариэль Элицедек, живой и невредимый. У него испортился характер. Целыми днями поносил он Давида Бен-Гуриона: по его мнению, этот “презренный” мог освободить и Старый город в Иерусалиме, и Храмовую гору, где когда-то стоял наш Храм, а теперь стоит мечеть Омара, – но не освободил; мог оттеснить всех арабов за пределы Еврейского государства, в арабские страны, – но не оттеснил. А все потому, что пацифистский, толстовский, вегетарианский социализм поселился в его сердце, как и в сердцах его соратников, настоящих коммуняк, заправляющих нашей страной. Ариэль Элицедек не сомневался, что скоро придет новая власть и тогда наконец наша доблестная армия освободит отечество от арабского ига.

Но большинство иерусалимцев отнюдь не жаждали новой войны, их не занимала судьба Стены Плача, не томила тоска по гробнице праматери Рахели – по всему тому, что исчезло за бетонным занавесом и минными полями. Город – истерзанный, разбитый – зализывал раны. Перед бакалейными магазинами, зеленными и мясными лавками тянулись длинные серые очереди, они стояли и зимой, и весной, и даже все лето.

Наступило время строгой экономии, карточной системы, распределения продуктов и одежды. Очереди собирались у тележки, развозившей лед, что заменял в ту пору холодильники, и у тележки с керосином. Еда выдавалась по продуктовым карточкам. Яйца и немного курятины полагались только детям и больным, имеющим справки. Молоко продавалось строго дозированно. Овощей и фруктов в Иерусалиме почти не было. Растительное масло, сахар, крупы и мука появлялись не чаще пары раз в месяц. Если надо было купить что-то из одежды или обуви, из мебели – то тоже по промтоварным карточкам, которые таяли прямо на глазах. Обувь была из дерматина, подошвы словно из картона. Вместо кофе пили “эрзац-кофе” или цикорий. Вместо молока и яиц в ходу были порошки. Изо дня в день ели мы мороженую рыбу, преимущественно мерлузу, которую все в городе возненавидели. Горы этой мороженой рыбы были закуплены новым правительством по бросовым ценам из излишков рыбных запасов Норвегии.

В первые месяцы после окончания войны даже для поездки в Тель-Авив требовалось получать особое разрешение. Но всякого рода ловкачи, у кого имелись деньги и возможности, быстро приноровились к услугам “черного рынка”, а также те, у кого имелись связи с новой властью, – все эти люди не ощущали никаких тягот и не страдали от дефицита. Иные из них по-быстрому захватили квартиры и дома в зажиточных арабских кварталах и закрытых прежде районах, где до войны проживали семьи британских чиновников и офицеров. Так были заселены Катамон, Тальбие, Бака, Абу Тор, Немецкая колония. А жилища бедняков в кварталах Мусрара, Лифта, Малха заняли семьи неимущих евреев, бежавших из арабских стран, где у них было отобрано практически все. Большие временные палаточные лагеря для еврейских беженцев, а также их несколько усовершенствованный вариант с жестяными бараками вместо палаток появились в Тальпиоте, в военном лагере Алленби, в районе Бейт-Мазмиль. Там не было ни канализации, ни электричества, ни проточной воды. Зимой дорожки между жилищами превращались в липкое месиво, а холод пробирал обитателей лагеря до костей. Бухгалтеры из Ирака, золотых дел мастера из Йемена, разносчики и мелкие торговцы из Марокко, часовщики из Бухареста – все они жались в этих временных лагерях. За нищенскую плату эти люди дробили камни и сажали деревья на склонах гор, окружавших Иерусалим.

Быстро канули в прошлое “героические годы”: Вторая мировая, Холокост, партизанское движение, еврейские добровольцы в британских вооруженных силах, антибританское подполье, нелегальная репатриация, новые поселения, прозванные “стена и вышка” (первыми, за одну ночь, возводились стена и сторожевая вышка), война с палестинцами и с арабскими войсками. После этих “возвышенных лет” наступило “утро следующего дня” – серенькое, промозглое, убогое, наполненное мелочными заботами. Это было время тупых бритвенных лезвий фирмы “Окава”, гадкой зубной пасты “Слоновая кость”, вонючих сигарет “Кнессет”, воплей спортивных радиокомментаторов, рыбьего жира, продовольственных и промтоварных карточек, перекраивания имен и фамилий на ивритский лад по призыву Давида Бен-Гуриона, бывшего прежде Давидом Грином, бесконечных очередей у продовольственных лавок, дешевых простыней, мясных консервов “Инкода”, совместной израильско-иорданской комиссии по соблюдению перемирия, театров “Охел”, “Габима”, “До-ре-ми” и “Чисбатрон”, великих комиков Джигана и Шумахера, пограничного пункта Мандельбаума, отделявшего иорданский Иерусалим от израильского, акций возмездия в ответ на арабские теракты, мытья детских голов керосином, чтобы избавиться от вшей, призыва “Протяни руку репатриантам, живущим во временных лагерях”, “Фонда обороны”, нейтральных полос и лозунга “Наша кровь не прольется даром”…

А я стал снова ходить в религиозную школу для мальчиков “Тахкемони”. Дети нищеты учились там, дети ремесленников, рабочих, мелких торговцев – тех, кто получил от жизни немало пощечин. В их семьях было по восемь-десять детей, кое-кто из них никогда не ел досыта, и потому они с жадностью смотрели на мой кусок хлеба. Некоторые мальчики были острижены наголо. И все мы носили чуть-чуть набекрень черные береты.

Они обычно задирали меня у водопроводного крана на школьном дворе, обливая меня водой. Быстро выяснилось, что я один такой в школе – единственный ребенок у родителей, слабее всех, легко обижаюсь, стоит лишь толкнуть или обозвать. Когда удавалось им придумать для меня новые унижения и издевательства, случалось, что стоял я, тяжело дыша, окруженный своими ненавистниками, избитый, вывалянный в пыли, овца среди семидесяти волков, и вдруг я принимался избивать самого себя – к полному изумлению моих врагов. Я истерично расцарапывал себя, впивался зубами себе в руку, прокусывая до крови. Точно так поступала пару раз у меня на глазах мама, когда доходила она до крайности.

Но чаще я сочинял истории с продолжением, захватывающие сюжеты, вроде тех боевиков, что шли в кинотеатре “Эдисон”. В придуманных мною историях я устраивал встречу Тарзана с Флэшем Гордоном или Ника Картера с Шерлоком Холмсом. Индейцы и ковбои из мира Карла Мая и Майн Рида в моих рассказах встречались с библейским Бен-Гуром, с обитателями космоса или преступными шайками из нью-йоркских пригородов. И, подобно Шахерезаде, оттягивающей своими сказками исполнение приговора, я разворачивал историю на перемене, обрывая ее на самом интересном месте. Именно в тот момент, когда казалось, что герой наверняка пропал и нет у него никакой надежды, я безжалостно умолкал и заявлял, что продолжение (которое еще не придумал) на следующий день.

Мои первые истории были напичканы пещерами, лабиринтами, катакомбами, дремучими лесами, морскими безднами, притонами преступников, галактическими кораблями, их населяли чудовища, мужественные полицейские, воины без страха и упрека. В причудливо вычурных, едва ли не барочных сюжетах переплетались бесконечные козни и ужасные измены, отчаянная храбрость и плаксивая романтичность. Среди моих первых персонажей преобладали мужчины – благородные подлецы, раскаявшиеся негодяи, искупившие грехи самоотверженностью или геройской смертью. Были среди них и кровожадные садисты, и всякие мошенники, и подлые предатели, однако им противостояли скромные герои, с улыбкой идущие на смерть. Женские же образы, напротив, все, без единого исключения, выходили у меня исключительно возвышенными: несмотря на невероятные страдания, были они преисполнены любви, терпели страшные муки, но все прощали. Переносили пытки, но сохраняли чистоту и невинность. Расплачивались за безумства мужчин, но все им прощали, полные милосердия и сострадания. Все мои женщины.

Однако, если я уж слишком натягивал поводья или, наоборот, недостаточно их натягивал, случалось, что спустя несколько глав или по завершении истории, когда зло было побеждено и величие души оценивалось по достоинству, тут-то несчастного Шахерезаду вновь швыряли голодным львам, и снова обрушивались на него побои и измывательства: да заткнется он наконец когда-нибудь?!

* * *

“Тахкемони” была школой для мальчиков. И все учителя там были мужчинами. Кроме медсестры, у нас в школе не было ни одной женщины. Смельчаки взбирались на забор школы для девочек “Лемель”, чтобы глянуть одним глазком и узнать, какова она, жизнь за железным занавесом. А там, как рассказывали, девочки в длинных голубых юбках и блузках с короткими рукавами-фонариками ходят себе парами по двору школы “Лемель”, играют в классики, заплетают друг дружке косички, а иногда даже обливают подружек водой из крана – совсем как у нас.

У всех мальчиков школы “Тахкемони” имелись старшие сестры, жены братьев, двоюродные сестры – у всех, исключая меня. А посему я был последним из последних, кто узнал, что, по слухам, у девочек есть нечто, чего нет у нас, и о том, что делают с девочками в темноте старшие братья.

В нашем доме не говорилось о таком. Никогда. Кроме, пожалуй, тех случаев, когда кто-нибудь из гостей, увлекшись, шутил по поводу жизни тель-авивской богемы. Или когда речь заходила о супругах Бар-Ицхар, они же Ицелевич, ревностно исполнявших заповедь “плодитесь и размножайтесь”. Но тут же все набрасывались на говорившего, одергивая его по-русски: “Мальчик же слышит!”

Мальчик-то, может, и слышал, но ничего не понимал. Если одноклассники обзывали его словом, означавшим на арабском то, что есть только у девочек, если парни, сбившись в кучку, передавали из рук в руки фото полуголой красотки, если кто-нибудь приносил авторучку, в прозрачном корпусе которой была девушка в теннисном костюме, а стоило лишь перевернуть ручку, как и одежда с девушки исчезала, – то все гоготали, пихали друг друга локтями, стараясь походить на своих старших братьев, и только меня вдруг охватывал ужас. Мне чудилось, будто издали, от линии горизонта, приближается какое-то неведомое несчастье. Оно еще не здесь, оно еще не коснулось меня, но от него уже стынет кровь – точно на вершинах далеких холмов занимается гигантский пожар, от которого мне не укрыться нигде.

Когда на перемене, весело пыхтя, однокашники зубоскалили по поводу какой-то дурочки Джуны с улицы Дюны, которая дает в роще Тель-Арза всякому, кто сунет ей в руку пол-лиры, либо проезжались насчет толстой вдовы из магазина домашней утвари, которая любит увести мальчика из восьмого класса в кладовку, задирает подол и показывает ему, а сама глядит, как он “наяривает”, – в такие моменты во мне поднималась непонятная тоска. Она сжимала сердце, и мне мнилось, будто черный ужас подстерегает всех людей, мужчин и женщин, невыносимый, жестокий. Этот ужас терпелив и расчетлив, он не спешит, он наползает медленно-медленно, окутывая все вокруг прозрачной слизью, и, возможно, я и сам, не ведая того, уже поражен им.

Однажды, когда были мы в шестом или седьмом классе, в класс вошла школьная медсестра, суровая дама с военной выправкой. Одна против тридцати восьми мальчиков выстояла она два спаренных урока – и открыла нам всю правду жизни. Без страха и смущения описала суровая дама всю систему и то, как она функционирует. Цветными мелками начертила на доске эскиз “водопроводной сети”. Не скрыла ни одной детали: сперматозоиды, яйцеклетки, железы, влагалище, трубы. А завершила она свой спектакль, ввергнув нас в ступор описанием двух чудовищ, подстерегающих нас за дверью, двух монстров Франкенштейна из мира секса, – беременности и венерических болезней.

Потрясенные и подавленные, вышли мы из класса в мир, который отныне выглядел как минное поле. Я не мог взять в толк, ради чего человек в здравом уме, мужчина или женщина, захочет запутаться в этих драконовых лабиринтах. Бравая медсестра без колебаний открыла нам все – от гормонов до правил гигиены, но забыла упомянуть даже легким намеком, что все эти сложные и опасные процессы иногда связаны и с некоторым удовольствием. Об этом она не сказала ни единого слова. Возможно, потому, что стремилась уберечь нас от опасностей. А возможно, потому, что сама не знала.

* * *

Наши учителя в школе “Тахкемони” носили в большинстве своем мятые серые и бурые костюмы, которые служили им верой и правдой уже много лет. Учителя требовали от нас уважения и трепета перед ними, все без исключения. И конечно, тот, о ком можно было бы сказать, что “и он один будет царствовать грозно”, – директор господин Илан, всегда появлявшийся в костюме-тройке, а также его брат, позволявший себе появляться перед учениками в пиджаке, без жилетки.

Когда кто-то из учителей входил в класс, мы почтительно вставали и не садились до тех пор, пока не получали милостивого намека на то, что удостоились права сесть. Обращались мы “мой учитель” и непременно в третьем лице: “Мой учитель, не он ли велел мне принести записку от родителей? Но ведь родители уехали в Хайфу. Не согласится ли он, мой учитель, чтобы, с его разрешения, я принес эту записку в понедельник?” Или: “Не думает ли мой учитель, что в данном случае он несколько преувеличивает?” (В этой фразе местоимение “он” относится, конечно же, не к учителю – никто из нас никогда не осмелился бы обвинить учителя в преувеличении; нет, “он” – всего лишь пророк Иеремия или поэт Бялик, чьи стихи мы как раз проходили.)

Что же до нас, учеников, то личные имена наши были навсегда стерты в тот миг, как переступили мы порог школы “Тахкемони”: учителя обращались к нам только по фамилиям.

В арсенале учителей имелся обширный запас наказаний: пощечина, удар линейкой по пальцам, резкое встряхивание за плечи, изгнание на школьный двор, вызов в школу родителей, грозное замечание в дневнике, переписывание главы из Танаха (утонченность наказания состояла в том, что главу надо было переписать двадцать раз), а также многократное переписывание правил, которые требовалось выстроить в одинаковые пятьсот строк: “Болтать на уроке строго возбраняется”, “Домашние задания следует готовить к сроку”. Те, чей почерк был недостаточно разборчив, обязаны были дома переписывать целые страницы из книг по каллиграфии.

Тех, кого поймали с нестрижеными ногтями, грязными ушами или сероватым воротничком, тут же с позором изгонялись домой. Но прежде провинившемуся полагалось встать перед классом и с выражением продекламировать:

Я грязнуля из грязнуль,

Не отмоюсь, и тогда

Я погибну навсегда.

Каждое утро в школе “Тахкемони” первый урок начинался пением благодарственной молитвы, после чего учитель велел открыть книги и тетради, приготовить карандаши и принимался диктовать – бесконечно, тоскливо – вплоть до самого спасительного звонка, а случалось, и после звонка. Дома мы должны были заучивать наизусть по полглавы из Танаха. И по сей день меня можно разбудить посреди ночи, и я выдам ответ пророка Равшаке посланцу ассирийского царя. Или отрывок из талмудического трактата “Поучения отцов”.

* * *

В школе “Тахкемони” я изучал иврит. Словно некий бур проник и вскрыл рудоносную жилу, к которой я уже некогда прикоснулся – в классе учительницы Зелды и в ее дворике. Всей душой устремился я к отточенной красоте иврита – торжественным словосочетаниям, забытым словам, синтаксическим изыскам, к заброшенным в чаще языкового леса делянкам, где вот уже сотни лет не ступала нога человека.

В “Тахкемони” я учил Пятикнижие с острыми, легкокрылыми комментариями Раши[51]. Здесь впитывал я знания, навечно оставленные нам поколениями древних еврейских мудрецов, талмудические сказания и законоположения, молитвы и литургическую поэзию, комментарии и комментарии к комментариям. Тут снова встретился я с тем, что уже знал по книгам в родительском доме: описания войн Хасмонеев и восстания Бар-Кохбы, хроники изгнания и рассеяния еврейского народа, жизнеописания великих раввинов и мудрецов Торы, хасидские сказания, в которых непременные нравоучение и назидание были уложены в увлекательную историю. Узнал я о средневековой ивритской поэзии в Испании и Провансе, прочел стихи Хаима Бялика. Случалось, на уроках пения господина Офира вдруг начинала звучать какая-нибудь мелодия из тех, что распевали пионеры-первопроходцы в Галилее и Изреельской долине, – но в стенах школы “Тахкемони” эта мелодия напоминала верблюда, оказавшегося в снегах Сибири.

Господин Ависар, преподававший нам “описание земли” (так у нас называлась география), брал нас с собой в путешествия – в Галилею и Негев, в Заиорданье и Арам-Нахараим, к пирамидам Египта и висячим садам Вавилона, – и все это по огромным картам, а иногда с помощью плохонького волшебного фонаря. Господин Нейман выплескивал на нас неукротимый, словно водопады кипящей лавы, гнев пророков, но подчас сразу же за этим окунал нас в чистые, прозрачные воды других пророчеств – утешительных. Господин Монзон навечно вбил в нас железными прутьями грамматические правила.

* * *

И наконец, господин Михаэли, Мордехай Михаэли, которого я любил больше всех. Господин Михаэли, чьи нежные руки были всегда надушены, словно руки танцовщицы, а лицо выражало неуверенность, будто он чего-то стыдился. Господин Михаэли садился, снимал свою шляпу, клал ее перед собой на учительский стол, вскидывал маленькую круглую голову и, вместо того чтобы вбивать в нас Священное Писание, увлеченно рассказывал истории, сказки, легенды. От речений наших мудрецов переходил он к украинским народным сказкам, а затем непостижимым образом погружался в греческую мифологию, в бедуинские сказки, обращался к притчам и шуткам острословов, веселивших на идише гостей на свадьбах в Восточной Европе, а оттуда переносился в сказки братьев Гримм, Ханса Кристиана Андерсена и даже собственные истории, которые, совсем как я, сочинял прямо по ходу рассказа.

Большинство мальчиков в классе злоупотребляли добросердечием, рассеянностью и мягкостью господина Михаэли и спокойно дремали на его уроках, склонив головы на скрещенные руки. Случалось, обменивались записками, а самые смелые даже перебрасывались бумажным шариком, перелетавшим от стола к столу. Господин Михаэли ничего не замечал, а может, и замечал, но ему было безразлично.

Мне тоже было безразлично: его усталые добрые глаза смотрели на меня, и он рассказывал свои сказки только мне.

49

И вновь в нашем маленьком дворе летними вечерами собираются соседи и друзья, угощаются чаем с пирогом, толкуют о политике и проблемах духовной жизни. Мала и Сташек Рудницкие, Хаим и Хана Торен, супруги Крохмаль, вновь открывшие в закутке на улице Геула свой магазинчик, где чинили поломанных кукол и устраняли проплешины у медвежат. Почти всегда присоединялись Церта и Яаков Абрамские, оба поседели после гибели их сына Иони, господин Абрамский сделался еще разговорчивей, а жена его – еще молчаливей. Иногда появлялись дедушка Александр и бабушка Шломит, папины родители, – как всегда, элегантные, окутанные одесской многозначительностью. Энергичный дедушка, случалось, опровергал слова своего сына неизменным “да что там…”, с некоторым пренебрежением взмахивая при этом рукой, однако ни разу не набрался он смелости в чем-либо противоречить бабушке. Бабушка оделяла меня влажными поцелуями, но тут же вытирала одной салфеткой свои губы, а другой – мои щеки, слегка морщила нос по поводу поданного мамой угощения либо по поводу салфеток, которые сложены совсем не так, как полагается, и всегда по поводу пиджака своего сына: она находила пиджак чересчур кричащим, свидетельствующим об ориентальной безвкусице.

– Ну в самом деле, это так дешево, Лёня! Где ты нашел эту тряпку? В Яффо? У арабов? – И, не удостоив маму взглядом, бабушка добавляла с грустью: – В самых убогих местечках, где о культуре знают лишь понаслышке, только там одеваются подобным образом!

Рассаживались вокруг черного столика на колесиках, который выкатывали во двор, и в один голос нахваливали прохладный вечерний ветерок. За чаем анализировали хитроумные ходы Сталина, настойчивость президента Трумэна, обменивались мнениями по поводу заката Британской империи или раздела Индии, а оттуда беседа перескакивала на политику молодого государства – и страсти тотчас накалялись. Сташек Рудницкий возвышал голос, а господин Абрамский, насмешливо разводя руками, возражал ему на высокопарном иврите. Сташек пламенно верил в кибуцы, в поселенческое движение и считал, что правительство должно именно туда направлять поток новых репатриантов – прямо с кораблей, хотят того новоприбывшие или нет, – ибо именно там изживут они раз и навсегда болезнь изгнанничества и комплекс преследования и там, в труде на полях и пашнях, народится новый еврей. Папу очень огорчало, что замашки большевистских диктаторов свойственны израильским профсоюзным деятелям, которые считают, что тот, у кого нет красной книжечки члена профсоюза, не имеет права на работу. Господин Густав Крохмаль осторожно утверждал, что Давид Бен-Гурион, несмотря на все свои недостатки, – герой нашего поколения: сама история подарила нам Бен-Гуриона в те дни, когда политики меньшего масштаба, возможно, испугались бы и упустили шанс провозгласить свое государство.

– Наша молодежь! – вскрикивал дедушка Александр громовым голосом. – Наша чудесная молодежь принесла нам победу, совершила чудо! Никакой не Бен-Гурион! Только молодежь! – Тут дедушка наклонялся ко мне и двумя-тремя рассеянными поглаживаниями словно воздавал должное молодежи, выигравшей войну.

Женщины почти не принимали участия в беседе. В те дни принято было хвалить женщин за их “изумительное умение слушать”, равно как за приготовленное угощение и приятную атмосферу, но отнюдь не за их вклад в беседу. Мала Рудницкая, к примеру, удовлетворенно кивала, когда говорил Сташек, и отрицательно покачивала головой, когда кто-либо возражал ему. Церта Абрамская обнимала себя за плечи, словно ей было зябко. С тех пор как погиб Иони, завелась у нее такая привычка – даже в самые теплые вечера обнимать себя. Бабушка Шломит, женщина напористая, имеющая четкое мнение по любому вопросу, временами выносила вердикт своим глуховатым альтом: “Верно, весьма и весьма!” Или же: “Н-нет! О чем он говорит, этот господин Абрамский?! Немыслимо!”

* * *

Только моя мама иногда нарушала порядок. Во время изредка возникавшей паузы она, случалось, отпускала замечание или высказывала свое мнение. Она бросала реплику, вроде бы не относящуюся к делу, с видом отстраненным, почти безразличным, но спустя мгновение выяснялось, что центр тяжести всей беседы сместился: мама сделала это, не сменив тему, не опровергнув мнений спорщиков, она будто приоткрывала заднюю дверь в стене беседы, хотя до этой минуты и не предполагалось, что в стене этой есть какая-то дверь.

Бросив реплику и умолкнув, мама с ласковой улыбкой смотрела – не на гостей, не на папу – на меня. После маминых слов беседа точно переносила свой вес с одной ноги на другую. Спустя какое-то время – на губах ее все еще держалась улыбка, тонкая, таившая и сомнение, и понимание сути, – мама поднималась и предлагала гостям:

– Еще чаю, да ведь?

– Покрепче или послабее?

– А может, еще кусочек пирога?

Как мне представлялось тогда, в детстве, мамино вмешательство в мужскую беседу вносило в разговор легкое беспокойство, точно некая зыбь неловкости пробегала между собеседниками, едва заметное колебание, готовность отступить, некое вдруг замерцавшее опасение – не сказали ли они, не сделали ли невзначай чего-нибудь такого, что вызовет у мамы едва заметную усмешку. Возможно, та внутренняя красота, что исходила от мамы, приводила мужчин в смущение, порождала в них страх не понравиться ей, оказаться для нее едва ли не отталкивающими.

А вот у женщин вмешательство мамы в беседу вызывало противоречивые чувства: ожидание, что однажды она наконец-то споткнется, и легкое злорадство в адрес мужчин.

Приведу одну такую беседу.

Господин Торен, писатель и общественный деятель Хаим Торен, говорит:

– Ведь любому понятно, что нельзя управлять целой страной так, словно это бакалейная лавчонка. Или общинный совет захолустного еврейского местечка.

Папа откликается:

– Возможно, еще рано выносить приговор, дорогой мой Хаим, но согласен, каждый, у кого есть глаза, способен увидеть в нашей молодой стране причины для разочарования.

Господин Крохмаль, кукольный доктор, стеснительно вступает:

– Они так и не привели в порядок тротуар. Мы отправили мэру города уже два письма, но никакого ответа не получили. Это я не в качестве возражения господину Клаузнеру, нет, упаси господь.

Тут папа пользуется случаем, чтобы пошутить:

– У нас в стране везде асфальт, кроме дорог…

Господин Абрамский с пафосом говорит:

– “Кровь соприкоснулась с кровью”, – сказал пророк Осия. Об этом скорбит Эрец-Исраэль. Остатки еврейского народа собрались здесь, дабы воссоздать царство Давида и Соломона, заложить фундамент, на котором возведен будет Третий Храм. Да вот беда, все мы попали в потные руки кибуцных счетоводов, самодовольных людишек, маловеров и прочих красномордых функционеров с черствым сердцем, мир которых узок, как мир муравья. Чванливые чинуши, шайка воров, что делят земельные участки, нарезанные из того мизерного клочка отчизны, который чужеземцы оставили нам. Это о них сказал пророк Иезекиил: “От вопля кормчих твоих содрогнутся окрестности”.

И наконец мама, со своей невесомой, едва уловимой улыбкой:

– Так, может, закончив делить участки, они примутся делить тротуары? И уж тогда наверняка приведут в порядок тротуар перед магазином господина Крохмаля?

* * *

Ныне, спустя пятьдесят лет после ее смерти, я вызываю в воображении ее голос, произносящий эти слова, в которых и трезвый подход, и сомнение, и острый сарказм, и неизбывная грусть.

Уже в те годы что-то грызло ее. Некая медлительность появилась в ее движениях, а возможно, то была не медлительность, а отстраненность. Она перестала давать частные уроки по литературе и истории. Иногда бралась за ничтожную плату выправить язык и стиль, подготовить к печати научную статью, написанную на хромающем “немецком” иврите профессором из Рехавии – квартала, населенного преимущественно выходцами из Германии. По-прежнему она занималась домашним хозяйством: до полудня варила, жарила, пекла, покупала, нарезала, смешивала, протирала, убирала, скребла, стирала, развешивала, гладила, складывала – пока весь дом не начинал сверкать. А после полудня усаживалась в кресло и читала.

Странную позу принимала она во время чтения: книга лежит на коленях, а спина и шея скруглены дугой – мама склоняется над книгой. Маленькая застенчивая девочка, прячущая взгляд, – такой виделась мне мама, погруженная в чтение. Порой она подолгу стояла у окна, глядя на нашу тихую улицу. Либо, сбросив туфли, не раздеваясь, ложилась на спину поверх покрывала на кровать, глаза ее были открыты и устремлены в какую-то точку на потолке.

Иногда она вдруг вставала, лихорадочно переодевалась, меняя домашнюю одежду на платье для выхода, обещала мне, что вернется через четверть часа, приводила в порядок волосы и, повесив на плечо свою простенькую сумку из соломки, торопливо уходила, будто боялась куда-то опоздать. Если я просил, чтобы она взяла меня с собой, или спрашивал, куда она идет, мама обычно отвечала:

– Я должна побыть какое-то время наедине с собой. Побудь и ты с самим собой.

И повторяла:

– Я вернусь через четверть часа.

Она всегда держала свое слово: возвращалась спустя короткое время, глаза ее лучились, щеки разрумянивались. Словно побывала она на морозе. Словно всю дорогу бежала. Словно во время прогулки случилось нечто головокружительное. Возвращалась она еще более красивой, чем уходила.

Однажды я вышел следом за ней, стараясь, чтобы она меня не заметила. Я крался за ней на расстоянии, прижимаясь к заборам и кустам, в точности как учил Шерлок Холмс и как делали шпионы в кино. Воздух вовсе не был таким уж холодным, и мама не бежала, а шла быстрым шагом, будто боялась опоздать. В конце улицы Цфания она свернула направо, стала спускаться по склону. Каблучки ее белых туфель дробно стучали по асфальту. Она добралась до угла улицы Малахи, там, мгновение поколебавшись, остановилась у почтового ящика. Маленький сыщик решил, что она ходит отправлять тайные письма, он уже сгорал от любопытства, его била легкая дрожь. Но мама никаких писем не отправила. Секунду постояла она у почтового ящика, погруженная в свои мысли, а затем вдруг прижала руку ко лбу и двинулась обратно. Я же рванулся вглубь проходного двора, из которого можно было попасть в другой двор, и успел добежать до дома за минуту-другую до возвращения мамы; она слегка запыхалась, щеки ее разрумянились, словно она вернулась с заснеженных просторов, а в ее карих проницательных глазах посверкивали искорки. В это мгновение мама была очень похожа на своего отца, на дедушку, которого все называли папой. Она обхватила мою голову, мягко прижала ее к своему животу и сказала мне примерно так:

– Из всех людей именно тебя я люблю сильнее других. Может, ты наконец скажешь, что есть в тебе такого, отчего я так сильно люблю тебя?

И еще:

– Особенно – твою наивность. Ни разу за всю свою жизнь не встречала я подобной наивности. Даже когда проживешь ты долгую жизнь, многое испытаешь, эта наивность не отшелушится от тебя. Никогда. Ты всегда будешь наивным.

И еще:

– В мире есть такие женщины, что готовы растерзать наивных, но есть и другие, и я среди них, любящие именно наивных, испытывающие потребность взять их под крыло, защитить.

И еще:

– Я думаю, что когда ты вырастешь, то будешь эдаким восторженным щенком, шумливым болтунишкой вроде твоего отца. Но в то же время ты будешь человеком тихим, замкнутым, глубоким и полным, словно колодец в деревне, покинутой ее обитателями. Вроде меня. Можно быть одновременно и таким, и таким. Да. Я думаю, что это возможно. Хочешь, поиграем, вместе придумывая историю? Ты главу – и я главу? Хочешь, чтобы я начала? Была когда-то деревня, которую покинули все ее обитатели. Даже кошки и собаки покинули. Даже птицы оставили ее. Так и стояла эта деревня, молчаливая, заброшенная, долгие-долгие годы. Дождь и ветер сорвали соломенные крыши с изб, от града и снега потрескались их стены, заросли бурьяном огороды, и лишь деревья да кусты все хорошели и цвели, ведь никто их не подрезал. Однажды осенним вечером вошел в деревню заблудившийся путник. Он робко постучался в дверь первой избы, и тут… Продолжишь с этого места?

* * *

Примерно в это время, зимой пятидесятого года, за два года до ее смерти, начались у мамы приступы головной боли. Мама чаще прежнего стала болеть гриппом и ангиной, и после болезни ее еще долго мучали мигрени. Она переставила свое кресло поближе к окну и часами сидела, кутаясь в голубой фланелевый халат и глядя на дождь. Открытая книга лежала у нее на коленях вверх обложкой, мама не читала, пальцы ее постукивали по книге; час, два, бывало, сидела она так, глядя на дождь или, быть может, на какую-нибудь вымокшую птицу, и ни на секунду не прекращала постукивать пальцами по обложке книги. Словно играла на рояле, вновь и вновь повторяя один и тот же этюд.

Постепенно ей пришлось сократить хлопоты по дому. У нее еще хватало сил поставить каждую вещь на ее место, убрать, привести в порядок. По-прежнему каждое утро она подметала выложенный плитками пол нашей маленькой квартирки, а раз в два-три дня мыла. Но она больше не готовила сложных блюд, ограничиваясь вареной картошкой, яичницей да салатом из овощей. Иногда варила куриный суп. Готовила рис с тунцом из консервной банки. Она не жаловалась на приступы страшных головных болей, которые, случалось, длились без перерыва несколько дней. О маминой мигрени мне рассказал папа. Вполголоса, когда мамы не было дома. Это был разговор двух озабоченных мужчин. Папа обнял меня за плечи и попросил, чтобы я пообещал ему: отныне и всегда я буду говорить вполголоса, когда мама дома. Не буду вопить или просто шуметь. Особенно я должен пообещать, что ни в коем случае не стану стучать дверью, буду аккуратно открывать и закрывать окна и жалюзи. И буду очень осторожен – не стану ронять на пол жестяные коробки и крышки от кастрюль. А также не буду дома хлопать в ладоши.

Я пообещал и свое обещание держал.

Мама улыбалась мне с любовью, но то была улыбка без улыбки. В ту зиму в уголках ее глаз прибавилось мелких морщинок.

Гости бывали у нас все реже. Лиленька, Лилия Калиш, написавшая две полезные книги о душе ребенка, приходила раз в несколько дней, усаживалась напротив мамы, и они беседовали по-русски или по-польски. Мне кажется, что говорили они о своем городе Ровно, о подругах и учителях, которых немцы расстреляли в лесу Сосенки. Время от времени возникало в их беседе имя Исахара Рейса, легендарного директора гимназии, в которого были влюблены все девочки – ученицы гимназии “Тарбут”, всплывали имена других учителей, а также названия улиц и парков времен их детства.

Бабушка Шломит заходила иногда, осматривала “холодильник” – ящик со льдом, – шкафчик с продуктами на кухне, лицо ее искажалось гримасой, а затем она какое-то время перешептывалась с папой в конце коридора, у двери, ведущей в совмещенный санузел.

Потом бабушка Шломит заглядывала в комнату, где отдыхала мама, и спрашивала слащавым голосом:

– Тебе что-нибудь нужно, моя дорогая?

– Нет, спасибо.

– Так почему бы тебе не прилечь?

– Мне так хорошо. Спасибо.

– Не холодновато ли здесь? Не включить ли обогреватель?

– Нет, спасибо. Не холодно. Спасибо.

– А врач? Когда он был?

– Нет нужды во враче.

– Ну? И как это ты определила, что нет нужды во враче?

Папа иногда что-то говорил своей матери по-русски и тут же начинал оправдываться перед обеими женщинами. Бабушка его одергивала:

– Тише, Лёня. Ты не вмешивайся. Я ведь сейчас разговариваю с ней, а не с тобой. Какой пример, прости меня, ты подаешь ребенку.

А ребенок спешил ретироваться оттуда подальше, хотя однажды успел услышать, как бабушка шепчет папе, провожавшему ее до двери:

– Да. Комедиантка. Словно ей положена луна с неба. И будь добр, перестань со мной спорить. Можно подумать, что только ей тяжело здесь. Можно подумать, что все, кроме нее, здесь медом питаются. И открой окно. Ведь просто можно задохнуться!

* * *

Все-таки врача вызвали, а вскоре снова. Маму отправили на обследование в поликлинику больничной кассы, ее даже положили в больницу на три дня – во временный корпус “Хадассы” на площади Давидка[52]. Обследовали и ничего не нашли. Две недели спустя к ней, обессилевшей, снова вызвали доктора. Один раз он приехал даже ночью, я проснулся, услышав его добрый, грубый и густой, как столярный клей, голос, когда он шутил с папой в коридоре. У изголовья дивана, превращавшегося в узкую двуспальную кровать, с маминой стороны появились склянки, коробочки с витаминами, баночки с анальгином и прочими разными лекарствами. Мама мало времени проводила в постели. Часами сидела она в кресле у окна, и временами казалось, что она в прекрасном настроении. С папой она в ту зиму разговаривала с особой нежностью, словно это он болен и это его приводит в трепет любой шум. Все более и более привыкала она говорить с ним как с ребенком, используя милые ласковые прозвища, а то и коверкая слова, как это делают, когда говорят с младенцем. А вот со мной мама в те дни разговаривала серьезно и доверительно.

– Пожалуйста, не сердись на меня, Амос, – говорила она, и глаза ее проникали мне прямо в душу. – Не сердись на меня, мне сейчас немного трудно, но ведь ты видишь, как я стараюсь, чтобы все было хорошо.

Я вставал рано и, прежде чем уйти в школу, подметал в доме. Дважды в неделю я проходился по плиткам пола тряпкой, смоченной в мыльной воде, и еще раз – сухой тряпкой. Я научился шинковать овощи для салата, жарить себе яичницу, поскольку почти каждый вечер маму изводила тошнота.

А вот папа, на которого почему-то именно в эти дни накатила особенная веселость, совершенно беспричинная, папа прилагал все усилия, чтобы замаскировать эту свою веселость. Он что-то бормотал про себя, вдруг без всякого повода начинал посмеиваться, а однажды, когда он не заметил меня, я видел, как он, словно внезапно ужаленный, подпрыгнул и начал приплясывать. Он часто уходил по вечерам и возвращался после того, как я уже засыпал. Ему нужно куда-то пойти, объяснял папа, потому что в моей комнате свет гасили в девять часов, а для мамы электрический свет теперь непереносим. Каждый вечер, час за часом, сидела мама в темноте перед окном. Папа пытался сидеть вместе с ней, в молчании, но его веселая натура, его непоседливость не давали ему оставаться без движения дольше трех-четырех минут.

50

Поначалу папа отступил в нашу кухоньку: пытался читать там по вечерам, либо, разложив свои книжки и маленькие карточки на клеенке колченогого кухонного стола, пытался работать. Но кухня была тесной, с низким потолком, она давила на него, и он чувствовал себя заключенным в карцере. Папе требовалось общество, он любил спорить, любил свет, и если из вечера в вечер вынужден был сидеть один в нагоняющей тоску кухне – без каламбуров, без споров об истории и политике, – то его глаза затуманивались детской обидой.

Мама, посмеиваясь, однажды сказала ему:

– Ступай. Ступай, поиграй немного на улице. – И добавила: – Только будь осторожен. Женщины бывают разные. Не все такие хорошие и честные, как ты.

– Что ты понимаешь? – вышел из себя папа, как всегда в таких случаях переходя на русский. – Ты ненормальная! Видишь, тут мальчик!

Мама сказала:

– Прости.

Папа всегда испрашивал маминого разрешения, перед тем как выйти из дома. Уходил он, завершив все домашние дела – сделав покупки, вымыв посуду, развесив выстиранное белье или сняв уже высохшее. Только после всего этого он начищал свои ботинки, принимал душ, слегка обрызгивал лицо одеколоном, надевал свежую рубашку, выбирал с большим тщанием галстук и спрашивал, склонившись к маме, с пиджаком, переброшенным через руку:

– Ты и вправду не против, если я ненадолго выйду, посижу немножко со знакомыми? Обсужу политическую ситуацию? Либо поговорю на профессиональные темы? Только скажи мне правду.

Мама никогда не была против. Но наотрез отказывалась слушать, когда папа пытался рассказать, куда именно он направляется этим вечером.

– Когда вернешься, Арье, постарайся войти тихо.

– Я войду тихо.

– Пока. Иди уже.

– Тебя правда не беспокоит, что я ухожу? Я ведь вернусь не поздно?

– Правда-правда, не беспокоит. Возвращайся когда захочешь.

– Тебе еще что-нибудь нужно?

– Спасибо. Мне ничего не нужно. Амос за мной поухаживает.

– Я вернусь не поздно.

И через минуту неуверенного молчания:

– Значит, хорошо? Значит, ладно? Я ухожу? До свиданья. Надеюсь, ты почувствуешь себя лучше. И постарайся все-таки уснуть в постели, а не в кресле.

– Я постараюсь.

– Значит, спокойной ночи? Когда я вернусь – это будет не поздно, – я обещаю, что войду совсем тихо.

– Иди-иди.

Он надевал пиджак, поправлял галстук и выходил. Мурлыча себе под нос, шел мимо моего окна. Голос его звучал приятно, но фальшивил папа так, что волосы вставали дыбом.

…И путь мой лежит далеко-далеко,

Тропинка петляет и вьется,

Иду я, шатаясь, а ты далеко…

Луна надо мною смеется…

* * *

Вместе с мигренью пришла к маме бессонница. Врач прописал ей снотворные и успокаивающие лекарства, но ей ничего не помогало. Она боялась постели и проводила все ночи в кресле, закутавшись в одеяло, подложив одну подушку под голову, а второй прикрыв лицо. Возможно, так она пыталась уснуть. Любой шорох беспокоил ее: вопли охваченных страстью котов, далекие выстрелы, долетавшие со стороны кварталов Шейх Джерах или Исаия, предутренние завывания муэдзина с вершины одного из минаретов в арабском Иерусалиме. Если папа гасил все лампочки в доме, маму до ужаса пугала темнота. Если он оставлял свет в коридоре, то свет этот только усиливал головную боль.

Папа возвращался домой около полуночи, в отличном настроении, но с чувством стыда, и заставал маму в кресле, сухими глазами уставившейся в темное окно. Он предлагал ей чаю или теплого молока, уговаривал все же попытаться лечь в постель и уснуть, готов был уступить ей всю постель. Терзаемый чувством вины, он, случалось, опускался перед ней на колени и надевал ей теплые шерстяные носки.

Возвращаясь среди ночи, он шел в душ, где напевал, нещадно фальшивя, “Есть у меня сад, есть колодец…” Вдруг спохватывался, умолкал, облачался в свою полосатую пижаму, возвращался к маме, вновь робко предлагал ей чаю, молока или сока, уговаривая ее лечь в постель рядом с ним или одной. Упрашивал маму прогнать плохие мысли и думать только о приятном. Забравшись под одеяло, он предлагал маме всякие приятные мысли, которые она могла бы обдумать, и от этого изобилия приятностей сам засыпал сном младенца. Но я предполагаю, что два-три раза за ночь он просыпался, проверял маму, так и сидевшую в кресле, подавал ей лекарство и стакан воды, поправлял ей одеяло и вновь засыпал.

* * *

В конце зимы мама почти перестала есть. Иногда она макала в чай сухарик и говорила, что ей этого вполне достаточно. Ее тошнит, и совсем нет аппетита.

– Арье, не беспокойся, ведь я почти не двигаюсь, и если бы я ела, то растолстела бы, как моя мама. Не беспокойся.

Мне папа огорченно объяснил:

– Мама больна, но врачи не могут установить, что с нею. Я хотел пригласить других врачей, но она не позволяет.

А однажды он сказал:

– Мама твоя сама себя наказывает. Только чтобы наказать меня.

Дедушка Александр заметил:

– Ну… Плохое настроение. Меланхолия. Каприз. Это признак того, что сердце еще молодо.

Тетя Лиленька сказала мне:

– Наверняка и тебе нелегко. Ты разумный и чувствительный мальчик, и мама говорит, что ты луч света в ее жизни. Ты и вправду луч света. Не из тех детей, кому детский эгоизм позволяет срывать цветы удовольствия вне дома, пользуясь моментом. Это я скорее себе. Ты мальчик одинокий, а сейчас, возможно, еще более одинок, чем всегда. Так что если у тебя возникнет потребность поговорить по душам – не сомневайся. И помни, что Лиля – не только подруга твоей матери, но, если ты мне позволишь, и твоя добрая подруга. Подруга, которая не смотрит на тебя так, как взрослые смотрят на детей, а видит в тебе близкую душу.

Возможно, под словами “срывать цветы удовольствия” тетя Лилия подразумевала папины вечерние отлучки. Однако я не понял, что за цветы расцветают, по ее мнению, в тесной квартирке Рудницких с их лысой птицей, птицей-шишкой и стадом плетеных игрушек за стеклами буфета. Или у Абрамских, живших в силу своей бедности в убогой квартирке, которую из-за горя они совсем запустили? Или я догадался, что под “цветами” тетя Лилия подразумевает нечто другое, невозможное? И потому не пожелал понять, не пожелал связать с надраенными ботинками и одеколоном.

* * *

Память играет со мной шутки. Я вспомнил сейчас то, о чем совершенно забыл сразу же, как только оно произошло. А вспомнил, лишь когда было мне лет шестнадцать. И снова забыл. А нынешним утром опять вспомнил, но не само событие, а свое воспоминание о нем. Так полная луна отражается в оконном стекле, а ее отражение падает в воды озера, и из тех вод память извлекает не отражение, которого уже нет, а только его белые кости.

Так и сейчас. Здесь, в Араде, осенним днем, в половине седьмого утра я вижу вдруг с абсолютной ясностью себя и товарища своего Лолика. Мы шагаем полднем облачного осеннего дня пятидесятого или пятьдесят первого года по улице Яффо, рядом с площадью Сиона. И Лолик легонько толкает меня кулаком в бок и шепчет: “Погляди хорошенько, это не твой ли отец сидит там, внутри? Давай-ка смоемся отсюда побыстрее, пока он не усек, что мы сбежали с урока господина Ависара!” И мы в самом деле пустились наутек, но на бегу я все же разглядел через стекло сидящего в кафе “Зихел” своего отца, столик стоял у самого окна, папа смеялся, и его рука прижимала к губам обвитую браслетом руку молодой женщины, сидящей к стеклу спиной. И я помчался еще быстрее, быстрее Лолика, и по сей день мое бегство все еще продолжается.

Дедушка Александр всегда целовал всем женщинам руку, а папа – иногда. И, кроме того, он ведь просто пригнулся к ее руке, чтобы взглянуть на ее часы, сверить их со своими часами, он постоянно так делает, он ведь одержим часами. Кроме того, это был тот самый единственный раз, когда я прогулял урок, я никогда не прогуливал, но тот раз был особый: мы пошли поглядеть на подбитый египетский танк, который поставили на Русском подворье, неподалеку от стен Старого города. И больше я с уроков убегать не буду. Никогда.

* * *

Я ненавидел его. Примерно два дня. От переполнявшего меня стыда. А спустя два дня я перенес свою ненависть на маму – со всеми ее мигренями, со всей этой комедией забастовки, которую она устроила нам на кресле у окна: разве не она одна виновата – она сама толкнула его на поиски чего-то живого. Потом я ненавидел самого себя за то, что позволил Лолику соблазнить меня смыться с урока господина Ависара: почему у меня нет ни грана характера? Почему любой может с легкостью на меня повлиять? Но спустя еще неделю я все позабыл, начисто, и больше не вспоминал, что увидел сквозь окно кафе “Зихел”, – пока не пришла однажды жуткая ночь в кибуце Хулда, и было мне тогда шестнадцать.

Я забыл кафе “Зихел” так же, как начисто вычеркнул из памяти то утро, когда я вернулся из школы раньше обычного и застал маму сидящей в своем фланелевом халате не в кресле у окна, а во дворе, в кресле-качалке, под гранатовым деревом, с которого облетели все листья. Она сидела неподвижно, и губы ее намекали на улыбку, но это вовсе не было улыбкой, и книга, как обычно, лежала вверх обложкой на ее коленях, а сверху и маму, и книгу, и весь двор поливал дождь. Холодный дождь шел с самого утра, а мама, похоже, просидела во дворе не один час – когда я поднял ее и отволок домой, она была насквозь промокшей, мокрая птица, которой никогда больше не взлететь. Я нашел сухую одежду, отвел маму в ванную и, стоя за дверью, давал указания, она мне не отвечала, но слушалась во всем, выполняла все, что я говорил. И с губ ее так и не исчезала улыбка, которая вовсе не была улыбкой. Папе я ничего не сказал, потому что мамины глаза просили меня сохранить тайну. И только тете Лилии я сказал примерно так:

– Вы ошибаетесь, тетя Лилия. Писатель или поэт из меня никогда не выйдет, и ученый не получится. Потому что у меня вообще нет чувств. Чувства вызывают у меня отвращение. Я буду крестьянином, займусь сельским хозяйством. В кибуце. Или, возможно, стану когда-нибудь тем, кто усыпляет собак. Человеком со шприцем, полным яда.

* * *

Весной маме стало лучше. Утром пятнадцатого числа месяца шват[53], в тот день, когда Хаим Вейцман, президент Временного государственного совета Государства Израиль, открыл заседание Учредительного собрания, ставшего первым израильским парламентом – Кнессетом, мама надела свое голубое платье и предложила нам с папой отправиться на прогулку в рощу Тель-Арза. Стройная и красивая – такой выглядела мама в этом платье, и когда мы наконец-то вырвались из нашего набитого книгами подвала на весенний солнечный свет, вновь засверкали в глазах ее теплые искорки. Папа взял ее руку в свою, а я бежал чуть впереди, словно щенок, нарочно бежал чуть впереди – то ли потому что хотел, чтобы они поговорили друг с другом, то ли от переполнявшей меня радости.

Мама приготовила нам бутерброды – с сыром и помидорами, а также с крутыми яйцами, сладким перцем и анчоусами, а папа нес термос с апельсиновым соком, который он сам выжал из свежих апельсинов. В роще мы расстелили небольшой кусок брезента и устроились там, наслаждаясь запахом сосен, напоенных зимними дождями. Меж деревьев проглядывали скалы, поросшие густым зеленым ворсом. За пограничной линией виднелись дома арабской деревни Шуафат, а вдалеке, разрезая линию горизонта, возносилась тонкая игла минарета – мечеть Наби Самуэль. Папа тут же принялся обыгрывать слово “рощица”, находя близкие к нему по звучанию и смыслу слова, и в течение получаса говорил о чуде и волшебстве иврита. Мама была в хорошем настроении и подарила отцу еще с десяток слов.

А потом мама рассказала нам об одном своем бывшем соседе, украинском парне, стройном и ловком, который мог точно предсказать, когда проклюнется первый росток на поле ржи, когда пробьются из-под земли первые головки бурака. Звали его Степан, Степа, и все украинские дивчины по нему с ума сходили, но он влюбился в одну из еврейских учительниц гимназии “Тарбут”. Однажды он даже попытался от этой своей великой любви утопиться в реке, где было полно омутов, но поскольку был он хорошим пловцом, то утонуть не сумел. Течение утащило его вниз, к одному из поместий на берегу, и там соблазнила его хозяйка поместья. Спустя пару месяцев она купила ему корчму, где он сидел, а возможно, что и по сей день сидит, наверняка подурневший и оскотинившийся от пьянства и распутства.

На сей раз папа забыл одернуть маму, когда она произнесла “распутство”, он даже не сказал, как обычно, по-русски: “Здесь же мальчик!” Он положил голову ей на колени, растянулся на брезенте, рассеянно жуя травинку. И я сделал то же самое: улегся на подстилке, положил голову на другое мамино колено и жевал травинку, с наслаждением вдыхая теплый, пьянящий воздух, промытый дождями и очищенный зимними ветрами. Как хорошо было бы остановить время, остановить эти мои строки – этим утром, пятнадцатого дня месяца шват, за два года до ее смерти, запечатлеть нас троих в роще Тель-Арза: мама в голубом платье, красная шелковая косынка изящно повязана вокруг шеи, она сидит прямо, такая красивая, опирается спиной о ствол дерева, голова папы на одном ее колене, а моя голова – на другом, и она прохладной своей рукой проводит по нашим лицам и нашим волосам. И птицы, и птицы неумолчно ликуют над нами в кронах сосен.

* * *

Мама уже не просиживала дни и ночи в своем кресле у окна, не дергалась от электрического света, не впадала в панику от каждого звука и шороха. Занялась снова и домашними делами, а после хлопот, как и прежде, читала. Мигрени теперь были не такие продолжительные. Даже аппетит почти вернулся к ней. И вновь достаточно было ей пяти минут перед зеркалом – немного губной помады, теней для глаз и пудры – и еще две минуты перед раскрытой дверцей шкафа – одежда подобрана с утонченным вкусом, и вот она уже предстает перед всеми: красивая, излучающая сияние. Вновь появились в нашем доме гости. Возобновились вечерние дискуссии. Порой мужчины бросали в сторону мамы быстрые, смущенные взгляды и торопливо отводили глаза.

И вновь в канун субботы мы захаживали к бабушке Шломит и дедушке Александру – там зажигались субботние свечи, и все мы восседали за круглым столом, ели фаршированную рыбу или куриную шейку с начинкой. Субботним утром мы иногда навещали Рудницких, а после обеда почти каждую субботу пересекали весь Иерусалим с севера на юг, совершая свое паломничество к дому дяди Иосефа в квартале Тальпиот.

Однажды за ужином мама вдруг рассказала нам о торшере, стоявшем в комнате, которую она снимала в Праге, когда была студенткой и изучала историю и философию. На следующий день папа, возвращаясь с работы, задержался в двух мебельных магазинах на улице Кинг Джордж и Яффо, потом побывал в магазине электротоваров на улице Бен-Иехуда и, сравнив все, что там было, вернулся в первый магазин. Домой он пришел с чудесным светильником – из тех, что ставятся на пол. Почти четверть своей зарплаты потратил папа на этот подарок. Мама поцеловала его, а потом и меня, в лоб и сказала со своей странной улыбкой, что этот торшер будет светить нам обоим еще долго после того, как ее с нами уже не будет. Папа, опьяненный радостью, не услышал маминых слов, потому что он никогда не умел слушать. Я же услышал, но не понял их.

Папа не оставил своей привычки к вечерним исчезновениям. Как и всегда, обещал он маме вернуться не слишком поздно, не поднимать шума, подавал ей стакан чуть подогретого молока и уходил. Ботинки начищены до блеска, треугольничек носового платка выглядывает из нагрудного кармана пиджака – как у его отца, дедушки Александра, – облако лосьона после бритья окружает его. Когда проходил он под моим, уже темным, окном, я слышал щелчок открываемого зонта, слышал, как самозабвенно мурлычет он, дико фальшивя:

Глаза ее были, как северное сияние,

а сердце – как обжигающие сухо-ве-еи…

* * *

Мы с мамой ухитрялись за папиной спиной нарушать его требование выключать свет в моей комнате “ровно в девять и ни секундой позже!”. Выждав, пока эхо его шагов затихнет на спуске политой дождем улицы, я спрыгивал со своей постели и мчался к маме, чтобы еще и еще слушать ее истории. Она сидела в комнате, все стены которой были закрыты книгами, я прямо в пижаме устраивался на коврике, клал голову на теплое мамино бедро и, закрыв глаза, слушал. Кроме торшера, стоявшего в изголовье маминой постели, весь свет в доме был выключен. Дождь и ветер стучали в окна. Иногда звучали над Иерусалимом глухие раскаты грома.

Как-то мама рассказала о пустой квартире над комнатой, которую она снимала в Праге. Там никто не жил уже года два, кроме (о чем перешептывались соседи) привидений – двух маленьких девочек. Однажды в той квартире произошел пожар, и две девочки, Эмилия и Яна, не спаслись от огня. После того родители девочек уехали, перебрались за океан. Обгоревшая, закопченная квартира была заперта, ставни наглухо закрыты. Ее не отремонтировали и не сдали другим жильцам. Иногда – так перешептывались соседки – раздавались там голоса, смех, легкие шаги. А порой, глубокой ночью, доносился оттуда плач, мольбы о помощи.

– Я, – рассказывала мама, – никаких голосов не слышала, но иногда была почти уверена, что ночью там открывали кран. И двигали какую-то мебель. И босые ноги перебегали из комнаты в комнату. Возможно, брошенную квартиру просто использовали для тайных любовных свиданий или каких-то темных дел. Когда ты вырастешь, то поймешь, что ночные звуки – особые, и у них всегда вполне разумные объяснения. Впрочем, и к зрению это тоже относится, то, что мы видим ночью, – оно особенное.

В другой вечер мама рассказала мне об Аиде, миф об Эвридике и Орфее.

Одна из историй была о восьмилетней девочке, дочери известного нациста, кровавого убийцы, казненного американцами в Нюрнберге после войны. Девочку отправили в заведение для малолетних преступников только за то, что она нарисовала цветы на фотографии отца.

Еще один рассказ – о молодом торговце лесом из деревни под Ровно. Он заблудился зимой во время метели, а спустя шесть лет кто-то прокрался глубокой ночью и положил рассыпающиеся сапоги этого торговца у постели его вдовы.

От мамы услышал я и о старике Толстом, который в последние дни своей жизни оставил родной дом и на захолустной железнодорожной станции Астапово сомкнул навеки свои глаза…

Моя мама и я в эти зимние ночи были близки друг с другом, как Пер Гюнт и Осе.

…Я же

С ребенком Пером дома все да дома…

Ну, как же быть, как время скоротать?

С судьбой бороться разве нам под силу?

Да и глядеть в глаза ей тоже страшно…

И мы с сыночком сказками спасались —

Про принцев заколдованных, про троллей,

Про похищения невест… Но кто же

Подумал бы, что так засядут сказки

Те в голове его?

Часто теми вечерами мы с мамой играли в “Расскажи по очереди”: она начинала рассказ, а я продолжал, и снова мама подхватывала нить, и снова передавала ее мне. Папа возвращался обычно чуть раньше или сразу после полуночи, и, заслышав его шаги на улице, мы гасили свет, разбегались по своим постелям, как двое расшалившихся детей, и прикидывались, будто крепко спим. Засыпая, я слышал, как папа ходит по нашей тесной квартирке, как раздевается, открывает холодильник, чтобы выпить молока, как заходит в ванную, открывает кран, закрывает, спускает воду в унитазе, вновь открывает и закрывает кран, мурлычет под нос какую-то старую любовную песенку, вновь достает из холодильника молоко и отпивает несколько глотков, босиком прокрадывается в комнату, к разобранному на ночь двуспальному дивану, ложится, засыпает и спит как младенец всю ночь, до шести утра.

В шесть – раньше всех – папа вставал, брился, одевался, повязывал мамин фартук, выжимал для мамы и для меня апельсиновый сок, подогревал его, ставя стакан в горячую воду, и подавал каждому из нас в постель.

* * *

В одну из тогдашних ночей маму вновь настигла бессонница. Ей было не по себе в двуспальной кровати рядом с папой: он спал себе сладким сном, и его очки тоже спали рядом с ним на тумбочке. Мама не села в свое кресло у окна, не пошла и в нашу мрачную кухню, а босиком прошлепала в мою комнату, подняла одеяло, легла рядом со мной, обняла и стала целовать меня, пока я не проснулся. А когда я проснулся, спросила она, шепча мне прямо в ухо, не соглашусь ли я, чтобы мы немного пошептались друг с другом посреди ночи. Только мы вдвоем. И уж прости, что я тебя разбудила, но мне просто необходимо было с тобой пошептаться. И на сей раз в темноте я услышал в мамином голосе улыбку, настоящую улыбку, а не тень ее.

Когда Зевс узнал, что Прометею удалось украсть для людей искорку огня, который он, Зевс, скрыл от них, желая их наказать, взорвался старик ненавистью и гневом. Очень редко видели боги своего повелителя столь разбушевавшимся. День за днем метал он свои громы, и никто не осмеливался приблизиться к нему. И, кипя от гнева, решил старик обрушить на людей еще большее несчастье, замаскировав его под чудесный подарок. Повелел он Гефесту, богу-кузнецу, слепить, смешав землю с водой, женщину небывалой красоты. Богиня Афина научила эту вылепленную из земли женщину шить и ткать, нарядила ее в великолепные одежды. Богиня Афродита наделила ее очарованием, которое ослепляло мужчин и заставляло их трепетать от страсти. А Гермес, покровитель торговцев и воров, научил ее обманывать, похищать сердца и водить за нос. Звали эту красавицу Пандора – “всем одаренная”. Пандору мстительный Зевс подарил Эпитемею, глуповатому брату Прометея. Напрасно предупреждал Прометей своего брата, чтобы тот ничего не принимал от Зевса. Эпитемий увидел красавицу Пандору и кинулся к ней, а та еще и приданое принесла – целый ящик подарков от всех богов Олимпа. Однажды открыла Пандора крышку, и вырвались из ящика болезни, несчастья, одиночество, несправедливость, жестокость, смерть. Так пришли в этот мир страдания, которые мы видим вокруг. И если ты еще не уснул, то я хотела бы сказать тебе, что, по-моему, страдания были и до того. Страдали и Прометей, и Зевс, и сама Пандора, не говоря уже о простых людях вроде нас. Не из ящика Пандоры вылетели несчастья, а наоборот, ящик Пандоры придумали от избытка страданий. И открыли его тоже от избытка страданий…

Завтра после школы не хочешь сходить постричься? Погляди, как у тебя волосы отросли.

51

Иногда родители брали меня с собой, когда выходили “в город”, то есть на улицы Кинг Джордж или Бен-Иехуда, в одно из трех-четырех популярных кафе, которые, по всей видимости, напоминали кафе в городах Центральной Европы в промежутке между двумя войнами. В этих кафе для посетителей имелись подшивки ежедневных газет на иврите и других языках, широкий выбор журналов на нескольких языках. В воздухе под медными люстрами с хрустальными подвесками там витал дух иных миров – сдержанный нездешний шелест в голубовато-сером дыме сигарет.

За каждым столиком сидели ухоженные дамы и приятно выглядящие господа, негромко переговариваясь между собой. Официанты и официантки в белоснежных жакетах, с переброшенной через руку отглаженной салфеткой, плавно сновали между столиками, предлагая посетителям кофе, на поверхности которого плавал ослепительно белый, кудрявый, сливочный ангел, или цейлонский чай, заварка для которого подавалась отдельно – в маленьких фарфоровых чайниках. Или – в зимние вечера – бокалы с горячим пуншем, а также рюмочки с ликером и коньяком. Здесь подавалось печенье с ликерной начинкой, сдоба, пироги – яблочный со взбитыми сливками и шоколадный с ванильной глазурью. В сорок девятом и пятидесятом годах вместо настоящего кофе подавался суррогат, а также заменители сливок и шоколада.

В этих кафе родители мои время от времени встречались с другим кругом своих знакомых, далеким от того, который составляли наши соседи – те, что чинили кукол, как супруги Крохмаль, или были мелкими почтовыми чиновниками, как Сташек Рудницкий. Здесь встречали мы таких выдающихся людей, как доктор Феферман (мой папа, работавший в отделе прессы Национальной библиотеки, был у него в подчинении), как издатель Иехошуа Чечик, время от времени наезжавший из Тель-Авива в Иерусалим по делам. Здесь мои родители общались со своими ровесниками, молодыми многообещающими филологами или историками, перед которыми открылись двери университетских кафедр, с учеными, с ассистентами профессоров – будущее этих людей представлялось очевидным. Иногда удавалось встретить тут двух-трех иерусалимских писателей, знакомство с которыми папа почитал за особую честь.

Готовясь к таким встречам, папа накануне мыл голову, тщательно драил ботинки, пока они не начинали блестеть, как черные алмазы. Он скреплял серебряной булавкой галстук в серо-белую полоску и неоднократно повторял мне, как следует себя вести: если ко мне обратятся с вопросом, я должен отвечать кратко и исключительно по делу. Уже перед самым выходом папа затевал внеочередное бритье. Мама по такому случаю надевала оранжево-красное коралловое ожерелье, которое очень шло к ее смугло-оливковой коже, придавало ее красоте некоторую экзотичность, мама делалась не то итальянкой, не то гречанкой.

* * *

Папины остроумие и эрудированность производили впечатление на ученую и писательскую публику. Они знали, что на его познания можно положиться даже в тех случаях, когда не помогают ни справочники, ни словари. Но важнее, чем папина эрудиция, чем возможность использовать папины познания, было другое: они откровенно наслаждались обществом мамы. Она умела слушать с невероятным вниманием, она вдохновляла их, и их речи начинали бить неиссякаемым источником. Что-то в ее задумчивом присутствии, в ее взгляде, в ее коротких, но глубоких замечаниях побуждало их говорить и говорить, они будто впадали в экстаз. Они говорили о своей работе, о творческих сомнениях, замыслах и успехах. Время от времени мама, бывало, вставляла подходящую цитату из собеседника, указывала на определенную близость оратора идеям Льва Толстого. Или замечала в его словах дух стоицизма, а то, слегка наклонив голову (при этом голос ее делался густым, точно темное красное вино), говорила, что она улавливает едва ли не скандинавские отголоски Гамсуна и Стриндберга, а пожалуй, и эхо мистика-теософа Эммануэля Сведенборга. А затем мама замолкала, напряженно слушала и будто вбирала в себя происходящее, словно тонкий прозрачный сосуд, а собеседники осыпали ее искренними восторгами, соревнуясь друг с другом.

Спустя годы довелось мне встретить двоих из них. По их словам, мама моя обладала невероятным обаянием, она была читателем божьей милостью, тем самым читателем, о каком мечтает каждый писатель. Как жаль, что не оставила она после себя ни строчки. Кто знает, возможно, ее безвременная кончина лишила нас талантливой писательницы, а ведь в те годы на пальцах одной руки можно было пересчитать женщин, писавших на иврите.

Если кто-то из знаменитостей встречал папу в библиотеке или на улице, то непременно беседовал с ним о том о сем: о письме министра просвещения Бен-Циона Динура к руководителям еврейского университета; о поэте Залмане Шнеуре, который пытается на закате своих дней сыграть в ивритской литературе роль Уолта Уитмена; о том, кто займет место профессора Иосефа Клаузнера, когда тот уйдет на покой. И всегда разговор завершался восторженным возгласом: “Передавайте же самый сердечный привет вашей супруге. Какая удивительная женщина, такая утонченность, такой изысканный вкус! И такое понимание искусства!”

Про себя они, возможно, недоумевали – что такая необыкновенная женщина нашла в этом педанте? Ну да, образованный, по части эрудиции ему нет равных, даже, наверное, вполне серьезный ученый, но ведь в нем нет огня, нет вдохновения.

* * *

А мне в этих беседах в кафе отводилась особая роль.

Во-первых, мне полагалось отвечать вежливо и толково, совсем как взрослому.

Вопросы были невероятно сложные: “Сколько тебе лет? В каком ты классе? Собираешь ли ты марки и наклейки? Что у вас проходят нынче по истории? А что учат на уроках иврита? Хорошо ли ты себя ведешь? А твои учителя, любишь ли ты их?” Иногда спрашивали: “А не пробудился ли в тебе интерес к девочкам? Нет еще? А когда вырастешь, собираешься стать профессором? Или подашься в кибуцники? Или мечтаешь сделаться генералом?”

Я тогда пришел к выводу, что писатели – люди несколько фальшивые и нелепые.

Во-вторых, я не должен никому мешать. Стать невидимкой.

Беседы в кафе всякий раз длились едва ли не сто часов кряду, и всю эту вечность я должен был не выходить из роли молчаливого невидимки.

В наказание за нарушение молчаливости и невидимости полагался домашний арест, вступавший в силу каждый день после моего возвращения из школы и длившийся две недели, либо запрет на игры с друзьями, либо запрет на чтение перед сном в последующие двадцать вечеров.

А вот наградой было мороженое. А то и вареная кукуруза.

Мороженое для меня было обычно табу, поскольку это гарантированный источник ангины. Что же до кукурузы, продававшейся на углу улицы прямо из кипящего котла, горячей и ароматной, то небритый торговец подавал ее, обернув зеленым листом и посыпав крупной солью, – эту кукурузу мне никогда не позволяли, потому что небритый лоточник наверняка кишел микробами. Вода в его котле уж точно кишела микробами.

– Но если ваше величество явит нам на сей раз в кафе “Атара” безупречное поведение, то по дороге домой ему позволено будет, в порядке особого исключения, выбрать между кукурузой и мороженым, выбрать по своему желанию, а не по принуждению.

Быть может, именно тогда, в этих кафе, во время нескончаемых бесед моих родителей с их друзьями о политике и истории, философии и литературе – бесед, смысла которых я понять не мог, – быть может, именно из-за скуки превратился я в маленького шпиона.

Иначе говоря, я придумал для себя тайную игру, в которую мог играть долгими часами, не двигаясь с места, не произнося ни слова, не нуждаясь ни в каких подручных средствах, даже в карандаше и бумаге: я разглядывал незнакомых людей в кафе и пытался угадать – по их одежде и жестам, по газете, которую они читали, по еде, которую они заказали, – кто они, откуда прибыли, чем они вообще занимаются, чем занимались перед тем, как прийти в это кафе, куда направятся отсюда. По выражению лица женщины я пытался представить, о чем она думает, чему улыбается; о чем вспоминает худощавый парень в кепке, не сводящий глаз с входной двери и испытывающий разочарование всякий раз, когда входит новый посетитель. И как выглядит та, которую он с нетерпением ждет? А еще я ловил обрывки разговоров. Я вытягивал шею, чтобы увидеть, что человек читает. Гадал, кто в кафе ненадолго, а кто расположился на часы.

Я придумывал посетителям кафе запутанные истории.

Вот женщина с глубоким декольте, сидящая за угловым столиком в клубах густого дыма. Губы ее горько поджаты, она курит в одиночестве, и уже в третий раз в течение часа – если судить по большим часам на стене над стойкой – она наведывается в туалет, возвращается и сидит перед сиротливой чашкой, курит сигарету за сигаретой, вставляя их в коричневый мундштук, и украдкой поглядывает на смуглого человека в пальто, что сидит у самой вешалки. Как-то она даже встала, подошла к человеку в пальто, наклонилась к нему и что-то коротко произнесла, в ответ он лишь слегка наклонил голову, а она вернулась на свое место и снова принялась дымить. Как же много возможностей для истолкования этой сцены. До чего же богат – до головокружения – калейдоскоп сюжетов и историй, которые можно сложить из этих осколков! А она, возможно, просто попросила у человека в пальто газету, когда он закончит ее читать.

Глаза мои тщетно пытались не смотреть на роскошный бюст курильщицы, но стоило мне зажмуриться, как грудь ее оказывалась передо мной вплотную, я ощущал ее тепло, погружал в нее лицо. Коленки у меня начинали подрагивать. Эта женщина наверняка ждет возлюбленного, забывшего о свидании, вот почему она в отчаянии все курит и курит, снова и снова заказывает кофе – чтобы превозмочь рыдания, сдавливающие ей горло. Время от времени она исчезает в дамской комнате, чтобы под слоем пудры скрыть следы слез…

А вот человеку в пальто официант подает сейчас рюмочку ликера, чтобы заглушил тот свое горе: его жена сбежала с молодым любовником. Быть может, жена и любовник плывут прямо сейчас на роскошном корабле, танцуют, прижавшись друг к другу, в свете луны. Мечтательная музыка (такую слышал я в кинотеатре “Эдисон”) обволакивает танцующих, которые держат путь в самые фешенебельные, самые развратные в мире края – в Санкт-Мориц, или Сан-Марино, или Сан-Франциско, или Сан-Паулу, или Сан-Суси.

А молодой любовник, которого я представлял мужественным моряком, смахивающим на матроса с коробки сигарет “Нельсон”, – это тот самый парень, которого ждет одинокая курильщица. Но он уже далеко отсюда, в тысяче миль. Понапрасну она его ждет. “Неужто и вы, мой господин, тоже всеми покинуты и тонете в бездне отчаяния и одиночества? Неужто, подобно мне, вы один-одинешенек в целом мире?” Так – на языке издательства “Оманут”, выпускавшего в 1920—30-е годы переводные романы, – спросила курильщица мужчину в пальто, а он ответил наклоном головы. Еще немного – и эти две одинокие души встанут и вместе выйдут из кафе, а на улице возьмутся за руки, и никакие слова им будут не нужны.

Куда они направятся?

Воображение рисовало мне аллеи и парки, скамейку, залитую лунным светом, тропинку, ведущую к маленькому домику, окруженному высоким каменным забором, – там горит свеча, ставни закрыты, льется музыка… А далее история становится такой сладкой и жуткой, что я не в силах был рассказать ее даже себе, не в силах ее вынести, и я отчаянно торопился изгнать этот сюжет из мыслей.

Переключившись, я принимался глазеть на двух немолодых джентльменов, сидевших за соседним с нашим столиком. Они играли в шахматы, переговариваясь на иврите с сильным немецким акцентом, один из них посасывал погасшую трубку красного дерева, а другой то и дело вытирал клетчатым платком невидимый пот на высоком лбу. К ним подошла официантка и что-то прошептала джентльмену с трубкой. Он на своем немецком иврите извинился, встал и направился к телефону, стоящему у кухонного окошка, через которое подаются блюда. Поговорив, он положил трубку и постоял немного, растерянный и беспомощный, затем неверными шагами вернулся к столику и, по-видимому, вновь извинился перед своим партнером по шахматной партии, на этот раз он говорил по-немецки. Он ссыпал на уголок стола несколько монет, но его товарищ возмущенно, едва ли не силой попытался вернуть ему деньги, ссыпать обратно в карман джентльмена с трубкой, но неудачно, и монеты со звоном запрыгали по полу. Оба почтенных джентльмена опустились на четвереньки и принялись собирать монеты…

Но для меня это уже ничего не меняет. Я уже решил, что это двоюродные братья, единственные уцелевшие из большой семьи, уничтоженной немцами. Я придумал историю с огромным наследством и странным завещанием, согласно которому две трети наследства должны достаться победителю шахматной партии, а проигравший удовольствуется одной третью. Затем я ввел в историю девочку-сироту, мою ровесницу, – сироту эту отправили в кибуц. И именно она, а не двоюродные братья-шахматисты – подлинная наследница. На этом этапе я ввел в сюжет самого себя, в роли рыцаря – защитника сирот, который отбирает сказочное наследство у узурпаторов и вручает его той, чье оно по праву. Правда, не совсем бескорыстно, а в обмен на любовь. Добравшись до любви, я зажмурился и снова был вынужден прервать повествование. После чего переключился на людей за другим столиком. Или на хромую официантку с черно-бездонными глазами…

Так, по всей видимости, и началась моя писательская жизнь – в кафе. От скуки и в надежде получить мороженое или кукурузу.

* * *

И по сей день я действую как вор-карманник. Особенно по отношению к незнакомцам. Особенно в общественных местах, при большом скоплении народа. Например, в очереди в поликлинике. Или ожидая, когда откроется присутственное место, или на вокзале, или в аэропорту. Иногда даже за рулем, стоя в пробке, разглядывая водителей соседних машин, я выдумываю про них истории. Откуда родом вот эта женщина – если судить по ее одежде, по выражению лица, по ее движениям, когда она поправляет прическу или макияж? Как выглядит ее комната? Кто ее мужчина? Или вот этот парень с вышедшими из моды бачками, что держит мобильный телефон в левой руке, а правой рубит воздух, словно ставит восклицательные знаки? Зачем он, собственно, летит в Лондон? Чем он занимается? Кто ждет его там? Как выглядят его родители? Откуда он родом? Каким он был в детстве? Как собирался он провести вечер после приземления в Лондоне? Ныне я уже не останавливаюсь в ужасе на пороге спален, а на бреющем полете проникаю внутрь и вижу все, оставаясь невидимым.

Если люди замечают мое пристальное внимание, я улыбаюсь им рассеянно и выражаю взглядом свое расположение, у меня нет ни малейшего желания смущать и беспокоить. Я боюсь быть застигнутым за своим подглядыванием, боюсь, что жертва потребует от меня объяснений. Но мне и требуется не больше минуты-другой, моя камера папарацци успевает зафиксировать все, что мне нужно.

Вот в очереди к кассе передо мною стоит женщина – невысокая, лет сорока пяти, полноватая. Она привлекает мое внимание, потому что в ее манере держаться, в выражении лица есть некий намек – мол, она уже все испытала и ничто не может потрясти ее, даже самые эксцентричные ситуации не повергнут ее в ужас, вызовут лишь веселое любопытство. А за мной стоит печальный молодой солдат, он пожирает глазами толстушку, а та чувствует его взгляд. Я отступаю чуть в сторону, чтобы не заслонять женщину, освобождаю для них комнату с роскошным ковром, прикрываю для них жалюзи, а сам стою, прислонясь к дверному косяку. И вот уже все в самом разгаре, во всех подробностях, даже такая комичная деталь, как его стыдливая лихорадочная поспешность, не ускользает от моего взгляда, как и ее терпеливость и добродушие. И тут раздается раздраженный голос кассирши: “Прошу вас?!” Акцент не совсем русский, наверное, приехала из среднеазиатской республики бывшего Советского Союза, – и я тотчас переношусь в Самарканд или в прекрасную Бухару: двугорбые верблюды, мечети с чувственными полушариями куполов, молитвенные залы, устланные коврами… И, разглядывая все это, выхожу я на улицу, забыв перегрузить покупки из магазинной корзины.

* * *

После армии, в 1961 году, секретариат кибуца Хулда послал меня на два года в иерусалимский Еврейский университет. Я изучал литературу, потому что кибуцу потребовался учитель в среднюю школу. Я изучал также и философию, поскольку настоял на этом. Каждое воскресенье между четырьмя и шестью часами около сотни слушателей собирались в Большой аудитории здания “Майзер” на лекции профессора Гуго Шмуэля Бергмана “Философия диалога: от Кьеркегора до Мартина Бубера”.

Моя мама тоже слушала лекции профессора Бергмана – в тридцатые годы в университетском кампусе на горе Скопус, до того, как вышла замуж за моего отца. И о Бергмане она всегда вспоминала с симпатией и теплотой. В шестьдесят первом престарелый Бергман был уже на пенсии, или, как принято это называть на латыни, “профессор эмеритус”[54], но нас всех притягивал его ясный, его пронзительный ум. Меня потрясала одна только мысль о том, что стоящий перед нами человек был одноклассником Франца Кафки и в течение двух лет – так он сам сказал однажды – сидел с Кафкой за одной партой в пражской гимназии, пока не появился Макс Брод и не занял его место.

В ту зиму профессор Бергман, бывало, приглашал к себе домой пять-шесть своих студентов – из тех, кто был ему особенно симпатичен или наиболее интересен. По вечерам каждое воскресенье я садился в автобус номер пять и ехал в Рехавию, где в скромной квартирке жил профессор Бергман. В его квартирке пахло книжной пылью, свежим хлебом, цветами герани. Мы устраивались на тахте или прямо на полу у ног нашего прославленного учителя, друга юношеских лет Франца Кафки и Мартина Бубера, автора книг, по которым мы изучали теорию познания и основы логики. Мы ловили каждое его слово. И в старости Шмуэль Гуго Бергман был массивным и крепким. Седая грива, морщинки в уголках глаз, когда он иронически улыбался, цепкий взгляд, выражавший разом и сомнение, и любознательную наивность, – он напоминал Альберта Эйнштейна в старости, каким мы представляем того по фотографиям. Со своим немецко-чешским акцентом профессор пробирался через иврит не совсем естественными шагами, это были не шаги уверенного в себе хозяина, нет, – в них чувствовалась радость открытия, как у счастливого поклонника, чья возлюбленная наконец-то ответила ему взаимностью, и теперь ему нужно превзойти самого себя, дабы доказать ей, что она в нем не ошиблась.

Главная тема, которая почти всегда занимала нашего учителя тогда, – бессмертие души, существование после смерти. Об этом он беседовал с нами в ту зиму, под шум дождя, стучавшего в окна, под шелест ветра в саду. Иногда он интересовался нашим мнением и слушал внимательно – не просто как терпеливый учитель, поддерживающий своих учеников, нет, он слушал так, точно пытался уловить в сложной музыке единственную ноту – особенную ноту, – чтобы понять, не фальшивая ли она.

– Ничто, – сказал он нам как-то, – ничто не пропадает бесследно. Никогда. Само слово “пропадает” предполагает, что Вселенная якобы конечна и из нее можно исчезнуть. Но ничто никогда не покидает Вселенную. Но ничто и не проникает в нее. Ни одна песчинка пыли не теряется и не прибавляется. Вещество переходит в энергию, энергия – в вещество, атомы собираются вместе и вновь рассеиваются, все меняется, но ничто не может превратиться из существующего в несуществующее. Даже самый крохотный волосок, что, возможно, вырос на кончике хвоста какого-то вируса. Понятие “бесконечность” – понятие абсолютной открытости, бескрайности, но в то же время это понятие закрыто и запечатано герметично: ничто не исходит, ничто не входит.

Он остановился. Лукаво-наивная улыбка разлилась по его лицу.

– Тогда почему – и, может, кто-нибудь мне объяснит, – почему мне настойчиво твердят, что одна-единственная вещь является исключением из правила, одна-единственная вещь предназначена отправиться ко всем чертям, превратиться в ничто, одной-единственной вещи уготовано полное небытие на всем пространстве Вселенной, где даже атом не может превратиться в ничто, и это именно моя несчастная душа? Неужели каждая пылинка, каждая капля воды будет пребывать вечно, пусть и в иных формах, но только не моя душа?

– Душа, – подал голос из угла комнаты молодой остроумный гений, – ее ведь никто не видел.

– Не видел, – немедленно согласился Бергман. – Но законы физики и математики тоже не увидишь. Не увидишь глазами и мудрость, и глупость, и вожделение, и страх. Никто еще не взял образец радости или тоски, чтобы поместить под микроскоп. Но кто же, мой молодой друг, кто же говорит с вами сейчас? Плазма Бергмана говорит с вами? Его селезенка? Может, часом, это толстая кишка Бергмана философствует тут? И кто, покорнейше прошу прощения, кто вызвал ехидную улыбку на ваших губах? Не ваша ли это душа? Или то были хрящи? Желудочный сок?..

А в другой раз он сказал:

– Что ждет нас после смерти? Ни один человек не знает этого. Во всяком случае, нет сведений о том, что со смертью сопряжено некое ее доказательство. Если я сообщу вам, что иногда слышу голоса мертвых, и голоса эти мне понятнее, чем большинство голосов живых, – вы вправе заявить мне, что старик выжил из ума. Рехнулся от страха перед близкой смертью. Поэтому я не стану рассказывать вам о голосах, а поделюсь одним математическим утверждением. Поскольку ни один человек не знает, есть ли что-то по ту сторону смерти, то из этого незнания можно вывести такую формулу: шанс, будто там что-то имеется, абсолютно равен шансу, что там нет ничего. Пятьдесят процентов бессмертию и пятьдесят небытию. Для еврея из Центральной Европы, пережившего Катастрофу, согласитесь, это совсем неплохой шанс, шанс на бессмертие.

В то утро, когда по радио сообщили о смерти Гершома Шолема, великого ученого, я написал:

Гершом Шолем умер этой ночью. И теперь он знает.

И Бергман уже знает. И Кафка. И мои мама с папой. И их знакомые, и друзья, и большинство мужчин и женщин из кафе, кого я делал героями своих историй, – все они уже знают. В один из дней узнаем и мы. А пока продолжим собирать подробности жизни. Пусть они будут.

52

В 1949 году, за несколько месяцев до окончания войны и прорыва блокады еврейского Иерусалима, я вместе с отцом и Яаковом Давидом Абрамским отправился навестить писателя Иехошуа Хешеля Ейвина. В его доме мы встретили пламенного поэта Ури Цви Гринберга, с которым я уже был знаком, ибо он был своим человеком в доме дяди Иосефа. Ури Цви метал громы и молнии, выплескивал ушаты кипятка на головы подлых “красных”, уступивших Храмовую гору, израильскую святыню, ради тучных земель кибуца Дгания. А могилу праматери Рахели отдали за бычков в стойлах кибуцев Мизра или Мерхавия. Господин Абрамский вторил ему, клеймил Бен-Гуриона, называл его “гнусным карликом”, а Моше Шертока, тогдашнего министра иностранных дел, обвинил в том, что тот пресмыкается перед чужеземцами, пытаясь завоевать их талмудистской казуистикой. Кто-то указал на меня и сказал, что юноша, родившийся здесь, дитя Арье Иехуды, восстанет вместе с другими львятами в самое ближайшее время, и они очистят процесс сионистского освобождения от прогнившей власти червей Яакова. Только после того, как освободимся мы от своих “внутренних” червей, будут освобождены и отобранные у нас части нашего отечества – Сион и Эфраим, горы Хеврона и Иерихо, Башан и Голаны, гора Синайская, Гилад и Моав, потоки Арнона и Вахеб в Суфе!

И был там еще человек, с бородкой клинышком, профессор Штраус-Аштор, рекомендовавший со всей решительностью “послать Голду Меир и всех остальных коров в кибуц, чтобы стирали они там нижнее белье и грели постели коммуны”. Однако его тут же заставили замолчать. Что же до моего отца, по-видимому, наиболее умеренного из всех присутствующих, его сразу же оборвали, едва он робко заметил, что не следует забывать о том, что кибуцники мужественно сражались, а их ударные отряды Пальмах и вовсе…

Но поэт Ури Цви не пожелал его слушать. С возмущением он отказался от предложенного ему чая и почти прорыдал:

– Им просто не нужна Храмовая гора! Им не нужны ни Анатот, ни Шило, они могли их освободить, но не освободили! Кувшин с елеем был дан им прямо в руки, они могли очистить святой Храм – но они не очистили его, не зажгли пламя Господне! Чудо уже стояло на пороге, у самых наших стен, но они отвергли его ради общины. Муравьиную кучу подай им, но не нацию! Кресла министров, но не Освобождение! – И он спрятал свое лицо в ладони и, кажется, в самом деле зарыдал. – Потеряно! Потеряно! Все потеряно! Само Небо предоставило нам Третье Царство Израиля – оно истекало кровью, оно не зависело от милости других народов, – но мы вновь предпочли Золотого тельца искрам небесным…

* * *

Когда я учился в четвертом-пятом классе, меня охватил огненный национализм. Я сочинил историческое повествование, называвшееся “Конец Иудейского царства”, и несколько победных песен в честь Маккавеев и Бар-Кохбы. А еще были стихи о национальном величии, похожие на восторженные патриотические рифмованные строки дедушки Александра.

Зажги негасимое

Пламя восстанья,

Молчание —

Трусость и грязь!

Восстань!

Душою и кровью

Ты – князь!

Оказали на меня влияние и песни еврейских партизан и борцов гетто:

Что ж до капель нашей крови, что на землю пролились,

Наше мужество восстало, и геройски мы дрались.

Вновь и вновь воображал я свою геройскую смерть на поле боя, представлял горе и гордость родителей. И вместе с тем – и никаких противоречий! – после геройской гибели, после того, как с удовольствием и слезами выслушал я возвышенные речи Бен-Гуриона, Менахема Бегина и Ури Цви Гринберга на моих торжественных похоронах, после того, как я сам по себе оттосковал, как понаслаждался с комом в горле видом гранитного памятника, – после всего этого отряхивался я, здоровый и жизнерадостный, от своей смерти и, преклоняясь перед собственной персоной, назначал себя Главнокомандующим всеми вооруженными силами израильского народа и вел свои легионы, дабы освободить огнем и мечом все то, что не осмелились отвоевать “черви Яакова”.

* * *

Менахем Бегин, легендарный командир подполья, был моим кумиром в те годы. Еще до того, в последний год власти британцев, таинственный руководитель подпольщиков потряс мое воображение, его образ был овеян древним библейским величием. Я представлял себе тайный штаб в причудливой расселине, в одном из ущелий Иудейской пустыни. Босой, перепоясанный кожаным ремнем, мечущий пламя, словно Илия-пророк в расселинах скал горы Кармель, командир рассылает приказы через юных гонцов. Ночь за ночью невидимый полководец проникает в самое сердце британской власти, взрывает штабы и склады боеприпасов, обрушивается на укрепления врага, который в листовках, написанных моим отцом, называется “англо-нацистским поработителем”.

После создания Государства Израиль вынырнул наконец-то из своей анонимности верховный главнокомандующий еврейским боевым подпольем, фотография появилась однажды в газете, подписанная настоящим его именем, звали его Менахем Бегин. Я был потрясен. Это имя подошло бы торговцу галантереей, живущему по соседству на улице Цфания и говорящему на идише. Либо изготовителю париков, мастеру по корсетам, у которого полон рот золотых зубов. К глубочайшему разочарованию, мой герой, судя по газетной фотографии, был невысок, тщедушен, в очках с толстыми стеклами, весь какой-то невзрачный, разве что усы намекали на тайное его могущество. Но спустя несколько месяцев исчезли и усы. Весь его облик, голос, акцент, даже ритм его речи напоминали мне не воина, не предводителя восстания, а затрапезных учителей из “Тахкемони”, обожавших пошуметь, споря о политике, громогласно требовавших правды и справедливости, но за всей их воинственностью проглядывала лицемерная нервозность.

* * *

И в один прекрасный день именно из-за Менахема Бегина я распростился с желанием восставать. И отказался от девиза “Молчание – трусость и грязь”. А вскоре и вовсе пришел к прямо противоположному убеждению.

Раз в несколько недель, по субботам, половина Иерусалима собиралась к одиннадцати утра на собрание движения Херут. Оно проходило в самом большом иерусалимском зале “Эдисон”, у главного входа в который были расклеены афиши, извещающие о предстоящих спектаклях Израильской оперы. Публика жаждала услышать пламенные речи Менахема Бегина. Дедушка Александр обычно облачался по такому поводу в свой изысканный черный костюм, повязывал бирюзовый атласный галстук. Войдя в зал за полчаса до начала собрания, дедушка приветственно махал шляпой знакомым, а друзьям слегка кланялся. Я, тщательно причесанный, в белой рубашке и начищенных ботинках, шагал рядом с дедушкой, мы направлялись в первые ряды, где были забронированы места для людей, подобных дедушке Александру, то есть для членов комитета движения Херут.

Зал был переполнен сторонниками “Эцела” и его легендарного командира Менахема Бегина. В большинстве своем то были мужчины, и среди них – немало родителей моих одноклассников. Но отчетливо ощущалась некая невидимая тонкая линия, отделяющая от остального зала первые три-четыре ряда, – их обычно оставляли для людей уважаемых, ветеранов сионистской организации “Бейтар”[55], бывших командиров “Эцела”. Почти все они были выходцами из Польши, Литвы, Белоруссии и Украины. Остальная масса, заполнявшая зал, – сефарды, представители бухарской, йеменской, курдской общин, выходцы из сирийской еврейской общины города Халеб. Вся эта возбужденная толпа теснилась на балконах, в проходах, вдоль стен, в вестибюле и даже на улице перед залом “Эдисон”.

В партере чинно беседовали о национально-революционных проблемах, цитировали Ницше и Джузеппе Мадзини, основателя “Молодой Италии”, и все это было по-буржуазному прилично и респектабельно: костюмы, шляпы, галстуки, вежливое обхождение, салонная изысканность, которая уже тогда, в начале пятидесятых, отдавала нафталином и плесенью.

А вот дальше шумело море из восторженных приверженцев борьбы – ремесленники, зеленщики, рабочие, много там было религиозных, с кипами на головах, пришедших прямо из синагоги после утренней молитвы. Эти люди жили бедно и трудно, но их снедала жажда справедливости, они легко приходили в восторг, легко взрывались.

Перед началом собрания пели песни “Бейтара”, а в конце – гимн “Бейтара” и национальный гимн. Сцена зала “Эдисон” была украшена национальными флагами, гигантской фотографией Зеэва Жаботинского, под которой несли караул юноши “Бейтара” – в форме, с черными галстуками. Я мечтал поскорее вырасти и стать одним из них. А их лозунги потрясали меня до глубины души: “Смерть или победа!”, или “Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет десница моя!”, или “В крови и огне Иудея пала – в крови и огне Иудея восстанет!”

* * *

После двух-трех “разминочных” речей президиум вдруг покинул сцену. Юноши “Бейтара” тоже ушли, печатая шаг. Глубокая, едва ли не религиозная тишина опустилась на зал “Эдисон”. Все глаза напряженно вглядывались в пустую сцену, и вот едва заметная щель возникла в бархатном занавесе, и щуплый человек неуверенными шажками приблизился к микрофону и встал там, смиренно склонив голову. Лишь спустя несколько мгновений безмолвного изумления в зале захлопали, неуверенно – казалось, никто не может поверить, что Бегин отнюдь не изрыгающий пламя великан из страны исполинов, а худой и невзрачный коротышка. Но уже набирали силу шум, аплодисменты, и вскоре уже весь зал бушевал, и бурное одобрение сопровождало всю речь Бегина.

Несколько секунд он стоял неподвижно, склонив голову, ссутулившись, словно хотел сказать: “Я из малых сих, недостоин этого обожания”. Но вот он простер руки, точно благословляя собравшихся, смущенно улыбнулся, взмахами призвал зал утихнуть, заговорил неуверенно, будто начинающий актер, испытывающий страх перед публикой:

– Доброй субботы всем собравшимся, моим братьям и сестрам. Сынам моего народа. Иерусалимцам, жителям святого вечного города.

И замолчал. И вдруг произнес тихо, с невыразимой печалью:

– Братья и сестры. Трудные дни переживает наша дорогая молодая страна. Трудные, ни с чем не сравнимые дни. Дни трепета для всех нас.

Он снова помолчал, будто справляясь с горем, и продолжил все так же тихо, но теперь в этой его негромкости была сокрыта сила:

– Вновь недруги наши, скрежеща зубами, вынашивают во тьме планы мести за свое поражение. Великие державы вновь задумали недоброе. Ничто не ново в этом мире. В каждом поколении есть те, кто желает погубить нас. Но мы, братья и сестры, на сей раз мы все превозможем и победим. Как побеждали мы не раз и не два. Одолеем их мужеством нашим. Верою великою превозможем. Никогда, никогда не удастся им увидеть этот народ на коленях. Никогда! Пока стоит мир!

Он уже почти кричал, и то был вибрирующий от боли крик, идущий из самого сердца. Толпа отозвалась яростным рыком.

– Израиль, – произнес он внушительно, словно только что вернулся со штабного совещания, – Израиль поднимется и раздробит на мельчайшие осколки замыслы наших врагов!

Толпа, уже не в силах сдерживать рвущийся наружу восторг, принялась скандировать: “Бе-гин! Бе-гин!”

Я тоже вскочил, тоже выкрикивал его имя – голосом, который как раз начал у меня ломаться.

– При одном условии. – Он вскинул руку и замолчал, словно раздумывая, можно ли обнародовать условие это. Полная тишина стояла в зале. – При одном условии, судьбоносном условии. – И снова умолк. Зал напрягся до предела, я слышал, как жужжат вентиляторы под высокими потолками. – При условии, братья и сестры, что наши лидеры будут истинно национальными лидерами, а не кучкой людей из гетто, растерянных, боящихся собственной тени! При условии, что правительство Бен-Гуриона, правительство, тянущее нас в пропасть, правительство, проводящее пораженческую политику, правительство, которому есть чего стыдиться и которое постоянно заставляет нас испытывать стыд, – при условии, что это правительство немедленно уступит место смелым и гордым людям, которые сумеют навести ужас на всех наших врагов. Так, как это умеет делать наша прославленная армия, одно имя которой вызывает страх и трепет у всех врагов Израиля!

Тут зал всколыхнулся, поднялся оглушительный шум, рев ненависти и презрения нарастал со всех сторон. В общем шуме прорезался истошный вопль: “Смерть предателям!” Затем кто-то принялся скандировать, и все остальные подхватили: “Бегину – власть! Бен-Гуриону – пропасть!”

Но человек на сцене сдержанно, тоном учителя-зануды, не дающего ученикам поблажек, тут же призвал всех к порядку:

– Нет, нет, братья мои и сестры. Пожалуйста, успокойтесь. Не криками и не насилием, а спокойно и с уважением – демократическим голосованием. Не жульничеством, свойственным этим “красным”, а честно и достойно. Как учил нас славный Зеэв Жаботинский, указавший нам путь. Мы не воюем с братьями нашими, не бунтуем против них, холодным презрением лишим мы их власти. Тех, кто торгует нашей землей. Обожателей Сталина. Разжиревших кибуцных чинуш. Всех наглых, высокомерных диктаторов большевистского профсоюза. Всех этих маленьких Ждановых вместе с их ворюгами. Долой! Не они ли каждый день произносят напыщенные слова о самоотверженном труде, об осушении болот? Вот и прекрасно. Мы отправим их трудиться. Они ведь забыли, что такое настоящий труд! Хорошо бы поглядеть, кто из них вообще в состоянии держать в руках мотыгу! Мы, братья и сестры, станем самыми великими осушителями болот: еще немного терпения – и мы раз и навсегда осушим болото грязной власти этих социалистов! Осушим раз и навсегда, братья мои и сестры! Осушим! Навсегда! Бесповоротно!

Толпа вышла из себя. И я вместе с ней. Будто все мы разом стали клеточками одного гигантского тела, извергающего гнев, кипящего от обиды и стремления к справедливости.

* * *

Тут-то для меня все и рухнуло. Пришел час изгнания из рая. Бегин заговорил о грядущей войне, о нарастающей и охватывающей весь Ближний Восток гонке вооружений. Бегин, как и все люди его поколения, без различия партийной принадлежности, называл оружие библейским словосочетанием, в котором главной частью было древнее ивритское слово заин, однако у нового поколения израильтян слово это означало мужской детородный орган. Старшее поколение этого не знало, оно не подозревало, что глагол “вооружаться” – литературное слово родом из Библии – в устах нового поколения означает “трахать”…

Пограничная линия проходила между молодыми уроженцами Эрец-Исраэль, которым к тому времени не было еще двадцати пяти, и теми, кто был старше и учил иврит по Священному Писанию. Папа мой с удовольствием позаимствовал из сленга словечки зифт и мезупат – производные от древнейшего, еще в Пятикнижии встречаемого слова зефет (смола) и означавшие на сленге “дело дрянь”. Только усвоил он это выражение тогда, когда молодежь почти перестала им пользоваться.

Господин Бегин отпил из стакана на трибуне, оглядел аудиторию, несколько раз покивал, словно соглашаясь с собственными словами, а может, горюя в связи с ситуацией, и продолжил. В голосе его звучали горечь, насмешка, издевка и обвинительные прокурорские ноты.

– Президент Эйзенхауэр трахает режим Насера!

(Он, конечно, имел в виду “вооружает”, но я-то слышал только привычное сленговое – “трахает”.)

– Булганин трахает Насера!

– Ги Молле и Антони Иден трахают Насера!

– Весь мир днем и ночью трахает наших врагов – арабов!

Пауза. Голос оратора исполнен презрения:

– А кто трахает правительство Бен-Гуриона?

Гробовое молчание в зале. Но господин Бегин ничего не почувствовал. Он возвысил голос и победно провозгласил:

– Если бы я сейчас был главой правительства – все, все трахали бы нас! Все-все!

Несколько слабеньких, неуверенных хлопков раздались там и сям – в рядах пожилых слушателей, уроженцев Европы. Но вся публика, исключая первые ряды, явно колебалась. Не веря собственным ушам, пребывая в легком шоке. В этой неловкой тишине только один мальчик, лет двенадцати, – мальчик, увлеченный политикой по самую макушку, в белой рубашке и ботинках, начищенных до блеска, этот мальчик больше не мог сдерживаться и захохотал.

Мальчик изо всех сил старался подавить смех, он готов был под землю провалиться от стыда, но истерический смех лишь усиливался, это был смех с повизгиваниями, с похрюкиваньями, он разносился по всему залу.

Со всех сторон вонзались в этого мальчика взгляды, полные удивления, потрясения, ужаса. Люди шикали на него, тыкали в него пальцами. Стыд! Стыд и позор! Уважаемые всеми граждане вскакивали и выговаривали ошеломленному дедушке Александру. И только в задних рядах анархистский смешок в открытую отозвался на его смех. Смешок прозвучал в одном углу зала, а потом в другом, а следом еще, и еще, и еще. Но все это происходило где-то на периферии зала. А в самом центре все нарастал потоп смеха, рвущегося из мальчика, набирал силу, затопил весь центр, где сидели уважаемые ветераны “Бейтара”, видные деятели партии Бегина, – словом, личности сплошь значительные.

Человек на сцене, заметив неладное, прервался и терпеливо, с доброжелательной улыбкой дожидался, пока побагровевший, рассвирепевший дедушка Александр, чей мир рухнул в одно мгновение, не ухватит мальчика за ухо и не поволочет через весь зал, мимо уважаемых граждан. На глазах у публики, истинных патриотов, дедушка, рыча от отчаяния, тащил мальчика за ухо (возможно, именно так в свое время волокла самого дедушку грозная бабушка Шломит после того, как, обручившись с ней, дедушка на корабле в Америку влюбился в совершенно постороннюю женщину).

И когда все трое вывалились из зала “Эдисон” – кипящий от ярости старик, задыхающийся от смеха мальчик и несчастное ухо ярко-красного цвета, – дедушка влепил мне оплеуху левой рукой. Затем повторил это правой рукой. И эта оплеуха была особенно свирепой, поскольку досталась левой щеке, олицетворявшей всю эту ненавистную левизну. А поскольку мировоззрение дедушки было исключительно правым, не захотел он завершать экзекуцию левой стороной, а потому еще раз огрел меня по правой щеке – и это была не какая-то там слабенькая пощечина, а мужественная, национально-ориентированная пощечина, исходившая от человека, исполненного праведного гнева.

* * *

Партия Ликуд и движение Херут в то утро потеряли того, кто, возможно, со временем мог бы превратиться в неутомимого оратора, напыщенного члена Кнессета и даже, вполне вероятно, в заместителя министра без портфеля.

С тех пор никогда за всю свою жизнь не растворялся я в экстатически настроенной толпе, никогда больше не ощущал я себя счастливой частичкой человеческого гигантского организма. Напротив, во мне выработался страх перед толпой, практически фобия, побуждающая меня всегда бежать из любого места массового скопления людей. Фразу из гимна Бейтара “Молчание – трусость и грязь” я воспринимаю как симптом болезни, широко распространенной и весьма опасной. Словосочетание “кровь и огонь” для меня – это вкус крови и запах паленого красного мяса. Как на просторах Северного Синая в Шестидневную войну 1967 года, как на Голанских высотах, среди сожженных танков, в войну Судного дня 1973 года.

Автобиографическая книга профессора Клаузнера, дяди Иосефа, из которой я многое почерпнул для своего повествования об истории нескольких поколений семейства Клаузнеров, называется “Мой путь к Возрождению и Избавлению”. В ту субботу, пока мой добрый дедушка Александр, брат дяди Иосефа, едва ли не рыдая от гнева и ужаса, вытаскивал меня за ухо из зала, именно в тот день, по-видимому, началось мое бегство от Возрождения и Избавления. И по сей день продолжается.

Но бежал я не только от этого, я бежал от удушья подвальной жизни, которую вели мой отец и моя мать, от их жизни среди засилия книг и засилия амбиций, я бежал от сдавленной, загнанной в подполье тоски по Ровно и Вильне, по мифической Европе, напоминанием о которой в нашем доме были черный чайный столик на колесиках и белоснежная кружевная скатерть… Крушение их жизней, та миссия, что по умолчанию была возложена на меня – их поражение я должен был обратить в победу, – все это тяготило меня, гнало прочь.

Одно время молодые люди оставляли родительский дом, отправляясь искать себя (или потерять себя) в Эйлат или даже в Синайскую пустыню. Потом пришла пора, когда они направлялись в Нью-Йорк или в Париж, а спустя еще какое-то время – в Индию, к ее храмам, в джунгли Южной Америки, в Гималаи, куда после смерти матери спасается бегством ее единственный сын Рико в моей книге “И то же море”. Но в начале пятидесятых полюсом, противоположным душному укладу родительского дома, был кибуц: вдали от Иерусалима, в Галилее, в долине Шарона, в Негеве, в Изреельской долине созидалась (так казалось нам в те дни) новая, решительная и несгибаемая порода людей, не знающих душевных метаний, неразговорчивых, готовых жить в палатке, заниматься любой тяжелой работой, способных и к бурному веселью, и к размышлению в одиночестве. Я хотел быть таким, как они, не походить ни на отца, ни на мать, ни на всех этих печальных ученых-беженцев, заполонивших еврейский Иерусалим.

И потому спустя какое-то время я записался в движение Цофим – его члены намеревались после окончания школы пойти в особые подразделения Армии обороны Израиля, где служба сочеталась с освоением новых земель и сельхозработами. Все это под лозунгом “Работа, оборона, кибуц”. Папу это совсем не обрадовало, но поскольку он стремился быть подлинным либералом, то ограничился лишь грустно сказанными словами:

– Движение Цофим… Ладно. Хорошо. Пусть будет так. Почему бы и нет. Но кибуц? Кибуц предназначен для людей простых и сильных. А ты совсем не силен и далеко не прост. Ты – талантливый, ты – индивидуалист. Не лучше ли будет, если ты послужишь нашей стране своим талантом, а не мускулами, которые не слишком-то развиты…

Мама уже отдалилась от нас.

И я согласился с папой. Поэтому в те дни я стал заставлять себя есть за двоих и укреплять свои не слишком развитые мускулы, изводил себя бегом и гимнастикой.

* * *

Через три или четыре года, после смерти мамы и второго брака папы, уже в кибуце Хулда, я как-то раз ранним субботним утром рассказал Эфраиму Авнери о “трахе” Бегина. Мы поднялись в такую рань, потому что нас мобилизовали на сбор яблок в кибуцном саду. Было мне тогда лет пятнадцать или шестнадцать, но Эфраима и его товарищей мы называли – да и они сами так говорили о себе – “старики”.

Эфраим выслушал мой рассказ, и ему, похоже, понадобилось несколько мгновений, чтобы уловить, в чем тут соль, поскольку и он принадлежал к поколению, для которого употребленное Бегиным слово имело отношение только к танкам и пушкам. Затем он улыбнулся и произнес:

– Ах да, я тебя понял. Бегин имел в виду приобретение оружия, а ты, по-видимому, подразумевал только сленг. Это и вправду немного смешно. Но послушай, мой юный друг. – Мы стояли на стремянках по разные стороны яблони, нас разделяла листва, и мы не видели друг друга. – Ты, похоже, упустил самое главное. Что на самом деле смешно, и в Бегине и во всем этом крикливом течении, так это отнюдь не словцо, которое можно понимать и так и этак, а употребление ими слов вообще. Все в мире они делят на “галутско-пресмыкательское” – с одной стороны и “еврейско-геройское” – с другой. И не замечают, что само это деление, по сути, галутское, что их детское пристрастие к армии, ко всему военному, к парадам, к бряцанию оружием пришло к ним прямиком из гетто.

Помолчав, Эфраим продолжил:

– В основе своей он хороший человек, этот Бегин. Законченный демагог, это правда, но он не фашист, он не жаждет крови. Совсем нет. Напротив, он человек мягкий. В тысячу раз мягче Бен-Гуриона. Вот Бен-Гурион вырублен из скалы. А Менахем Бегин сделан из картона. И он до того устарел, этот Бегин. Он анахронизм. Этакий ешиботник, отринувший Бога, но верящий, что если мы, евреи, начнем вдруг вопить во все горло, то мы уже совсем не те евреи, какими были когда-то, уже совсем не “скот, покорно идущий на убой”, уже совсем не слабые и бледные, а, наоборот, мы теперь опасны, мы уже волки, грозные и свирепые. Стоит нам раскричаться – и все хищники испугаются нас, дадут нам все что мы ни пожелаем: мы унаследуем Эрец-Исраэль, мы завладеем святыми местами, мы проглотим Заиорданье – а попутно завоюем уважение всего просвещенного мира. Бегин сотоварищи с утра до ночи твердят о силе, но у них нет ни малейшего понятия, что это такое – сила. Ведь сила таит в себе опасность и для ее обладателей. Это ведь негодяй Сталин сказал, что “религия – опиум для народа”? Так вот послушай, что я, маленький человек, скажу: сила – опиум для диктаторов. И не только для диктаторов. Сила – опиум для всего человечества. Сила – соблазн Сатаны, сказал бы я, если бы верил в существование Сатаны. Вообще-то я немного верю в него. Итак, где мы остановились? А, да, на Бегине и на твоем безудержном смехе. Ты, мой юный друг, хохотал на том собрании по неверному поводу. Ты смеялся потому, что одно и то же слово можно понимать и как “вооружение”, и как “совокупление”. Ну ладно. Пусть так. Но знаешь ли ты, что на самом деле должно было вызвать твой смех? Такой хохот, чтобы пол там провалился? Не в связи с “вооружением-совокуплением” должен был ты смеяться, а в связи с тем, что Менахем Бегин, похоже, и вправду думает, что возглавь он правительство – и весь мир немедленно переметнулся бы на его сторону, забыл бы про арабов. Но с какой стати миру так поступать? Ради его прекрасных глаз? Благодаря его хорошо подвешенному языку? А может, из уважения к памяти Жаботинского? Ну да, именно такого рода политики были в еврейских местечках. Сидя на печи, в синагоге, целыми днями занимались они политикой. Загнув большой палец, с неподражаемым акцентом они вещали: “Первым делом мы отправим делегацию к царю Николаю, и они раскрасиво поговорят с царем и пообещают ему то, о чем Россия мечтает больше всего, – выход к Средиземному морю. После этого мы попросим царя, чтобы он замолвил за нас словечко перед другом своим императором Вильгельмом: пусть наш царь повлияет на кайзера, дабы тот приказал своему лучшему другу турецкому султану немедленно, без всяких проволочек, отдать евреям всю Палестину, от Евфрата до Нила. Только после того, как мы раз и навсегда добьемся для себя полного Избавления, сможем мы решить, если пожелаем, причитается ли царю обещанное, позволим мы ему выйти к Средиземному морю или не позволим…” Так, если ты там, на своей стороне, закончил, то давай пересыплем яблоки в бак и перейдем к следующему дереву. А заодно выясним у Алека и Илюшки, не забыли ли они взять бидон с водой или нам вдвоем придется идти жаловаться царю Николаю.

* * *

Спустя еще год-два десятиклассники кибуца Хулда уже выходили на ночные дежурства и учились пользоваться оружием. То были ночи, когда в пределы Израиля просачивались федаины[56]. Почти каждую ночь атаковали они сельскохозяйственные поселения, кибуцы, окраины городов, взрывали жилые дома, стреляли, бросали гранаты в окна жилых квартир, ставили мины. Мы отвечали акциями возмездия. Шел 1956 год, канун операции “Кадеш”[57] в Синае.

Раз в десять дней я выходил на дежурство, патрулировал вдоль забора, окружавшего кибуц, – линия иордано-израильского перемирия проходила в каких-то пяти километрах от нас, в Латруне. Каждый час я тайком – в нарушение всех инструкций – пробирался в пустой барак-клуб, чтобы послушать новости. Сознание правоты своего дела и героический настрой общества, живущего в осаде, выливались в пафосно-воинственную риторику. Никто не говорил “палестинцы”, исключительно “террористы”, “федаины”, “враг”, “кровожадные арабские беженцы”.

В одну из зимних ночей выпало мне нести службу вместе с Эфраимом. В высоких ботинках, потертых куртках, в колючих шерстяных шапках мы с ним месили грязь вдоль забора, позади складов и молочной фермы. Резкий запах забродивших апельсиновых корок, предназначенных для силоса, смешивался с другими деревенскими запахами – коровьего навоза, мокрой соломы, – с легким паром, выбивающимся из овечьего загона, с пылью и пухом из птичника…

Я спросил, доводилось ли Эфраиму – во время Войны за независимость или в период арабских беспорядков в тридцатые годы – стрелять в этих убийц и убил ли он кого-то.

В темноте я не мог видеть его лица, но в голосе его прозвучала злая ирония, грустный сарказм.

– Убийцы? А чего ты ждешь от них? С их точки зрения, мы – пришельцы из космоса, которые приземлились, вторглись в их земли и отобрали немалую их часть. И, обещая осыпать их всяческими благодеяниями, излечить их от стригущего лишая и от трахомы, избавить от отсталости, неграмотности, мы исподволь загребли себе еще немало их земель. А ты как думал? Что они будут нам благодарны за это? Что встретят нас бубнами и тимпанами? Что с великим почтением вручат нам ключи от этой земли лишь потому, что наши праотцы когда-то жили здесь? Неудивительно, что они взялись за оружие. А теперь, когда мы нанесли им поражение и сотни тысяч из них живут в лагерях беженцев, – что теперь? Ты, может, ждешь от них, что возрадуются они вместе с нами?

Я был потрясен. Хоть я значительно отдалился от риторики движения Херут и семейства Клаузнеров, я все еще был конформистским продуктом сионизма. Эти ночные речи Эфраима меня напугали и рассердили, в те дни подобные мысли выглядели едва ли не предательством. От изумления и растерянности я выстрелил в Эфраима ядовитым вопросом:

– Если это так, то почему же ты топчешься здесь с оружием в руках? Почему бы тебе не покинуть Эрец-Исраэль? Либо возьми свое оружие и перейди на их сторону…

В темноте я услышал его грустную улыбку:

– На их сторону? На их стороне меня не ждут. Нигде в мире меня не ждут. В том-то все дело. Во всех странах хватает подобных мне. И только потому я здесь. Только потому я держу оружие в руках – чтобы меня не изгнали. Но убийцами арабов, лишившихся своих деревень, я называть не стану. Во всяком случае, не стану употреблять это слово по отношению к ним с такой легкостью. К нацистам – да. К Сталину – да. И ко всем, кто грабит не принадлежащие им земли.

– Но из твоих слов следует, что и мы здесь грабим земли, нам не принадлежащие? Но разве мы не жили здесь еще две тысячи лет тому назад? Разве не изгнали нас отсюда силой?

– Значит, так, – сказал Эфраим, – это очень просто: если не здесь, то где же она, наша земля, земля еврейского народа? В пучине морской? На луне? Или только еврейскому народу из всех народов мира не полагается даже маленького клочка родины?

– А что же мы отобрали у них?

– Ну, ты, вероятно, забыл, что они попытались в сорок восьмом всех нас уничтожить? Была война, и они, по сути, поставили вопрос так: или мы – или они. И мы победили и отобрали у них землю. Гордиться тут нечем! Но если бы они победили нас в сорок восьмом, то поводов для гордости было бы еще меньше: они бы не оставили в живых ни одного еврея. Посмотри, на их территории нет ни одного еврея. В этом все дело – поскольку в сорок восьмом мы отобрали у них то, что отобрали, то теперь и мы кое-чем обладаем. И поскольку у нас уже есть земля, то впредь нам нельзя отбирать у них еще. С этим покончено. В этом и разница между мной и твоим господином Бегиным: если в один прекрасный день мы отберем у арабов еще и еще, уже обладая землей, то это будет большой грех.

– А если сейчас тут объявятся федаины?

– Если объявятся, – вздохнул Эфраим, – то нам придется плюхнуться в грязь и стрелять. И мы очень-очень постараемся стрелять лучше и быстрее них. Но не потому что они – народ-убийца, а потому что и мы вправе иметь свою землю. Не только они. Я теперь из-за тебя чувствую себя чуть ли не Бен-Гурионом. Если позволишь, я сейчас зайду на ферму и выкурю сигарету, а ты уж тут смотри в оба.

53

Спустя лет восемь после того утра, когда Менахем Бегин рассмешил меня в зале “Эдисон”, и через несколько лет после того ночного разговора в кибуце я встретился с Давидом Бен-Гурионом. В те годы он возглавлял правительство Израиля и одновременно был министром обороны, но для многих он оставался прежде всего основателем государства, победителем в Войне за независимость и в Синайской кампании. Противники Бен-Гуриона ненавидели его, насмехались над культом, который все более и более создавался вокруг его личности, а его приверженцы видели в нем “отца нации”, а то и Мессию.

Сам же Бен-Гурион видел себя не только, а возможно, и не столько государственным деятелем, сколько мыслителем и духовным учителем. Он самостоятельно изучил древнегреческий, чтобы в подлиннике читать Платона, заглядывал и в Гегеля, и в Маркса, интересовался буддизмом и философскими учениями Востока, старался постичь взгляды Спинозы и даже считал себя его последователем.

Философ Исайя Берлин, человек острый как бритва, которого Бен-Гурион звал с собой всякий раз, когда отправлялся – даже будучи главой правительства – в книжные магазины Оксфорда, сказал мне однажды: “Бен-Гурион из кожи вон лез в своем стремлении выглядеть интеллектуалом. Это стремление проистекало из двух ошибок. Первая – Бен-Гурион ошибочно полагал, что Хаим Вейцман был интеллектуалом. Вторая – столь же ошибочно он видел интеллектуала в Зеэве Жаботинском”. Так безжалостно нанизал Исайя Берлин трех почтенных птиц на одну стрелу своего остроумия.

Время от времени Бен-Гурион публиковал статьи в субботнем приложении к газете “Давар” – на философские темы. В январе тысяча девятьсот шестьдесят первого вышла его статья, в которой он утверждал, что равенство между людьми невозможно – возможна лишь определенная мера соучастия.

Я, считавший себя к этому времени защитником моральных ценностей кибуца, отправил в редакцию “Давара” небольшую статью-ответ, в которой со всей возможной вежливостью, трепеща от избытка почтения, утверждал, что товарищ Бен-Гурион ошибается. Статью неожиданно для меня напечатали, и она вызвала сильное недовольство в моем кибуце. Кибуцников взбесила моя наглость: “Как ты вообще смеешь не соглашаться с Бен-Гурионом?”

Но через каких-то четыре дня “отец нации” спустился со своих высот и опубликовал в “Даваре” ответ на мой ответ. Это было длинное эссе, занявшее несколько колонок, в нем он защищал мнение “единственного в своем поколении” и опровергал возражения “иссопа, вырастающего из стены”.

И те же кибуцники, которые только что требовали отправить меня кое-куда на перевоспитание, теперь торопились поздравить меня, жали мне руку и хлопали по плечу: “Теперь твое будущее обеспечено. Ты теперь принадлежишь вечности! В один прекрасный день твое имя появится в индексе к полному собранию сочинений Бен-Гуриона! И название нашего кибуца будет упомянуто только благодаря тебе!”

* * *

Но то было только начало чудес.

Через пару дней поступило телефонное сообщение.

Не мне лично – в наших маленьких квартирках тогда не было телефонов, – а в секретариат кибуца. Белла П., одна из основательниц кибуца, сидевшая в конторе, возникла передо мной бледная и дрожащая, как лист бумаги, словно только что предстали перед ней в столпе огненном колесницы богов, и сообщила мне помертвевшими губами, что секретарша главы правительства и министра обороны просит меня прибыть завтра утром, ровно в половине седьмого, в канцелярию министра обороны в правительственном комплексе в Тель-Авиве для личной встречи с Бен-Гурионом.

Настала моя очередь мертвенно побледнеть.

Во-первых, я был в то время солдатом срочной службы, старшим сержантом Армии обороны Израиля, и несколько опасался, не нарушил ли я ненароком какое-либо уставное положение, вступив в идеологическую дискуссию на страницах прессы с Верховным главнокомандующим.

Во-вторых, кроме тяжелых кованых солдатских ботинок, не было у меня никакой обуви. Как предстану я перед главой правительства и министром обороны? В сандалиях?

В-третьих, я никак не мог успеть добраться до Тель-Авива к половине седьмого утра, ведь первый автобус из кибуца Хулда уходит в Тель-Авив только в семь и с трудом добирается в половине девятого до Центрального автовокзала.

Так что всю ту ночь я провел в безмолвной молитве о каком-нибудь несчастье: война, землетрясение, сердечный приступ, у меня ли, у него – это мне безразлично.

В половине пятого я в третий раз начистил свои армейские ботинки. Надел гражданские брюки цвета хаки, тщательно выглаженные, белую рубашку, свитер, короткую куртку. И вышел на шоссе. Чудом удалось поймать мне попутку и добраться до канцелярии министра обороны, располагавшейся не в чудовищном, опутанном антеннами здании самого министерства, а на его задах, в баварском фермерском домике. Это было деревенское строение, милое, идиллическое, под красной черепичной крышей. Два этажа утопали во вьющейся зелени. Домик этот построили еще в девятнадцатом веке трудолюбивые немцы из ордена тамплиеров, устроившие в песках к северу от города Яффо свою тихую обитель – сельскохозяйственную колонию, но изгнанные британцами с началом Второй мировой войны.

* * *

Вежливый секретарь проигнорировал и мою дрожь, и мой сдавленный голос. Он проинструктировал меня, сделав это в манере дружеской и почти заговорщицкой.

– Старик, – начал секретарь, назвав Бен-Гуриона ласковым, распространенным в народе прозвищем, которое тот получил, когда ему только исполнилось пятьдесят, – старик, ты понимаешь, как бы это сказать… в последнее время склонен несколько увлекаться философскими беседами. Но время его – ты, конечно, понимаешь, – время его дороже золота, он руководит едва ли не в одиночку всеми делами в стране, начиная от подготовки к войне и отношений с великими державами и кончая забастовкой почтальонов. Не сомневаюсь, что у тебя достанет такта покинуть кабинет минут через двадцать, чтобы нам удалось спасти его дневное расписание.

Во всем мире не было ничего, чего бы я желал больше: тактично покинуть кабинет через двадцать минут, а лучше прямо немедленно. Сей же миг. Сама мысль, что “всемогущий” собственной персоной за стеной, вот за этой серой дверью, и через мгновение я окажусь с ним наедине, эта мысль повергла меня в такой священный страх, что я был едва ли не в обмороке.

Так что секретарю не осталось, по-видимому, ничего другого, как легонько втолкнуть меня в святая святых.

Дверь закрылась за мной, и я стоял там словно парализованный, привалившись спиной к двери. Колени мои тряслись. Кабинет царя Давида оказался самой обычной комнатой, на удивление аскетичной, ничуть не больше, чем скромные комнатки в нашем кибуце. Окно с занавеской в деревенском стиле. Две простые канцелярские тумбочки, сделанные из металла, стояли по обе стороны окна. Широкий письменный стол ровно посреди комнаты занимал почти четверть ее. Сверху его покрывало стекло, громоздились стопки книг, газет, журналов, бумаг, папок. Два металлических стула стояли по разные стороны письменного стола, неброские такие стулья, какие стоят в любом присутственном месте.

Всю стену, от пола до потолка и от угла до угла, занимала гигантская карта Средиземноморского бассейна и Ближнего Востока, от Гибралтарского пролива до Персидского залива. Израиль, занимавший на этой огромной карте площадь не более почтовой открытки, был обведен жирной линией. И три стеллажа с полками, прогибающимися от избытка книг, тянулись во всю длину стены.

В оставшемся незанятым пространстве этого аскетического кабинета расхаживал мелкими, быстрыми шажками – рука заложена за спину, глаза устремлены в пол, большая голова наклонена, будто собирается боднуть кого-то, – человек, который выглядел совсем как Бен-Гурион, но который не мог быть Бен-Гурионом. Каждый ребенок в Израиле, даже детсадовец, знал в те дни, хоть разбуди его глубокой ночью, как выглядит Бен-Гурион. Но поскольку телевидения тогда еще не было, то я, само собой разумеется, полагал, что “отец нации” – гигант, чья голова упирается в облака. А этот самозванец был человеком плотным, невысоким, с округлым животом, ростом менее чем метр шестьдесят.

Я был потрясен. Почти оскорблен.

И вместе с тем в течение двух-трех минут ничем не нарушаемой тишины я пожирал глазами странный гипнотический образ этого маленького человечка – сильного, сжатого, как пружина, напоминавшего то ли сурового старца из горной деревни, то ли энергичного карлика древних времен. Он беспокойно вышагивал от стены к стене – рука за спиной, голова вперед, словно таранит невидимые каменные стены. Он погружен в собственные мысли, он где-то далеко, он не удосужился подать даже едва заметный знак, который свидетельствовал бы, что он заметил, как появилось в его кабинете дрожащее существо – пылинка в воздухе, иссоп, проросший из стены.

Было тогда Бен-Гуриону около семидесяти пяти, а мне – двадцать.

* * *

Он обладал серебристой гривой пророка, седые волосы амфитеатром вздымались вокруг лысины. Под огромным лбом кустились необычайно густые седые брови, а под ними сверлили мир серо-голубые, видящие все насквозь, маленькие глазки. Взгляд их был остер как бритва. Нос широкий, мясистый, бесстыдно чувственный – нос еврея с антисемитской карикатуры. А вот губы тонкие, в ниточку, запавшие, зато челюсть, как мне показалось, вызывающе выдавалась вперед, словно кулак. Кожа на лице красная и шершавая, будто и не кожа вовсе, а голое мясо. Короткая шея насажена на широкие плотные плечи. Массивная грудь. В распахнутом вороте рубашки курчавились темные волосы. Живот – огромный, без стеснения выпяченный вперед – напоминал горб кита и казался монолитным, словно то был бетон, а не скопление жира. И все это великолепие, к моему потрясению, подпиралось двумя коротенькими ножками, о которых, если не бояться святотатства, следовало сказать – смехотворные.

Я изо всех сил старался не дышать. В тот момент я наверняка страстно завидовал Грегору Замзе из повести Франца Кафки, который обратился в насекомое. Кровь застыла у меня в жилах.

Первые слова, взорвавшие тишину, были произнесены высоким, пронзительным, с металлическими нотками голосом, тем самым голосом, который в те годы мы ежедневно слышали по радио. Даже во сне мы слышали его. Всемогущий бросил на меня сердитый взгляд и произнес:

– Ну! И что ты торчишь столбом? Сядь уже!

В мгновение ока осел я на стул перед письменным столом. На самый краешек стула. Откинуться на спинку – об этом и мысли не было.

Молчание. Отец нации продолжал расхаживать по комнате, шажки маленькие, но быстрые и решительные – так лев мечется по клетке.

Спустя половину вечности он вдруг воскликнул:

– Спиноза!

И снова замолчал. Отошел к окну. Резко повернулся и рубанул:

– Читал Спинозу? Читал. Но наверняка не понял? Немногие понимают Спинозу. Весьма немногие.

И тут он, не прекращая семенить от окна к двери и обратно, разразился лекцией об учении Спинозы. В какой-то момент в двери возник просвет и секретарь неслышно и почти невидимо просунул голову в кабинет. Он попытался что-то сказать, но на него тотчас громоподобно рыкнули:

– Ступай отсюда! Вон! Не мешай! Не видишь, что я веду интересную беседу, каких у меня уже давно не случалось?! Вон!

Бедняга исчез.

Что до меня, то я так и не проронил ни единого слова. Ни звука.

А Бен-Гурион наслаждался своей лекцией о Спинозе до семи утра. И потом еще немного.

И вдруг оборвал себя на полуслове. Остановился прямо за моей спиной. Онемевшим от ужаса затылком я ощущал его дыхание. Но обернуться не осмеливался. Я окаменел. Колени мои были плотно стиснуты. Спина напряжена. Без малейшего намека на вопросительную интонацию Бен-Гурион оглушил меня:

– Ты не завтракал!

Ответа он не дождался. Я не издал ни звука.

Бен-Гурион метнулся за свой стол и исчез за ним. Погрузился, словно огромный камень в глубины вод. Даже верхушка его серебряной гривы была не видна.

Но спустя мгновение он вынырнул: в одной руке два стакана, в другой – бутылка “Миц-Паз”[58]. Решительно налил себе полный стакан. Затем налил мне:

– Пей!

Я выпил. Залпом. До капли. Бен-Гурион сделал несколько больших шумных глотков, будто томимый жаждой крестьянин, и вернулся к лекции:

– Что касается Спинозы, то, без тени сомнения, суть его учения укладывается в краткую формулу: человек всегда должен сохранять хладнокровие! Никогда не терять спокойствия! Все остальное – лишь хитроумные комментарии и толкования. Душевное согласие, примирение с судьбой, принятие добра и зла. Остальное – дешевка!

Тут уж я не смог больше выносить посягательств на честь Спинозы. Нельзя было и дальше молчать, без того чтобы не предать дорогого мне мыслителя. Собрал я все свои душевные силы, поморгал и каким-то чудом сумел открыть рот и даже проверещать тоненьким голоском:

– Хладнокровие и спокойствие и вправду важны для Спинозы, но не совсем правильно будет утверждать, будто в этом суть его учения. Потому что…

И тут низверглись на меня огнь и сера, потоки кипящей лавы:

– Всю свою жизнь я – последователь Спинозы! С ранней юности я – последователь Спинозы! Хладнокровие! Душевная гармония! Это самая суть сути всех идей Спинозы! Самая их сердцевина! В добре и во зле, в несчастье и в триумфе – никогда не должен человек терять душевной гармонии. Никогда!

Два крепких кулака старого лесоруба ударили в стеклянную столешницу с такой силой, что наши стаканы жалобно звякнули.

А Бен-Гурион, раздувая ноздри, обрушился на меня:

– Никогда не должен человек терять самообладания! Никогда! И если ты этого не понимаешь – недостоин ты называться последователем Спинозы!

И тут он разом остыл.

Опустился на свой стул, расправил плечи, раскинул руки, словно намеревался обхватить и прижать к груди все, что громоздилось на столе. И вдруг улыбнулся, весело, по-детски, и будто разлился ласкающий сердце свет, улыбались не только губы, но и глаза, щеки, все его крепкое тело улыбалось, и вместе с ним заулыбалась вся комната, и чуть ли не сам Спиноза заулыбался с небес. Глаза Бен-Гуриона, вмиг превратившиеся из туманно-серых в ясно-голубые, без стеснения изучали меня. Они блуждали по мне, точно он ощупывал меня пальцами. Что-то подобное ртути было в нем, что-то подвижное, не знающее покоя. До этого он скорее походил на молотобойца. Но стоило ему улыбнуться, и он обратился в добродушного веселого дедушку, пышущего здоровьем. Он лучился теплотой, которая буквально притягивала к нему. В это мгновение я столкнулся с самой приятной его чертой – с его мальчишеством; он и в самом деле был мальчишкой – живой, лукавый, любознательный.

– Ты ведь пишешь стихи? Не так ли?

И он подмигнул мне. Словно подстроил мне удачную ловушку. Словно выиграл партию.

Вновь я был потрясен, ведь к тому времени мне удалось напечатать два-три плохоньких стихотворения в заштатных ежеквартальных изданиях, выпускаемых кибуцным движением (пусть бы эти издания поскорее превратились в пыль вместе с моими хилыми рифмами).

Но Бен-Гурион, похоже, видел эти стихи. Рассказывали, что он имел обыкновение просматривать все, что печатается в стране: журналы по садоводству, для любителей шахмат, по охране природы, исследования в области сельскохозяйственной инженерии и статистические сборники. Любознательность его была ненасытна.

И он обладал фотографической памятью. Все, что он хоть раз увидел, – никогда уже не забывал.

Я что-то промямлил.

Но глава правительства и министр обороны меня не слушал. Его беспокойный дух уже стремился дальше. Теперь, разъяснив мне все, что я не понимал в учении Спинозы, он принялся с воодушевлением читать новую лекцию. О том, что у нынешней молодежи уже нет прежнего энтузиазма первопроходцев. О новой ивритской поэзии, погрязшей в нелепых и странных экспериментах, вместо того чтобы жечь глаголом и воспевать то поразительное, что творится на наших глазах. Возрождение народа! Возрождение нашего языка! Возрождение пустыни Негев!

* * *

И вдруг, опять совершенно неожиданно, посреди бурного монолога… ему все надоело.

Он подскочил с таким проворством, будто им выстрелили из пушки, сдернул меня с места и толкнул к двери. Подталкивая меня к выходу, Бен-Гурион с доверительной теплотой сказал:

– Беседы – это прекрасно. Прекрасно! А что ты читал в последнее время? Что нынче читает молодежь? Прошу тебя, заходи ко мне всякий раз, как окажешься в Тель-Авиве. Заходи без стеснения! Моя дверь для тебя всегда открыта!

* * *

Более сорока лет прошло с того “утра Спинозы” в аскетическом кабинете Бен-Гуриона.

С тех пор довелось мне встречаться с самыми разными людьми, среди которых были и политические лидеры, и люди, способные увлечь умы и сердца, люди, излучавшие гипнотическое обаяние. Но ни один из них не врезался мне в память с такой четкостью, никто не произвел более сильного впечатления, ничья воля не поразила меня с такой силой. Была в Бен-Гурионе – по крайней мере, в то утро – какая-то завораживающая энергия.

Прав был Исайя Берлин в своей суровой характеристике: Бен-Гурион, несмотря на Платона и Спинозу, не был интеллектуалом. Бесконечно далек он был от этого. Мне представляется, что был он этаким крестьянином-ясновидцем. Что-то древнее было в нем. Что-то из прошлых веков. Душевная простота, почти библейская. Сконцентрированная сила воли. Уже в дни его безрадостного детства – в местечке Плонск на востоке Польши – овладели, по-видимому, Бен-Гурионом две простые идеи: евреи должны вернуться в Эрец-Исраэль и возродить там свое государство, а он тот самый человек, что должен возглавить евреев. И до конца жизни не отступал он от этих принятых в детстве решений.

Человеком он был прямым и жестоким и, как большинство мечтателей, не задавался вопросом, сколь высока цена. Или, возможно, задумывался, но отвечал себе: “Какая цена есть, такая и есть”. Во времена моего детства все – от Клаузнеров до остальных противников “левых” из нашего квартала Керем Авраам – твердили, что все несчастья еврейского народа от Бен-Гуриона. В том окружении, где я рос, он был “плохим человеком”. Воплощением всех пороков “левых”.

Я же, достигнув поры зрелости, тоже стал противником его методов, но уже с иных – с левых позиций. Как и многие образованные израильтяне моего поколения, я видел в Бен-Гурионе едва ли не диктатора, у меня вызывала неприятие даже его “твердая рука” по отношению к арабам в дни Войны за независимость, в период “операций возмездия”, следовавших за актами арабского террора. Только в последние годы я начал сомневаться: а был ли я прав?

И вот сейчас, написав “его твердая рука”, я отчетливо увидел волосатую руку Бен-Гуриона, держащую стакан с дешевой газировкой. И стакан тоже дешевый, из простого стекла. Толстые короткие пальцы крепко сжимали стакан так, словно то была граната. В ту минуту я опасался, что стоит мне ошибиться и сказать хоть одно неверное слово, и он выплеснет содержимое своего стакана мне в лицо. Или швырнет стакан в стену. Или сожмет ладонь и раздавит стекло. Но это ощущение тут же бесследно исчезло, стоило ему улыбнуться. Помнится, он наслаждался моей растерянностью, моим изумлением столь резкому переходу от суровости к добродушию – веселый старикан, радующийся удачной проделке и подумывающий, а что бы еще выкинуть.

54

Осенью 1951-го состояние мамы резко ухудшилось. Вернулись головные боли, а с ними и бессонница. Вновь сидела мама целыми днями у окна и считала птиц или облака. Ночи она тоже проводила в кресле, и глаза ее были открыты.

Мы с папой распределили между собой домашние обязанности. Я чистил овощи, а он нарезал их тонкими ломтиками для салата. Он резал хлеб, а я намазывал его маргарином, а сверху пришлепывал кусок сыра или плюхал варенье. Я подметал и мыл полы, вытирал пыль, а папа выносил мусор и раз в два-три дня приносил лед для холодильного ящика. Я делал покупки в бакалее и у зеленщика, а папа взял на себя мясника и аптеку. Каждый из нас при необходимости дополнял список покупок на одной из папиных карточек. Картонку эту мы нанизывали на гвоздик, вбитый в кухонный косяк, и вычеркивали уже купленное. Каждую неделю, на исходе субботы, мы составляли новый список.

• Помидоры. Огурцы. Лук. Картошка. Редиска.

• Хлеб. Яйца. Сыр. Повидло. Сахар.

• Проверить, появились ли уже мандарины и когда ждать апельсины.

• Спички. Подсолнечное масло.

• Свечи на случай перебоев с электричеством.

• Хозяйственное мыло. Мыло для посуды.

• Зубная паста.

• Керосин.

• Электролампочка 40 ватт.

• Утюг в починку.

• Батарейки.

• Новую прокладку для крана в ванной.

• Простокваша. Маргарин. Маслины.

• Шерстяные носки для мамы.

Мой почерк все более походил на почерк папы, так что почти невозможно было различить, кто из нас написал “керосин”, а кто “новая половая тряпка”. И ныне мой почерк очень напоминает папин: энергичный, неразборчивый, с сильным нажимом. И совсем не похожий на мамины буквы-жемчужинки, круглые и спокойные, чуть отклоненные назад, приятные глазу, выведенные рукой легкой и дисциплинированной, – буквы совершенные, ритмичные, прямо как мамины идеальные зубы.

В те дни мы с папой очень сблизились: два санитара, несущие на носилках по крутому склону раненого. Подавали маме стакан с водой, следили, чтобы вовремя приняла успокоительные, что прописывали ей различные врачи. Для этой цели каждый день заводили особую карточку с перечнем лекарств и расписанием их приема. Против принятого лекарства ставилась галочка, а крестиком отмечали лекарства, которые мама отказывалась принимать или выплевывала. Обычно она слушалась и проглатывала лекарство, даже если после ее тошнило. Иногда награждала тенью улыбки, от которой нам было только больнее. Больнее, чем даже от ее смертельной бледности, от темных полумесяцев под ее глазами. Потому что улыбка эта была безжизненная. Словно мама в ней никак не участвовала. Иногда мама давала понять, что хочет, чтобы мы наклонили головы, и обеими руками она гладила нас по волосам – однообразным вращательным движением. Долго-долго. Пока отец осторожно и нежно не отводил ее руку. И я вслед за ним поступал так же.

* * *

Каждый вечер, во время ужина, мы с папой устраивали что-то вроде заседания штаба: подводили итог минувшему дню и готовились ко дню завтрашнему. Я вкратце рассказывал, что было в школе, а он делился новостями, связанными с его работой в Национальной библиотеке, либо пересказывал свою новую статью, которую он пытается завершить к сроку, чтобы успеть передать в авторитетные журналы “Тарбиц” или “Мецуда”.

Беседовали мы и о политике, об убийстве иорданского короля Абдаллы, о Бегине, о Бен-Гурионе. Беседовали как равные. Сердце мое переполняла любовь к этому усталому человеку, который в завершение серьезно говорил:

– Итак, между нами все еще имеются заметные разногласия. Стало быть, придется каждому из нас остаться пока при своем мнении.

Затем мы немного говорили о делах домашних, записывали на карточке, что нужно сделать, вычеркивали уже сделанное. Даже по поводу финансовых проблем папа стал со мной советоваться: еще две недели до зарплаты, а мы уже вон сколько израсходовали… Каждый вечер он расспрашивал меня о домашних заданиях, я давал ему свои тетради. Иногда он заглядывал в них и делал замечания, точные и меткие, поскольку почти по любой теме знания его были намного шире и глубже познаний моих учителей, да и шире и глубже, чем у авторов учебников. А частенько папа говорил:

– Нет никакой необходимости тебя проверять. Я всецело в тебе уверен.

Тихая гордость и глубокая благодарность заливали меня после этих слов. И случалось, что вдруг поднималось во мне огромное сострадание.

К папе. Но не к маме. Ее я вообще не жалел в те дни, она была лишь длинной строчкой в списке повседневных дел и обязанностей. Неловкость, стыд, огорчение. Приходилось как-то объяснять товарищам, почему ко мне никогда нельзя прийти, что-то отвечать соседям в бакалейной лавке, допрашивавшим меня с приторной сладостью, почему это мамы совсем не видно. Что с ней случилось? Даже дядьям и тетушкам, даже дедушке и бабушке не рассказывали мы с папой всю правду. Отговаривались тяжелым гриппом с осложнениями. Коротко говорили: “Мигрени”. Или: “Повышенная чувствительность к дневному свету”. Или просто: “Она очень устала”. Мы не лгали, просто недоговаривали.

Всей правды мы и не знали. Но знали, не сговариваясь, что никому не станем мы сообщать о мамином состоянии. Между собой мы тоже никогда не говорили об этом. Только о делах на следующий день. Мы не обсуждали мамину болезнь, если не считать папиных вздохов: “Ох уж эти врачи, ничего они не знают. Ничего”. И после ее смерти тоже не обсуждали. Со дня смерти мамы и до смерти папы, почти за двадцать лет, мы не поговорили об этом ни разу. Не произнесли ни слова. Словно мамы никогда и не было. Словно жизнь ее – лишь статья из Советской энциклопедии, отцензурированная, а то и вовсе удаленная. А я, подобно Афине, родился прямо из головы Зевса. Или Иисус Христос наоборот: рожден мужчиной-девственником от призрачного духа.

Но каждое утро на рассвете меня будило птичье пение, доносившееся со двора, с ветки гранатового дерева. Птица по-прежнему встречала рассвет пятью первыми нотами “К Элизе” Бетховена: “Ти-да-ди-да-ди!” И тут же, с еще большим воодушевлением: “Ти-да-ди-да-ди!” И я под одеялом от полноты чувств: “Ти-да-ди-да-ди!” Я звал птицу Элизой.

* * *

В те дни я жалел папу. Словно был он безвинной жертвой какого-то нескончаемого издевательства. Словно мама умышленно так жестоко поступала с ним. Он безмерно устал, был всегда подавлен, хотя, по своему обыкновению, изо всех сил старался извлекать из себя непрекращающийся поток словесного веселья. Всю свою жизнь папа ненавидел паузы и считал себя виноватым в любом молчании. Под глазами у него, как и у мамы, залегли черные круги.

Не однажды уходил папа пораньше с работы, чтобы отвезти маму к врачу. Что только не проверяли они: сердце, легкие, пищеварение, гормоны, волны головного мозга, нервы, всякие женские болезни, кровообращение. Все понапрасну. Папа не жалел денег, приглашал новых докторов, таскал маму к частным специалистам. Вероятно, ему приходилось в те дни одалживать деньги у своих родителей, хотя он ненавидел долги, а самое главное – ненавидел великую страсть своей матери, бабушки Шломит, “быть в курсе” и направлять его семейную жизнь.

Вставал он до рассвета, наводил порядок на кухне, сортировал белье для стирки, выжимал сок, подогревал и наливал мне и маме, чтобы напитались энергией, а до выхода из дому еще успевал набросать три-четыре ответных письма редакторам и коллегам. Затем мчался к автобусу, пустая авоська для покупок уложена в потрепанный портфель. Добираться ему теперь приходилось до здания “Терра Санта”, куда перевели отдел прессы Национальной библиотеки, поскольку университетский кампус теперь был отрезан от остального Иерусалима.

В пять часов он возвращался, заглянув по пути в бакалейную лавку, к электрику или в аптеку. Он сразу проходил к маме, узнавал, не стало ли ей легче, надеялся, что она немного подремала в его отсутствие. Пытался покормить ее с ложечки картофельным пюре или разваренным рисом, которые мы научились готовить. Затем запирал дверь гостиной-спальни, помогал маме переодеться, пытался с ней разговаривать. Возможно, даже пытался развеселить ее новыми анекдотами. И до наступления темноты убегал за покупками. Вернувшись, прибирался, изучал инструкции к новым лекарствам, пытался вовлечь маму в беседу о будущем Балкан…

Затем папа заходил в мою комнату, помогал мне сменить постельное белье или рассыпать нафталин в одежном шкафу в связи с наступающей зимой. При этом он мурлыкал себе под нос какую-нибудь сентиментальную мелодию, безбожно перевирая ее. И непременно втягивал меня в дискуссию по поводу Балкан.

* * *

Под вечер, случалось, заглядывала к нам тетя Лиленька, лучшая мамина подруга еще со времен Ровно, где они вместе учились в гимназии “Тарбут”. Та самая, что написала две книги о душе ребенка.

Тетя Лилия приносила фрукты или сливовый пирог. Папа ставил на стол чай, печенье и принесенный гостьей пирог. А я относил маме и тете Лилии помытые фрукты вместе с ножом. Мы оставляли их вдвоем. Час-другой проводила тетя Лилия у мамы, выходила оттуда с покрасневшими глазами. А мама выглядела все такой же спокойной. Папа, сдерживая легкое раздражение, которое вызывала в нем Лилия, с преувеличенной вежливостью предлагал ей поужинать с нами. Позвольте нам поухаживать за вами. И Фаня, конечно, обрадуется… Но тетя Лилия всегда в ужасе отказывалась, будто предложили ей принять участие в чем-то неблаговидном. Нет-нет, она не хочет доставлять нам хлопоты, да и дома ее уже заждались, вот-вот начнут беспокоиться.

Иногда приходили дедушка с бабушкой, разодетые словно на бал. Бабушка в туфлях на высоких каблуках, в черном бархатном платье, с белыми бусами. Первым делом она устраивала инспекцию на кухне. Затем, усевшись рядом с мамой, перебирала коробочки с лекарствами, проверяла содержимое флаконов, призывала к себе папу и осматривала внутреннюю сторону воротника его рубашки. Брезгливо морщилась, проверяя состояние моих ногтей. И с огорченным видом объявляла всем, что наука уже выяснила, что большинство болезней вызваны причинами душевными, а не телесными. А дедушка Александр, неизменно обаятельный и сердечный, непоседливый, словно веселый щенок, целовал маме руку и восторгался ее красотой:

– Даже в болезни… Тем более когда ты выздоровеешь… Да что там. Ты уже цветешь! Само очарование! Красавица!

* * *

По вечерам отец строго следил, чтобы свет в моей комнате был погашен ровно в девять. На цыпочках входил он в нашу библиотеку-гостиную-кабинет-спальню, укрывал шерстяной шалью мамины плечи, ибо осень была уже на пороге и ночи стали прохладными, садился рядом, брал ее холодную ладонь в свои теплые руки и пытался завязать беседу. Словно принц из сказки, старался папа разбудить спящую красавицу. Но сколько ни целовал он ее, однако разбудить маму ему так и не удалось. Или же целовал он не так. Или в снах своих ждала она не говоруна-очкарика, разбирающегося в чем угодно, неугомонного острослова, вечно обеспокоенного судьбой Балкан, а совершенно иного принца.

Они сидели в темноте, мама совсем не переносила света. Каждое утро, прежде чем уйти на работу и в школу, мы с папой опускали все жалюзи, задергивали все занавески, словно мама моя превратилась в ту несчастную женщину, запертую на чердаке, из романа “Джейн Эйр”. В темноте и молчании сидел папа, держа мамину руку.

Вот только высидеть без движения он мог не более трех-четырех минут. Ни рядом с больной мамой, ни в каком ином месте, кроме своего письменного стола. Папа был само движение, водопад слов.

Когда он больше не мог выносить темноты и молчания, то отправлялся со своими книгами и карточками в кухню, устраивался за столом и погружался в работу. Но очень быстро закопченная кухня с ее низким потолком отбивала у него желание работать. И бывало, что раз, а то и два раза в неделю он переодевался, причесывался, тщательно чистил зубы, слегка душился одеколоном, тихонько заглядывал в мою комнату, проверяя, крепко ли я сплю (ради него я всегда прикидывался спящим без задних ног). Затем заходил к маме, обещал ей то, что обычно обещал, она, конечно, его не останавливала, напротив, проводила рукой по его волосам и шептала:

– Иди, Арье, ступай, порезвись немного на воле, не все женщины так холодны, как я.

Папа – шляпа а-ля Хэмфри Богарт, на локте болтается зонт, – пересекая двор, проходил мимо моего окна. При этом он напевал вполголоса, невероятно фальшивя, песню на слова Бялика:

…И будет твое объятие убежищем моим,

Пристанищем моих отверженных молитв…

Я не знал, куда он идет, и все-таки, не зная, я знал, но знать не хотел и все же прощал его. Я надеялся, что там ему чуточку лучше. Я не желал представлять себе, что в этом папином “там”, но то, что я не желал представлять, являлось ко мне ночью, будоражило, не давало спать. Мне тогда было двенадцать. Тело мое уже обращалось в моего врага.

* * *

Порой мне чудилось, что когда мы с папой уходим, мама забирается под одеяло и весь день спит.

Иногда мама покидала свое кресло и бродила по дому, всегда босиком, не обращая внимания ни на папины причитания, ни на комнатные туфли, которые он ей подсовывал. Туда и обратно, взад и вперед шлепала мама босыми ногами по коридору, который в дни войны служил нам убежищем. Теперь в коридоре громоздились книги, а благодаря большим картам, развешанным на стене, коридор напоминал штаб, откуда мы с папой заботились о безопасности нашей страны и всего свободного мира.

Даже в дневные часы в коридоре царил густой сумрак. В этой темноте мама прохаживалась взад-вперед с полчаса, а то и час, точно узник в тюремном дворике. Порой она принималась петь, словно состязаясь с папой, хотя она совсем не фальшивила. Голос у нее, когда она пела, делался теплый и какой-то темный, как подогретое вино зимним вечером. Пела она не на иврите, а на русском, столь сладостном для слуха. Или на мечтательном польском. Изредка заводила песню на языке идиш – пела будто через едва сдерживаемые слезы.

В те вечера, когда папа уходил из дому, он всегда возвращался, как обещал, незадолго до полуночи. Я слышал, как он раздевается, как готовит себе чай, как потом, сидя в кухне, напевает тихонько, макает печенье в сладкий чай. Затем он принимал холодный душ (для горячей воды надо было заранее, за три четверти часа, протопить котел дровами). После душа он на цыпочках прокрадывался в мою комнату: проверял меня, поправлял одеяло. Только потом – также на цыпочках – проскальзывал он в их комнату. Иногда я слышал приглушенные голоса. А иногда царила там полнейшая тишина, как если бы не было в той комнате ни единой живой души.

Папа считал, что причина маминой бессонницы – его присутствие в их общей постели. Несколько раз он настоял на том, чтобы мама легла на раскладном их диване, а сам устраивался в кресле. Папа убеждал маму, что ему вполне удобно в кресле, ему ведь вообще все равно, где спать, он мгновенно засыпает, где его ни положи, да хоть на раскаленной сковородке. Более того, спаться ему станет даже слаще, если он будет знать, что маме удалось заснуть.

* * *

Однажды, незадолго до полуночи, тихо отворилась дверь моей комнаты и тень отца упала на пол. Как обычно, я притворялся спящим. Вместо того чтобы, как обычно, поправить одеяло, он приподнял его и лег рядом со мною. Как в ту ночь, 29 ноября 1947 года, когда ООН приняла решение о разделе Палестины, проголосовав за создание Еврейского государства. Жуткий страх охватил меня, я скорчился, чтобы он не увидел, что со мной творится, ведь если он такое заметит, я умру прямо на месте. Я так перепугался, что папа застукает меня за этим “безобразием”, что далеко не сразу сообразил, что это вовсе не папа. Она укрыла нас обоих с головой, обняла меня сзади и прошептала мне в затылок:

– Спи.

А утром ее уже не было. На следующую ночь она вновь пришла спать в мою комнату, но на этот раз прихватила один из двух матрасов с дивана, который положила подле кровати. На следующую ночь, изо всех сил подражая решительным манерам папы, стараясь быть настойчивым и логичным, я уговорил ее, чтобы она спала на кровати, а я на полу.

Все это походило на игру в “музыкальные стулья”. Только мы ее усовершенствовали, превратили в “музыкальные постели”. Часть первая, нормальное состояние: мои родители вдвоем в своей двуспальной постели, а я сплю в своей кровати. В следующей части мама в кресле, папа – на диване, а я – без перемен – в своей кровати. В третьей части мама и я уже проводим ночь в моей односпальной кровати, а папа спит один на двуспальном ложе. Часть четвертая: у папы все без изменений, я снова сплю один в своей постели, а мама – на матрасе – у моих ног. Затем мы с ней меняемся местами: она – наверх, а я – вниз; папа без изменений. Но на этом все не кончается. Ибо спустя несколько ночей, когда я спал на матрасе в своей комнате у маминых ног, меня разбудили странные звуки – вроде как кашель, но в то же время и не кашель. Потом мама затихла, и я снова заснул. И через две ночи я опять проснулся от странного маминого кашля. В ту ночь я поднялся – глаза закрыты; как лунатик, пересек я коридор и улегся рядом с папой на разложенном диване. Так происходило и в следующие ночи.

Почти до самых своих последних дней спала мама в моей постели, а я спал с папой. Спустя несколько дней в ее новую спальню мы переместили склянки с лекарствами, коробочки с успокоительными пилюлями, таблетки от головной боли, снотворное.

Никто не сказал ни слова о новом порядке. Словно все само собой разумелось.

В предпоследнюю неделю мама вернулась в свое кресло у окна, только кресло было перенесено в мою комнату, ставшую теперь маминой.

Даже когда все закончилось, я не вернулся в эту комнату. Я хотел быть с папой. А когда все же вернулся к себе, то не мог там заснуть, мне казалось, что мама по-прежнему тут. Улыбается без улыбки. Кашляет, но это не кашель. А может, она оставила мне в наследство бессонницу, преследовавшую ее до самого конца, и отныне бессонница станет преследовать меня. Та ночь, когда я снова лег в свою постель, была такая жуткая, что в последующие ночи папа притаскивал ко мне матрас и мы спали в комнате вдвоем. Так продолжалось пару недель. После чего папа возвратился на свой диван. А мама и ее бессонница ушли за ним.

Словно огромный водоворот затянул нас всех троих, швыряя из стороны в сторону, сближая нас и удаляя друг от друга, вознося и низвергая, крутя и сотрясая, пока в конце концов не выбросил на берег. На чужой берег. И от безмерной усталости каждый из нас примирился с новым своим местом. Не только на лицах мамы и папы, но и у себя под глазами обнаружил я, глядя в зеркало, темные круги.

Той осенью мы были так тесно связаны друг с другом, как бывают связаны трое осужденных в одной камере. И вместе с тем каждый был сам по себе. Что могли он и она знать о мерзости моих ночей? О жестокой уродливости тела? Откуда моим родителям знать, что вновь и вновь проклинал я себя, сцепив зубы, сгорая от стыда: “Если не прекратишь, если и этой ночью не уймешься, то придется проглотить все мамины таблетки, и тогда уж точно остановишься”.

Ничего такого родители и представить себе не могли. Тысяча световых лет лежала между нами. Нет, не световых лет. Тысяча лет тьмы.

Но что я знал об их страданиях?

А они друг о друге? Что знал мой отец о ее горе? Что понимала моя мама в его страданиях?

Тысяча лет тьмы пролегла меж ними. Даже тогда, в роще Тель-Арза субботним утром, когда мама сидела, привалившись к стволу дерева, а мы с папой пристроили головы на ее коленях и мама гладила нас, – даже в ту минуту, самую дорогую минуту всего моего детства, тысячи лет тьмы разделяли нас.

55

В томике Зеэва Жаботинского после его собственных стихов были напечатаны его переводы из мировой поэзии: “Ворон” и “Аннабель Ли” Эдгара Аллана По, “Принцесса Греза” Эдмона Ростана и “Осенняя песня” Поля Верлена, от которой щемило сердце.

Очень скоро я выучил все их наизусть и расхаживал, опьяненный романтическими страданиями, поэтической тоской и прекрасной печалью. Рядом с воинственными рифмованными строками, которые я сочинял и записывал в роскошной черной тетради, подарке дяди Иосефа, появились строки, где в избытке бушевали живописные бури, накатывали морские штормы. А еще там были стихи о любви – пусть я и понятия не имел, что за штука такая, любовь. Впрочем, нет, понятие я имел – из вестернов, где в финале красотка доставалась в качестве награды тому, кто убил больше всего индейцев, и из замогильных обетов, что дают друг дружке Аннабель и ее возлюбленный в стихах Эдгара По. Правда, эти две стороны любви как-то не стыковались у меня в голове. Но во много раз труднее было состыковать вестерны и Эдгара По с набором трубы-влагалище-яйцеклетка, о котором толковала нам медсестра в школе. И поэтические страдания – с моими ночными страданиями, что нещадно изводили меня так, что я готов был умереть, лишь бы в следующую ночь снова не терзали меня похотливые ведьмы. Каждый вечер забирался я в постель с решительным намерением изничтожить их, но каждую ночь эти коварные шахерезады разворачивали передо мной столь разнузданные сюжеты, что днем я с нетерпением ждал, когда можно будет снова лечь спать. Иногда, не в силах дождаться ночи, я запирался в вонючем туалете во дворе школы “Тахкемони” или в нашей ванной комнате и выскакивал оттуда через две-три минуты – жалкий и ничтожный.

Женская любовь и все, что с ней связано, представлялось мне сущим несчастьем, страшной ловушкой, из которой, раз в нее угодив, уже никогда не выберешься. Сначала тебя, витающего в мечтах, увлекут в волшебный хрустальный дворец, а в финале ты проснешься по горло в омерзительных помоях.

И я спасался бегством в крепость здравого смысла – бежал к книгам о тайнах, приключениях и войнах: Жюль Верн, Карл Май, Фенимор Купер, Майн Рид, Конан Дойл, “Три мушкетера”, “Капитан Гаттерас”, “Дочь Монтесумы”, “Огнем и мечом”, “Остров сокровищ”, “Двадцать тысяч лье под водой”, “Таинственный остров”, “Граф Монте-Кристо”, “Последний из могикан”, “Дети капитана Гранта”… Дебри Черной Африки, гренадеры и индейцы, преступники и всадники, угонщики скота, воры и ковбои, пираты, острова и архипелаги, толпы кровожадных туземцев с перьями на головах, в боевой раскраске и с боевым кличем, от которого стынет кровь, колдуны, рыцари, драконы, сарацины с кривыми саблями, чудовища, чародеи, короли и мошенники, призраки, легкомысленные гуляки и бездельники… А главное – подростки, маленькие и жалкие, которых ждет возвышение после того, как удастся им победить своих обидчиков. Я хотел походить на них. А еще я хотел уметь писать так, как те, кто написал о них. Возможно, до сих пор не уловил я разницы между “писать” и “победить”…

* * *

“Михаил Строгов” Жюля Верна произвел на меня такое впечатление, что оно не покинуло меня и поныне. Русский царь посылает Строгова с секретной миссией: он должен передать судьбоносное сообщение русским воинам, осаждаемым врагами где-то в Сибири. По пути посланцу предстоит пересечь места, находящиеся под властью татар. Михаила Строгова хватает татарская стража и тащит к великому хану, тот велит ослепить его раскаленным мечом. И хоть царское послание Строгов заучил наизусть, но как же ему, слепому, добраться до Сибири? Но и ослепнув, он продолжает двигаться на восток. И вот в самый решительный момент читателю вдруг открывается, что Строгов вовсе не до конца ослеп, ибо жар раскаленного меча остудили слезы! Потому что в ту минуту Строгов думал о любимой семье, которую он уже никогда не увидит, от этой мысли глаза его наполнились слезами, которые и спасли ему зрение. И его судьбоносная миссия завершилась успешно и способствовала победе над врагом…

Слезы Строгова – вот что спасло и его, и страну. Но ведь мужчинам не полагается плакать! Слезы – это позор. Они удел женщин и детей. Уже в пять лет я стыдился слез, а в восемь научился подавлять их, дабы меня приняли в орден мужчин. Поэтому я был так потрясен в ту ночь 29 ноября 1947 года, когда моя рука в темноте наткнулась на мокрую щеку отца. И поэтому я никогда об этом не говорил ни с отцом, ни с кем-либо еще. И вот Михаил Строгов, рыцарь без страха и упрека, железный человек, способный вынести любую муку и пытку… но когда его посещают мысли о любви, он беззастенчиво плачет. Не от страха, не от боли, а от любви.

И слезы не делают Строгова жалким, не низводят его до уровня женщины или ребенка. Его слезы вполне приемлемы и для писателя Жюля Верна, и для читателя. И мало того, что мужские слезы вполне приемлемы, так они еще и спасают целую страну. Иначе говоря, плачущий мужчина даже мужественней, он одолевает врагов “женским началом”, в нужную минуту поднявшимся из недр мужской души. Значит, есть достойный, не позорный выход из угнетавшей тогда мою душу дилеммы – как сочетать чувствительность и мужественность.

И был еще капитан Немо. Мужественный, гордый индиец, не пожелавший мириться с жестокостью эксплуататорских режимов, отвергает мир, в котором безжалостные агрессоры угнетают целые народы и отдельного человека. Испытывая отвращение, если не ненависть к высокомерному зазнайству Запада, капитан Немо решил обособиться от всего и создать свой маленький утопический мир в океанских глубинах.

И этим он, по-видимому, пробудил во мне некий отклик сионистского толка. Мир постоянно преследовал нас, причиняя нам одно лишь зло. Поэтому поднялись мы и отошли в сторону, подальше от наших преследователей, чтобы создать наш собственный независимый маленький мир, в котором мы сможем жить жизнью чистой и свободной, вдали от жестокости наших преследователей. Но так же, как и капитан Немо, мы не будем больше беззащитными жертвами, но силой нашего творческого гения вооружим свой “Наутилус” совершеннейшими лучами смерти. Никто в мире более не осмелится даже попытаться причинить нам зло. А в случае необходимости наша длинная рука достанет и до края света.

* * *

В “Таинственном острове” люди, уцелевшие в кораблекрушении, сумели из ничего создать маленькую цивилизацию на безлюдном, пустынном острове. Все – европейцы, все – мужчины, все – талантливые, щедрые, поборники добра, все – обладатели технических знаний, все – смелые и находчивые. Именно таким хотел видеть будущее девятнадцатый век: разумным, просвещенным, героическим, решающим все проблемы с помощью сил Разума, по законам веры в Прогресс (жестокость, инстинкты, беззаконие несколько позднее будут, по всей видимости, изгнаны на другой остров, где в роли уцелевших в катастрофе окажутся дети, – в философском романе-притче Уильяма Голдинга “Повелитель мух”).

Работоспособность, сила разума, здравый смысл, энтузиазм первопроходцев – все это помогло людям, потерпевшим кораблекрушение, не только выжить, но даже создать своими руками на голом месте, на пустынном острове процветающую колонию. Этим они завоевали мое сердце, преданное сионистско-пионерской идее, которую я впитал под влиянием отца. Эта идея носила светский характер, ее пронизывал дух просвещения, в ней сочетались энтузиазм, рационализм, вера в идеалы, готовность сражаться за них, оптимизм, приверженность прогрессу.

И вместе с тем, когда над обитателями “таинственного острова” нависала неотвратимая катастрофа, стихийное бедствие, в те минуты, когда прижаты они оказывались к стене и весь их разум не в силах был спасти их, в эти судьбоносные мгновения неожиданно вновь и вновь вмешивалась некая таинственная рука Небес, всемогущее провидение, и в самую последнюю минуту спасало их от полного уничтожения. “Если существует справедливость – да явится она незамедлительно”, – писал Хаим Нахман Бялик. В “Таинственном острове” справедливость существовала, и она являлась незамедлительно, стремительно, как молния, в тот самый миг, когда не оставалось никакой надежды.

Но ведь то же самое происходило и в ином мире, полностью противоречащем разумным взглядам моего отца, – по той же логике развивались события в ночных рассказах мамы, где обитали черти и происходили чудеса, где древний старик предоставлял в своей избушке убежище еще более древнему старцу, где уживались зло, тайны, милосердие, где в ящике Пандоры после всех несчастий обнаруживалась и надежда, которая лежит на дне всякого отчаяния. Такой была и логика наполненных чудесами хасидских сказаний и притч, которые учительница Зелда начала открывать мне, а учитель из “Тахкемони” Мордехай Михаэли, неистощимый сказочник, продолжил с того места, где она остановилась.

Именно здесь, на “таинственном острове”, можно сказать, произошло в конце концов примирение между двумя противостоящими друг другу “окнами”, через которые открывался мне мир в начале моей жизни: рационально-оптимистическое “окно” отца и противостоящее ему “окно” мамы, за которым простирались печальные пейзажи, таящие в себе странное и сверхъестественное.

Правда, в конце “Таинственного острова” выясняется, что рука высшего провидения, которая вмешивалась и раз за разом спасала “сионистское предприятие” уцелевших после кораблекрушения, была на самом деле невидимой рукой капитана Немо. Но это не умалило в моих глазах той радости примирения, что доставила мне эта книга, – она сняла постоянное противоречие между моими детскими сионистскими восторгами и восторгами “готическими”, тоже совершенно детскими.

Словно папа и мама примирились друг с другом и жили наконец-то в полной гармонии. Правда, не здесь, в Иерусалиме, а на каком-то пустынном острове. Во всяком случае, они способны были примириться друг с другом.

* * *

Добрейший господин Маркус, который держал магазин новых и подержанных книг, а кроме того, библиотеку, где можно было брать книги (все это находилось на спуске улицы Иона, почти на углу улицы Геула), позволил мне менять книги каждый день. Иногда – даже два раза в день. Сначала он не верил, что я на самом деле прочел всю книгу, и устраивал мне экзамен всякий раз, когда я возвращал ему книгу через несколько часов после того, как взял в его библиотеке. Он задавал разные хитрые вопросы по ней. Постепенно его подозрительность сменилась удивлением, а удивление – почтительностью. Он полагал, что, обладая такой потрясающей памятью и такой способностью к быстрому чтению, со временем я смогу стать идеальным личным секретарем одного из великих лидеров. Кто знает, возможно, именно меня назначат на должность секретаря самого Бен-Гуриона? А посему решил господин Маркус, что стоит “вкладывать” в меня с дальним прицелом. Ибо сказано в Экклезиасте: “Пошли хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней вновь найдешь его”. И кто знает? Вдруг ему когда-нибудь понадобится какая-нибудь лицензия? Либо смазать колеса издательского дела, которым он собирался заняться? И уж тут дружеские связи с личным секретарем одного из великих на вес золота!

Мою переполненную читательскую карточку господин Маркус показывал некоторым своим клиентам, словно гордясь плодами рук своих:

– Вы только вообразите! Книжный червь! Феномен! Ребенок, который за месяц проглатывает целые книжные полки!

Так получил я у господина Маркуса особое разрешение чувствовать себя в его библиотеке как у себя дома. Взять разом четыре книги, чтобы не голодать в два праздничных дня. Или полистать – со всей осторожностью! – новенькие томики, предназначенные для продажи, а не для выдачи читателям. И даже сунуть нос в романы, не совсем подходящие для моего возраста, в книги Уильяма Сомерсета Моэма, О. Генри, Стефана Цвейга и даже Ги де Мопассана.

Зимними днями я, бывало, бежал в темноте, под струями колючего дождя, под хлещущим ветром, чтобы успеть добраться до библиотеки господина Маркуса до шести вечера – до ее закрытия. Суровая зима стояла тогда в Иерусалиме, холод обжигал и колол иглами, по ночам в конце декабря казалось, что изголодавшиеся полярные медведи спустились из Сибири и блуждают в нашем квартале Керем Авраам. И поскольку я часто выбегал из дома без пальто, от моего свитера весь вечер исходил тоскливый запах мокрой шерсти.

Не раз случалось, что в длинные и пустые субботы я застревал без единой крошки чтива, уже к десяти утра расстреляв весь боезапас, принесенный из библиотеки Маркуса. От жуткого голода я хватал книги с папиных полок, все, что попадалось под руку: “Легенда об Уленшпигеле” в переводе Авраама Шленского, “Тысяча и одна ночь” в переводе Иосефа Иоэля Ривлина, Исраэль Зархи, Менделе Мохер Сфарим, Шолом Алейхем, Кафка, Бердичевский, Рахель, Бальзак, Гамсун, Игал Мосинзон, Мордехай Зеев Файерберг, Натан Шахам, Ури Нисан Гнесин, Иосеф Хаим Бреннер, Хаим Хазаз и даже сам господин Агнон. Почти ничего я не понял, кроме того, что увидел через очки папы, – то есть что еврейство в диаспоре было жалким, убогим, ничтожным. Глупым своим сердцем не вполне прочувствовал я трагический конец еврейского местечка.

Большинство великих произведений мировой литературы папа приобретал на тех языках, на которых они были созданы, поэтому мне не дано было заглянуть в них. Все, что имелось на иврите, я если и не прочел по-настоящему, то уж точно понюхал. Перевернул каждый камень.

* * *

Конечно же, я читал и детское приложение к газете “Давар”, и книги для детей. Прочел все истории Нахума Гутмана, это были маршруты моих первых в жизни путешествий по миру, доставивших мне огромное удовольствие: Африка, где в земле Лобенгулу жил повелитель Зулу, Париж из другой его книги “Беатриче”, Тель-Авив, окруженный песками, цитрусовыми плантациями и морем. Разница между Иерусалимом и Тель-Авивом, связанным с большим миром, представлялась мне разницей между нашей зимней жизнью – в черно-белых тонах и летней жизнью – полной красок и света.

Особенно захватила мое воображение книга Цви Либермана-Ливне “На развалинах”, которую я перечитывал множество раз. Жила-была во дни Второго Храма далекая безмятежная деревушка, затерянная меж гор и виноградников. Однажды добрались до нее солдаты римского легиона, вырезали всех жителей – мужчин, женщин, глубоких старцев, – разграбили и сожгли дома и пошли дальше. Но жители деревни успели спрятать в одной из горных пещер своих маленьких детей, кому еще не исполнилось двенадцати и кто не мог наравне со взрослыми защищать деревню.

И вот после резни дети выбрались из пещеры и увидели, что деревня их сгорела, однако не впали в отчаяние, а решили, что должны поднять ее из руин. И на общем собрании всех детей выбрали они комитеты, в которые вошли и девочки. Удалось им собрать немногих оставшихся в живых коров, коз и овец, починить стойла и загоны, построить дома заместо сожженных, вспахать землю и засеять ее. Словом, дети создали этакий идеальный кибуц – община Робинзонов, в которой не было никаких Пятниц.

Никакая тень не омрачала жизнь этих детей, живущих в равенстве и во взаимном сотрудничестве: ни борьба за власть, ни соперничество, ни зависть, ни похоть, ни призраки погибших родителей. Воистину, все, что там происходило, было полной противоположностью тому, что произошло с детьми в “Повелителе мух” Уильяма Голдинга. Цви Ливне наверняка намеревался создать для израильских детей захватывающую сионистскую аллегорию – “поколение пустыни” вымерло, его сменило поколение Эрец-Исраэль. Это поколение собственными силами поднялось “от Катастрофы – к героизму”, от тьмы – к великому свету.

* * *

Но, возможно, таилась в книге Цви Ливне и болезненность, которую он, конечно, не вкладывал в свою нравоучительную историю, – Эдипов комплекс. Темное наслаждение. Эти дети похоронили своих родителей. Всех до единого. Ни одного взрослого не осталось в деревне. Ни отца, ни матери, ни учителя, ни соседа, ни дяди, ни дедушки, ни бабушки. Ни господина Крохмаля, ни дяди Иосефа, ни Малы и Сташека Рудницких, ни Абрамских, ни Бен-Ицхаров, ни тети Лилии, ни Бегина, ни Бен-Гуриона. Воплощение моего детского желания: пусть бы они уже умерли! Ибо они несут в себе все пороки диаспоры. Все они такие тоскливые. И вечно у них претензии и приказы, вздохнуть не дают. Только после того, как они умрут, мы наконец-то сможем доказать, что мы способны обходиться и без них. Мы воплотим в жизнь все прекрасное, все, о чем они мечтали. Но только без них. Потому что обновленный еврейский народ должен оторваться от прошлого. Ведь здесь все пронизано стремлением быть молодым, здоровым, крепким, а не старым и измочаленным. А у них все сложно, все запутано. И все как-то смехотворно.

56

Долгие годы жизнь моего отца омрачала тень его великого дяди, который был “ученым с мировым именем”. Долгие годы мечтал Иехуда Арье Клаузнер пойти по стопам профессора Иосефа Гдалияху Клаузнера. В глубине души отец мечтал занять со временем место бездетного профессора и унаследовать его должность. Во имя этого он научился читать на многих языках – на всех тех языках, которые знал его дядя. Во имя этого сидел он по ночам, склонившись над своим письменным столом, на котором громоздились горы карточек с выписками. А отчаявшись, потеряв надежду стать в один прекрасный день профессором, начал он уповать на то, что факел перейдет в мои руки и он доживет до этого дня. В шутку отец иногда сравнивал себя с никому не известным Мендельсоном, банкиром Авраамом Мендельсоном, которому выпала судьба быть сыном прославленного философа Моше Мендельсона и отцом великого композитора Феликса Мендельсона-Бартольди. “Сначала я был сыном своего отца, а затем – отцом своего сына”, – шутил Авраам Мендельсон.

Как бы шутя, как бы иронизируя, пряча так свою любовь ко мне, с самого раннего детства отец насмешливо именовал меня “ваша честь”, “ваше высочество”, “ваше превосходительство”. Только спустя много лет, в ночь после того, как его не стало, я вдруг подумал, что за этой извечной, навязчивой шутливостью отец прятал печаль от несбывшихся надежд, от осознания собственной посредственности, а также невысказанное желание возложить на меня эту миссию – через меня достичь того, что осталось недостижимым для него самого.

Моя одинокая мечтательница мама рассказывала истории с чудесами, ужасами, привидениями – истории, которые, возможно, походили на сказки, что вдова Осе рассказывала малышу Перу Гюнту зимними вечерами. А мой папа был своего рода Йуном Гюнтом, отцом Пера, – не в меньшей степени, чем мама была Осе Гюнт.

Пер, для великих дел ты рожден,

Пер, ты будешь человеком великим.

– Кибуц, – грустно рассуждал папа, – кибуц, безусловно, явление значительное, но он нуждается прежде всего в физическом труде, в парнях крепких и выносливых, но образованных на среднем уровне. А ты, разумеется, знаешь, что ты-то уж никакого не среднего уровня. Упаси боже, я вовсе не намерен отрицать кибуцы, у них, безусловно, есть явные заслуги перед страной, но ты не сможешь там развиваться. Поэтому, к великому сожалению, я не дам своего согласия. Ни в коем случае. На этом дискуссия закончена.

* * *

После того как отец через год после смерти мамы женился снова, мы с ним разговаривали исключительно только о повседневном. И о политике. И о научных открытиях, о философских проблемах. Жили мы уже в новой квартире, на бульваре Бен-Маймон, 28, в квартале Рехавия, о котором мечтал отец все эти годы. Мой переходный возраст, новый брак отца, его чувства, мои чувства, последние дни жизни мамы и ее смерть – эти темы мы не затрагивали. Никогда. Порой мы с жаром, с какой-то вежливой враждебностью спорили о Бялике, о Наполеоне, о социализме, которым я увлекся и в котором папа видел “красную чуму”. Однажды мы едва не поругались по поводу Кафки. В остальном мы были скорее соседи по квартире. “Ванная свободна, пожалуйста”, “Маргарин и туалетная бумага на исходе”, “Не возражаешь, если я включу обогреватель?”

Когда я стал по субботам ездить в Тель-Авив к тете Хае и тете Соне, маминым сестрам, или в Кирьят Моцкин, в дом дедушки-папы, отец снабжал меня деньгами на дорогу и давал сверху, “чтобы не пришлось просить у кого-то там денег”. “И не забудь сказать, что тебе запрещено есть жареное”. “Пожалуйста, не забудь спросить там кого-нибудь, передать ли в следующий раз с тобой что-нибудь из ее вещей”.

“Ее”, “она” – только так говорили о маме, безымянное каменное надгробие. “Кто-нибудь”, “они” говорили о полном разрыве связей между папой и мамиными родными. Эти связи никогда не возобновились: “они” считали его виноватым. Связи с другими женщинами – как считали мои тетки – отравили жизнь их сестры. Как и все те ночи, что он проводил за письменным столом, спиной к ней, отдавая все внимание своей писанине. Папу это обвинение потрясло, оскорбило до глубины души. К моим визитам в Тель-Авив и в Хайфу он относился примерно так же, как арабские страны относились к визитам нейтральных лиц в Израиль. Я не препятствую, езжай куда хочешь, но, пожалуйста, при мне их не упоминай, а вернувшись, ничего не рассказывай. Ни хорошего, ни плохого. И им ничего обо мне не рассказывай. И вообще стоит быть поосторожнее, как бы в паспорт штамп нежелательный не шлепнули.

Через три месяца после самоубийства мамы наступила моя бар-мицва – совершеннолетие по еврейской традиции. Никакого торжества родные устраивать не стали. Ограничились тем, что в субботу утром меня вызвали к Торе в синагоге “Тахкемони” и я пробормотал недельную главу Торы. Из Тель-Авива и Кирьят Моцкин прибыло все мамино семейство, но держалось в самом дальнем углу синагоги, как можно дальше от Клаузнеров. Ни единым словом не обменялись враждующие стороны. Лишь Цви и Бума, мужья моих тетушек, позволили себе легкий, почти незаметный кивок. Я же носился, как ошалевший щенок, меж двух кланов, туда-сюда, изо всех сил изображая счастливого мальчика. Я подражал папе, ненавидевшему паузы, считавшему себя виноватым в каждом островке молчания.

Только дедушка Александр без колебаний нарушил железный занавес, расцеловал мою бабушку из Хайфы, обеих маминых сестер трижды, по русскому обычаю – в левую, правую и снова левую щеку. Он прижал меня к себе и сказал радостно, как всегда перемежая ивритские и русские слова:

– Ну что? Мальчик замечательный, нет? Мальчик молодец! И очень способный! Очень-очень способный! Очень!

* * *

После отцовской женитьбы я настолько запустил школьные занятия, что мне даже пригрозили исключением из школы (к тому времени я уже учился не в “Тахкемони”, а в гимназии “Рехавия”). Потрясенный папа подверг меня целому комплексу наказаний. Он подозревал, что так я выражаю протест, что я продолжу в том же духе, если мне не разрешат уехать в кибуц. И он тоже объявил мне войну: всякий раз, как я заходил в кухню, папа молча вставал и уходил. Но однажды, в пятницу, он вдруг решил проводить меня до старой автобусной станции, что находилась на улице Яффо. Перед тем как поднялся я в автобус, следующий в Тель-Авив, папа внезапно сказал:

– Если ты уже все для себя выбрал, то уж будь любезен, спроси их там, как они относятся к твоим планам насчет кибуца. Разумеется, их мнение нас совершенно ни к чему не обязывает да и не очень-то интересует, но на сей раз я не прочь послушать, как им видится подобная перспектива.

Задолго до маминой смерти, когда еще только появились первые признаки болезни, мои тель-авивские тетушки считали отца законченным эгоистом и слегка тираном. Они не сомневались, что после смерти мамы я задыхаюсь под гнетом его деспотизма, а с того момента, как он снова женился, надо мной наверняка измывается и мачеха. Раз за разом, будто намеренно досаждая своим тетушкам, я старался представить отца и его жену в самом замечательном свете: они заботятся обо мне, делают все, чтобы я ни в чем не нуждался. Тетушки этого и слышать не желали, только сердились, будто я выступал в защиту Насера или оправдывал теракты федаинов. Обе тотчас затыкали мне рот, едва я начинал свою речь во славу отца. Тетя Хая, бывало, говорила:

– Хватит. Прекрати. Ты делаешь мне больно. Они там, как видно, отлично промыли тебе мозги.

Что до тети Сони, то она не выговаривала мне, когда я пытался сказать доброе слово об отце или его жене, – нет, она просто немедленно заливалась слезами.

Реальность лишь подливала масла в огонь их неприязни: я был худой, они находили меня едва ли не истощенным, слишком нервным, неухоженным. Несомненно, за мной там никто не смотрит. Если не что похуже. Что это за царапина у тебя на щеке? Тебя показали врачу? А этот драный свитер, он что, единственный? А когда в последний раз покупали тебе новое белье? А деньги на обратный автобус? Наверняка забыли дать. Нет? Почему ты упрямишься? Почему не позволишь положить тебе в карман несколько лир, на всякий случай?

Из рюкзака, с которым я прибывал в Тель-Авив, тетушки первым делом извлекали его содержимое: рубашка, пижама, белье, носки и даже запасной носовой платок. Поцокав языком, они выносили свой приговор: немедленно все прокипятить, потом выстирать, в самом крайнем случае – вывесить на балконе, чтобы хорошенько проветрилось, после чего тщательно прогладить, а иногда – немедленно уничтожить. Будто моя одежда была источником заразы или дурного поведения, и ее следовало отправить на перевоспитание. Меня с порога посылали в ванную, после чего на балкон: “Ступай посиди на солнышке, а то бледный, как стена. И непременно съешь весь виноград. И яблочко. И молодую морковку. А потом пойдем и купим тебе новое белье. И нормальную рубашку. И носки”.

Тетушки усердствовали, пичкали меня куриной печенкой, рыбьим жиром, соками, горами свежих овощей. Словно прибыл я к ним прямо из-за колючей проволоки, окружавшей гетто.

Что же до моего желания уехать в кибуц, тетя Хая не сомневалась ни секунды.

– Конечно же, да! Прекрасная идея, будешь жить от них вдали. В кибуце ты подрастешь, окрепнешь и наберешься сил.

Тетя Соня, приобняв меня за плечи, предложила:

– Пусть так, попробуй пожить в кибуце, но если и там ты, не приведи господь, почувствуешь себя несчастным, то переезжай к нам. А?

* * *

В конце девятого класса я вышел из бойскаутской организации “Цофим” и окончательно забросил уроки в гимназии. Целыми днями, в трусах и майке, я валялся в своей комнате, поглощая книгу за книгой, поедая при этом груды сладостей, кроме которых я в те дни почти ничего не ел. Я уже был отчаянно влюблен. Влюблен без тени надежды – в одну из принцесс нашего класса. Это не была та полудетская любовь, сладостно-горькая, о которой я читал в романах. Меня словно оглушили железной дубиной. А тело мое в те дни издевалось надо мной особенно изощренно – теперь не только ночью, но и днем не давало оно мне покоя. Как я мечтал вырваться на свободу, раз и навсегда освободиться от этой парочки – тела и души. Я хотел стать облаком. Камнем на поверхности Луны.

Только вечером я покидал свое лежбище и отправлялся бродить по темным улицам, по окрестным пустырям. Меня тянуло к заборам из колючей проволоки, к минным полям, которые рассекали тогда Иерусалим, а однажды в темноте я, по-видимому, забрался на одну из нейтральных полос и наступил на пустую жестяную банку, оглушительно скрежетнувшую под ногой. И тотчас из темноты раздались два выстрела, а я бросился наутек. Но назавтра и в последующие дни я возвращался к ничейной земле, словно жизнь мне надоела. Спускался я и в уединенные ущелья, откуда мне не было видно ни одного иерусалимского огонька, я видел лишь тени гор, звезды, луну, силуэты деревьев, вдыхал запахи летней земли, истосковавшейся по влаге.

Домой возвращался я в десять, в одиннадцать, в полночь и рассказывать, где был, отказывался. Режим я нарушал безбожно, хотя папа перенес отбой на десять вечера. Его нотации я пропускал мимо ушей, не реагировал на его слабые попытки заполнить возникающие паузы избитыми шутками:

– И где же, если только позволено будет нам спросить, где же его высочество соизволил гулять чуть ли не до полуночи? Возможно, у него было рандеву? С некоей молодой и прекрасной леди? Либо его превосходительство участвовал в оргии, будучи приглашенным во дворец царицы Савской?

Мое молчание повергало его в ужас даже больше, чем колючки на моей одежде, даже больше моего отказа ходить в школу. Убедившись, что ни ругань, ни наказания не действуют, папа переключился на насмешку и язвительные уколы. Но все чаще он просто бормотал:

– Ваша честь хочет так? Пусть будет так!

В конце концов осталась только печаль. Во время завтрака папины карие, такие наивно-щенячьи глаза робко взглядывали на меня и тут же прятались за развернутой газетой. Словно это он свернул с пути праведного и это ему следует стыдиться. Словно именно он – грешник.

Наконец, с тяжелым сердцем, пришел он к решению – его друзья из кибуца Хулиот, он же Сде Нехемия, на восточной окраине Верхней Галилеи, готовы принять меня на все лето. Я смогу включиться в сельскохозяйственные работы, попробовать жить так, как живут мои сверстники, узнаю, что такое “совместная ночевка”, когда дети кибуцников спят все вместе в одном доме, отдельно от родителей… Так я выясню, подходит мне это или нет. Если окажется, что летних впечатлений с меня достаточно, я должен заранее дать обязательство, что вернусь в гимназию и отнесусь к занятиям со всей серьезностью. Но если после летних каникул я не отрезвею, мы с ним вернемся к этому разговору и, как полагается у взрослых, найдем решение, приемлемое для нас обоих.

Дядя Иосеф собственной персоной, престарелый профессор, которого движение Херут выдвинуло кандидатом на пост президента Израиля (его соперником был кандидат левых и центристских партий профессор Хаим Вейцман, который и был избран), сам дядя Иосеф прослышал о моем решении отправиться в кибуц и был огорчен и потрясен. Кибуцы, на его взгляд, это угроза национальному духу, а может, и более того – ячейки сталинизма. Дядя Иосеф пригласил меня к себе для беседы с глазу на глаз, и впервые не в субботу, а в будний день. Я готовился к этой встрече, готовился с бьющимся сердцем, даже записал на листке три-четыре важных тезиса. Я собирался напомнить дяде Иосефу, что он всегда высоко ценил такое качество, как умение идти против течения, упорство одиночки, отстаивающего свои позиции, даже если самые близкие люди противятся этому. Но дядя Иосеф в самую последнюю минуту отменил нашу встречу из-за какого-то срочного дела, не терпящего отлагательств.

И вот, не ожидая никакого родительского благословения, в первый день летних каникул я встал в пять утра, чтобы отправиться на Центральную автобусную станцию на улице Яффо. Папа поднялся на полчаса раньше, чем прозвенел мой будильник, и успел приготовить мне в дорогу два основательных бутерброда с голландским сыром и помидорами и еще два – с помидорами и крутыми яйцами, присовокупив к этому очищенные огурцы, яблоко, сосиски и плотно закупоренную бутылку с водой. Нарезая хлеб для бутербродов, папа поранился, порез был глубокий, и, перед тем как уйти, я сделал ему перевязку. В дверях он нерешительно обнял меня, но тут же притиснул к себе и сказал:

– Если в последнее время я что сделал не так, прости меня. Мне ведь тоже нелегко…

И вдруг он торопливо повязал галстук, надел пиджак и отправился со мной. Всю дорогу, шагая по предрассветным пустынным иерусалимским улицам, мы вдвоем несли сумку, вмещавшую все мое имущество. Папа шутил, сыпал старыми анекдотами, каламбурил.

Когда я поднялся в автобус, отправлявшийся в Хайфу, папа последовал за мной, поспорил по поводу моего выбора места, вновь простился и, забыв по рассеянности, что это не одна из моих поездок на субботу в Тель-Авив, пожелал мне доброй субботы, хотя был только понедельник. Перед тем как выйти из автобуса, он еще пошутил немного с водителем и попросил его, чтобы вел с особой осторожностью, ибо выпало ему везти огромное сокровище. Затем вдруг кинулся к газетному киоску, вернулся на платформу, поискал меня глазами и грустно помахал рукой другому автобусу…

57

В конце того лета я сменил фамилию, перебрался со своей сумкой из кибуца Сде Нехемия в кибуц Хулда – сначала в качестве так называемого ученика со стороны (то есть не из кибуца) – и жил в интернате при местной средней школе. По ее окончании, накануне призыва в армию, я стал полноправным членом кибуца. Хулда была моим домом с пятьдесят четвертого по восемьдесят пятый год.

А папа, вновь женившись, по прошествии еще одного года после моего ухода в кибуц, уехал со своей женой в Лондон. Почти пять лет прожил он в Лондоне, там родились моя сестра Марганита и мой брат Давид, там мой папа научился – в конце концов, с огромными трудностями! – водить машину, там же, в Лондонском университете, завершил и защитил свою докторскую диссертацию “Неизвестная рукопись И. Л. Переца”. Время от времени мы обменивались открытками. Иногда папа присылал мне оттиски своих статей. А иногда книги и всякие вещицы, призванные деликатно напомнить мне о моем истинном предназначении: ручки, пеналы, красивые тетради, декоративный нож для разрезания бумаг.

Каждое лето папа приезжал один на родину, хотел проверить, как я на самом деле живу, подходит ли мне кибуц, а также выяснить, в каком состоянии квартира и как поживает его библиотека. В подробном письме, написанном в начале лета 1956 года, спустя два года после нашего расставания, папа пишет:

В среду, на следующей неделе, если только это не усложнит тебе жизнь, я собираюсь приехать и навестить тебя в Хулде. Я выяснил, что есть автобус, отъезжающий каждый день в двенадцать часов от Центральной автобусной станции в Тель-Авиве и прибывающий в Хулду примерно в час двадцать. Поэтому мои вопросы: 1. Сможешь ли ты встретить меня на остановке? (Но если это трудно для тебя, если ты занят и т. д., я, безусловно, смогу без труда расспросить, как добраться собственными силами.) 2. Стоит ли мне съесть что-нибудь легкое в Тель-Авиве перед автобусом или, если это возможно, мы поедим вместе, когда я приеду в кибуц? Естественно, это лишь при условии, что это не доставит тебе ни малейших хлопот. 3. Я проверил и выяснил, что после обеда есть только один-единственный автобус из Хулды в Реховот, откуда другим автобусом я смогу добраться в Тель-Авив, а третьим автобусом вернуться в Иерусалим. Но в этом случае в нашем распоряжении будет только два с половиной часа: хватит ли нам этого? 4. Или в ином случае: может быть, я смогу остаться и переночевать в кибуце, чтобы отправиться в обратный путь автобусом, уходящим из Хулды в семь утра? Это в том случае, что выполнены будут три условия: а) тебе не будет трудно найти мне место для ночлега (кровать – самая простая; даже матраса мне вполне хватит); б) чтобы в кибуце не усмотрели в этом чего-нибудь неподобающего; в) тебе самому этот относительно длинный визит не окажется в тягость. Пожалуйста, в любом случае извести меня немедленно. 5. Что мне захватить с собой, кроме личных вещей? (Полотенце? Постельное белье? Я ведь никогда не гостил в кибуце!) Разумеется, о новостях (не столь уж значительных) я расскажу тебе при встрече. Расскажи мне немного о своих планах. Я надеюсь, что ты в добром здравии, настроение у тебя тоже хорошее (между этими двумя вещами существует абсолютная связь!). Об остальном вскоре, но уже – устно?

С любовью, твой папа

* * *

В ту среду уроки кончались в час дня. Я попросил разрешения, и меня освободили от двухчасовой обязательной работы после уроков (я трудился на птицеферме). Тем не менее из класса я помчался, чтобы переодеться в мою пропыленную рабочую одежду, обуться в свои тяжелые рабочие ботинки, после чего добежал до гаража, достал рукоятку, припрятанную под сиденьем, завел трактор и, лихо руля, подлетел в облаке пыли к остановке автобуса всего лишь на две минуты позже, чем прибыл тель-авивский автобус. Папа, которого я не видел почти год, уже стоял там, заслонив ладонью глаза от солнца и напряженно ожидая, откуда придет к нему помощь. Одет он был, к величайшему моему удивлению, в брюки цвета хаки, голубую рубашку с короткими рукавами, на голове панама, которую в кибуце называли “дурацким колпаком”, а всяких там галстуков и пиджаков не было и в помине. Издали он почти походил на одного из наших “стариков”. Конечно, его одежда имела особый смысл – своего рода жест доброй воли по отношению к цивилизации, к которой он хоть и относится с уважением, но ее принципы ему чужды. В одной руке он держал потрепанный портфель, а в другой носовой платок, которым вытирал лоб. Я затормозил чуть ли не у самого его носа, наклонился к нему в своей темно-голубой пропыленной одежде кибуцника – одна рука на руле, другая по-хозяйски на крыле трактора – и сказал:

– Шалом!

Он поднял на меня глаза перепуганного ребенка, увеличенные линзами очков, и торопливо пробормотал ответное приветствие. И только спустя мгновение вымолвил:

– Это ты?

И еще через секунду:

– Ты так вырос. Окреп.

И, наконец, он полностью пришел в себя:

– Позволь заметить тебе, что это некоторая неосторожность с твоей стороны – подобное лихачество. Еще чуть-чуть – и ты мог меня задавить.

В кибуце я попросил его подождать меня в тени, а сам вернул трактор под навес, поскольку его роль в этом спектакле уже была сыграна, после чего повел отца в кибуцную столовую. Там мы оба вдруг обнаружили, что я теперь такого же роста, что и он, и оба вдруг ощутили неловкость, и папа, конечно, пошутил на сей счет. Он с любопытством пощупал мои мышцы, словно решая, стоит ли ему мне позавидовать, и пошутил по поводу моей загорелой кожи, сравнив ее со своей:

– Негритенок Самбо! (Книжку про африканского мальчика я читал в детстве.) Ну прямо йеменский еврей!

В столовой уже убрали большинство столов, остался один, длинный, я взял отцу курицу с отварной морковью и картошкой, а также куриный бульон с хлопьями. Он ел очень осторожно, придерживаясь всех правил поведения за столом, не замечая моей нарочитой манеры есть по-крестьянски шумно. За чаем, который мы пили из пластмассовых чашек, папа завязал вежливую беседу с Цви Бутником, одним из основателей кибуца Хулда, сидевшим за нашим столом. Папа очень старался не касаться тем, которые могли бы вызвать идеологические разногласия. Он поинтересовался, из какой страны прибыл его собеседник, и когда Цви ответил, что родом он из Румынии, папа обрадовался и заговорил с ним по-румынски, но Цви почему-то не совсем понял его. Затем папа переключился на пейзажи Иудейской низменности, на пророчицу Хулду, на врата Хулды, которые были некогда в иерусалимском Храме, – все затронутые темы были, по его мнению, выше всяких споров и разногласий. Но перед тем, как расстались мы с Цви, папа не сумел удержаться и спросил, довольны ли здесь его сыном? Сумел ли он здесь прижиться?

Цви Бутник, не имевший ни малейшего понятия о том, как я сумел прижиться в Хулде, сказал:

– Что за вопрос? Отлично!

И папа обрадовался:

– Вот за это я и вправду бесконечно благодарен всем вам.

Когда же мы вышли из столовой, папа сказал:

– Я передал его в ваши руки в довольно запущенном виде, но теперь, похоже, он в неплохом состоянии.

* * *

Я потащил его осматривать кибуц. Даже не спросил, не хочет ли он отдохнуть. Не предложил принять прохладный душ и сходить в туалет. Показывая наши владения, я, как старшина-сверхсрочник на военной базе для новобранцев, протащил моего бедного папу – красного, обливающегося потом, беспрерывно вытирающегося носовым платком – от загона для мелкого скота до птичника и молочно-товарной фермы, а оттуда – в столярную и слесарную мастерские, на склад, расположенный на вершине холма, где хранились маслины… И все это время я безостановочно читал лекцию о принципах кибуца, об экономике сельского хозяйства. О преимуществах социализма, о вкладе кибуца в военные победы Израиля. Я не сделал ему ни единой поблажки. Меня снедал дидактический мстительный огонь, и это было сильнее меня. Не дал ему произнести ни слова. Отметал любые его попытки задать хотя бы один вопрос: я говорил, говорил, говорил…

Из той части кибуца, где размещался “дом детей”, я поволок отца, собравшего последние остатки сил, обозревать дома, в которых живут старожилы кибуца, и амбулаторию, и школьные классы. Пока наконец не добрались мы до дома культуры и библиотеки, где застали Шефтеля-библиотекаря, отца Нили, которая спустя несколько лет станет моей женой. Улыбчивый добряк Шефтель сидел в рабочей голубой одежде и, распевая какую-то хасидскую мелодию, печатал что-то двумя пальцами на машинке. Словно агонизирующая рыба, которую каким-то чудом в последнюю минуту вернули в воду, встрепенулся мой папа – увядший от жары и пыли, задыхавшийся едва ли не до обморока от запаха навоза и силосной вони. Вид книг и библиотекаря мгновенно воскресил его, и он тут же пустился говорить.

Около десяти минут беседовали эти будущие свойственники о том, о чем обычно беседуют библиотекари. Затем Шефтеля одолела застенчивость, папа оставил его в покое и стал исследовать библиотеку – так бдительный военный атташе изучает иностранные войска.

Затем мы с папой еще погуляли. Нас угостили кофе с пирогом в доме Ханки и Ойзера Хулдаи, которые вызвались быть моей семьей в дни моей кибуцной юности. Здесь папа продемонстрировал всю глубину своего понимания польской литературы. Задержав взгляд на книжной полке, он принялся оживленно говорить по-польски, процитировал Юлиана Тувима, на что Ханка ответила ему цитатой из Юлиуша Словацкого; папа вспомнил Адама Мицкевича, а ему ответили Ярославом Ивашкевичем; всплыло имя Владислава Реймонта, в ответ прозвучал Станислав Выспяньский…

Папа общался с кибуцниками так, будто ходил на цыпочках: он, видимо, всерьез опасался сказать нечто столь ужасное, что даже последствий этого невозможно предвидеть. Он говорил так деликатно, словно считал социализм неизлечимой болезнью, – несчастные, пораженные этим недугом, даже представить себе не могут, насколько безнадежно их состояние, поэтому гостю со стороны, все видящему и понимающему, следует быть очень осторожным, чтобы не обронить ничего, что откроет им глаза и покажет, сколь велико их несчастье.

* * *

Но под вечер нахлынула на отца какая-то печаль. Словно иссякли разом все его шутки, иссох источник анекдотов. Он попросил, чтобы мы немного посидели вдвоем на скамейке за домом культуры и полюбовались закатом. С заходом солнца он замолчал, и мы сидели с ним в полной тишине. Моя загорелая рука со светлым пушком лежала на подлокотнике рядом с его бледной рукой, заросшей черными волосами. Папа не называл меня ни “ваша честь”, ни “ваше высочество”. И не вел себя так, будто на его плечи возложена ноша тяжкого долга – немедленно разбить молчание. Он был смущенный и печальный до такой степени, что я чуть было не коснулся его плеча. Но не коснулся. Я думал, что он хочет сказать мне нечто важное, но никак не может начать. Первый раз в жизни мне показалось, что отец опасается меня. Я хотел ему помочь, возможно, заговорить первым, но сдержался.

Наконец он произнес:

– Значит, так.

И я эхом повторил за ним:

– Так.

И вновь мы замолчали. Мне вдруг вспомнилась грядка, которую мы с ним пытались обустроить на бетонной почве нашего дворика. Нож для разрезания бумаг, хлипкий молоток, ставшие сельхозинвентарем. Саженцы, что папа посадил ночью, чтобы я не видел, хотел утешить меня после нашей провалившейся попытки огородничества.

* * *

Папа привез мне в подарок две свои книги. На титульном листе “Новеллы в ивритской литературе” было написано: “Сыну – птичнику от папы – библиотекаря (бывшего)”. А вот “Историю мировой литературы” открывали слова, в которых, возможно, таились скрытый упрек и разочарование: “Амосу, сыну моему, с надеждой, что займет он место в нашей литературе”.

Ночевали мы в свободной комнате в доме для детей. Там стояли две кровати для подростков и шкафчик для одежды с занавеской вместо дверцы. В темноте мы разделись, в темноте поговорили минут десять: о Северо-Атлантическом блоке, о холодной войне… Затем, пожелав друг другу спокойной ночи, повернулись друг к другу спиной. Возможно, не только мне, но и папе было трудно уснуть в ту ночь. Уже несколько лет, как мы не спали в одной комнате. Дыхание его казалось мне затрудненным, словно ему не хватало воздуха либо дышал он сквозь стиснутые зубы. С тех пор как умерла мама, не спали мы с ним в одной комнате – с ее последних дней, когда она перебралась в мою комнату, а я убегал к нему, с первых ночей после ее смерти, когда я был так напуган, что папа ночевал на матрасе в моей комнате.

Вот и в эту ночь ко мне вернулся страх. Часа в два ночи я проснулся от ужаса. Мне почудилось, что постель отца пуста, а сам он сидит на стуле у окна, неподвижно и молча, не сводя взгляда с луны, проплывающих облаков. Кровь застыла у меня в жилах.

Но папа спокойно спал в заправленной мной для него постели, а человек на стуле был не моим отцом и даже не призраком – всего лишь повешенной на спинку одеждой. Брюки цвета хаки и голубая рубашка, специально выбранные папой, чтобы не выглядеть в глазах кибуцников высокомерным, чтобы не задеть их чувства.

* * *

В начале шестидесятых отец с женой и детьми вернулся из Лондона в Иерусалим. Они поселились в квартале Бейт ха-Керем. Вновь папа каждый день ходил в Национальную библиотеку, но работал он теперь не в отделе прессы, а в новом библиографическом отделе. Теперь, когда он наконец обзавелся докторской степенью (и даже визитной карточкой скромно, но с достоинством свидетельствовавшей о том), он вновь попытался получить должность преподавателя – если уж не в Еврейском университете, обители его покойного дяди, то хотя бы в одном из новых университетов. В Тель-Авиве. В Хайфе. В Беэр-Шеве. Даже в университете Бар-Илан попытал он счастья, хотя считал себя сознательным антиклерикалом, которому не пристало стучаться в двери “религиозного” университета.

Все понапрасну.

Было ему уже за пятьдесят – слишком стар, чтобы быть ассистентом на кафедре или младшим преподавателем, но недостаточно известен в ученых кругах, чтобы получить солидную академическую должность. Нигде не брали его. В те годы слава профессора Клаузнера стремительно закатывалась. Знаменитые работы дяди Иосефа об ивритской литературе уже в шестидесятые годы считались устаревшими и даже наивными. В своей книге “Навеки” пишет Агнон:

Двадцать лет занимался Адиэль Амзе исследованием загадки Гумлидаты. То был огромный город, им гордились великие народы, пока не обрушились на него орды готов и не обратили город в груды пепла, а народы его – в рабов… Все те годы, что был он погружен в свои исследования, не являл он лик свой ни мудрецам из университетов, ни женам их, ни дочерям. Теперь же, когда пришел он просить их об одолжении, из глаз их вырвался холодный гнев, так что очки их засверкали, и примерно так сказали ему: “Кто ты, господин? Мы тебя совсем не знаем”. Опустились плечи его после этих слов, и ушел он разочарованный. Во всяком случае, не было все это напрасным, ибо извлек он урок: если хочет он, чтобы его узнали, необходимо к ним приблизиться. Да вот только не знал он, как приближаются…

Мой папа никогда не учился тому, “как приближаются”, хотя всю жизнь изо всех сил старался приблизиться – и шутками, и остротами, и демонстрацией своих познаний, и готовностью бескорыстно прийти на помощь в любом творческом деле. Никогда не умел он льстить и подлизываться, не считал, что следует присоединиться к влиятельным группировкам, не был ничьим оруженосцем, не писал статей-славословий, разве что о тех, кто ушел в мир иной.

В конце концов папа примирился, по-видимому, со своей судьбой. Десять лет еще он уныло просиживал в комнатенке без окон в Институте библиографии и работал над библиографическими комментариями. Возвратившись с работы, усаживался за письменный стол и писал статьи для Еврейской энциклопедии, которая тогда только составлялась. В основном статьи о литературах Польши и Литвы. Постепенно он переработал свою диссертацию о И. Л. Переце в отдельные статьи, которые публиковал в авторитетных журналах “Яд ла-Коре”, “Кирьят сефер”, а пару раз его даже напечатали в Revue des études slaves, выходившем в Париже. Среди оттисков статей, которые я храню в своем доме в Араде, я нашел работы о Шауле Черниховском, об Эммануэле Хадроми, о романе “Дафнис и Хлоя” Лонга, а также статью под названием “Главы из Менделе”, которую отец посвятил “Памяти моей жены, нежнейшей души и благороднейших качеств, что ушла от меня в восьмой день месяца шват 5712 года”.

* * *

В шестидесятом году, за несколько дней до того, как мы с Нили поженились, папа перенес первый инфаркт. Поэтому он не смог быть на нашей свадьбе, которая состоялась в кибуце, под хупой, натянутой на острия четырех вил. В нашем кибуце была традиция: свадебный балдахин натягивали на две винтовки и две пары вил – это символизировало связь между земледелием, защитой родины и кибуцной жизнью. Мы с Нили вызвали немалый скандал, отказавшись жениться под винтовками. На кибуцном собрании Залман П. обозвал меня “прекраснодушным”, а Цви К. спросил с ухмылкой, не позволяют ли мне в подразделении, где я служу резервистом, выходить на патрулирование, вооружившись вилами или метлой?

Недели через три папа более-менее оправился, однако лицо его уже никогда не было прежним, оно стало серым и усталым. К середине шестидесятых годов его веселость потихоньку угасла. По-прежнему вставал он на рассвете, энергичный, но уже после обеда голова его устало никла на грудь и он ложился отдохнуть. Затем его энергия стала иссякать еще до обеда. Его хватало на два-три утренних часа, после чего он сникал.

Он все еще любил каламбурить, играть в слова, острить. Все еще рвался объяснить, что ивритское берез (кран) пришло к нам, по всей видимости, от греческого vrisi (источник), а вот ивритский махсан (склад, хранилище), равно как и магазин, происходит от арабского мах-зан – место, где хранят различные предметы… Что же до слова балаган, ошибочно считающегося у нас русским, то на самом деле оно персидского происхождения, и корни его следует искать в слове балакан – место, куда сваливают ненужное тряпье; того же происхождения и “балкон” – слово, вошедшее в большинство языков Европы…

Все чаще и чаще папа повторялся – несмотря на свою острую память, случалось, он рассказывал одну и ту же “шутку” дважды или вновь и вновь объяснял то, что уже объяснил. Но большую часть времени папа был погружен в себя, ему все труднее удавалось сосредоточиться. В 1968 году, когда вышел роман “Мой Михаэль”, папа читал его несколько дней, затем позвонил в кибуц и сказал мне, что “есть там несколько вполне убедительных описаний, но в целом недостает какой-то искорки вдохновения, не хватает некоей центральной идеи”. А когда я отправил ему гранки своей новеллы “Поздняя любовь”, он в ответ написал, как хорошо, что девочки наши так преуспевают, а главное – вскоре мы повидаемся… Что же до самой новеллы, то так: неплохо, хотя, кроме образа главного героя, все остальные – картонные, зато главный герой, хоть и омерзительный, и смешной, но живой. И несколько замечаний: “1. стр. 3: «весь поток галактик». «Галактика» от греческого «гала» (молоко), отсюда и «Млечный Путь». Поэтому предпочтительнее единственное число, нет, по моему скромному мнению, оснований для множественного числа. 2. стр. 3 (и далее): «Люба Кагановска» – это польская форма. По-русски должно быть «Кагановская»!” И так далее в таком же духе, остановился он на пункте 23, просто потому что не осталось места, и в самом уголке приписка: “Привет от всех нас, папа”.

Но спустя какое-то время Хаим Торен рассказал мне:

– Твой отец, так и светясь, носился по Национальной библиотеке, показывая всем, что написал известный литературный критик Гершом Шакед о твоей книге “Земли шакала”, как расхвалил Авраам Шаанан “Иное место”, а однажды даже накинулся на профессора Курцвайля, раскритиковавшего “Моего Михаэля”. Кажется, твой отец даже звонил Агнону и жаловался на пасквиль Курцвайля. Отец очень тобой гордится, просто стесняется показать тебе это, а может, просто не хочет, чтобы ты загордился.

* * *

В последний год жизни папа ходил сильно ссутулившись. Порой на него накатывали приступы гнева, он кричал, обвинял, хлопал дверью своего кабинета. Но спустя десять минут выходил, извинялся, винил во всем пошатнувшееся здоровье, усталость, нервы и смиренно просил прощения за те несправедливые слова, что позволил себе в гневе.

Отец в то время уже начал всерьез сдавать, тогда как мой дедушка Александр, шагнувший за девяносто, пребывал в превосходной физической форме и переживал очередной романтический подъем. Румяный, словно младенец, бодрый, словно юный жених, он приходил к папе ежедневно, сыпал восклицаниями на русском. И по-прежнему он купался в женском обожании. Не отказывал себе, даже утром, в рюмочке коньяка, после которой его розовощекость сменялась багрянцем. Если дедушка и папа прогуливались вместе, спорили, то – по крайней мере, по походке и жестикуляции – дедушка Александр выглядел моложе своего младшего сына. Он прожил более сорока лет после того, как первенец его Давид и первый внук Даниэль Клаузнер были убиты немцами в Вильне, на двадцать лет пережил он свою супругу, прожил еще семь лет после смерти младшего сына.

* * *

Однажды, одиннадцатого октября 1970-го, четыре месяца спустя после своего шестидесятилетия, папа, по своему обыкновению, которому следовал всю жизнь, встал рано утром – задолго до того, как поднялись его домочадцы, – побрился, надушился, смочил волосы водой, зачесал их назад, съел булочку с маслом, выпил два стакана чаю, почитал газету, повздыхал, заглянул в ежедневник, который всегда лежал раскрытым на его письменном столе, чтобы можно было вычеркнуть уже сделанное, повязал галстук, надел пиджак, подготовил список покупок. И отправился в своем автомобиле к площади Дания на перекрестке бульвара Герцля и улицы Бейт ха-Керем, чтобы купить канцелярскую мелочь в своем любимом писчебумажном магазинчике, размещавшемся в подвале. Он поставил машину на стоянку, запер ее, спустился на пять-шесть ступенек, купил все, что внес в свой список, пошутил с хозяйкой магазинчика по поводу того, что “скрепка” – это, по сути, и предмет, и действие, поболтал с ней о муниципальных проблемах, расплатился, взял сдачу и пакет с покупками, витиевато поблагодарил хозяйку, попросил передать привет ее добрейшему супругу, пожелал ей удачного дня, попрощался с двумя незнакомцами, стоявшими за ним в очереди, повернулся, направился к двери и упал – и умер на месте от сердечного приступа.

Тело свое он завещал науке, а его письменный стол унаследовал я. И за ним пишутся эти страницы, пишутся без слез, потому что папа мой был принципиальным противником слез, во всяком случае – мужских слез.

В раскрытом ежедневнике я нашел в день его смерти следующую запись: “Письменные принадлежности: 1. Блок для писем; 2. Тетрадь со спиралью; 3. Конверты; 4. Скрепки; 5. Спросить про картонную папку”. Все это лежало в пакете, который пальцы его так и не выпустили. Когда я добрался до дома отца в Иерусалиме, примерно через полтора часа, я взял его карандаш и перечеркнул список крест-накрест – по обычаю папы: вычеркивать то, что выполнено.

58

В пятнадцать лет оставив свой дом и уйдя жить в кибуц, я записал на листке принятые решения, которые должен непременно исполнить. Если я действительно желаю начать совершенно новую жизнь, то первым делом должен загореть, чтобы не отличаться от других. Раз и навсегда перестать мечтать. Сменить фамилию. Два-три раза в день принимать холодный душ. Превозмочь наконец себя и прекратить ночные безобразия. Не писать стихов. Не болтать день-деньской, рассказывая всем истории, а стать человеком молчаливым.

Потом я этот листок уничтожил. Первые четыре-пять дней мне даже удавалось воздерживаться от “безобразий” и не болтать. Если меня спрашивали, хватит ли мне одного одеяла, удобное ли место в классе у окна, я отвечал кивком, не издавая ни звука. На вопрос, интересуюсь ли я политикой и хочу ли участвовать в обсуждении прессы, я отзывался “Угу”. Если спрашивали о моей жизни в Иерусалиме, я отвечал не более чем десятью словами, а перед ответом медлил, словно размышлял – пусть здесь знают, что человек я замкнутый, имею тайны и свой собственный внутренний мир. И по части холодного душа я добился успеха, хотя для того, чтобы заставить себя раздеться в общественном душе, от меня потребовались усилия воистину героические. И от желания писать я в первые недели, казалось, начисто избавился.

Но только не от чтения.

После работы и уроков дети-кибуцники отправлялись в родительские дома, где и проводили свободное время. “Дети со стороны”, жившие в интернате, проводили время в клубе или на баскетбольной площадке. Каждый вечер работали различные кружки, в том числе танцевальный, хоровой, которых я тщательно избегал, чтобы не стать посмешищем. Когда все исчезали, я, сняв рубашку, валялся на траве перед нашим зданием, загорал и до наступления темноты читал (пустой комнаты и постели я избегал, потому что там меня в засаде поджидало “безобразие” со своей непобедимой армией шахерезад).

* * *

Надевая под вечер рубашку, я проверял, как поживает мой загар, после чего, собрав в кулак все свое мужество, шел в так называемый квартал ветеранов – выпить стакан сока с куском пирога в доме Ханки и Ойзера Хулдаи, которые вызвались стать моей кибуцной семьей. Эта чета учителей, выходцев из польского Лодзя, взяла на себя миссию просвещения и поддержания культуры в Хулде. Ханка, преподававшая в начальной школе, крепкая и энергичная женщина, всегда была готова к действию, словно взведенная пружина. Ее постоянно окружал нимб самопожертвования и сигаретного дыма. Она взвалила на себя всю тяжесть организации празднований по случаю торжественных дат, свадеб, праздников, связанных с завершением учебного года или с первым урожаем, театрализованных представлений на кибуцные и исторические темы… Она считала себя ответственной за формирование особой крестьянско-пролетарской традиции. Традиция эта в представлении Ханки должна была сплавить воедино Песню Песней с запахами маслин и рожковых деревьев, характерными для библейского земледелия, подлив мелодий хасидского местечка, добавив грубоватой сердечности польских крестьян и прочих детей природы, чьи корни уходят в землю, которую ощущают они своими босыми ногами и из которой черпают наивность, душевную чистоту и мистическую радость жизни, – как утверждал в своем известном романе Кнут Гамсун.

Что же до Ойзера Хулдаи, завуча старших классов средней школы, это был очень честный и очень организованный человек. Пережитые страдания и мудрая ирония проложили на его еврейском лице борозды морщин, но порою сквозь эти аскетические морщины пробивалась хитроватая бесшабашность. Был он худой, весь состоял из острых углов, невысокий, но взгляд его действовал гипнотически. Речь его была напориста и сочилась радиоактивным сарказмом. Он обладал природным обаянием, расплавляя в нем каждого, кто попадал в поле его излучения. Но и вулканические взрывы его гнева никогда не изгладятся из памяти тех, кому случилось стать жертвой учиненного Ойзером последнего-дня-страшного-суда.

Он обладал острым умом и ученостью, свойственными знатокам Священного Писания из прославленных литовских общин, но вместе с тем был экзальтированно-восторженным, словно хасидский проповедник, мог, с силой зажмурившись, вдруг взорваться безумным песенно-танцевальным напевом. В иные времена или в иных местах, возможно, Ойзер Хулдаи был бы почитаемым хасидским рабби, харизматиком-чудотворцем со свитой фанатичных приверженцев, повсюду следующих за ним. Многого бы достиг он и в политике: народный трибун, за которым тянутся как обожатели, так и ненавистники. Но Ойзер Хулдаи выбрал жизнь в кибуце, жизнь учителя-наставника – сурового, принципиального, бескомпромиссного, а порой и деспотически властного.

* * *

С бьющимся сердцем я входил в их крохотную квартирку с небольшой верандой на северной окраине квартала старожилов, напротив кипарисовой аллеи. Стены украшали репродукции картин Модильяни и Пауля Клее, а также по-японски изысканный рисунок – цветущий миндаль. Маленький кофейный столик скромно примостился между двумя простыми креслами. На столике высокая ваза, в которой не цветы, а зеленые ветки, тщательно подобранные. Окна закрывали светлые занавески в деревенском стиле с ручной вышивкой, в которой ощущались легкие восточные мотивы. Эти мотивы были так переработаны и так сдержанны, совсем как мелодии народных песен, которые писали в Эрец-Исраэль композиторы, уроженцы Германии, жаждавшие прикоснуться к душе арабско-библейского Востока.

Если Ойзер Хулдаи не вышагивал взад-вперед по дорожке перед домом – руки сцеплены за спиной, вздернутый подбородок рассекает воздух, – то сидел в своем углу, курил, что-то мурлыкал и читал. Либо мастерил раму для картины. Либо раскачивался, погруженный в Талмуд. Либо в увеличительное стекло изучал какой-нибудь цветок, сверяясь с “Определителем растений”.

А Ханка едва ли не армейским шагом перемещалась по дому, поправляла скатерть, подхватывала переполненную пепельницу, расправляла сморщившийся коврик у дивана.

Меня встречала Долли – заливистым лаем, который пресекал Ойзер раскатистым увещеванием:

– Стыдно, Долли! Стыд и позор! На кого ты лаешь? На кого осмелилась поднять голос?! Ты ведь не только себя позоришь своим постыдным поведением!

Собака вся сжималась под этим водопадом пророческого гнева. Сникала, словно воздушный шарик, из которого выпустили воздух, забивалась в угол под кровать, чтобы пережить и осмыслить там свой позор.

Ханка встречала меня любезно, но обращалась к невидимой публике:

– Гляньте же! Только гляньте, кто к нам пришел! Кофе? И пирог? И немного фруктов?

И тут же, словно по мановению волшебной палочки, уже материализовались на столе и кофейник, и пирог, и ваза с фруктами. Я застенчиво пил кофе и ел, попутно дискутируя с Ханкой и Ойзером и обсуждая самые насущные вопросы – например, смертную казнь. Или такой вопрос: в Библии утверждается, что дурные побуждения сердца человеческого “от юности его”, – правомерно ли считать тогда, что “от юности его” человек в основе своей добр и только среда и общество разлагают его? Или, напротив, помыслы человеческие изначально злы и темны, и только воспитание способно хоть в малой степени сделать человека лучше? По изящно убранной комнате порхали слова “разложение”, “характер”, “ценности”, “усовершенствование”, “душевный подъем”. Книжные полки тут разительно отличались от тех, что были в моем родительском доме в Иерусалиме, здесь между книгами стояли картины и статуэтки, окаменелости, вазочки с сухими цветами. Одна полка была отведена под патефон и коллекцию пластинок.

Случалось, что беседы об утонченности, разложении, духовных ценностях, освобождении и подавлении сопровождались всхлипываниями скрипки или негромким блеянием флейты. Это их сын, кудрявый Шай, стоя ко всем спиной, самозабвенно играл сам себе. Или другой сын, Рон (будущий мэр Тель-Авива Рон Хулдаи), перешептывался со своей скрипкой – Рони-худышка, которого мать называла исключительно “малыш”. Заговорить с ним можно было и не пытаться, даже если ты всего лишь спрашивал “как-дела-что-слышно”, настолько он был погружен в свою улыбчиво-застенчивую мечтательность, разве что изредка отвечал “Порядок” или “Никаких проблем”.

Иногда я заставал всех мужчин Хулдаи – Ойзера, Шая и Рона – сидящими на лужайке или на ступеньках веранды: маленький клезмер-оркестр[59] из еврейского местечка. И вечерний воздух взволнован протяжной мелодией флейты, проникающей в душу. Сердце мое наполнялось теплой, саднящей грустью, ощущением собственной незначительности, чуждости, ибо никакой загар никогда не превратит меня в одного из них, всегда-всегда я буду всего лишь нищим, которого они приютили за своим столом. Чужой мальчик. Нервный иерусалимский неудачник, а то и жалкий притворщик.

* * *

С наступлением темноты я со своими книгами отправлялся в дом культуры, называемый “домом Герцля”, стоявший в самом конце кибуца. В доме Герцля была комната, где лежали подшивки газет, и каждый вечер там можно было застать компанию старых холостяков, заглатывающих газетные страницы. Они вели бескомпромиссные политические баталии, чем-то напоминавшие мне споры Сташека Рудницкого и господина Крохмаля. Когда я прибыл в кибуц, “старым холостякам” было по 40–45 лет.

За комнатой с газетами имелась еще одна комната, почти заброшенная, именовавшая “комнатой изучения”, где время от времени собирались кибуцные комиссии, иногда здесь работали кружки, но в вечерние часы там не было ни души. Покрытые пылью, скучали там за стеклами длинные утомительные ряды социалистических изданий – “Молодой рабочий”, “Слово работницы”, “Поле”, “Часы”, “Ежегодник газеты «Давар»”.

Вот там я и находил прибежище со своими книгами и читал до полуночи, пока не слипались глаза. И там я писал – чтобы никто не видел меня, поскольку я стыдился самого себя, ведь я сбежал из Иерусалима в кибуц вовсе не для того, чтобы кропать стихи и рассказы, а чтобы, напротив, оставить позади потоки слов и родиться здесь заново, загореть, прожариться до костей, стать земледельцем.

* * *

Но довольно скоро мне стало ясно, что в Хулде даже самые земледельцы из земледельцев читают по ночам книги и спорят о них днем. Собирают маслины под бурные дискуссии о Толстом, Плеханове, Бакунине, о перманентной революции в противовес революции “в одной отдельно взятой стране”, о социал-демократии и “культурном социализме” Густава Ландауэра, о вечном моральном конфликте, где с одной стороны – мечта о дружбе и братстве, а с другой – равенство и свобода. Сортируют яйца на птицеферме, обсуждая, как придать обновленный сельскохозяйственный характер древним еврейским праздникам. Подрезают виноградные плети, критикуя модернистское искусство.

Некоторые из кибуцников даже время от времени печатались – и не вступали при этом в противоречие со своей преданностью земледельческому труду, со стремлением жить плодами трудов своих. Писали они, по большей части, на те же темы, что занимали их во время дискуссий. Правда, в статьях и очерках, которые раз в две недели печатались в местном листке, они позволяли себе кое-какие поэтические вольности.

Словом, совсем как дома.

Господин Шефтель, кибуцный библиотекарь, оценил мою ненасытную жажду чтения и пошел мне навстречу – точно так же, как в свое время господин Маркус, владелец книжного магазина на улице Иона. Шефтель разрешил мне брать книги без счета, в нарушение правил, которые он сам составил, напечатал на кибуцной пишущей машинке и развесил на видных местах в своем королевстве. Запах этого королевства – душок пыли, застарелого клея и морских водорослей – притягивал меня, как нектар притягивает насекомого.

Чего я только не прочел в Хулде в те годы: Кафка, Игал Мосинзон, Камю, Толстой, Моше Шамир, Чехов, Натан Шахам, Иосеф Хаим Бреннер, Фолкнер, Пабло Неруда, Хаим Гури, Натан Альтерман, Амир Гильбоа, Леа Гольдберг, Аин Гилель, Самех Изхар, Тургенев, Томас Манн, Якоб Вассерман, Хемингуэй, Перл Бак, Стефан Цвейг, Марк Твен, Кнут Гамсун, Ури Авнери, “Я, Клавдий”, все тома мемуаров Уинстона Черчилля, книги Бернарда Льюиса об арабах и исламе, Изака Дойчера о Советском Союзе, материалы Нюрнбергского процесса, биография Троцкого, история еврейского заселения Эрец-Исраэль, скандинавские саги, греческая мифология…

Все. Кроме тех книг, которые Шефтель не позволил мне читать. И никакие мольбы не помогли. Например, “Нагие и мертвые” Нормана Мейлера. Даже после моей женитьбы Шефтель колебался, не слишком ли опасны для меня Норман Мейлер и Генри Миллер.

* * *

“Триумфальная арка”, пацифистский роман Ремарка о Второй мировой войне, открывается описанием женщины, стоящей во тьме ночи на безлюдном мосту: она колеблется перед тем, как прыгнуть в реку и покончить счеты с жизнью. Но тут появляется мужчина, вступает с ней в беседу, решительно берет за руку и не только спасает ей жизнь, но и удостаивается пламенной любовной ночи. Я фантазировал, что именно так и я встречу свою любовь. Она будет стоять в грозовую ночь у перил моста, пустынного и печального, а я появлюсь в самую последнюю минуту – спасу ее от самой себя, убью дракона, но не того дракона, что из плоти и крови, с которыми я сражался в детстве, а внутреннего дракона, который и есть само отчаяние. С этого места фантазия моя развивалась разными путями – и сладкими, и жуткими, такими, что я и вынести не мог. Мне тогда, разумеется, не приходило в голову, что отчаявшаяся женщина на мосту – моя покойная мама. Она и ее дракон-отчаяние.

Или “По ком звонит колокол” Эрнеста Хемингуэя. Четыре или пять раз перечитывал я в те годы этот роман, где много роковых женщин и молчаливых, суровых мужчин, скрывающих за мрачностью душу поэта. Я мечтал, что в один прекрасный день стану хоть немного походить на них: угрюмый, сильный мужчина с телом тореадора и лицом одновременно высокомерным и печальным. И если мне не удастся жить, как они, то, быть может, я хотя бы научусь писать, как эти мужчины – непреклонные, с презрительной улыбкой впечатывающие кулак в челюсть какого-то наглеца, точно знающие, что следует заказывать в баре, как надо разговаривать с женщиной, с врагом, с товарищем по оружию. И еще я мечтал о женщинах – возвышенных, пылких, нежных, но неприступных, загадочных, дарящих свою любовь безоглядно – но лишь избранным, тем самым мужчинам, что с презрительной улыбкой пьют виски, крушат противника…

В фильмах, что демонстрировались по средам на белом полотнище, натянутом на лужайке перед кибуцной столовой, разыгрывались страсти между мужчинами и женщинами, описанными Хемингуэем. Или Кнутом Гамсуном.

Примерно таким же выглядел мир в рассказах солдат, десантников в красных беретах, по субботам приезжавших домой, в кибуц, на побывку, – прямо с операций возмездия, которыми руководил молодой Арик Шарон. Это были крепкие парни, умеющие хранить секреты, великолепные в своей форме, с автоматами “Узи”, как писал о них в своих стихах Натан Альтерман: в боевой амуниции, тяжелых башмаках, с каплями росы на юных лбах…

* * *

Я был едва ли не в отчаянии: ведь для того, чтобы писать, как Ремарк или Хемингуэй, ты должен отправиться в настоящий мир, туда, где мужчины мужественны, как сжатый кулак, а женщины женственны, как ночь, и мосты переброшены над большими реками, и по вечерам сверкают огни баров и ресторанов, в которых и разворачивается настоящая жизнь. А тот, кто не испробовал той жизни, не сможет получить и обрывка права писать рассказы и романы. Место настоящего писателя – оно, несомненно, не здесь, а в большом мире. Пока я не уйду из кибуца и не начну жить в настоящем мире, у меня нет ни малейшего шанса обрести то, о чем я смогу написать.

Настоящий мир – это Париж. Мадрид. Нью-Йорк. Монте-Карло. Пустыни Африки или леса Скандинавии. При необходимости можно, пожалуй, написать о живописном провинциальном российском городке или даже о еврейском местечке в Галиции. Но здесь? В кибуце? Что тут вообще есть? Птичник да коровник? Дом детей? Комиссия, распределяющая дежурства? Склад предметов первой необходимости? Мужчины и женщины, которые поднимаются спозаранку, идут на работу, возвращаются, принимают душ, пьют чай, немного читают перед сном и засыпают, сморенные усталостью, когда еще и десяти нет? И в квартале Керем Авраам тоже не было ничего такого, что стоило бы описывать, одни лишь блеклые люди, чья жизнь сера и невыразительна. Примерно такая же, как и здесь, в Хулде. Я даже Войну за независимость прозевал: родился слишком поздно, и от войны мне достались лишь жалкие крохи – наполнял песком мешки, собирал пустые бутылки и бегал с записками от штаба Народной стражи до наблюдательного поста на крыше дома семейства Слонимских.

Правда, в кибуцной библиотеке я открыл двух-трех писателей – настоящих мужчин, с успехом писавших вполне хемингуэевские рассказы о кибуцной жизни: Натан Шахам, Игал Мосинзон, Моше Шамир. Но они были из поколения, которое переправляло в Эрец-Исраэль нелегальных репатриантов, которое провозило под носом у англичан контрабандное оружие, взрывало британские штабы, которое отбило нападение арабских армий. Их проза казалась мне окутанной ароматом коньяка и сигаретным дымом, опаленной порохом. И все они жили в Тель-Авиве, который более или менее, но уже связан с настоящим миром, – там кафе, в которых молодые художники сидят со стаканами выпивки, там кабаре, скандалы, театры, там богема, там запретная любовь, там отчаянные страсти. Это тебе не Иерусалим или Хулда.

Хоть кто-нибудь во всем кибуце Хулда пил коньяк? Кто-нибудь слыхал там о дерзких женщинах и страстной любви?

Чтобы писать так, как пишут эти настоящие мужчины, мне следует прежде добраться до Лондона или Милана. Но как? Ведь простой кибуцник не может в поисках вдохновения внезапно взять и отправиться жить в Лондон. Чтобы у меня появился шанс добраться до Парижа или Рима, я прежде должен стать знаменитым, то есть написать великолепную книгу. Но чтобы написать великолепную книгу, я должен пожить сначала в Лондоне или Нью-Йорке. Замкнутый круг. Ловушка.

* * *

Из этой ловушки меня вызволил Шервуд Андерсон. Всю свою жизнь я буду благодарен ему за это. В сентябре 1959-го в серии “Народная библиотека” вышла книга Шервуда Андерсона “Уайнсбург, Огайо” в переводе Аарона Амира. Пока я не прочитал эту книгу, я не подозревал, что на свете есть город Уайнсбург, да и об Огайо не слышал. Впрочем, смутно мне все же что-то помнилось – из “Тома Сойера” и “Гекльберри Финна”. И вот появляется эта скромная книга и совершенно потрясает меня. Всю летнюю ночь, до половины четвертого утра, вышагивал я по кибуцным тропинкам, ошеломленный, возбужденный, опьяненный, разговаривал вслух сам с собой, подпрыгивал. Напевал, плакал – от избытка благоговения, радости и душевного подъема. Я нашел!

Книга “Уайнсбург, Огайо” представляет собой нечто вроде ожерелья, на которое нанизаны истории и эпизоды, произрастающие друг из друга и связанные друг с другом, главным образом, тем, что действие их происходит в одном городке, захудалом, жалком, забытом богом. Маленькие люди населяют эту книгу: старый столяр, растерянный мальчишка, хозяин постоялого двора, девушка-служанка. Рассказы связаны еще и тем, что герои перетекают из одного в другой: те, что были главными в одной истории, появляются как персонажи второго плана в другой.

События, вокруг которых закручиваются сюжеты, незначительные, будничные, сотканные из местных сплетен, из скромных мечтаний, которые никогда не воплощаются в жизнь. Старый столяр и старый писатель беседуют о высоте кровати, а мечтательный парень по имени Джордж Уиллард, начинающий репортер местной газеты, прислушивается к их беседе, думая о своем. И есть там еще один чудаковатый старик – Бидлбаум. И девушка, высокая и черноволосая, которая зачем-то выходит замуж за некоего доктора Риффи, но спустя год умирает. И Авнер Грофф, пекарь, и еще один доктор – Персиваль, “крупный мужчина с перекошенным ртом, с желтыми усами, вечно одетый в белую грязную безрукавку, из карманов которой выглядывали несколько сигарет, черных, тонких, дешевых”. И еще образы, которые, как я считал до той ночи, не имеют права на жизнь в литературе, разве что в качестве проходных. И вот в книге Шервуда Андерсона в центре – проблемы и люди, относительно которых я был совершенно уверен, что они не достойны литературы. Женщины там вовсе не дерзкие красавицы, таинственно-соблазнительные. Мужчины не решительные смельчаки, не молчаливые угрюмцы, их не окружают клубы сигаретного дыма и загадочная меланхолия.

* * *

Так рассказы Шервуда Андерсона вернули мне то, что отбросил я, когда оставил Иерусалим. По сути, это был прах, по которому я ступал в детстве, однако ни разу не удосужился нагнуться и коснуться его. Убогость, пронизавшая жизнь моих родителей. Слабый запах клейстера, мешающийся с запахом селедки, всегда сопровождавший супругов Крохмаль и пропитавший их кукольную мастерскую. Квартира учительницы Зелды с ее коричневой полутьмой и этажеркой из фанеры. И дом писателя Зархи, сердечника, жена которого страдала мигренями. И закопченная кухня Церты Абрамской. И две птицы Сташека и Малы Рудницких – лысая живая птица и птица-шишка. И кошачья стая в доме учительницы Изабеллы Нахлиэли, и ее муж, кассир с вечно приоткрытым ртом. И старый грустный Стах, плюшевый щенок моей бабушки Шломит, с его печальными глазками-пуговицами, в него запихивали нафталиновые шарики, чтобы не завелась моль, его нещадно лупили, выколачивая пыль, пока в один прекрасный день он не надоел, и тогда его завернули в старую газету и выбросили в мусорный бак…

Я вдруг осознал, откуда пришел: из клубка, в котором сплелись неуверенность, печаль, претенциозность, тоска, насмешка, бедность, провинциальность, сентиментальность, идеалы, давным-давно канувшие в прошлое, подавляемые страхи, покорность и отчаяние. Кислое домашнее отчаяние. Я пришел оттуда, где жалкие лжецы прикидываются опасными террористами или борцами за свободу, где несчастные переплетчики изобретают универсальные формулы Избавления, где зубные врачи под великим секретом сообщают всем своим соседям о личной переписке со Сталиным, где учительницы музыки, воспитательницы детских садов и домохозяйки, заливаясь слезами в своих постелях, томятся и тоскуют ночами по жизни, полной искусства и бурных страстей, где люди, одержимые манией писательства, все пишут и пишут возмущенные письма в редакцию профсоюзной газеты “Давар”, где профсоюзные чинуши, лицемерно поджав губы, доносят на обитателей квартала, где кассиры, работающие в лавках и кинотеатрах, из ночи в ночь сочиняют стихи и рассказы…

Вот и здесь, в кибуце Хулда, есть животновод – специалист по истории анархистского движения в России; есть учитель, внесенный под номером 84 в список кандидатов от Социалистической партии в Кнессет второго созыва; есть красавица-портниха, любительница классической музыки, которая каждый вечер рисует пейзажи родной бессарабской деревни, уже исчезнувшей с лица земли… И есть стареющий холостяк, любящий сидеть в одиночестве на скамейке под вечерним ветерком и смотреть издалека на маленьких девочек; и есть водитель грузовика, обладатель красивого тенора, втихомолку мечтающий об опере; и два завзятых идеолога, вот уже четверть века осмеивающих друг друга и устно, и письменно… И женщина, слывшая в юности первой красавицей в своем классе в Польше, даже появившаяся однажды перед кинокамерами, а теперь она день за днем сидит за продуктовым складом, на грубом табурете, в широком фартуке, толстая, неухоженная, с красным лицом, целый день она нарезает огромные груды овощей, время от времени утирая краешком своего фартука то ли слезу, то ли пот, то ли и то и другое…

* * *

Книга “Уайнсбург, Огайо” вдруг открыла для меня мир “по Чехову” – еще до того, как довелось мне открыть самого Чехова. Отныне мир не был миром Достоевского, Кафки, Кнута Гамсуна, Хемингуэя и Игаля Мосинзона. Отныне не было таинственных женщин на мостах и мужчин с поднятыми воротниками в сигаретном дыму баров.

Эта скромная книга стала для меня переворотом сродни перевороту, совершенному Коперником, только наоборот. Коперник открыл, что мир наш, Земля, отнюдь не является центром Вселенной, а лишь одна из планет Солнечной системы. А Шервуд Андерсон открыл мне глаза: ты в центре интересного мира, пиши о нем. Благодаря ему я вдруг осознал, что мир литературный не зависит ни от Милана, ни от Лондона, а всегда вращается вокруг того, кто его создает. В нем ты – центр Вселенной.

В комнатке для чтения и дискуссий, располагавшейся за читальным залом на нижнем этаже дома культуры, я выбрал столик в самом углу. Там по вечерам я раскрывал коричневую ученическую тетрадь, на которой было написано “Общая тетрадь”. Рядом с тетрадью я клал шариковую ручку “Глобус” и карандаш с ластиком на конце. А еще ставил пластмассовую кружку бежевого цвета с теплой водой из-под крана.

Это был мой центр Вселенной.

* * *

За тонкой перегородкой, в читальном зале, Мойше Калкер, Алешка и Алек яростно спорят о последней речи Моше Даяна, в которой он “бросил камень в окно пятого этажа” (это тонкий намек на то, что Даян атаковал бюрократов из Всеобщей конфедерации профсоюзов, руководство которой обитало на пятом этаже всем известного здания в Тель-Авиве). Трое некрасивых и уже немолодых мужчин спорят со страстью, не умолкая, выпевая слова так, будто они – ешиботники из польского местечка.

Алек, человек трудолюбивый и решительный, всегда старается играть роль “компанейского парня, говорящего прямо, без уверток”. Женат он на женщине по имени Зушка, она не вполне здорова, но вечера он, как правило, проводит в компании холостяков. Сейчас он безуспешно пытается втиснуть слово в диалог Алешки и Мойше Калкера:

– Секундочку, вы оба не правы.

– Дайте же мне, дайте мне, пожалуйста, секунду, чтобы сказать, это разрешит все ваши разногласия.

Алешка и Мойше Калкер – люди одинокие. Они почти ни в чем не согласны друг с другом. И тем не менее они неразлучны вечерами: всегда вместе в столовой, вместе прогуливаются по дорожкам, вместе отправляются в читальный зал. Алешка застенчив, как ребенок, он круглолиц, улыбчив, скромен, добр, но его смущенные глаза всегда опущены и смотрят в землю, как будто сама его жизнь – повод для стыда. Однако во время споров этот Алешка распаляется не на шутку, от него буквально искры летят, глаза, кажется, вот-вот выскочат из орбит. На добром его детском лице уже не застенчивость, а обида, словно собственное мнение оскорбляет его.

Что же до Мойше Калкера, электрика, то это человек тонкий, горько-язвительный, во время спора лицо его кривится, так что кажется, будто он тебе заговорщицки подмигивает; все его намерения окутаны надменной злобой: он улыбается и подмигивает с таким мефистофельским видом, как если бы всю жизнь искал и наконец-то нашел, где она гнездится в тебе, эта топкая грязь, которую ты до сих пор успешно скрывал от глаз всего мира. И это открывшееся в тебе болото доставляет ему огромное удовольствие – ведь все считают тебя человеком положительным, но только нам с тобой известна омерзительная правда, которую ты скрываешь за семьюдесятью семью замками.

Алек мягко пытается погасить разногласия между Алешкой и Мойше Калкером, но они тотчас объединяются и набрасываются на него.

Алешка говорит:

– Прости меня, Алек, но ты, видимо, молишься не по тому молитвеннику, по которому молимся мы.

Мойше Калкер добавляет:

– Ты, Алек, пока все едят чолнт, распеваешь национальный гимн, а когда наступает День траура 9 ава, у тебя все еще длится веселье Пурима.

Алек обижается, поднимается, чтобы уйти, но парочка холостяков тут же хором заявляет, что проводят его. И, как всегда, он приглашает их к себе, Зушка очень обрадуется, выпьем чаю, но они отказываются. Всегда отказываются. Вот уже многие годы он приглашает их на чашку чая после читального зала, и все эти годы они неизменно отказываются. Пока однажды…

Вот так я буду писать свои рассказы.

А поскольку на дворе уже ночь и совсем близко за забором воют шакалы, я и шакалов введу в рассказ. Почему бы и нет. Пусть повоют немного под окнами. И ночного сторожа, который потерял сына в одной из операций возмездия. И вдову, любительницу посплетничать, которую за спиной называют “паучиха”. И лающих собак. И шелест кипарисов, трепещущих сейчас в темноте, – они шевелятся и кажутся мне шеренгой людей, молящихся шепотом.

* * *

Вот такое богатство получил я от Шервуда Андерсона. И однажды мне даже удалось вернуть ему грошик-другой в счет долга. В Америке Шервуд Андерсон, друг и сверстник Уильяма Фолкнера, почти забыт. Только на кафедрах английской литературы то тут, то там все еще всплывают его книги. И вот несколько лет назад получил я письмо от издательства “Нортон”: они намерены переиздать сборник рассказов Андерсона – “Смерть в лесах и другие рассказы”. И поскольку слышали они, что я очень ценю этого писателя, то не буду ли я столь любезен написать пару строк, которые издатель напечатает на обложке книги, чтобы посодействовать продажам…

Это как если бы к лабуху из кабака обратились с просьбой позволить использовать его имя для популяризации произведений Баха.

59

Была в кибуце Хулда воспитательница детсада, она же учившая первоклашек, лет тридцати пяти, назову ее Орна. Она работала по найму и каждый четверг уезжала к своему мужу, а рано поутру в воскресенье возвращалась на работу в Хулду. Жила она у нас в угловой комнате одного из старых домиков. Однажды она пригласила меня и еще двух девочек к себе, чтобы поговорить о книге стихов Натана Альтермана “Звезды на улице”, послушать вместе с ней концерт для скрипки с оркестром Мендельсона и октет Шуберта. Патефон стоял на плетеном табурете в углу комнаты. Были еще там и кровать, и стол, и два стула, и электрический чайник, и платяной шкаф за цветастой занавеской, и гильза от снаряда, превращенная в цветочную вазу, из которой торчал букетик фиолетовых колючек.

На стенах развесила Орна репродукции картин Гогена – таитянские женщины, тучные, сонные, обнаженные, – а также несколько собственных карандашных рисунков, вставленных в рамки. Быть может, под влиянием Гогена, но и Орна рисовала полнотелых обнаженных женщин, полулежащих или сидящих. Все эти женщины – и Гогена, и Орны – выглядели такими сытыми, такими расслабленными, словно после долгих любовных утех. Но по их непринужденным позам было ясно, что они готовы и далее изливать негу и наслаждения на тех, кто ими еще не насытился.

На книжной полке в изголовье кровати я обнаружил “Рубайи” Омара Хайяма, “Чуму” Альбера Камю, “Пер Гюнта” Ибсена, а рядом – книги Хемингуэя, Кафки, Натана Альтермана, Леи Гольдберг, Хаима Гури, Натана Ионатана, Зерубавела Гилада, “Путь мужчины” Игаля Мосинзона, “Стихи раннего утра” Амира Гилбоа, “Полуденную землю” Аин Гилеля, а также две книжки Рабиндраната Тагора. (Через несколько недель я на свои скудные карманные деньги купил ей “Светлячков” Тагора и подписал: “Глубоко тронут”.)

У Орны были зеленые глаза, длинная тонкая шея и мелодичный, ласковый голос. Ладони маленькие, с нежными пальцами, а груди полные, налитые, бедра округлые. Выражение лица у нее почти всегда было серьезным и сдержанным, но стоило ей улыбнуться, как все менялось: улыбка была обворожительная, легкая, почти игривая, словно Орна подмигивала тебе, давая знать, что знает все твои тайные мысли и прощает тебя за них. Подмышки у нее были выбриты неровно, и казалось, что они будто заштрихованы карандашом – тем самым, которым она рисовала своих красавиц. Когда Орна стояла, то почти всегда переносила центр тяжести на левую ногу, и правое бедро становилось идеально округлым. Она любила рассуждать об искусстве и вдохновении и нашла во мне преданного слушателя.

* * *

Спустя несколько дней набрался я смелости, прихватил с собой томик стихов Уолта Уитмена “Листья травы” в переводе Галкина и отправился к Орне, я был на этот раз один. Лет десять назад я так, бывало, приходил на улицу Цфания, к другой учительнице – Зелде…

Орна была одета в длинное платье, которое застегивалось спереди на ряд больших пуговиц. Платье было кремового цвета, но электрический свет, пропущенный через абажур, обтянутый оранжевым пальмовым волокном, придавал ему красноватый оттенок. Когда Орна стояла между мной и лампой, сквозь ткань ее платья отчетливо обозначались контуры бедер и линия трусов. Она поставила на патефон “Пер Гюнта” Грига, села рядом со мной на кровать, покрытую восточным ковром, и принялась объяснять, какие именно чувства выражает та или иная часть музыкального произведения. Я же потом почитал ей отрывки из “Листьев травы” и порассуждал о влиянии Уолта Уитмена на стихи Аин Гилеля. Орна угостила меня мандаринами, напоила ледяной водой из кувшина, прикрытого марлей. А когда захотела, чтобы я замолчал, положила мне руку на колено, после чего прочла мрачные стихи Ури Цви Гринберга, но не из сборника “Реховот при Реке”, строки которого любил с жаром декламировать мой папа, а из неизвестной мне книжки со странным названием “Анакреон на полюсе скорби”. Затем она попросила меня, чтобы я рассказал ей кое-что о себе, но я не знал, что рассказывать, и пустился трещать без умолку, пока Орна не положила мне руку на затылок и не сказала:

– Хватит, давай посидим немного в тишине.

В половине одиннадцатого я встал, попрощался и отправился бродить под звездами среди складов и птичников. Я был невероятно счастлив, потому что Орна пригласила меня приходить еще – может, даже и завтра.

Через неделю-другую уже гуляли по кибуцу слухи, кое-кто меня называл “новый теленок Орны”. В кибуце у нее было несколько таких ухажеров-собеседников, но только мне было шестнадцать и только я знал наизусть “Веселых нищих” Альтермана и “Молнии поутру” Леи Гольдберг. Пару раз, уходя от нее, я видел в тени эвкалиптов силуэт – то был поклонник, дожидавшийся, когдя я наконец уйду. Снедаемый ревностью, я однажды задержался под живой изгородью и видел, как человек входит в комнату, где Орна только что варила для меня крепкий кофе, поставив финджан[60] на огонь, утверждала, что я “необыкновенный”, и даже позволила выкурить вместе с ней сигарету, хотя я учился в одиннадцатом классе. Около четверти часа простоял я там, тень среди теней, пока они не погасили свет.

* * *

Однажды, той же осенью, я пришел в восемь часов вечера к Орне, но не застал ее. Однако, поскольку свет лампы пробивался через задернутые занавески расплывчатым пятном, а дверь не была заперта, я вошел в комнату, устроился на полу и стал дожидаться Орну. Ждал я долго, уже почти затихли голоса на соседних верандах, уступив набирающим силу голосам ночи – далекому плачу шакала, собачьему лаю, мычанью коров, стрекотанью дождевальных установок, хору лягушек и сверчков. Два мотылька трепетали между лампочкой и оранжево-красноватым абажуром. Колючки в гильзе отбрасывали изломанную тень на плитки пола и коврик. Женщины Гогена на стенах и карандашные обнаженные красавицы породили в моем воображении запретный образ – Орна в душе, Орна на кровати, не одна, с Иоавом или с Менди, несмотря на то что где-то есть у нее муж, кадровый офицер.

Не вставая, я отодвинул занавеску, прикрывавшую шкаф, увидел цветное белье, ночную рубашку из нейлона, почти прозрачную, персикового цвета. Я лежал на коврике, перебирая пальцами прозрачную ткань одной рукой, а вторая рука неизбежно подбиралась к бугру, набухшему в штанах, глаза мои закрылись… я понимал, что обязан прекратить… но еще чуть-чуть… И вот я с трудом остановился, открыл глаза и увидел перед собой Орну: босая, она стояла на краю ковра и наблюдала за мной. Правое бедро – идеальная округлость, в которую упирается рука, другая рука поглаживает плечо, по которому рассыпались волосы. Она смотрела на меня, и лукавая улыбка играла у нее на губах. Зеленые глаза смеялись и словно говорили: “Я знаю, знаю, что ты наверняка хотел бы умереть сейчас прямо на месте, я знаю, что ты бы меньше испугался, если бы вместо меня здесь стоял убийца с автоматом, я знаю, что ты сейчас несчастен из-за меня, но посмотри на меня, разве я напугана, разве… Ну, довольно с тебя несчастья…”

От ужаса и отчаяния я зажмурился. Может, я сплю, может, ничего нет и мне все приснилось. Это, конечно, тоже омерзительно, но не так омерзительно, как наяву.

– Я помешала тебе, – раздался голос Орны.

Она вовсе не засмеялась. Через паузу сказала:

– Извини, мне жаль.

И вдруг, изобразив бедрами этакое вращение, возразила самой себе, что вовсе ей и не жаль, что ей приятно смотреть на меня, на мое искаженное страданием лицо.

Больше ничего она не сказала, потому что начала расстегивать пуговицы на своем платье. Она стояла надо мной и расстегивала на платье пуговицы. И мне хотелось продолжать. Но как я мог. Я снова зажмурился, снова открыл глаза, поморгал и посмотрел на Орну. Ее улыбка убеждала не бояться – что тут, собственно, такого, тебе все разрешено. И ее налитая грудь тоже уговаривала меня. А затем Орна опустилась на колени, на ковер, рядом со мной, взяла мою руку и отвела ее от бугра в штанах, положила на него свою ладонь, затем расстегнула, освободила – и поток искр, словно метеоритный ливень, пронесся по всему моему телу, и снова я зажмурился, но не прежде чем увидел, как она сбрасывает платье, наклоняется надо мной, берет обе мои руки, направляет их сюда и сюда, и губы ее касаются моего лба, моих сомкнутых глаз, а потом она взяла своей рукой и вобрала меня всего, и в это мгновение прокатился по всему моему нутру мягкий рокот, и тут же пронзила молния. Орна зажала мне рот и, только убедившись, что я затих, отвела руку, но тут же накрыла мои губы снова, потому что я вовсе не затих. Она легонько засмеялась, погладила меня, как гладят ребенка, и снова поцеловала в лоб и окутала мое лицо своими волосами, и я, едва не плача от счастья, принялся благодарно целовать ее – лицо, руки, волосы, я хотел что-то сказать, но она снова прикрыла мне рот, и я замолчал.

Спустя час или два она разбудила меня, и тело мое просило у нее еще и еще, и мне было стыдно, но она не скупилась, шептала с улыбкой: “Возьми же”. И еще: “Глядите, что за маленький дикарь”. Ноги у нее были золотистыми от загара, на бедрах легчайший, едва заметный пушок… В очередной раз придушив фонтан моих вскриков, она подняла меня, помогла привести себя в порядок, нашла мою одежду, налила мне стакан воды из глиняного кувшина, погладила меня по голове, прижала к груди, поцеловала в последний раз (поцелуй пришелся в нос) и отправила меня в прохладу густой тишины, какая бывает в три часа ночи осенью.

Но когда я пришел к ней на следующий день, собираясь попросить прощения или надеясь на повторение чуда, она сказала:

– О, ты что-то бледный, что случилось? Ну-ка, выпей воды.

Усадила меня на стул и продолжила:

– Милый, никакой беды не случилось, но я хочу, чтобы все было так, как до вчерашнего дня. Ладно?

Разумеется, выполнить ее желание для меня было непосильно. И она это чувствовала. Какое-то время мы еще встречались, читали стихи под звуки Шуберта, Грига, Брамса, но вечера эти постепенно сделались серыми и вскоре прекратились. И только улыбка ее еще какое-то время издали касалась моего лица – улыбка, полная радости и симпатии. Орна смотрела на меня не как женщина, принесшая жертву, не как благодетельница, а как художница, глядящая на свое творение, от которого она уже отдалилась, но когда картина попадается ей на глаза, то вспоминает она работу над ней с радостью.

* * *

Вот с тех самых пор хорошо мне среди женщин. Как дедушке моему Александру. Хотя с течением лет я кое-чему научился, а порою, случалось, и обжигался, но и по сей день – как в тот вечер в комнате Орны, – и по сей день мне всегда кажется, что в руках женщины находятся все ключи наслаждения. Выражение “одарить милостями” кажется мне вернее и точнее всех других. Милости женщины пробуждают во мне, кроме влечения и восторга, и детскую благодарность, и желание припасть к ее ногам, и ощущение, что я не достоин всех этих чудес. И за единую каплю я благодарю с изумлением и ощущением чуда – что уж говорить о безбрежном море. И вечно – как нищий у порога: ведь женщина всегда и выше, и щедрее меня, и лишь в ее воле – одарить или нет.

Возможно, присутствует тут и зависть к сексуальности женщины: она настолько богаче, тоньше, сложнее, насколько скрипка богаче, тоньше, сложнее в сравнении, скажем, с барабаном. Разве сразу же после появления на свет не ждала меня женщина, которой я только что причинил боль, а она воздала мне нежностью, милосердием, добром за зло – дала мне грудь. Тогда как представитель мужского рода, в противовес этому, подкарауливал меня с ножом в руке – чтобы совершить обряд обрезания.

* * *

В ту ночь Орне было лет тридцать пять, она была более чем вдвое старше меня. И можно сказать, что метала она пурпурный, карминный, лазурный, жемчужный бисер перед маленьким зверенышем, который не знал, что со всем этим делать, и глотал, не пережевывая, давясь от изобилия. Спустя несколько месяцев она покинула кибуц. Через год я узнал, что она развелась и снова вышла замуж. Потом она вела колонку в одном из женских еженедельников…

И вот совсем недавно в Америке, после лекции и перед приемом в мою честь, в плотном кольце желающих задать вопросы, поговорить, вдруг возникла Орна – зеленоглазая, сияющая, в светлом платье с пуговицами, только постарше той, что я знал в юности. Глаза ее светились, и улыбка вновь сообщала, что ведомы ей все тайны, – соблазняющая улыбка, утешающая, милосердная, как в ту ночь. И я, словно сраженный чудом, оборвал себя на половине фразы, пробился к Орне через толпу, отталкивая всех, оттолкнул даже старуху с отсутствующим взглядом в инвалидной коляске, которую Орна катила, схватил и обнял Орну, и произнес дважды ее имя, и поцеловал ее в губы. Она мягко отстранилась, не переставая улыбаться, отчего я покраснел как мальчишка, показала на старуху в инвалидном кресле и сказала по-английски:

– Вот Орна. Я – дочь. К сожалению, мама моя уже не разговаривает. И уже не очень-то узнает.

60

Примерно за неделю до смерти маме вдруг стало легче. Снотворное, которое прописал ей новый врач, сотворило чудо в течение одной ночи. Под вечер мама приняла две такие таблетки и в половине восьмого уснула прямо в одежде на моей кровати и проспала почти сутки – до пяти вечера следующего дня. Она встала, умылась, попила, а ближе к вечеру, возможно, проглотила одну или две из этих новых таблеток, потому что и на этот раз она уснула в половине восьмого вечера и проспала до утра. А утром, когда папа встал, чтобы выжать и подогреть апельсиновый сок для нас с мамой, она тоже встала, надела халат и фартук, причесалась и приготовила настоящий завтрак, как делала до болезни: яичница-глазунья, овощной салат, баночки простокваши, тонко нарезанный хлеб. У папы ломти получались всегда толстые и кривые, мама смеялась, что это колоды.

И вот в семь утра мы сидели на плетеных табуретках вокруг кухонного стола, покрытого цветастой клеенкой. Совсем как прежде. И мама рассказывала о богатом торговце мехами, еврее, жившем в Ровно. Торговец этот вел дела так ловко, что даже из Парижа и Рима слали к нему гонцов за редким мехом, за “серебристой лисой”, – мех сверкал и искрился, словно изморозь в лунную зимнюю ночь.

– И вот в один прекрасный день купец этот стал убежденным вегетарианцем. Он передал тестю-компаньону всю свою разветвленную торговлю мехами. А еще через какое-то время построил в лесу избушку, оставил свой дом и переселился туда. Душа его затосковала – он не мог простить себе тысяч лисиц, которых охотники убивали для него, чтобы процветала его меховая фабрика. В конце концов он исчез. Когда мы с сестрами хотели напугать друг дружку, то в темноте рассказывали, как бывший торговцем мехом бродит голый по лесам. Обезумевший, воет он совсем как воют лисицы. И от этого воя у людей волосы дыбом встают. А всякий, кому довелось столкнуться в лесу с человеком-лисой, возвращается абсолютно седым.

Папа, ужасно не любивший подобные сказки, поморщился и спросил:

– Прости, что это должно означать? Аллегория? Предрассудки? Или просто одна из бабушкиных сказок? – Но поскольку он был очень рад, что мамино состояние улучшилось, то тут же взмахнул рукой и добавил: – Да какая разница.

Мама торопила нас, чтобы мы не опоздали: папа на работу, а я в школу. У самой двери, когда папа надевал галоши, а я сражался с сапогами, у меня вдруг вырвался протяжный лисий вой, такой, от которого стынет кровь, так что даже папа вздрогнул, но тут же опомнился и замахнулся, чтобы влепить мне пощечину. Но мама встала между нами, прижала меня к себе, улыбнулась и сказала:

– Это все я виновата. Простите меня.

Это было ее последнее объятие.

В половине восьмого мы с папой вышли из дома, не разговаривая друг с другом, потому что папа все еще сердился на меня. За воротами он повернул влево, в сторону здания “Терра Санта”, а я направо, к школе “Тахкемони”.

* * *

Вернувшись в тот день из школы, я застал маму одетой в светлую юбку с двумя рядами пуговиц и в свитер цвета морской волны. Лицо у нее было расслабленным, словно все дни болезни стерлись и забылись за одну ночь. Она сказала, чтобы я поставил портфель, но не раздевался. Затем мама надела пальто, и я с удивлением услышал:

– Сегодня мы не будем обедать дома. Сегодня я приглашаю двух главных мужчин моей жизни в ресторан. Но твой папа пока еще ничего не знает. Устроим ему сюрприз? Давай вдвоем погуляем по городу, потом пойдем к “Терра Санта”, вытряхнем оттуда папу, как вытряхивают книжную моль из книжной пыли, и отправимся обедать. А куда – я тебе не скажу, так что и тебя ждет сюрприз.

Я не узнавал маму: голос ее звучал так необычно, торжественно, словно она декламировала в школьном спектакле. Голос лучился светом и теплом, а когда она произносила “как вытряхивают моль”, голос слегка дрогнул, и на миг во мне поднялась неясная тревога, поднялась и тут же исчезла. Осталось лишь радостное предвкушение, ожидание сюрприза, радость от чудесного маминого настроения, от ее возвращения к нам.

* * *

Родители редко бывали в ресторанах. Разве что иногда встречались с друзьями в кафе на улице Яффо или на улице Кинг Джордж. Однажды, в пятидесятом или пятьдесят первом году, когда мы втроем гостили у тетушек в Тель-Авиве, папа в последний день нашего визита, перед возвращением в Иерусалим, вдруг объявил себя “бароном Ротшильдом на один день” и пригласил всех – двух маминых сестер с мужьями и сыновьями – в ресторан “Мозег” на углу улиц Бен-Иехуда и Буграшов. Нам накрыли стол на девять персон. Папа восседал во главе, между двумя мамиными сестрами. Он посчитал, что рассадить всех следует так, чтобы ни одна из сестер не сидела рядом со своим мужем и чтобы никто из нас, детей, не сидел между своими родителями: он точно надумал перетасовать колоду карт. Дядя Цви и дядя Бума отнеслись к приглашению с подозрением, чувствовали себя не в своей тарелке и без всякого воодушевления пригубили заказанное папой светлое пиво, которое никогда не пробовали. Говорить тосты они отказались, отдав сцену в полное папино распоряжение. Он же решил, что нас всех волнует самая важнейшая тема – древние еврейские рукописи, обнаруженные в Иудейской пустыне. А посему прочитал нам подробнейшую лекцию, длившуюся весь суп и все главное блюдо. Он говорили и говорил о рукописных свитках, найденных в пещере Кумрана, о шансах отыскать в расселинах бесплодной пустыни новые сокровища, ценность которых будет превыше всего золота мира. В конце концов мама, сидевшая между дядей Цви и дядей Бумой, заметила мягко:

– Может, на сегодня достаточно, Арье?

И папа угомонился. До конца трапезы беседа ветвилась в нескольких направлениях. Мой старший двоюродный брат Игаэл спросил разрешения и повел младшего двоюродного брата Эфраима к морю, которое было совсем рядом. Вскоре и я отказался от общества взрослых и отправился на поиски побережья.

* * *

Но кто мог ожидать, что именно мама решит вдруг выступить с инициативой похода в ресторан? Мама, которую мы привыкли видеть сидящей день и ночь в кресле, неподвижно глядящей в окно? Мама, которой я только несколько дней назад уступил свою комнату, убежав от ее молчания к папе?

Такой красивой и элегантной выглядела мама в то утро – в свитере цвета морской волны, в светлой юбке, в нейлоновых чулках со швом сзади, в туфлях на высоких каблуках, – такой красивой, что люди поворачивали головы, провожая ее взглядом, когда мы шли по улице. Пальто свое она несла, перекинув через руку, а вторую руку протянула мне.

– Сегодня ты – мой кавалер. – И, словно приняв на себя и роль папы, добавила: – Кавалер – это рыцарь, имеющий коня. “Шевалье” по-французски и означает “рыцарь”.

А потом сказала:

– Есть немало женщин, которых притягивают властные мужчины. Словно пламя – бабочек. Но есть женщины, которые более всего нуждаются не в герое и даже не в пылком любовнике, а в преданном друге. Ты запомни: когда вырастешь, держись подальше от женщин, любящих властелинов, а среди тех, кому нужен мужчина-друг, постарайся найти не ту, что нуждается в друге, потому что ее жизнь пуста, а ту, что с радостью наполнит твою жизнь. И запомни: дружба между мужчиной и женщиной – вещь редкая и намного-намного более дорогая, чем любовь. Любовь, по сути, вещь довольно грубая, совсем не такая утонченная, как дружба. Дружба подразумевает и определенную душевную тонкость, и умение слушать, и чувство меры.

– Ладно, – сказал я.

Я хотел, чтобы она перестала говорить о вещах, которые меня не касаются, чтобы мы поговорили о другом. Вот уже несколько недель мы не разговаривали, и мне жаль было тратить эти минуты, которые были только ее и моими. Когда приблизились мы к центру города, она вновь взяла меня за руку, засмеялась и спросила вдруг:

– Что ты думаешь о маленьком братике? Или сестричке?

И, не дожидаясь ответа, сказала с грустной веселостью, вернее, не с веселостью – грусть ее была только обернута в улыбку:

– Однажды ты женишься, и у тебя будет семья, так вот я очень прошу тебя не брать пример с нашей с твоим отцом семейной жизни.

Эти ее слова я запомнил в точности. Как и ее улыбающийся голос. Мы были уже на улице Кинг Джордж, держась за руки, прошли мимо сиротского приюта “Талита куми”. Было половина второго. Мама надела пальто. Дул холодный восточный ветер с колючим дождем. Он был такой сильный, что прохожие не справлялись со своми зонтами. Мы же свой зонт даже не пытались открыть. Так, держась за руки, мы с мамой миновали приют, Дом Фрумина, где временно размещался Кнессет, потом “Дом ступеней”. Это было в начале первой недели января 1952 года. За несколько дней до ее смерти.

* * *

Когда дождь усилился, мама предложила:

– Давай-ка зайдем ненадолго в кафе. Папа наш не убежит.

С полчаса мы провели в кафе, которое принадлежало “йеке”, уроженцам Германии. Оно располагалось в самом начале Рехавии, напротив зданий Еврейского агентства, где в то время размещалась и канцелярия главы правительства. Мама достала из сумочки пудреницу с маленьким круглым зеркальцем, расческу, поправила волосы, припудрилась. А во мне бурлили гордость за ее красоту, радость по поводу ее выздоровления, ответственность, возложенная на меня, – оберегать от некоей тени, о существовании которой я только догадывался. Даже не догадывался, а улавливал, осязал – как некое неудобство, тонкое и странное. Так ребенок иногда воспринимает вещи, которые находятся за пределами его понимания, но он чувствует их.

– Ты в порядке, мама?

Она заказала себе чашку крепкого черного кофе, а мне капучино, хотя прежде мне такое не позволяли: “кофе-это-не-для-детей”. Еще она заказала мне шоколадное мороженое, хотя у нас считалось, что мороженое – источник простуды, а уж в холодный зимний день гарантированно. Да еще до обеда. От осознания своей ответственности я ограничился лишь двумя-тремя ложками. Время от времени я спрашивал у мамы, не холодно ли ей? Не устала ли она? Нет кружится ли у нее голова? Ведь ты только что выздоровела, выбралась из болезни… И будь осторожна, мама, возле туалета темно, и там две ступеньки. Гордость, тревога, ответственность переполняли меня. Словно, пока мы находимся в этом кафе, она – беспомощная девочка, а я – ее кавалер-рыцарь. Или ее отец.

– Ты в порядке, мама?

* * *

В здании “Терра Санта”, где размещались несколько отделов Еврейского университета с того времени, как в ходе Войны за независимость была перекрыта дорога в кампус на горе Скопус, мы расспросили, где находится отдел периодики, и поднялись на третий этаж.

Переступив порог отдела, мы увидели прямо перед собой начальника отдела доктора Фефермана, деликатного и доброго человека. Подняв глаза от груды бумаг, он радушно взмахнул обеими руками и пригласил: “Входите, входите, пожалуйста”. И папу мы увидели. Со спины. Но в течение долгой минуты не могли узнать его, потому что на нем был серый халат библиотекарей, защищающий одежду от пыли, неизменной спутницы библиотечных хранилищ. Он стоял на верхней ступеньке небольшой стремянки, спиной к нам, сосредоточившись на больших картонных папках, которые доставал одну за другой с высокой полки, разглядывал, листал, ставил на место, вытягивал следующую папку.

За все это время симпатичный доктор Феферман не произнес ни звука, он лишь уселся поудобнее в своем кресле за огромным письменным столом, и только его добрая улыбка становилась все шире, словно все это его забавляло. И два-три сотрудника отдела тоже прекратили работу и заулыбались, поглядывая то на нас, то на спину папы, не говоря ни слова, как бы присоединившись к игре доктора Фефермана. С лукавым любопытством ждали они, когда же наконец заметит человек своих гостей, глазеющих ему в спину.

С верхней ступеньки стремянки папа обратился к начальнику отдела:

– Простите, пожалуйста, доктор Феферман, можно вас на минутку, есть тут, как мне кажется…

И вдруг заметил широкую улыбку начальника и явно забеспокоился – понял, что это он причина улыбки. Глаза доктора Фефермана указали направление, в котором папе следует взглянуть. И когда папа увидел нас с мамой, лицо его, как мне показалось, побледнело. Он вернул на место большую картонную папку, которую держал двумя руками, осторожно спустился со стремянки, огляделся, заметил, что все сотрудники улыбаются, и, словно поняв, что не осталось у него выбора и ему тоже следует улыбнуться, произнес:

– Что за огромный сюрприз!

И, понизив голос, справился, все ли в порядке, не случилось ли чего-нибудь, не приведи господь?

Лицо его было напряженным и озабоченным – такое выражение лица бывает у парня, который в разгаре “вечеринки поцелуев” с одноклассниками вдруг, подняв глаза, замечает своих родителей, с серьезным видом стоящих у порога, и кто знает, сколько времени они уже здесь и что успели увидеть.

Сначала от смущения папа, сам того не замечая, пытался легонько вытолкать нас за дверь, в коридор, но, оглянувшись, произнес, обращаясь ко всему отделу, но главным образом к доктору Феферману:

– Извините, на несколько секунд?..

Однако спустя мгновение передумал: перестал подталкивать нас к выходу, потянул в комнату, к письменному столу начальника отдела, стал представлять ему нас, но вспомнил, что мы видимся не впервые, и сказал:

– Доктор Феферман, вы ведь уже знакомы с моей женой и моим сыном.

С этими словами он развернул нас и по всей форме представил остальным сотрудникам отдела:

– Познакомьтесь, пожалуйста. Это моя жена Фаня, а это мой сын Амос. Ученик. Двенадцати с половиной лет.

Когда мы втроем вышли в коридор, папа спросил, уже не скрывая тревоги:

– Что случилось? Мои родители живы-здоровы? А твои родители? Все в порядке?

Мама его успокоила. Но идея с рестораном вызвала у него недоумение, ведь сегодня не чей-то день рождения. Он колебался, хотел было сказать что-то, раздумал и через мгновение произнес:

– Конечно. Конечно. Почему бы и нет? Отпразднуем твое выздоровление, Фаня, или, по крайней мере, явное улучшение, происшедшее прямо-таки за одну ночь. Да. Мы, конечно же, отпразднуем.

Однако его лицо, когда он все это произносил, было совсем не праздничным, а весьма озабоченным.

Но затем папа вдруг просветлел, сделался веселым и воодушевленным, обнял нас за плечи, попросил у доктора Фефермана и тут же получил разрешение уйти пораньше, попрощался с сотрудниками отдела, сбросил свой серый халат, осчастливил нас исчерпывающей экскурией по библиотеке: мы побывали в подвальном помещении, в отделе редких рукописей, даже новую копировальную машину посмотрели. Папа представлял нас всем, кто встречался по пути. И был взволнован, словно подросток, знакомящий своих важных родителей с руководством школы.

* * *

Ресторан был почти пустой, он находился на одной из боковых улочек между центральными улицами Бен-Иехуда, Бен-Гилель и Шамай. Дождь возобновился в ту самую минуту, как мы вошли, и папа сказал, что это добрый знак: дождь будто ждал, пока мы не окажемся в укрытии. Будто Небеса выказывают нам сегодня свое благорасположение.

И тут же поправил себя:

– То есть так я сказал бы, если бы верил в знаки свыше, если бы верил, что Небеса интересуются нами. Но Небеса равнодушны. По сути, и большинство людей равнодушны. Равнодушие – это, по-моему, и есть самый явный отличительный признак нашего мира. – И добавил, помолчав: – И вообще, какое благорасположение Небес, когда они такие мрачные и вовсю поливают нас дождем?

Мама сказала:

– Ну. Вы заказывайте первыми, потому что сегодня я – хозяйка. Я вас принимаю. И буду рада, если вы закажете самые дорогие блюда.

Но меню было скромным – соответствующим времени. Папа и я заказали себе овощной суп и куриные котлеты с картофельным пюре. Я не стал рассказывать папе, что сегодня мне впервые в жизни позволили попробовать кофе, съесть шоколадное мороженое перед обедом, да еще в зимний день.

Мама разглядывала меню довольно долго, потом положила его обложкой вверх на стол и лишь после нескольких папиных напоминаний согласилась сделать заказ – всего лишь тарелку белого риса. Папа извинился перед официанткой и любезно объяснил ей, что, мол, так и так, она, то есть моя мама, не совсем еще здорова. Маме подали рис, и пока мы с папой с аппетитом уплетали еду, мама поклевала рис, отодвинула тарелку и заказала себе черный кофе, покрепче.

– Ты в порядке, мама?

Официантка принесла маме кофе, папе – стакан чая. А передо мной она поставила блюдечко с желтым подрагивающим желе. Нетерпеливый папа тут же вытащил кошелек. Но мама сказала:

– Нет уж, будь добр, убери кошелек. Сегодня вы – мои гости.

И папа подчинился – правда, лишь после того, как произнес вымученную шутку о тайных нефтяных скважинах, по-видимому доставшихся маме в наследство.

Мы ждали, когда прекратится дождь. Мы с папой сидели так, что могли видеть кухню, а мама сидела против окна и смотрела на надоедливый дождь. О чем мы говорили, я уже не помню. Но легко предположить, что папа изо всех сил старался развеять молчание.

* * *

Кроме нас, в этот дождливый день сидели в ресторане еще две пожилые женщины, разговаривавшие между собой по-немецки, очень сдержанно и с достоинством. Они были похожи друг на друга и серо-стальными волосами, и птичьими чертами. Сходство это подчеркивалось заостренными подбородками. Старшая женщина выглядела лет на восемьдесят, не меньше, и я предположил, что она, пожалуй, мать второй дамы. Я решил, что и мать, и дочь – вдовы, что живут они вместе, потому что в целом мире нет у них больше ни одной родной души. Я назвал их фрау Гертруда и фрау Магда и вообразил их маленькую и удивительно чистую квартирку – возможно, неподалеку от ресторана, например, у гостиницы “Эден”.

И вдруг одна из них, фрау Магда, та, что помоложе, повысила голос и гневно, с каким-то ядовито-возмущенным взвизгом, резанувшим слух, буквально выплюнула какое-то слово на немецком. И, словно того мало, схватила свою чашку, размахнулась и швырнула ее в стену.

По руслам изрезанных морщинами щек старухи, которую я назвал Гертрудой, потекли слезы. Она плакала беззвучно, даже лицо ее не исказилось. Официантка молча собрала осколки и исчезла. Никто больше не произнес ни слова. Женщины продолжали сидеть друг против друга. Обе очень худые, у обеих стального оттенка вьющиеся седые волосы, линия которых начиналась высоко надо лбом, как у лысеющих мужчин. Старая вдова продолжала беззвучно плакать, ни разу не моргнув. Слезы собирались на остром подбородке и срывались с него капля за каплей, как в сталактитовой пещере. Она даже не пыталась вытереть слезы. Дочь с ожесточенным выражением на лице протянула ей белоснежный, выглаженный носовой платок. Если это и в самом деле была дочь. Старуха не взяла платок, и вторая женщина застыла с протянутой ладонью. И долгое время они так и сидели, будто окаменев: две старые женщины, мать и дочь, с давней, выцветшей, охристой фотографии из запыленного альбома.

А я вдруг спросил:

– Ты в порядке, мама?

Мама, забыв о вежливости, немного развернула свой стул и не сводила глаз с женщин. Мне показалось, что лицо ее снова заливает смертельная бледность, что оно сделалось снова прежним – как во время болезни. Через некоторое время мама извинилась и сказала, что устала и хотела бы вернуться домой. Папа кивнул, тут же встал, выяснил у официантки, где ближайший телефон-автомат, и ушел, чтобы заказать такси. Когда мы выходили из ресторана, маме пришлось слегка опереться на папину руку. Я придержал перед ними дверь, предупредил о ступеньке, открыл дверцу такси. Мы усадили маму на заднее сиденье, а папа убежал обратно в ресторан, чтобы расплатиться по счету. Мама сидела очень прямо, ее карие глаза были широко открыты. Слишком широко.

* * *

Вечером приехал новый доктор. А после его ухода папа пригласил и прежнего доктора. Разногласий между ними не было: оба врача рекомендовали полный покой. Папа уложил маму в моей комнате, принес ей стакан теплого молока с медом, уговорил сделать хотя бы два-три глотка, запить таблетку нового снотворного, спросил, оставить ли ей немного света. Спустя четверть часа он отправил меня посмотреть, как там мама, я заглянул в щелку двери и увидел, что она спит. Мама спала до утра, проснулась очень рано, встала и занялась завтраком. Снова приготовила нам яичницу-глазунью, пока я накрывал на стол, а папа нарезал овощи. Когда мы собрались уходить, мама вдруг сказала, что хочет пройтись со мной в сторону школы, навестить Лиленьку, которая живет там неподалеку.

Потом мы узнали, что Лиленьку мама не застала и отправилась к другой своей подруге, Фане Вайсман, которая тоже училась в ровненской гимназии “Тарбут”. От Фани Вайсман мама ушла незадолго до полудня. Она направилась на Центральную автобусную станцию на улице Яффо, села на тель-авивский автобус, намереваясь навестить своих сестер, а возможно, собираясь пересесть в Тель-Авиве на автобус, идущий в Хайфу, а оттуда поехать в пригород Хайфы – Кирьят Моцкин, в лачугу своих родителей. Но когда мама прибыла на автобусную станцию в Тель-Авиве, она, видимо, передумала, выпила чашку черного кофе в одном из кафе и к вечеру вернулась в Иерусалим.

Дома она пожаловалась на сильную усталость. Выпила две таблетки нового снотворного. А может, и прежнего. Но в эту ночь ей не удалось уснуть, снова на нее напала мигрень. Ночь она провела, сидя в кресле у окна. В два часа ночи мама решила заняться глажкой, зажгла свет в моей, ставшей теперь ее, комнате, разложила гладильную доску, приготовила бутылку с водой, чтобы брызгать на одежду, и гладила несколько часов, пока не занялся рассвет. Когда вся одежда была выглажена, она достала из шкафа постельное белье и перегладила его заново. Когда закончилось и белье, она стала гладить покрывало с моей кровати, но то ли от усталости, то ли от рассеянности она чуть прижгла ткань, и папа проснулся от запаха горелого. Он разбудил и меня, и мы в изумлении уставились на горы переглаженных вещей: каждый носок, каждый носовой платочек, каждая столовая салфетка были тщательно выглажены. Подпаленное покрывало папа сунул под струю воды в ванной, маму мы с ним вдвоем усадили на стул, опустились перед ней на колени, сняли с нее обувь, одну туфлю – папа, а другую – я. Потом папа попросил меня оказать ему любезность и на несколько минут покинуть комнату, поплотнее закрыв за собой дверь. Я дверь закрыл, но прильнул к ней ухом, потому что беспокоился о маме. Около получаса они говорили друг с другом по-русски. Затем папа открыл дверь и попросил, чтобы я побыл с мамой, а сам ушел в аптеку, где купил какое-то лекарство и позвонил в кабинет дяди Цви, работавшего в больнице Цахалон в Яффо, а также дяде Буме – в больничную кассу Заменгоф в Тель-Авиве. После чего вернулся домой и договорился с мамой, что ей стоит нынче же утром поехать в Тель-Авив, к сестрам, чтобы отдохнуть и сменить обстановку. Она может пробыть там, если захочет, до воскресенья и даже до утра понедельника, но в понедельник ей следует вернуться, потому что Лилия сумела устроить маму на прием к врачу после обеда – в больницу “Хадасса”. Если бы не связи тети Лиленьки, то нам пришлось бы ждать очереди не меньше нескольких месяцев.

Поскольку мама была слаба и жаловалась на головокружение, папа настоял, что он поедет с ней и проводит до дома тети Хаи и дяди Цви, а возможно, даже заночует у них, на следующее утро возвратится в Иерусалим первым же автобусом и успеет на работу. Он не обращал внимания на протесты мамы, утверждавшей, что нет никакой необходимости сопровождать ее, что она в состоянии сама добраться до Тель-Авива.

Но папа не желал и слушать. От его веселости не осталось и следа, он был угрюм и решителен. Я же пообещал, что после школы, нигде не задерживаясь, пойду прямо к бабушке Шломит и дедушке Александру, объясню им, что произошло, и останусь у них до папиного возвращения. Только ни в коем случае не обременяй ничем дедушку с бабушкой, помогай там хорошенько, убери посуду после еды, предложи выбросить мусор. И приготовь все уроки, не откладывай на субботу.

И пока мы все это обсуждали, проснулась птица Элиза. Ее веселый мелодичный голос донесся до нас бетховенским щебетаньем: “Ти-да-ди-да-ди…” Мне показалось, что в то утро она выпевала с особым тщанием, с особым воодушевлением. Словно то было первое утро в ее ежизни, словно до этого мгновения тянулась бесконечная ночь. Словно это утро – самое первое вообще во Вселенной. И его Свет – чудо из чудес, с которым ничто не сравнится. И свет этот прорвался через владения Тьмы.

61

Мне было около пятнадцати, когда через два года после смерти мамы я прибыл в Хулду: бледный среди загорелых, худой, этакая “четвертушка курицы”, среди рослых широкоплечих парней, неуемный говорун среди молчунов, сочинитель стихов среди землепашцев и скотников. Все мои новые одноклассники, и парни, и девушки, были воплощением лозунга “в здоровом теле здоровый дух”. И только лишь я был “мечтательной душой в прозрачном теле”. Хуже того, пару раз меня заставали в дальних уголках кибуцной усадьбы с листами бумаги и акварельными красками – я пытался рисовать. Либо прятался в “комнате для дискуссий” на нижнем этаже дома культуры – там я писал. Очень скоро распространился по Хулде маккартистский слушок, что я связан с движением Херут, возглавляемым презренным демагогом Менахемом Бегиным, главным ненавистником рабочего движения, что я вообще из семьи ревизионистов. Словом, и воспитание неправедное, и гены безнадежно испорченные.

Не помогло мне даже то, что мое прибытие в кибуц означало бунт против отца и прочих родственников. Не записали мне в актив и то, что отошел я от “политической веры отцов”, не засчитали мне и очки за тот знаменитый дикий смех во время речи Менахема Бегина в зале “Эдисон”. В Хулде в мальчике из сказки о голом короле подозревали тайного агента обманщиков-портных.

Понапрасну усердствовал я в поле, понапрасну учился кое-как. Впустую жарился я до состояния бифштекса, чтобы добиться загара как у остальных. Понапрасну проявлял себя в дискуссиях как самый отъявленный социалист во всем кибуце, если не во всем рабочем классе. Ничто не помогло. В их глазах я был инопланетянином, чужим и странным. И потому одноклассники не переставали издеваться надо мной – пока не избавлюсь я окончательно от своей эксцентричности и не стану как все. Однажды они велели мне бежать на скотный двор в полночь, без фонаря – проверить, не требует ли какая-то из коров быка. В другой раз отправили работать вместе с ассенизаторами. А однажды снарядили в птичник, чтобы отделил я селезней от уток. И все это, чтобы я помнил, откуда явился и куда попал.

* * *

Я принимал все безропотно, понимая, что искоренение моего “иерусалимства”, родовые схватки моего нового появления на свет сопряжены с мучениями. Я оправдывал эти унижения, но не потому что страдал комплексом неполноценности, а потому что и в самом деле был неполноценный по сравнению с ними. Эти крепкие парни и девушки, прокаленные солнцем, были урожаем этой земли. Ее солью. Ее хозяевами. Они были героями песни “Все мы первопроходцы”.

Все – кроме меня.

Сколько бы я ни загорал, это никого не вводило в заблуждение. Даже я прекрасно понимал, что пусть кожа моя потемнела, но внутри я оставался бледным. Я выбивался из сил, претерпевал адские муки, пытаясь научиться протягивать шланги от дождевальных установок до полей, управлять трактором, стрелять из древнего ружья на стрельбище допризывной подготовки. Но из шкуры своей выпрыгнуть мне не удавалось: сквозь мою маскировку явственно проглядывал все тот же городской ребенок, слабый, сентиментальный, неистощимо болтливый, фантазер, выдумывающий странные небылицы, которые здесь никому не интересны.

* * *

Можно не сомневаться: я знал свое место. Да не возгордится сердце твое. Не замахивайся на великое. Не рвись к тому, что предназначено тем, кто выше и лучше тебя. Верно, что люди рождаются равными – ведь именно на этом основополагающем принципе строится кибуцная жизнь. Но поле любви всецело принадлежит природе, а не кибуцной комиссии по равенству. И на поле любви только кедрам, как известно, дано взметнуться ввысь языком пламени, а не какому-то там иссопу, проросшему из стены.

Но, как известно, даже кошке не запрещено глядеть на царя. Я глядел на них целыми днями, и даже ночью, смежив веки, не переставал я видеть их – “красивых, пышноволосых, стройных”, как поется в песне. Я смотрел на девушек. Да что там – смотрел! Я не сводил с них пылающего взгляда. Даже во сне мои телячьи, жаждущие, молящие глаза были устремлены на них. Правда, напрасных надежд я не питал – знал, что они предназначены не мне. Там были парни – краса Израиля, а я – червь Яакова. Девочки, сошедшие прямо со страниц Песни Песней, были сернами и ланями полевыми, а я – никому не нужный шакал, воющий за забором.

И среди них Нили.

Все девушки были красивы. Но Нили… Ее окружало облако радости, она постоянно напевала.

Что в ней такого? – спрашивал я из самой бездны моих страданий. Почему она непрестанно напевает? Что уж такого хорошего в этом мире? Откуда она вообще черпает такую радость? Откуда это ликование, что она излучает? Разве не понимает она, что “потеряли мы все, что дорого нам было, и не вернется это никогда”?

Ее радость удивляла. И злила. И очаровывала.

* * *

Вокруг кибуца царила глубокая тьма. Каждую ночь черная пропасть начиналась в двух метрах от желтоватых кругов света, что отбрасывали фонари у изгороди из колючей проволоки, и простиралась до самых пределов ночи, до самых далеких звезд. По ту сторону колючей проволоки лежали пустынные поля, кибуцные фруктовые плантации, холмы, где не было ни единой живой души, заброшенные сады, продуваемые ночным ветром, развалины арабских деревень… Совсем не так, как нынче, когда из Хулды открывается зарево огней. В середине прошлого века вокруг царила пустота. В эту зияющую пустоту под покровом ночной тьмы проникали арабские террористы, федаины. И эта же зияющая пустота поглощала и рощу на холме, и оливковый сад, и посадки, среди которых бродили в темноте шакалы, и перед рассветом в наши сны врывался их безумный вой, от которого леденела кровь.

Даже в самой кибуцной усадьбе, огороженной и хорошо охраняемой, по ночам было не очень светло – жиденькие лужицы света под фонарями, а между ними густая тьма. Между птичниками и коровниками прохаживались ночные сторожа, и каждый час отрывалась от своего вязания сторожиха на кухоньке в доме детей, где ночевали самые юные кибуцники, она обходила детский сад, домик детей и возвращалась к вязанию.

Чтобы пустота и тоска на сцапали нас, приходилось вечерами поднимать шум. До самой полуночи устраивали мы шумные сборища, лишь бы только тьма не просочилась в комнаты, не пробралась внуть нас, не поселилась бы в душах. Мы пели и орали, объедались, спорили, сквернословили, сплетничали, шутили – чтобы заставить отступить и тьму, и безмолвие, и шакалий вой. В те дни не было ни телевидения, ни интернета, ни компьютерных игр, ни стереоустановок, не было даже дискотек и пабов. Кино показывали только раз в неделю, по средам, либо в Доме Герцля, либо под открытым небом – тогда зрители располагались прямо на зеленой лужайке.

Из вечера в вечер мы должны были собраться, мобилизоваться и начать создавать для самих себя свет и радость.

Среди взрослых, которых мы называли “стариками”, хотя большинство из них не перешагнуло и за сорок лет, было немало таких, чей внутренний свет угас под грузом долгов и обязательств, разочарований и тяжкой работы, рутины повседневности. В половине десятого уже гасли тусклые огни в окнах маленьких квартир, где проживали ветераны кибуца: завтра опять подниматься в половине пятого, отправляться на уборку урожая, на работы в поле, на утреннюю дойку, на дежурство в кибуцной кухне. В те ночи свет был драгоценностью.

А Нили, она была словно светлячок в темноте. Да что там – светлячок! Генератор! Целая электростанция.

* * *

Нили расточительно изливала на все вокруг изобильную, безудержную радость жизни – радость безо всякой причины, без повода, без оснований. Разумеется, я не раз видел ее огорченной, видел плачущей от обиды или несправедливости. Она могла поплакать и во время грустного фильма или над душераздирающим романом. Но грусть ее всегда была надежно ограждена радостью жизни. Эта радость была сродни теплому ключу, который не сковать никаким морозам.

Возможно, она унаследовала это от родителей. Рива, мама Нили, умела слышать музыку, даже когда никакой музыки поблизости не звучало. Что же до библиотекаря Шефтеля, то он расхаживал в своей рабочей майке по всему кибуцу и пел, шел по лужайке и пел, таскал тяжелые мешки и пел… И когда он говорил тебе: “Все будет хорошо”, он действительно верил, что все будет хорошо. Не тревожься. Все будет хорошо. Еще чуть-чуть – и…

Я, кибуцный приемыш, в свои шестнадцать лет вглядывался в ту радость, что излучала Нили, как смотрят на луну, недостижимую, но приковывающую к себе.

Разумеется, вглядывался я издалека. Кто я такой… На сияющие светила такие, как я, могут только смотреть, не более. В два последних школьных года и потом, во время моей армейской службы, у меня была подруга, не из кибуца. А вокруг Нили обвивалось целое ожерелье поклонников: за первым кругом обожателей шел второй круг, за ним третий – скромных и молчаливых, потом четвертый – внимающих издалека. А в круге пятом или шестом находился и я – иссоп, проросший из стены, которого однажды нечаянно, в щедрости своей, коснулись лучи солнца. И даже вообразить себе не мог, что сотворило со мной это его мимолетное прикосновение.

* * *

Когда меня застукали за сочинением стихов в задней комнате дома культуры в Хулде, всем окончательно стало ясно, что ничего путного из меня не выйдет. Однако нет худа без добра, и на меня возложили сочинение стихов по всяким торжественным случаям: праздники, свадьбы, а то и похороны. А также некрологов. Но стихи, которые я писал для себя, мне удавалось прятать от глаз кибуцников (хранил их в старом матрасе из соломы), и все же иногда я не мог сдержаться и кое-что показывал Нили.

Почему именно ей?

Возможно, мне требовалось знать, какие из моих стихов – этих порождений тьмы – осыплются прахом, когда их коснется солнечный свет, а какие все-таки уцелеют…

И по сей день Нили – моя первая читательница. И когда в рукописи она натыкается на какую-то фальшь, то она сразу говорит: “Не работает. Вычеркни. Перепиши”. Или: “Ох, это уже было. Зачем повторяться?” Но когда ей что-то нравится, Нили смотрит на меня так, что комната наполняется светом. Если мне удается передать грусть, то она не скрывает слез. А если получается смешно, заливается смехом.

Затем читают дочери, сын, и у всех троих острый глаз и точный слух. Спустя какое-то время прочтут и некоторые из моих друзей, затем – читатели, а потом появляются профессионалы от литературы: обозреватели, критики и расстрельные команды. Но меня в книге уже нет…

* * *

В те годы Нили встречалась с парнями, теми, что соль земли. А я ни на что не претендовал: если принцесса, окруженная роем поклонников, следует мимо лачуги бедняка, то самое большее, на что он может рассчитывать, – взглянуть на нее и ослепнуть от ее сияния. Потому таким потрясением стало для Хулды и всех окрестностей, когда в один прекрасный день солнечный свет вдруг осветил темную сторону луны. В тот день коровы снесли яйца, из вымени овец струилось вино, а эвкалипты истекали молоком и медом. Под навесом овчарни толпились полярные медведи, а в окрестностях прачечной был замечен японский император, декламировавший отрывки из писем еврейского публициста Гордона, в горах забили ключи фруктового сока. Семьдесят семь часов без перерыва не заходило солнце над кронами кипарисов.

А я направился в пустую мужскую душевую, запер дверь, встал перед зеркалом и спросил во весь голос:

– Как могло такое случиться? За что это мне такое счастье?

62

Тридцать девять лет было моей маме, когда она умерла. Я сейчас гожусь ей в отцы.

После похорон мы с папой несколько дней никуда не выходили. Он не ходил на работу, а я – в школу “Тахкемони”. Дверь нашей квартиры была открыта целый день. С раннего утра не прекращались визиты соседей, знакомых, родственников. Добрые соседки взяли на себя заботу о напитках для посетителей, о кофе, чае, печенье. Время от времени сердобольные соседки приглашали меня к себе, чтобы я поел горячего. Я вежливо проглатывал ложку супа, сжевывал половину котлеты и мчался к отцу. Не хотел оставлять его одного. Хотя он не был один: с утра и до позднего вечера в доме толпились люди, пришедшие выразить соболезнования. Соседки принесли стулья, расставили вдоль стен. На диване родителей громоздились чужие пальто.

Дедушка и бабушка большую часть дня провели по просьбе отца в моей комнате: их присутствие было ему в тягость. Дедушка Александр то и дело принимался рыдать – безудержные русские рыдания с громкими всхлипами; бабушка Шломит сновала между кухней и гостями, едва ли не силой вырывала у гостей чашки и блюдечки с печеньем, мыла каждую чашку хозяйственным мылом, хорошенько споласкивала, тщательно вытирала, ставила в шкаф, после чего возвращалась к гостям. Любая чайная ложечка, которая не была тотчас вымыта, в глазах бабушки Шломит являлась подлым агентом тех сил, что вызвали несчастье.

Дедушка Александр, очень любивший свою невестку, всегда переживавший по поводу ее печали, ходил взад-вперед по комнате, непрестанно покачивая головой и время от времени громко стеная:

– Как же это?! Как это?! Красивая! Молодая! Такая талантливая! Как же это! Объясните мне, как же это?!

И утыкался лицом в угол, рыдая в голос, плечи его сотрясались.

Бабушка выговаривала ему:

– Зися, пожалуйста, прекрати. Ну довольно. Лёня и ребенок не могут вынести твоего поведения. Прекрати! Совладай с собой! Ну же! Возьми пример с Лёни и ребенка, посмотри, как они себя ведут. Ну в самом деле!..

Дедушка подчинялся, садился, обхватив голову руками. Но спустя четверть часа из груди его вновь вырывались отчаянные рыдания:

– Такая молодая! И красивая! Красивая как ангел! Молодая! Талантливая! Как это?! Объясните мне, как же это?!

* * *

Пришли мамины подруги – Лилия Бар-Самха, Рухеле Энгель, Эстерка Вайнер, Фаня Вайсман и еще две-три женщины, друзья маминой юности, времен гимназии “Тарбут”. Они пили чай и вспоминали гимназические дни. Вспоминали, какой была мама в юности, о директоре Иссахаре Райсе, в которого все девочки были влюблены, о его незадавшейся семейной жизни, о других учителях. В какой-то момент тетя Лиленька спохватилась и мягко спросила папу, не причиняют ли ему все эти разговоры боль.

Но папа, измученный, небритый, просидевший весь день в мамином кресле, лишь безразлично кивнул: “Продолжайте”.

Тетя Лилия, доктор Леа Бар-Самха, настаивала на том, чтобы нам с ней побеседовать с глазу на глаз, хотя я пытался вежливо уклониться. Поскольку во второй комнате находились дедушка и бабушка и кое-кто из папиных родственников, кухню оккупировали добросердечные соседки, да и бабушка Шломит то и дело врывалась туда, чтобы продезинфицировать очередную чайную ложечку, тетя Лилия взяла меня за руку, отвела в ванную и заперла за нами дверь. Странным и даже отталкивающим показалось мне уединение с этой женщиной в запертой ванной. У меня тут же разыгрались неприличные фантазии. Тетя Лилия присела на крышку унитаза, а меня усадила напротив себя на край ванны. Секунду она вглядывалась в меня, молча, с состраданием, слезы ползли по ее лицу. Потом она заговорила, но не о маме и не о гимназии в Ровно, а о великой силе искусства, о связи между искусством и внутренней жизнью человека. Я так и сжался от ее слов.

Тетя Лилия переключилась на мои новые, взрослые обязанности: мне следует присматривать за отцом, я свет во тьме его жизни, надо доставить ему хоть немного радости – скажем, отличной учебой. Затем она завела речь о моих чувствах, ее интересовало, что я почувствовал, когда узнал о несчастье. И чувствую сейчас? И, чтобы помочь мне, тетя Лилия предложила целый перечень чувств на выбор. Печаль? Тревогу? Тоску? А может, злость? Потрясение? Или чувство вины? Ты наверняка уже слышал или читал, что в подобных случаях у человека возникает чувство вины. Нет? А как насчет неверия? Боли? Или отказа принять новость?

Я вежливо извинился и встал, чтобы выйти. На мгновение я весь похолодел при мысли, что тетя Лилия, заперев дверь, могла спрятать ключ в карман и теперь я не смогу уйти, пока не отвечу на все ее вопросы. Но ключ торчал в двери. Я услышал, как она озабоченно говорит мне в спину:

– Возможно, и в самом деле рановато для такой беседы. Только помни, что как только ты почувствуешь себя готовым, то я к твоим услугам. Приходи ко мне, и мы поговорим. Я верю, что Фаня, твоя несчастная мама, очень бы хотела, чтобы между нами сохранялась глубокая связь.

Я убежал.

* * *

В гостиной сидели несколько лидеров движения Херут, известные в Иерусалиме люди. Они с женами собрались сначала в кафе, а уж оттуда, все вместе, словно маленькая делегация, пришли выразить нам соболезнования. Они заранее решили отвлечь отца разговорами о политике. В те дни Кнессет собирался обсуждать соглашение о репарациях, которое подписал Бен-Гурион с канцлером Западной Германии Конрадом Аденауэром. Движение Херут считало это соглашение позорным и презренным, оскорблением памяти жертв нацизма, несмываемым пятном на совести молодого Еврейского государства. Некоторые из тех, кто пришел выразить свое соболезнование, твердо считали, что их долг – любой ценой, даже ценой крови, не допустить воплощения этого соглашения в жизнь.

Папа почти не принимал участия в беседе, разве что пару раз кивнул в знак согласия, но я загорелся и даже осмелился произнести несколько фраз перед лицом великих иерусалимских мужей. Мне это помогло стряхнуть то гнетущее ощущение, что осталось после разговора в ванной, слова тети Лилии были для меня сродни скрежету мела по доске. Еще несколько лет я невольно морщился, стоило вспомнить эту беседу в ванной. Да и по сей день воспоминание об этом вызывает во мне ощущение, будто надкусил я гнилой фрукт.

Затем политические лидеры переместились в соседнюю комнату, чтобы своей яростью по поводу соглашения о репарациях утешить и дедушку Александра. Я последовал за ними, мне хотелось и далее участвовать в дискуссии о перевороте, который призван нейтрализовать позорное соглашение с нашими убийцами, а заодно и свергнуть “красную власть” Бен-Гуриона. А еще я последовал за ними потому, что из ванной комнаты вышла тетя Лилия и предложила папе принять успокаивающие таблетки, которые она принесла с собой. Но папа, как-то странно скривив рот, отказался. И даже не поблагодарил ее.

* * *

Пришли Сташек и Мала Рудницкие, супруги Торены, Лемберги, Розендорфы, семейство Бар-Ицхар, Гецль и Изабелла Нахлиэли из “Отечества ребенка”, пришли многие знакомые и соседи из нашего квартала. Пришел и дядя Дудек, офицер полиции, со своей милой женой. Доктор Феферман привел с собой сотрудников из отдела периодики, пришли библиотекари из других отделов. Среди посетителей в те дни были и ученые, и писатели, и издатели, и книготорговцы, был и господин Иехошуа Чечик, тель-авивский издатель папы. Прибыл даже дядя Иосеф, профессор Клаузнер. Однажды вечером вошел он, необычайно взволнованный и весьма перепуганный, уронил на папино плечо стариковские неслышные слезы, бормоча по-арамейски: “Как жаль, какая потеря, незабываемая, невосполнимая”. Нанесли визиты знакомые по иерусалимским кафе, писатели Иехуда Яари, Шрага Кадари, Дов Кимхи, Ицхак Шенхар, профессор новой ивритской литературы Шимон Галкин с супругой, а также профессор Бенет, специалист по истории ислама, и профессор Ицхак Фриц Беэр, крупнейший знаток истории испанских евреев. Навестили нас два учителя из моей школы “Тахкемони”, некоторые из моих одноклассников, семейство Крохмаль, Тося и Густав, владельцы “больницы для кукол”.

Пришли Церта и Яаков Давид Абрамские, чей старший сын Ионатан был убит иорданским снайпером, Иони тогда было всего лишь двенадцать лет. В момент его смерти родители сидели у нас, пили чай с пирогом. И когда по нашей улице пронеслась с воем “скорая помощь”, мама моя заметила, что вот все мы каждый день строим планы, однако есть Тот, кто смеется в темноте над всеми нашими планами. И Церта Абрамская сказала, что это верно, но люди всегда будут строить планы, ибо без этого все затопит отчаяние. А через десять минут пришел их сосед и сообщил им часть правды, и они кинулись домой так поспешно, что тетя Церта забыла у нас свою сумочку с кошельком и документами. На следующий день, когда мы пришли к ним выразить соболезнования, папа обнял тетю Церту и дядю Яакова, а затем молча протянул сумочку. Теперь же тетя Церта и ее муж обняли папу и меня, но никакой сумки они не принесли.

Папа сдерживал слезы. По крайней мере, при мне он не заплакал ни разу. Он придерживался убеждения, что слезы – удел женщин. Целыми днями сидел он в мамином кресле, и день ото дня лицо его чернело от траурной щетины, но гостей он встречал наклоном головы и так же прощался. В те дни папа почти не разговаривал, словно со смертью мамы он избавился от своей привычки бороться с молчанием. Теперь он целыми днями молчал, предоставляя другим говорить о маме, о литературе и книгах, о переменчивости политической ситуации. Я старался сесть поближе к нему и сидел, не сводя с него глаз. А он, когда я проходил мимо его кресла, тихонько, устало похлопывал меня по плечу или спине. Только эти похлопывания – других разговоров мы не вели.

* * *

Мамины родители и ее сестры не приехали в Иерусалим ни в дни траура, ни потом, они скорбели отдельно, в доме тети Хаи в Тель-Авиве, потому что считали папу виновным в несчастье и не могли поддерживать с ним отношения. Даже на похоронах, как мне рассказали, папа шел со своими родителями, а мамины сестры – со своими родителями, и на протяжении всей церемонии оба клана не обменялись ни единым словом.

Я не был на похоронах мамы: тетя Лилия опасалась, что погребальная церемония нанесет непоправимую травму детской душе.

С тех пор никто из членов семейства Мусман не переступал порога нашего дома в Иерусалиме, а папа не навещал их, его оскорбили их подозрения. Многие годы я сновал между этими двумя лагерями. В первые недели я даже передавал сообщения, связанные с личными вещами мамы, а два-три раза передавал и сами вещи. Позже тетушки иной раз расспрашивали меня о нашей жизни, о здоровье папы, дедушки и бабушки, о новой папиной жене, даже о деньгах, но каждый мой ответ обрывался словами: “Мне неинтересно это слушать!” Или: “Хватит. Того, что мы слышали, предостаточно!”

И папа тоже был не прочь услышать от меня, что поделывают тетушки, как поживают их семьи, как здоровье моих дедушки и бабушки из Кирьят Моцкин, но как только начинал я говорить, лицо его становилось серым, движением руки изображал он полный упадок сил и просил меня прекратить, просил избавить его от подробностей. Когда в пятьдесят седьмом году умерла бабушка Шломит, обе мои тетушки, а также дедушка и бабушка с материнской стороны просили меня передать их соболезнования дедушке Александру, который, по мнению семейства Мусман, единственный из всех Клаузнеров обладал не ледяным сердцем. А когда спустя пятнадцать лет я сообщил дедушке Александру о смерти другого моего дедушки, потер мой дедушка Александр ладони и произнес – сердито, а не с сожалением:

– Боже мой! Да ведь он был еще совсем молодым! Простой человек, но весьма интересный! Глубокий! Ты уж скажи там всем, что сердце мое оплакивает его! Именно такими словами ты, будь добр, и скажи там: “Сердце Александра Клаузнера оплакивает безвременно ушедшего дорогого Герца Мусмана!”

* * *

Даже после окончания траура, когда наконец дом наш опустел и мы с папой остались вдвоем, мы почти не разговаривали друг с другом. Кроме самых простых вещей: “дверь в кухню скрипит”, “сегодня не принесли почту”, “ванная свободна, но там нет туалетной бумаги”. Избегали мы и смотреть друг другу в глаза, будто чего-то стыдились. Будто мы с ним совершили нечто такое, чего следует стыдиться, и уж точно переживать стыд следует молча, без соучастника, знающего о тебе все то, что и ты знаешь о нем.

О маме мы не говорили никогда. Ни слова. И о самих себе не разговаривали. И на темы, в которых есть хотя бы намек на чувства. Говорили о холодной войне. Об убийстве иорданского короля Абдаллы, о новых угрозах. Папа увлеченно объяснял мне разницу между символом, притчей и аллегорией, между сагой и легендой. А также с предельной ясностью и точностью осветил он для меня различия между либерализмом и социал-демократией…

И каждое утро, даже в январские серые, туманные, промозглые дни, с первым светом пробивалось снаружи, меж мокрых и голых ветвей, веселое, согревающее душу щебетанье птицы Элизы: “Ти-да-ди-да-ди…” Вот только зимой она исполняла свою песню лишь единожды, а не как летом, когда повторяла ее три-четыре раза.

О маме я не говорил на протяжении всей своей жизни – до этих вот строк. Ни с папой, ни со своей женой, ни со своими детьми, ни с одним человеком в мире. После смерти папы я и о нем почти не говорил. Словно был я подкидышем.

* * *

В первые недели после несчастья дом наш пришел в запустение. Ни папа, ни я не убирали остатки еды с клеенки на кухонном столе, не прикасались к посуде, которая громоздилась в застоявшейся воде в кухонной раковине, пока вся посуда не заканчивалась, и приходилось вылавливать из этого зловония пару тарелок, пару вилок и ножей, мыть их и, попользовавшись, возвращать снова в эту дурно пахнущую кучу. И переполненное мусорное ведро смердело невыносимо, поскольку никто из нас не удосуживался вынести его. Одежду мы сваливали на стулья, а если стул был нужен, то все, что на нем громоздилось, сбрасывалось просто на пол. Бумаги и книги, апельсиновая кожура, клочки бумажек, использованные салфетки, завалы тронутых желтизной газет вскоре покрыли пол. Серые воланчики пыли крутились под ногами. Даже когда забарахлил унитаз, мы и пальцем не пошевелили, чтобы разобраться с ним. Груды нестираного белья, не умещавшиеся в ванной, вываливались в коридор, а там их дожидались рать пустых бутылок, картонные коробки, конверты от прочитанных писем, старые использованные пакеты, в которых приносили продукты из бакалейной лавки. (Так примерно описал я жилище Фимы в романе “Фима”.)

И посреди этого хаоса царило глубокое взаимопонимание. Папа наконец-то отменил жесткий режим, предоставив мне решать, когда ложиться спать и выключать свет в комнате. Я же, возвращаясь из школы, сам готовил себе еду, самую незамысловатую: вареное яйцо, сыр, хлеб, овощи, немного сардин или тунец из банки. И для папы я тоже готовил пару бутербродов: хлеб, помидоры и яйцо, хотя обычно он перекусывал в кафетерии при работе.

Несмотря на стыдливое молчание, в те дни были мы близки – как в предыдущую зиму, за год и месяц до несчастья, когда состояние мамы ухудшилось и мы с ним стали санитарами, несущими своего раненого на носилках вверх по крутому склону.

Теперь же мы несли друг друга.

За долгие недели той зимы мы ни разу не отворили окно. Словно опасались отказаться от вони, наполнявшей квартиру. Словно так уютно было нам с запахами друг друга, даже тогда, когда эти запахи заметно сгустились. Под глазами папы залегли темные полумесяцы, какие были у мамы в период ее бессонницы. Я в панике просыпался по ночам, босиком прокрадывался к комнате папы, чтобы взглянуть, не сидит ли он, как мама, в кресле, уставившись на обрывки облаков. Он купил себе маленький приемник “Филипс” с зеленым глазком, поставил его у изголовья постели и лежал, бывало, в темноте, слушая все подряд. В полночь, когда прекращалось вещание радиостанции “Голос Израиля” и на этой волне начинала звучать протяжная унылая сирена, папа приподнимался и находил Би-би-си из Лондона.

* * *

Однажды под вечер вдруг появилась бабушка Шломит с двумя полными сумками еды, которую она для нас приготовила. Я открыл дверь, и она в ужасе отшатнулась – то ли от того, что увидела, то ли от шибанувшей ей в нос вони. Ничего не сказав, она развернулась и исчезла. Но уже утром появилась вновь, приведя двух уборщиц с целым арсеналом моющих и дезинфицирующих средств. Свой штаб она устроила во дворе на скамейке напротив нашей двери и оттуда направляла боевые действия, длившиеся почти три дня…

Так вернулся в наш дом порядок, и мы с папой больше его не запускали. Одну из приведенных бабушкой женщин наняли для уборки у нас дважды в неделю. Квартира была проветрена, отмыта и выскоблена, а спустя два-три месяца мы даже решили пригласить маляров.

Но после тех недель хаоса я не могу избавиться от навязчивого стремления к порядку, что отравляет жизнь моим домашним. Каждый клочок бумаги, оказавшийся не на месте, каждая не так сложенная газета или не вымытая чашка угрожают моему душевному спокойствию, если не сказать – ясности ума. Будто сотрудник КГБ или чудовище Франкенштейна (а возможно, как моя бабушка Шломит, помешавшаяся на почве чистоты), я прочесываю весь дом каждые несколько часов, вынюхиваю, выискиваю и с ожесточением отправляю в сибирскую ссылку всякую вещь, которая, к ее несчастью, оказалась не на месте: прячу в недра забытых богом ящиков любое письмо, любой лист, оставленный на столе кем-нибудь на минутку, выливаю в раковину, мою и ставлю вверх дном в посудомоечную машину кофейную чашку, которую моя жертва оставила на столе, чтобы кофе немного остыл, безжалостно прячу ключи, очки, записки, лекарства, печенье на тарелке… Словом, все предметы, к которым их хозяева по легкомыслию повернулись спиной на пару секунд, мгновенно попадают в перемалывающие челюсти чудовища – дабы наступил уже в конце концов порядок в этом доме, погрязшем в нескончаемом хаосе. Чтобы даже отдаленным намеком не напоминал он нашу с папой квартиру, когда мы с ним решили, что нам уютно в этом раздрае, на этом пепелище, скребясь, как Иов, черепками, только чтобы она там знала, каково нам…

* * *

Однажды папа, словно обезумев, набросился на мамины ящики и на ее отделение в платяном шкафу. От его гнева спаслось немногое из маминых вещей – только те, что ее сестры и родители просили передать им через меня на память, и я действительно в одну из своих поездок в Тель-Авив отвез их в картонной коробке. А все остальное – платья, юбки, обувь, белье, тетради, чулки, головные платки и шейные косынки, даже конверты с ее детскими фотографиями, – все это отец затолкал в водонепроницаемые мешки, которые принес из Национальной библиотеки. А я, как собачонка, сопровождал его из одной комнаты в другую, смотрел на его бурную активность, не помогал, но и не мешал. Не издав ни звука, я смотрел, как папа выдернул ящичек из ночного столика мамы, в котором лежали пара простых украшений, тетрадки, коробочки с лекарствами, книга, носовой платок, повязка на глаза, несколько мелких монет… Он вывалил все это в мешок. Ни слова не вымолвил я. И пудреницу, и щетку для волос, и мамины умывальные принадлежности, и зубную щетку… Все. Окаменевший, перепуганный, стоял я у двери и смотрел на отца, который с надрывным хрипом срывает с крючка в ванной голубой халат, комкает и безжалостно заталкивает в мешок. Возможно, так же, молча, привалившись к косяку, охваченные ужасом, не смея отвести глаза, не зная, куда деваться от роя противоречивых чувств, стояли соседи-христиане, когда евреев вырывали из их домов, заталкивали в вагоны, следующие в смерть. Куда отец дел те мешки – отдал ли их беднякам, жившим во временных лагерях для новых репатриантов и страдавшим от зимних ливней, – об этом он никогда мне не сказал. Еще до наступления вечера не осталось от мамы ничего. И только спустя год, когда новая жена папы обосновалась в доме, обнаружилась коробочка с шестью простыми заколками для волос, которой удалось уцелеть, затаившись в пространстве между ящичком и стенкой шкафа. Папа скривил губы и выбросил коробочку в мусорное ведро.

* * *

Через несколько недель после того, как появились уборщицы и отмыли наш дом, мы с папой постепенно вернулись к нашему обычаю вести по вечерам на кухне ежедневные отчетные собрания. Я начинал и вкратце сообщал о школьных делах. Папа рассказывал об интересной беседе, которая состоялась у него меж книжных полок с профессором-арабистом Шломо Гойтейном и с философом доктором Натаном Ротенштрайхом. Бывало, мы обменивались мнениями по поводу политической ситуации, говорили о Бегине и Бен-Гурионе, о перевороте в Египте. Снова завели мы обыкновение записывать на папиной карточке (наши почерки уже не были столь похожими), что следует купить в бакалее, а что у зеленщика, напоминали себе, что в понедельник после обеда следует отправиться вместе в парикмахерскую, что нужно купить какой-нибудь скромный подарок тете Лиленьке в связи с получением ею академической степени либо подарок бабушке Шломит ко дню ее рождения (какого по счету – всегда хранилось в глубокой тайне). Спустя еще несколько месяцев папа вернулся к своему обычаю начищать ботинки до такого блеска, что глаза слепило, он принимал душ в семь вечера, надевал накрахмаленную рубашку, повязывал один из своих шелковых галстуков, слегка смачивал черные волосы и зачесывал их назад, опрыскивался одеколоном и уходил “подискутировать немного с друзьями” или “посоветоваться по поводу работы”.

Я оставался дома один. Читал, мечтал, писал, зачеркивал и снова писал. Либо шел побродить по темным вади, проверяя, в каком состоянии ограждение, за которым нейтральная полоса и минные поля отделяют Иерусалим еврейский от Иерусалима арабского. Я шагал в темноте, мурлыча про себя, не разжимая губ: “Ти-да-ди-да-ди”. И душа моя не стремилась “умереть, но покорить вершину”. Я просто хотел, чтобы все прекратилось. Или хотя бы, чтобы покинул я навсегда и дом, и Иерусалим. Я хотел оставить позади все книги, все чувства, хотел жить простой трудовой жизнью.

63

Мама оборвала свою жизнь в квартире сестры на улице Бен-Иехуда в Тель-Авиве в ночь с субботы на воскресенье. Это произошло шестого января 1952 года.

Страну тогда сотрясали истерические споры о немецких репарациях: можно или нельзя Государству Израиль требовать и получать от Германии компенсации за имущество, утраченное евреями, убитыми Гитлером? Были такие, кто соглашался с мнением Бен-Гуриона: нельзя допустить, чтобы убийцы к тому же и наследовали имущество своих жертв, будет правильным, если деньги за имущество, разграбленное фашистами, выплатят Государству Израиль и позволят ему принять тех, кто уцелел в этой бойне. Другие во главе с лидером оппозиции Менахемом Бегиным, напротив, яростно возражали: это моральное преступление, надругательство над памятью убиенных – то, что страна жертв, одержимая жаждой наживы, собирается задешево продать немцам отпущение грехов.

Во всей Эрец-Исраэль в ту зиму не переставая шли ливни. Речка Аялон, она же вади Мусрара, вышла из берегов, затопила тель-авивский квартал Монтефиоре и грозила затопить другие кварталы. Затяжные ливни привели к огромным разрушениям во временных лагерях – палатки, бараки, лачуги из жести, из брезента и фанеры, в которых в тесноте ютились сотни тысяч людей – евреи, бежавшие из арабских стран, а также спасшиеся от Гитлера, – все это было снесено стихией. В некоторых местах потоки воды отрезали временные лагеря от источников снабжения, так что возникла угроза голода и эпидемий. Государству Израиль еще не исполнилось и четырех лет, и население его насчитывало чуть более миллиона граждан, едва ли не треть – беженцы, нищие, лишенные всего. Из-за расходов на оборону и прием новых репатриантов, а также из-за раздутого и плохо организованного управленческого аппарата государственная казна была почти пуста, и службы здравоохранения, образования, социального обеспечения находились на грани полного развала. Давид Горовиц, возглавлявший министерство финансов, улетел в Америку, надеясь получить краткосрочный кредит в десять миллионов долларов, чтобы избежать краха.

Обо всем этом беседовали мы с папой, когда вернулся он из Тель-Авива. В четверг он отвез маму к тете Хае, провел там с ней одну ночь, вернулся в пятницу и узнал от бабушки Шломит и дедушки Александра, что я простудился. Однако я настоял на том, чтобы пойти в школу. Бабушка предложила, чтобы мы на субботу остались у них, ей казалось, что мы оба с папой заболеваем. Но мы предпочли вернуться к себе. По дороге папа счел необходимым сообщить мне со всей серьезностью, какая принята между взрослыми, что у тети Хаи настроение мамы улучшилось. В четверг вечером все четверо, Цви и Хая, мама и папа, отправились посидеть немного в маленьком кафе рядом с домом, на углу улиц Дизенгоф и Жаботинского. И получилось так, что просидели они там до самого закрытия, беседуя обо всем на свете. Цви рассказывал всякие курьезные случаи из жизни больницы, мама была спокойна, участвовала в беседе. Ночью уснула и проспала несколько часов, но посреди ночи она, по-видимому, проснулась и вышла посидеть на кухне, чтобы не мешать спящим. Ранним утром папа простился с ней, чтобы вернуться в Иерусалим и успеть на работу. При расставании мама заверила его, что не стоит беспокоиться о ней, самое плохое уже позади, и, “пожалуйста, последи хорошенько за мальчиком” – ей показалось накануне, что у него начинается простуда.

Папа сказал:

– Твоя мама оказалась права насчет простуды, и я надеюсь, что права она и по поводу того, что самое плохое уже позади.

Я ответил:

– Я сделал почти все уроки. После того как закончу с оставшимися, может, мы сядем и разберем новые марки?

Почти всю субботу лил дождь. Лил и лил. Не переставая. Мы с папой провели несколько часов над нашей коллекцией марок. Голова моя время от времени касалась его головы. Мы сравнивали каждую марку с ее изображением в каталоге, и папа каждой новой марке находил верное место в альбоме – либо в той серии, что уже была представлена у нас, либо на новом листе. В полдень субботы мы прилегли отдохнуть – он у себя на диване, а я снова в своей комнате. После мы собирались пойти к дедушке с бабушкой, где нас ждала фаршированная рыба в золотистом соусе, окруженная со всех сторон ломтиками моркови. Но поскольку мы оба уже вовсю чихали и кашляли, а на улице по-прежнему хлестал дождь, мы предпочли остаться дома. На улице было так пасмурно, что уже в четыре часа пришлось включить свет. Папа пару часов сидел за своим письменным столом над статьей, которую уже дважды откладывал. Пока он работал, сдвинув очки на кончик носа, я лежал на ковре у его ног и читал. Под вечер мы поиграли в шашки, один раз победителем вышел папа, во второй партии победил я, третья закончилась вничью. Трудно сказать, поддавался ли мне папа или все вышло само собой. Мы немного перекусили, выпили горячего чая, взяли из маминой аптечки по таблетке анальгина. Потом я лег спать. Мы проснулись в шесть, а в семь прибежала дочка аптекаря и сказала, что только что звонили из Тель-Авива и через десять минут позвонят снова, поэтому просят господина Клаузнера незамедлительно прибыть в аптеку, а ее отец велел передать господину Клаузнеру, что это довольно срочно…

* * *

Тетя Хая рассказала мне, что в пятницу дядя Цви, работавший в администрации больницы Цахалон, уговорил приехать к ним хорошего специалиста. Врач внимательно обследовал маму, долго беседовал с ней. После еще раз ее осмотрел и пришел к выводу, что она устала, напряжена и тонус у нее понижен. Кроме бессонницы, он не нашел у нее особых проблем. Часто так случается, что душа становится злейшим врагом тела: она не дает ему жить, не позволяет телу наслаждаться, не позволяет ему отдохнуть. Если бы могли с помощью операции удалить душу, как удаляют, скажем, гланды или аппендикс, то каждый из нас мог бы прожить тысячу лет в довольстве и добром здравии. Обследование, которое было назначено маме на понедельник в иерусалимской больнице “Хадасса”, по мнению этого врача, было излишне. Хотя и повредить оно никак не могло. Он, со своей стороны, рекомендует полный покой. Следует избегать любых волнений. Особенно важно, чтобы больная каждый день гуляла не меньше часа, а лучше два. Одеться потеплее, вооружиться зонтиком и побродить по улицам: разглядывать витрины или не витрины, а молодых красивых парней, это не столь важно, главное – прогулка на свежем воздухе.

Кроме того, он прописал ей снотворное – новые сильнодействующие таблетки. Дядя Цви побежал в дежурную аптеку на улице Бограшов, потому что была вторая половина пятницы и все аптеки уже закрылись в связи с наступлением шаббата.

Вечером пришли тетя Соня и дядя Бума, принесли с собой судки – суп и компот. Три сестры часа полтора толкались в тесной кухоньке тети Хаи, готовя ужин. Тетя Соня предложила маме перебраться к ней, на улицу Вайзель, чтобы не стеснять Хаю. Но тетя Хая не собиралась уступать и даже пожурила младшую сестру за эту странную идею. Тетя Соня чуточку обиделась, но смолчала. За ужином обстановка была чуть напряженной из-за тети Сони. Мама, как мне кажется, приняла на себя роль, которая обычно предназначалась папе, и старалась поддерживать беседу. В конце вечера она пожаловалась на усталость, извинилась перед Цви и Хаей за то, что не поможет вымыть посуду. Она приняла новые таблетки, а может, выпила, для верности, и предыдущее лекарство. В десять она уснула, но через два часа проснулась, пошла в кухню, приготовила себе крепкий кофе и просидела до конца ночи на кухне.

Накануне Войны за независимость комнату, в которой сейчас гостила мама, снимал Игаэль Ядин, офицер разведки из Хаганы. После образования Государства Израиль он стал генералом, заместителем начальника штаба Армии обороны Израиля. Генерал продолжал тогда жить в той же комнате, и кухня, где сидела мама в ту ночь, была местом историческим, поскольку в дни Войны за независимость в ней не однажды проходили совещания, решавшие судьбу боевых действий.

Никогда уже не узнать, подумала ли мама об этом хоть на мгновение в ту ночь между одной чашкой крепкого кофе и другой чашкой крепкого кофе. И если даже и подумала, сомнительно, чтобы было ей до этого дело.

* * *

Утром в субботу она сказала Хае и Цви, что решила последовать совету врача-специалиста: отправиться на часовую прогулку по улицам и поглядеть, как советовал врач, на молодых красивых парней. Она попросила у сестры зонтик, пару утепленных сапожек и вышла побродить под дождем. Наверняка не так уж много прохожих было на мокрых улицах северного Тель-Авива в то субботнее дождливое утро. Пятого января 1952 года в Тель-Авиве было не выше пяти градусов по Цельсию. Между восемью часами и половиной девятого мама вышла из дома своей сестры на улице Бен-Иехуда, 175. Возможно, она пересекла улицу Бен-Иехуда и направилась влево, на север, в сторону бульвара Нордау. Витрины на ее пути почти не попадались, кроме темного окна молочного магазина компании “Тнува”, к стеклу которого с внутренней стороны четырьмя полосками коричневой липкой бумаги по углам был приклеен плакат: цветущие луга и веселая деревенская девочка, а над головой ее в голубом небе ликующая надпись: “Молоко утром, молоко вечером – это радость жизни бесконечная!”

В ту зиму на улице Бен-Иехуда между домами все еще было много незастроенных участков, кое-где даже сохранились песчаные дюны, поросшие безжизненными колючками и морским луком, повсюду валялся всякий хлам, металлический лом, тряпье, мокрый мусор. Мама шла мимо домов с белыми оштукатуренными стенами, на которых, хотя со времени их постройки прошло всего три или четыре года, уже явственно проступали следы от когтей сырости: краска облупилась, штукатурка, изъеденная влагой, осыпалась, металлические перила заржавели от соленого морского воздуха. Балконы, закрытые с помощью подручных средств – досок, фанеры, жести, – напоминали постройки в лагерях для перемещенных лиц. Сорванные вывески, деревья, погибающие во дворах без любви и заботы, покосившиеся сараи, торчащие меж домами… Караваны мусорных баков, часть перевернута уличными котами, содержимое вывалилось на серый асфальт. Бельевые веревки, натянутые между глядящими друг на друга балконами. На веревках, отчаянно сопротивляясь сильному ветру, болтается белье, пропитавшееся дождевой водой…

В то утро мама ощущала неизбывную усталось, голова ее отяжелела от бессонницы, чрезмерного количества кофе, таблеток, поэтому шагала она медленно, точно лунатик. Возможно, с улицы Бен-Иехуда, не доходя до бульвара Нордау, мама свернула направо в переулок Прекрасный Пейзаж, где, разумеется, не было никакого прекрасного пейзажа, а сплошь низкие, оштукатуренные дома из бетонных блоков, с металлическими проржавевшими оградами. Этот переулок вывел ее на бульвар Моцкин, который вообще-то был не бульваром, а обычной неухоженной улицей, короткой и широкой, застроенной лишь наполовину и даже не везде заасфальтированной. И с бульвара Моцкин усталые ноги вывели маму к улице Тахон, а от улицы Тахон – к улице Дизенгоф, и там настиг ее сильный, колючий дождь. Но она и не вспомнила о зонтике, висевшем у нее на согнутой руке, и продолжала шагать с непокрытой головой. Ее красивая сумочка висела на ремешке, переброшенном через плечо. Мама пересекла улицу Дизенгоф, должно быть, вышла к улице Зангвил, а оттуда – к переулку Зангвил и поняла, что заблудилась. У нее не было ни малейшего понятия, как вернуться к дому сестры, не знала она и того, для чего ей туда возвращаться, не ведала, зачем она вообще пошла, ну разве чтобы исполнить предписание врача-специалиста, посоветовавшего ей бродить по тель-авивским улицам и разглядывать молодых красивых парней. Но никаких молодых красивых парней в то субботнее дождливое утро на улицах не было – ни на улице Зангвил, ни в переулке Зангвил, ни на улице Соколов, с которой мама перешла на улицу Базель, ни на улице Базель, ни в каком другом месте…

Быть может, в то время она думала об огромном фруктовом саде, что простирался за родительским домом в Ровно. Или об Ире Стилецкой, жене инженера из Ровно, которая сожгла себя в заброшенной избе Антона, сына кучера Филиппа. Или о гимназии “Тарбут”, о городе, о реке, об окрестных пейзажах. Или о переулочках Старого города в Праге, о своих студенческих годах в университете. И еще о том, о ком она никогда не рассказывала, – ни нам, ни сестрам, ни даже Лиленьке, своей лучшей подруге.

Время от времени обгонял ее торопливый прохожий, спасающийся от дождя. Перебегала дорогу кошка, которую мама, возможно, и окликала: хотела выяснить у нее кое-что, поделиться чувствами, спросить ее кошачьего совета. Но всякая кошка, к которой мама обращалась, в панике бежала прочь, словно чуяла уже вынесенный маме приговор.

* * *

В полдень мама все же вернулась в дом сестры. Там пришли в ужас от ее вида: она была совершенно застывшей и промокшей до нитки. При этом она шутливо жаловалась на то, что по улицам Тель-Авива не ходят молодые и красивые мужчины, а если бы встретила хоть одного из них, то попыталась бы соблазнить, ведь всегда находился мужчина, поглядывавший на нее с вожделением, но еще немного, еще совсем немного – и уже не останется ничего, на что смотрят с вожделением. Хая поспешила наполнить горячую ванну, мама искупалась, отказалась съесть хотя бы крошку, потому что от всего ее тошнило, поспала два-три часа. Под вечер оделась, завернулась в плащ, который так и не успел просохнуть, влезла в еще мокрые сапоги и вновь, выполняя предписания врача-специалиста, вышла на поиски молодых и красивых парней, что должны фланировать по улицам Тель-Авива. Дождь немного стих, и улицы уже не были столь пустынны, мама уже не брела бесцельно, она вышла на улицу Дизенгоф, дошла до угла бульвара Керен Кайемет, оттуда – к улице Гордон, пересекавшей Дизенгоф, и дальше – к Дизенгоф-Фришман… Элегантная ее сумочка висела у нее через плечо. Мама смотрела на витрины, на кафе, на всю ту жизнь, которая в Тель-Авиве считалась богемной, но все это казалось ей вторичным, побывавшим в употреблении, потертым, печальным – этакое подражание подражанию. Но и оригинал представлялся ей убогим. Весь мир казался несчастным ей, молящим о милосердии, но мама свои запасы милосердия уже исчерпала.

Под вечер вернулась она домой, отказалась и на этот раз от еды, выпила чашку черного кофе, следом еще одну, уселась с какой-то книгой, но книга выпала у нее из рук, мамины глаза закрылись, и вскоре дяде Цви и тете Хае показалось, что с кресла доносится легкое неритмичное посапывание. Потом мама проснулась и сказала, что хочет отдохнуть, что, похоже, давешний специалист был прав, порекомендовав ей каждый день ходить несколько часов по улицам, и еще ей кажется, что этой ночью ей наконец удастся поспать. В половине девятого сестра предложила ей перестелить постель, поменяла постельное белье, положила под пуховое одеяло бутылку с горячей водой, потому что ночи были очень холодными, да и дождь снова настойчиво колотился в ставни. Мама решила этой ночью спать не раздеваясь. А чтобы быть уверенной в том, что не проснется и не будет снова сидеть в кухне, мучаясь от бессонницы, налила мама себе стакан чая из термоса, приготовленного для нее сестрой и поставленного у ее изголовья, подождала, пока чай немного остынет, и запила им все свои таблетки…

Если бы я был там, рядом с ней, в той комнате, выходящей на задний двор, в квартире Хаи и Цви, я бы, конечно, попытался объяснить ей, почему этого делать нельзя. А если бы мне не удалось объяснить, то я бы сделал все, чтобы пробудить в ней жалость к ее единственному сыну. Я бы плакал и умолял, ничего не стыдясь, обнимал бы ее ноги, а может быть, даже сделал вид, что потерял сознание, или расцарапал бы себя до крови, как это делала она сама – я видел это – в минуты отчаяния. Или набросился бы на нее, словно убийца, и без колебаний разбил о ее голову вазу. Или ударил ее утюгом, стоявшим на полке в углу комнаты. Или, пользуясь тем, что она так слаба, навалился бы на нее, связал бы ей руки за спиной, выхватил и уничтожил бы все ее пилюли, таблетки, капсулы, микстуры, растворы и сиропы. Но мне не позволили быть там. Даже на похороны они не позволили мне пойти.

Мама заснула и спала на этот раз без кошмаров, она одолела бессонницу. Посреди ночи ее вырвало, но она вновь, не раздеваясь, уснула. И поскольку Цви и Хая начали подозревать, что не все ладно, еще до рассвета они вызвали “скорую”. Два санитара вынесли маму осторожно, чтобы не нарушить ее сон. В больнице она не пожелала отозваться на усилия медиков, которые пытались там разными способами разбудить ее, но оставили свои попытки, не отозвалась она и на призывы специалиста, от которого узнала, что душа – самый страшный враг тела. Она не проснулась к утру, не проснулась и когда уже вовсю был новый день, не проснулась она и от призывов веселой птицы, что обитала в ветвях фикусового дерева в больничном саду. Птица звала ее снова и снова, все напрасно, но птица пыталась опять и опять. И по сей день она иногда пытается…

Арад, декабрь 2001 года

Примечания

1

Хагана (Оборона) – еврейская военная подпольная организация в Палестине, действовала с 1920 по 1948 год. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Выкуп первенца, мицва, – обряд в иудаизме, мальчик-первенец должен быть выкуплен отцом у священнослужителя через 30 дней после рождения.

3

“Брит шалом” (“Ассоциация за мир”) – еврейская политическая ассоциация, выступающая за еврейско-арабское сближение.

4

Йом-Кипур (Судный день) – один из самых важных праздников в иудаизме, день покаяния и отпущения грехов, в Израиле нарушение Йом-Кипура порицается даже в среде светских евреев.

5

Один из самых веселых праздников в еврейском календаре, праздник непрерывности и вечности Торы: в этот день завершается годовой цикл чтения Торы в синагогах по субботам и тут же начинается новый цикл.

6

Дословно: поселение (иврит), разновидность еврейских сельскохозяйственных поселений в Палестине; первая мошава появилась в конце XIX века.

7

В Палестине при британском мандате в качестве денежной единицы курсировал палестинский фунт, приравненный к британскому фунту стерлингов. В одном фунте было 1000 милей.

8

Монета с отверстием в центре, номинал – 10 милей.

9

Вы и вправду свихнулись на маленьких девочках? (англ.)

10

Перевод Льва Друскина.

11

Строки из романа в стихах Амоса Оза “И то же море”.

12

Хаим Бялик (1873–1934) – поэт и прозаик, классик ивритской литературы.

13

Из стихотворения Ш. Черниховского.

14

Евангелие от Марка, 5:41: “И взяв девицу за руку, говорит ей: «талифа-куми», что значит: девица, тебе говорю, встань”. Достаточно было слова Христа, и умершая воскресла.

15

Vacuum Oil Company – американская нефтяная компания, впоследствии ставшая компанией Mobil.

16

Мауриций Готлиб (1856–1879) – польско-еврейский художник-реалист.

17

Менахем Бегин (1913–1992) – шестой премьер-министр Израиля, лауреат Нобелевской премии мира. В 1940-х годах руководил еврейской подпольной организацией Иргун.

18

Владимир (Зеэв) Жаботинский (1880–1940) – еврейский писатель, поэт и переводчик, журналист. Лидер правого сионизма, основатель и идеолог движения сионистов-ревизионистов.

19

Операция “Энтеббе” – рейд особых подразделений Армии обороны Израиля 4 июля 1976 года для освобождения пассажиров самолета авиакомпании Air France, захваченного террористами. Позднее операция получила неофициальное название “Йонатан” в честь погибшего командира группы Йонатана Нетаньяху, старшего брата будущего премьер-министра Израиля.

20

Танах – вошедшее в употребление в Средние века и принятое в современном иврите название еврейской Библии (Ветхий завет). Слово представляет собой акроним названий трех разделов Священного Писания: Тора (Пятикнижие), Невиим (Пророки), Ктувим (Писания).

21

Перец Смоленскин (1842–1885) – еврейский писатель, писавший на иврите.

22

Менделе Мохер Сфарим (Менделе-книгоноша, наст. имя Шолем-Яков Абрамович, 1835–1917) – еврейский писатель, основоположник светской литературы на идише, многие его произведения носят сатирический характер.

23

Еврейская социалистическая партия, считавшая себя представителем интересов еврейского рабочего класса в Восточной Европе.

24

Еврейская школа.

25

Еврейское высшее учебное заведение.

26

“Хибат Цион” – предтеча сионистского движения, возникло в 1880-х годах как ответ на еврейские погромы в России. Ахад-ха-Ам (Ушер Гинцберг, 1856–1927) – еврейский писатель и философ, считавший, что Палестина должна стать духовным центром еврейского народа.

27

Теодор Герцль (1860–1904) – основатель Всемирной сионистской организации, предсказал создание государства Израиль.

28

Давид Шимони (1891–1952) – израильский поэт.

29

Период между 538 годом до н. э. и 70 годом н. э. в истории Иерусалима.

30

“Эцел” – еврейская военная организация, действовавшая на территории мандатной Палестины с 1931 по 1948 год. Движение Херут (Свобода) – израильское движение, основанное в 1948 году членами “Эцела” с целью превратить “Эцел” из подпольной организации в парламентскую партию, что и произошло в октябре 1948 года.

31

Ицхок-Лейбуш Перец (1852–1915) – классик еврейской литературы на идише, некоторые его новеллы стилизованы под еврейский фольклор.

32

Иосеф Хаим Бреннер (1881–1921) – один из первых писателей на иврите.

33

Израильская лира, она же израильский фунт, заменила палестинский фунт и была в ходу с 1950 по 1980 год.

34

Менахем Усышкин (1863–1941) – сионистский деятель, идеолог еврейского заселения Палестины, один из лидеров движения “Ховевей Цион”.

35

Тосефта – сборник учений иудейских законоучителей эпохи таннаев. Мидраш – раздел Устной Торы, включает толкование еврейского учения, содержащегося в Письменной Торе.

36

Доченька моя (идиш).

37

Израильский национальный мемориал Катастрофы и Героизма. Находится в Иерусалиме на Хар ха-Зикарон (Горе Памяти), на западном склоне горы Герцля, на высоте 804 метра над уровнем моря, рядом с Иерусалимским лесом.

38

Берл Кацнельсон (1887–1944) – еврейский политик, педагог и журналист, деятель рабочего сионизма, один из лидеров движения МАПАЙ.

39

Лагерь Шнеллер – до 1940 года немецкий протестантский детский приют в Иерусалиме, с началом Второй мировой войны британское правительство депортировало всех немецких сотрудников приюта, а сам приют превратило в военный лагерь; с 1948 года – израильская военная база.

40

Шнеур Залман (1745–1812) – еврейский белорусский философ, каббалист, основатель хасидского учения “Хабад” (Мудрость), которое видело в иудаизме источник радости.

41

Пожалуйста (араб.).

42

Так мило! Так чудесно! (англ.)

43

Старец (араб.).

44

Кто станет моей судьбой? Кто станет моим принцем (искаж. англ.) – слова из песенки Белоснежки из мультфильма Уолта Диснея “Белоснежка и семь гномов” (1937).

45

Здесь: Мечты, душа моя! Мечты, душа моя! Мечты! (искаж. арабск.)

46

Хватит! Хватит, глазки мои! Прекрати! Оставь! Хватит, довольно! (араб.)

47

Режь евреев (араб.).

48

Прута – разменная денежная единица, выпускавшаяся в Израиле с 1949 по 1956 год, равная первоначально 0,001 палестинского фунта, а с 1952 года – 0,001 израильского фунта. Названа в память о монетах, выпуск которых был начат во времена династии Хасмонеев (примерно с середины II века до н. э.) и прекращен в конце I века н. э.

49

Фольке Бернадот (1895–1948) – дипломат, один из руководителей международного Красного Креста, убит 18 сентября в Западном Иерусалиме в результате покушения.

50

Согласно книге “Зохар”, в день смерти рабби Бар-Йохая его дом был объят пламенем. В память об этом в Лаг ба-Омер принято зажигать костры. Предшествующие дни религиозные евреи считают траурными, не устраивают свадьбы и веселые застолья.

51

Раши (ок. 1040–1105) – раввин, средневековый комментатор Талмуда и один из классических комментаторов Танаха.

52

Площадь в Иерусалиме, официальное название – Кикар Хахерут, но все называют ее Давидка, потому что в центре площади стоит памятник израильскому кустарному миномету “Давидка”, который использовался в войне 1948 года.

53

Шват – пятый месяц по еврейскому календарю, одиннадцатый по Торе, месяц в конце зимы; всегда состоит из 30 дней.

54

Заслуженный профессор (лат.).

55

“Бейтар” – молодежная сионистская организация, возникшая в Риге в 1923 году, первым лидером которой был Зеэев Жаботинский.

56

Федаины (жертвующие собой, араб.) – боевики из палестинских беженцев; впоследствии на базе федаинов возникла Организация освобождения Палестины.

57

“Кадеш” – израильская военная операция на Синайском полуострове в октябре 1956 г., проведенная совместно с Великобританией и Францией.

58

Дешевая газировка.

59

Клезмер – традиционная музыка восточноевропейских евреев.

60

Чашка (араб.), так же называется турка для кофе.

Content

Амос Оз
Повесть о любви и тьме

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

Примечания