Элла Матонина, Эдуард Говорушко

Чехов и Лика Мизинова

Дама укатила в Париж

Прозрачным августовским днем, в последнее воскресенье перед Успением, покончил с собой мелкопоместный дворянин Арсений Петрович Б., выстрелив себе в грудь из револьвера.

Коленька, мальчик десяти лет, каких-нибудь полчаса поглазев за тем, как девки под наблюдением повара колдовали над вареньем из боровинки и груш, побежал к конюшне посмотреть на отцовского «киргиза» Ворона, которого очень любил. Конь, игриво заржав, наклонил голову и стал нежно покусывать мальчишку за плечо. Арсений Петрович был дома, и Коленька пошел его искать. Первым делом заглянул в кабинет. Отец сидел в кресле у письменного стола, уткнувшись рыжей головой в кованый чернильный прибор.

– Ты что, спишь, папа? – спросил мальчик вполголоса.

Не услышав ответа, Коленька подбежал к отцу, взял его за голову и осторожно откинул ее, пытаясь заглянуть в глаза. Глаза были закрыты. И тут он увидел небольшое пятно крови у него на груди, а в правой руке, лежащей на коленях, – револьвер. Коленька, забившись в ознобе, вынул оружие из отцовской руки, совсем не державшей его, и поискал глазами, куда бы его деть. Ему вдруг показалось: если этот мерзкий револьвер убрать подальше, отец откроет глаза и, как часто это бывало, предложит ему покататься на Вороне. Надежного места в кабинете не нашлось. Кроме письменного стола, кресла да полки с книгами, здесь ничего не было. Тогда Коленька, шатаясь от непонятного шума в голове и дрожи во всем теле, вышел из кабинета и направился к колодцу возле людской. В глубине его раздался всплеск, а Коленька упал в глубоком обмороке… Его нашла одна из девок, вышедшая из людской по воду. Стала кричать, и подбежавший садовник вылил на мальчишку полведра колодезной воды. Три дня он пролежал в жару, а когда пришел в себя, то еще больше месяца никого не узнавал.

Поначалу исправник со следователем решили, что Арсения Петровича убили. Правда, возле него нашли записку, но нацарапана она была неверной рукой, так что почерка было не опознать. «Наташенька, я виноват перед тобой. Деньги ты знаешь где, а то я бы их все равно проиграл. Береги детей». Кроме того, Арсению Петровичу и стреляться-то было ни к чему: говорили, будто в Москве он выиграл в карты едва ли не 100 тысяч рублей. И записка подтверждала эти слухи.

Пока шло следствие, Арсения Петровича похоронили по православному чину, с отпеванием в церкви и службой на родовом кладбище. А потом следователь закрыл дело об убийстве, потому что ему принесли последнее письмо Арсения Петровича к одной местной даме, укатившей в Париж еще за неделю до этого происшествия.

Следователь, прочитав письмо, решил закрыть дело об убийстве, потому что стало ясно – Арсений Петрович застрелился из-за несчастной любви, хотя его возлюбленная в своем Париже об этом еще и не подозревала. Оставалось предъявить почерк Наталье Константиновне. Та с первого взгляда признала руку покойного мужа.

Наталья Константиновна продала усадьбу и переехала с детьми в Москву, надо было лечить Коленьку – у него стали появляться нервные припадки. Говорили, что там она удачно вышла замуж во второй раз.

История эта совсем бы забылась, ничего необычного в ней по сути не было. Помещики то и дело разорялись и не единожды с горя стрелялись. Но почти через сорок лет аукнулось это происшествие, да не где-нибудь, а в Париже, куда революция выгнала немало русских…

Незнакомец

На улице – легкая метелица, совсем необычная для Парижа. Все, кто звонил в дверь, а затем появлялся в прихожей, несмотря на возраст были молодо оживленны, смеялись, отряхивая шляпы, шарфы, и говорили изумленно и весело одно-единственное слово: «lа nеigе (снег)». Гостиная была ярко освещена, но углы ее тонули в полумраке, там лежала легкая тень. Гостей встречала женщина, о которой принято говорить – роскошная. Красивое лицо с серыми глазами, копна светлых волос. Но взгляды гостей сразу же обращались к шумному кругу в правом углу гостиной. В центре круга то сидел, то вставал, то жестикулировал крепкий коренастый хозяин дома. В его облике было что-то квадратное. Толстяк в оригинальной курточке с бантом, с лицом, на котором прыгали и двигались густые, не похожие друг на друга брови: одна стрелой, другая – изогнутая. Они жили на лице, меняя его выражение. Ступал хозяин грузно и косолапо. Иногда он останавливался на полуслове и пытался разглядеть среди гостей, заполнивших гостиную, женщину с серыми глазами. Она же, чувствуя его взгляд, отвлекалась от гостей и отвечала ему легкой поощряющей улыбкой.

– Как хорошо, что вы покинули Аргентину, Александр Акимович, – шумели вокруг. – Чтобы пересечь океан, это ж сколько нужно сил!

– Когда переваливали океан – ну и орясина! Переход был тяжелым, июль, жара… Качка меня доконала, не вылезал из каюты, есть не мог… Да еще и волновался: нужно ли там русское искусство, нужен ли я? Но у аргентинцев, как и у испанцев, какое-то особое чутье к русскому языку. Какое-то чудо, ни черта ведь не знают о нашем духе, традициях, быте, верованиях – и вдруг старая Испания с ее Дон Кихотом мечтательному славянству подает руку!

– Писали, что от муниципалитета Барселоны вам была выражена благодарность!

– Была, была, – подтвердил Санин, снова отыскивая взглядом женщину с копной пепельных волос. – Это за благотворительный спектакль.

– Это замечательно, что вы показали русскую жизнь! Даже в тех странах, в которых раньше никакого представления о ней не имели.

– А Париж, пожалуй, избалован нами, – отвечал Санин. – Какие были Дягилевские «Русские сезоны»! Вот «Садко», например: я поставил не оперу, а оперу-балет. Певцы за кулисами, а сцена отдана балету. Но дело, в общем-то, не в воспоминаниях, а в Брониславе Нижинской. Гениальный балетмейстер, скажу я вам, вполне достойна своего великого брата. А самое главное, у нее просто неимоверная тяга к русской теме – ее «Царевна-Лебедь», «Снегурочка», «Картинки с выставки», «Древняя Русь», не говоря уж об оригинальной версии «Петрушки», – действительно прославили русское искусство за границей. На родине, надеюсь, когда-нибудь оценят ее как хореографа и балерину. Конечно же, уговорив госпожу Нижинскую поработать вместе, я, сами понимаете, обязан был наступить на горло собственной песне. И нисколько не жалею об этом – ее хореографию в «Садко» вполне можно поставить в один ряд с ее оригинальными балетными постановками. Сегодня Бронислава Фоминична собиралась тоже прийти, но в последний момент у нее появилась возможность увидеть больного брата и она не захотела ее терять.

– И всё же правильно говорят, Александр Акимович, вы не режиссер, вы дьявол! Да, да, все французы говорят так. Чертовский темперамент, у Рейнгарда такого нет – бешеный темперамент! Да еще методичность и дисциплина, как у немца. И это у русского человека! Французы, итальянцы поют в один голос: нам бы такого. Александр Бенуа прав – божьей милостью вы награждены.

Квадратный человек с проседью на квадратной голове, мягкими губами, лучиками у глаз остановил всех, словно хор в опере:

– Мы пойдем сейчас за стол, но, чтобы не испортить вам гастрономическое верхнее «ля», я здесь, в гостиной, произнесу спич. Вот такой: «Ставлю и ставил, друзья мои, оперы, и все новые и новые размышления одолевают меня. Что-то мне кажется, что постоянные искания от постоянной неудовлетворенности собой – это чисто русское явление. Нельзя народу стоять, вязнуть, топтаться на месте. Для души народной нужны выходы, новые касания, нужны ширь и смелость исканий, общность со всем человечеством. Но вместе с тем истинная русская душа была и остается навеки сама с собой. Верной себе, своей правде, своей истории, своим укладу, быту, семье, религии, своей культуре. Живу я на чужбине, тоскую, работаю, творю, безгранично жалею и люблю Родину нашу, горжусь ею. Вот так, друзья. Пойдемте выпьем за наши успехи для России».

Все двинулись в распахнутые двери в столовую, где стоял накрытый стол с одноцветьем блюд. Это была особенность дома Саниных: подавать блюда под знаком того или иного цвета. Препровождая гостей, Санин отыскал глазами сероглазую женщину, волнуясь, что на секунду упустил ее из поля зрения. И вдруг длинный, вызывающе громкий звон колокольчика послышался из прихожей.

– Полин, посмотрите, пожалуйста, кто там так запоздал? – попросил хозяин горничную.

Девушка вышла и долго не появлялась. Сероглазая женщина в необъяснимой тревоге направилась в прихожую. Но там никого не было. Полин стояла у зеркала и воровато и смешно примеряла чужую шляпку.

– Кто это был?

– Не знаю, мадам. Спросили какую-то Лику Мизинову, если я верно произношу. Я сказала, что такой не знаю.

Санин, оставивший рассаживающихся гостей, вполголоса произнес с порога:

– Но это ведь тебя, Лидуся. Кто-то из той жизни…

* * *

Гости разошлись довольно рано – то ли неожиданная зима напугала, то ли непривычной оказалась какая-то грустная задумчивость, не свойственная на людях хозяйке дома. Санин, проводивший последнюю пару на улицу и вернувшийся с мороза в теплую прихожую, слышал, как жена в зале расспрашивала Полин о незнакомце: как тот выглядел, сколько лет. Горничная ответила, что особенно не присматривалась. Обе не слышали, как Санин вошел и разделся, стряхнув со шляпы сухой снег.

Их парижская квартира количеством и расположением комнат немного напоминала последнюю московскую, на четвертом этаже шестиэтажного дома, на углу Арбата и Староконюшенного переулка, построенного в 1909 году. Их дом номер 17 в Париже был лишь на четыре года старше. Открываешь массивную зеленую дверь с позолоченными ручками – и попадаешь в небольшой вестибюль, из которого наверх, на их этаж ведет нарядная деревянная лестница, покрытая тяжелым красным ковром. Здесь и без буржуек в любую погоду было тепло и уютно – с чем-чем, а с углем Париж недостатка не испытывал. И с дворниками, которые регулярно подметали улицы, а зимой расчищали снег.

Квартира эта была похожа на московскую еще и тем, что до театра – там до Малого, а тут до «Ореrа Russе а Раris» на Елисейских Полях – рукой подать. Пешком можно добраться за полчаса, максимум минут за сорок, не тратясь понапрасну – там на извозчика, а здесь – на такси. Санин в большинстве случаев так и делал, совмещая дорогу на работу с быстрой, почти спортивной ходьбой. Улица была тихая, спальная, но рядом, в трех минутах ходьбы, была оживленная торговая Пасси с фешенебельными магазинами и уютными кафе, в которых днем кормили довольно вкусными обедами. Лида и Катя любили пройтись по магазинам, а то и просто прогуляться не спеша.

Хороша их квартира была еще и тем, что Санин мог ее содержать на контракты за постановку оперных спектаклей. Что и говорить: занявшись оперой, он в свое время как бы вытянул счастливый билет для своей эмигрантской жизни. Большинство русских, сбежавших в Париж от советской власти, бедствовали. Жили в номерах третьеразрядных гостиниц, снимали убогие меблирашки, мансарды, зарабатывали кто чем мог – мелкой торговлей и реставрацией, уборкой квартир, стрижкой собак, давали уроки рисования, музыки, танца. Княгиня Юсупова заделалась модельершей и удивляет парижских модниц.

А он, русский оперный режиссер, уже уезжая из России, знал, что не пропадет за границей, еще научит этих иностранцев, как сделать оперу притягательной не только для снобов. У него есть свой секрет, свой подход к воплощению музыки на сцене. И он сработал! Он, Санин, востребован и здесь, в Париже, и в других странах. И платят ему вполне приличные деньги. Сейчас его талант оценен в постановках русских опер, но чем черт не шутит, будет возможность, и он с удовольствием возьмется и за Вагнера, и за Верди – чувствует их, видит их на сцене. А соответствующие предложения поступят, – он не сомневался, – не здесь, в Париже, так хоть на другом полушарии. Он легок на подъем, его не страшит ни тряска в поезде, ни качка на корабле, ни воздушные ямы в самолете! Была бы только возможность поработать, показать себя. И какое счастье, что с ним Лидюша! Где бы он ни был без нее, он знает, что ее молитвами и заботой он жив и успешен. Да, Катя права – эта женщина послана ему мамой, которая и на небесах не покидает его.

Хорошо все же, что есть Париж, где его знают и ценят, эта уютная квартира, которую ему посоветовал снять Александр Бенуа. Здесь можно отдохнуть, сосредоточиться в кругу близких людей. Все же постоянный гостиничный водоворот уже не для него – шестьдесят два года, от них никуда не денешься.

Александр Акимович подошел к зеркалу – и не понравился себе. Нет, на мэтра не похож: нет блеска в глазах, тяжелое, хмурое, как у чернорабочего, лицо, сутуловатые плечи. Впрочем, увидело бы это зеркало его на репетиции, когда он весь поглощен одной идеей, готов заворожить ею – и завораживает не только певцов и музыкантов, но и целую толпу статистов, многие из которых и сцену-то видели лишь во сне. Что бы тогда сказало это чертово зеркало?

Он переоделся в халат, зашел в свой кабинет, который они с женой называли малой гостиной – Лидюши здесь не было, зашла к Кате. Включил недавно приобретенный приемник, попытался настроиться на московскую волну. Шум, треск, свист и тяжело пробивающийся в Париж голос русского диктора. После трудного дня и вечернего приема напрягаться уже не хотелось. Раскрыл на случайной странице книгу стихов, лежащую на столе – видимо, Лидюша принесла из русского магазина.

Но один есть в мире запах

И одна есть в мире нега:

Это русский зимний полдень,

Это русский запах снега.

Лишь его не может вспомнить

Сердце, помнящее много.

И уже толпятся тени

У последнего порога.

Да, это правда! Он взглянул на титульную страницу – Дон-Аминадо, Аминад Петрович Шполянский. Вот только, в отличие от поэта, Александр Акимович всегда и везде помнил запах русского зимнего полдня. Нахлынули детские воспоминания, и читать дальше не хотелось. Как же иногда хочется домой!

И тут Александр Акимович вернулся к мысли, к загадке, которая, как он понял, так и не покидала его весь этот вечер. А в самом деле, кто же был тот загадочный, так и не состоявшийся гость? Ответа на этот вопрос он придумать не мог. Разве что досужий репортер какой-нибудь русской эмигрантской газетки в преддверии очередной годовщины со дня смерти Антона Павловича Чехова решился на очередную отчаянную и явно безуспешную попытку получить интервью у Лидюши. Но, придя в дом Саниных с такой целью, глупо ведь называть ее девичью фамилию? А коли уж позвонил, зачем потом растворился? Может быть, потому, что не рассчитывал некстати заявиться на прием?

Санин был уверен – о чем бы ни говорила жена в этот субботний вечер с его сестрой Катей, загадка эта ей тоже не дает покоя. Опять всю ночь спать не будет, а утром станет привычно улыбаться, скрывая усталость и плохое настроение. Взъерошив в задумчивости прилизанные и по-прежнему густые волосы, Санин отправился к жене с твердым намерением отвлечь ее от раздумий на больную тему, хотя и самому с трудом удалось запрятать загадку подальше. Он прошел через столовую, где Полин заканчивала уборку праздничного стола, заглянул к Кате, но жены там уже не было. Увидев свет в ванной, постучался. Лида стояла перед зеркалом. Много раз ей советовали подстричься: дескать, не девочка уже – слишком много времени тратила на уход за волосами и прическу, – ни в какую не соглашалась.

– Спасибо, милая, вечер сегодня удался благодаря тебе. Ты прекрасно пела сегодня, и многие позавидовали, что у меня такая красивая и талантливая жена!

– Была красивой. А ты не скромничай – вечер, как ему и положено, сложился благодаря тебе и твоей Нижинской, хотя она сегодня и не появилась. А что, кстати, с ее братом, давно ты ничего о нем не рассказывал?

– Если ты не устала, мы можем поговорить об этом. Пойдем в нашу малую гостиную. Похоже, ты принесла замечательную книжку. Вспомнил, Дон-Аминадо мне очень хвалил Шаляпин, по его мнению, это настоящий фонтан остроумия. Федор Иванович присутствовал даже на благотворительном вечере в пользу Дон-Аминадо. Фонтан остроумия, а стихи грустные пишет…

– А кто ж в эмиграции пишет веселые? Надеюсь, ты знаешь, что русским поэтам и писателям, в отличие, к счастью, от музыкантов и оперных режиссеров, – Лидюша сделала легкий поклон в сторону Санина, – здесь живется очень тяжело.

– Но я же не эмигрант. Я, можно сказать, нахожусь в международной творческой командировке с целью пропаганды русского искусства!

Лидия Стахиевна улыбнулась:

– Ладно, неэмигрант, с удовольствием посижу с тобой. Уверена – долго не усну, если сейчас пойду в постель. А вот Катюша выразила желание сегодня пораньше лечь и выспаться.

* * *

Любит ли его Лидюша? На этот вопрос Санин боялся отвечать даже себе. А вот в том, что понимает и ценит, – никогда не сомневался. Но странное дело, в их разговорах на любую тему, о любом человеке его как-то тянуло так или иначе вывести беседу на себя, сравнить другого с собой, рассказать жене, как бы он сам поступил в тех или иных обстоятельствах. И происходило это неосознанно. Из этих сравнений следовало, что у него вышло бы, во всяком случае, не хуже, а коли жена вдумается, как он подспудно надеялся, – то и лучше.

Вот сейчас о Брониславе Нижинской он рассказывал с таким упоением, будто говорил о себе. Да и в самом деле, несмотря на то что он почти на двадцать лет старше, несмотря на то что она была женщиной, ему казалось, что они очень схожи с Брониславой. И прежде всего стремлением к независимости, страстным увлечением русской темой, стилем поведения на репетициях. Уже в двадцать лет она была личностью: демонстративно ушла из Мариинки, где уже пользовалась успехом. Ушла в никуда. Только потому, что из театра – по прихоти вдовствующей императрицы – выгнали ее гениального брата!

Он, Санин, тоже однажды в молодости совершил неординарный и рискованный поступок: разорвал все связи с тем, что было дорого, чтобы найти свой собственный путь.

– А ты бы видела ее на репетициях! – говорил он жене. – Характер – не дай Бог, перечить ей не смей. А почему? Потому что знает, чего хочет. Приходит в брюках и длинной мужской рубашке, на руках белые холщовые перчатки, чтобы не соприкасаться с потными телами исполнителей. Никакой косметики, никакой прически – волосы с прямым пробором зачесаны за уши. Постоянно с папиросой во рту, глуховата и, как ни странно, говорит шепотом. То ли на громкость не может рассчитывать, то ли хочет, чтобы ей внимали. Если кто-то танцует спустя рукава, злится и становится совсем ведьмой. Ногтей, правда, как я, не грызет. Кстати, может, потому и ходит в перчатках?

– Сашуня, – сказала она с мягкой улыбкой, – ты ведь обещал рассказать о Вацлаве, а не о ней и о себе!

Лидюша не была бы его Лидюшей, если бы не отличила то, что он говорил и что на самом деле хотел этим сказать. Но на сей раз он почему-то почувствовал легкое раздражение и довольно успешно попытался его скрыть.

– Понимаешь, он уступил настойчивости влюбленной в него богатой венгерки Рамолы де Пульски и, что кажется невероятным для гомосексуалиста, в конце концов женился на ней!

– Что ж в этом плохого?

Он приготовился было сказать Лидюше, что брак Нижинского с богатой венгеркой Рамолой повлиял на творческий потенциал Вацлава. Но осекся – было известно, что Чехов, тоже по этой причине, долгое время избегал женитьбы. Аналогия в обстоятельствах, навеянная появлением русского незнакомца, как ему показалось, была бы слишком прозрачной и обидной. И ухватился за свое воспоминание:

– Кстати, судьба странным образом столкнула меня с Нижинским. Это было в Петербурге в период моей службы в Александринке. Помню, ставился балетный спектакль, не требующий расходов на декорации. Ставил его блестящий балетмейстер Михаил Фокин. Я обратил внимание, что в его постановке были моменты, схожие с теми, к которым я стремлюсь в своих массовых сценах: необычные костюмы, нарушена симметрия. Одних артистов Фокин поднимал на возвышение – сооружал холмы, деревья, других укладывал на траву. Он избегал горизонтальных группировок. Интересным был танец фавнов. Танцоры не делали балетных па, а кувыркались, что противоречило классической школе, но соответствовало «звериному» танцу. И это был не трюк, а выражение характера. Помню, что Фокин выделил одного мальчика с большими прыжками и особым усердием и спросил, как его фамилия. Тот ответил: «Нижинский». Меня так увлекли работы Фокина и этот Нижинский, что я попросил балетмейстера сочинить для трагедии А.К. Толстого «Смерть Иоанна Грозного» танец скоморохов. Фокин обрадовался и предложил показать эти пляски под древнерусский оркестр из гудков, гуслей, сопелок, домбр, балалаек. Но начальство Императорского театра заявило, что со мной будет работать официальный балетмейстер. Начальство не позволило мне выбирать. Я же уперся рогом и сказал, что хочу Фокина и Нижинского. Если нет, я ухожу из театра, написал в газету «Русь» – ты помнишь? И объяснил причину ухода из Императорского театра.

Лидия Стахиевна расхохоталась:

– Где твоя память, Саша? Я же правила тебе это письмо и просила убрать из него описания мелочей. И восклицательные знаки. Их было по десять штук на каждой странице.

– Да? Возможно. Да только я ушел по вине управляющего Петербургской конторой Императорских театров, а Нижинский вскоре по прихоти вдовствующей императрицы – его балетный костюм показался ей слишком вызывающим.

– Что с ним теперь?

– Болен. Потерял рассудок. Танцевал последний раз в каком-то благотворительном спектакле в 1919 году, когда и мы с тобой еще были в России.

– Быть может, его следует навестить? Подумай.

* * *

Санин, оставшись один, злился на себя. Отчего это он все время старается так или иначе предстать перед женой в лучшем свете и всегда оказывается смешон? Отчего так происходит вот уже десятки лет? Может быть, оттого, что ему всегда хотелось доказать жене, как правильно она поступила, выйдя за него, низкорослого, не всегда опрятно одетого, с массой дурных привычек, которых Лидюша, дама светская, должна была стесняться? А может, этот комплекс неполноценности идет с его ранней юности, от его первых и постоянных неудач с девушками, о которых Лидюша, как ему представлялось, либо знала, либо догадывалась. А успеха у представительниц слабого пола он всегда жаждал, ему казалось, что не награды, не деньги, а любовь женщины, ее готовность на все – высочайшая оценка, которой удостаивается мужчина в своей жизни. Но по линии чувств его с юности преследовали неудачи. Первая тайная его влюбленность в Любовь Сергеевну, сестру Станиславского, осталась без ответа – она вышла замуж за его друга Георгия Струве. Потом он пал на колени и просил руки Марии Павловны Чеховой, но и здесь получил отказ. А потом был театр, множество очаровательных актрис…

И, наконец, будто бы сбылось: на него, как говорят, положила глаз красавица Алла Назимова, ученица Немировича-Данченко в студии Художественного театра, участвующая в спектаклях статисткой. О ней многие сплетничали. Будто бы, живя в меблирашках у Никитских ворот, отрабатывала плату за жилье уборкой, платила и натурой, покуда богатый любовник и горький пьяница не снял для нее приличную квартиру. Но для двадцативосьмилетнего Санина прошлой жизни возлюбленной не существовало: Алла одарила его любовью, удостоила признанием. Что значила для него после этого похвала самого Станиславского за постановку массовых сцен в «Смерти Иоанна Грозного»! Несмотря на отчаянные, письменные и устные уговоры сестры Екатерины Акимовны о том, что эта чувственная и вульгарная девица недостойна брата, что Назимову он просто идеализирует, дело шло к свадьбе. Но и тут все рухнуло, причем самым неожиданным и предательским образом. Алла по совету Немировича решила попробовать свои силы в провинции и, не предупредив Санина, уехала в Бобруйск – играть в местном театре. Вне себя от отчаяния Санин послал ей вдогонку письмо, он упрекал Аллу в том, что она бросила его из-за бедности, умолял вернуться. Все тщетно. Назимова вернулась год спустя, не сыскав в Бобруйске ни успеха, ни денег, но побывав замужем. Оба сразу осознали, что навсегда потеряны друг для друга, чему была очень рада Екатерина. «Бог и мама там, на небе, избавили тебя от этого брака», – сказала сестра.

Он боготворил Лидию Стахиевну, свою Лидюшу, умницу, образованную, талантливую, за то, что она раз и навсегда прервала роковую цепь его любовных неудач, которые надламывали его. За то, что все понимала и прощала его желание покрасоваться пред нею, словно подсолнух, который все время поворачивается к солнцу. Но сегодня Санин уловил другие, не совсем приятные для себя нотки. «Надо это индюшество прекращать», – подумал он, засыпая.

Такого рода обещания он давал себе уже не раз.

Альбом

Они возвращались домой. Вечер был поздний, весеннее небо было усыпано мириадами звезд, светила луна. Запахи остывающего жаркого дня – жасмина, сирени…

– Какой запах! Словно в Дегтярном переулке, чувствуешь? Ты знаешь, меня расстраивает Жюльен. Жюльен Ножен. Понимаю, молод, многого не видел. Но к чему эти гримасы, конвульсии, спекулятивные замашки современных фокусников в искусстве? Вспоминаю наши российские школы драматические. Тогда их расплодилось безмерно много, и велика была прыть желающих служить искусству. Просто эпидемия, эпидемическое движение какое-то…

– И я была застигнута этой эпидемией, как все потерявшие тогда нить жизни, отбившиеся от дела и мечтающие о сценических лаврах.

– Да, то была беда, имеющая социальный корень. Но ты-то при чем, милая, красавица моя? С твоим музыкальным образованием, с твоим голосом, с твоей красотой, наконец? Ты что, исключенный из гимназии за нерадивость юноша, сбривший с верхней губы несколько волосков, научившийся без закуски пить водку, изощряющийся в умении рассказывать неприличные анекдоты, сыгравший водевиль в любительском спектакле, заимевший апломб и развязность? Ты, моя бесценная, при чем здесь? Тебе, напротив, всей этой наглости и не хватало. И кто сейчас мне бы мог помочь? Ты и только ты. Ну да еще Марья Николаевна…

Лидия Стахиевна остановилась, внимательно посмотрела на мужа:

– Сашуня, знаешь, Ермолова умерла. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Прекрасно. А ты меня собралась опять в Вогезы отправить, от депрессьен нервюз? Неужто я выдержу без тебя, без искусства, без самой жизни, наконец? Я здоров, Лидуся, как бык! И вспомнил Марью Николаевну потому, что я не принимаю ее смерти. Сцену невозможно представить без нежно и безгранично мною любимой Ермоловой. Знаешь, с тех пор как мою мать схоронили в Скарятинском монастыре за Бутырской заставой, Марья Николаевна стала моей второй матерью. Я служу вечному ермоловскому искусству. Она вдохнула в меня чистый идеализм, учила добру, нравственности. Я ее вечный рыцарь. Лидуся, я самый молодой режиссер в мире, поверь мне. И знаешь почему? Вот прошли годы, из юноши я стал мужем, теперь мне за шестьдесят. И я все еще молод душою потому, что во мне живы, юны и трепетны ермоловские идеалы. Я человек верующий и все думаю, что она умирала там, в Москве, как раз в самую тяжелую пору моей болезни. Как это странно! Об этой странности я даже дочери Ермоловой написал. Ты печальна, дружочек… Из памяти не идет этот незнакомец? Ах, Полин, Полин…

Лидия Стахиевна молчала.

В доме было не холодно, но сыровато. Весна еще не успела как следует согреть парижские дома. После ужина Александр Акимович позвал жену посидеть в их любимой малой гостиной.

– Давай поговорим, – предложил он ей. – Всё мы на людях…

«Малой гостиной» они называли комнату с камином, двумя удобными диванами, круглыми столиками для чаепитий, большим секретером между окнами. На стенах висели только русские картины – Левитан, Коровин, Малявин.

– Пусть висит, – сказал тогда Александр Акимович, водружая подаренного Малявина на стену. – Меня однажды назвали Малявиным сценических постановок. За то, что я, как этот художник, грубую, ничем не прикрытую черноземную силу и вольные движения показываю яркими горящими красками.

Здесь бывали только они и очень редко – сестра Санина Екатерина Акимовна. Санин пришел в гостиную раньше, долго возился у секретера, отпирая ящики. Падали на пол папки, письма, газетные вырезки. Наконец появился на свет вишневый бархатный альбом с желтыми металлическими застежками.

Он проворчал что-то себе под нос, грузно устроился на диване, открыл альбом на первой странице, глянул – и быстро закрыл. Стал ждать. Лидия Стахиевна переоделась в мягкое серое платье с перламутровой брошью на плече.

– Что это у тебя? – спросила негромко.

– Альбом с фотографиями.

– Ты взял его в большой гостиной со стола?

– Нет, это я сам составлял.

– И прятал?

– Да. Прятал. Иногда смотрел в одиночку. Здесь все о тебе и немного о нас. То есть немного и обо мне…

С первой страницы на нее глянула фотография молодой барышни с высокой пышной прической, легко узнаваемой, ибо это была она сама.

– Что за странная была мода? Пуговицы у меня на платье – каждая величиной с тарелку…

– Намек на то, что ты всегда любила поесть, Хаосенька. Как и я… Нет, не так. Ты – элегантно и со вкусом, я же не соображаю, что ем и сколько. Ты помнишь, какой это год? – спросил он неожиданно серьезно.

– Конец восьмидесятых, наверное. А может, и немного позже…

– А ты помнишь, что именно в этом году состоялось в Москве в доме Гинзбурга на Тверской открытие Общества литературы и искусства? И мы все там были. Совсем молодые, молодые…

– Все?

– Все. И ты, и я. И… Чехов. Мы не знали друг друга, но я тебя помню – красавица.

– А я думала, что ты запомнил только интеллигенцию, которая, как говорил Станиславский, «в тот вечер была налицо».

– Не смейся. Тогда налицо были Коровин, Левитан, оформлявшие зал. И великий Ленский, читавший рассказ Чехова «Предложение». Значит, и Чехов. А потом состоялся столетний юбилей Щепкина и на нем была сама Ермолова и вся труппа Малого театра. А какие балы, маскарады в залах Благородного собрания! Станиславский – в костюме Дон Жуана, Лилина – Снегурочка. Будущая великая Вера Комиссаржевская – в хоре любителей цыганского пения. Были спектакли, выставки, художники показывали себя…

– Ты так хорошо все помнишь?

– Хаосенька, я же был десять лет бессменным секретарем этого Общества. Станиславскому помогал. На сценических подмостках вместе появлялись. Я был его правой рукой. Иногда и двумя руками: и играл, и режиссировал.

Лидия Стахиевна отложила альбом, не открыв следующей страницы. Встала и несколько раз прошлась по гостиной, опустив голову.

– Ты фантазер, идеалист. Душу, дружбу и верность даришь самозабвенно. А Станиславский тебя, правую руку, даже на свадьбу свою не пригласил… Не его, видите ли, поля ягода! Да и расстался потом с тобой так легко, будто пушинку смахнул с рукава.

– Надеюсь, ты не хочешь обидеть меня, наступая на больную мозоль?

– Совсем нет, мой милый. Просто хочу сказать, что ты постоянно завышал свои ожидания, а потом мучился, когда они не оправдывались. А вот Чехов как будто с малых лет знал: люди и жизнь разочаровывают. Чехов умел защищаться. Смотри, как он едет на собрание этого Общества: даже облекается во фрачную пару, ждет, что будет бал. А говорит об этом небрежно. Какие цели и средства у этого Общества – не знает. Что не избрали его членом, а пригласили гостем – его это будто не трогает. Вносить двадцать пять рублей членских за право скучать – ему не хочется. Он заранее готов Суворину писать не только об интересном, но и о смешном. Но пишет не о смешном и не смешно, а как будто зло. У некоего немца, мол, была система, когда он кормил из одной тарелки кошку, мышь, кобчика и воробья. А у этого Общества, на которое сам Чехов-то приехал, системы, мол, никакой. «Скучища смертная, все слоняются по комнатам, едят плохой ужин, были обсчитаны лакеями. Хорошо, должно быть, Общество, если лучшая часть его так бедна вкусом, красивыми женщинами и инициативой…» Он заметил то, что только женщина может замечать: в передней – японское чучело, в углу зонт в вазе, на перилах лестницы для украшения – ковер. Он обругал художников «священнодействующими обезьянами». А между прочим, Левитан, Коровин и Сологуб прекрасно все оформили!

Санин неожиданно повеселел, но все же не без подозрения посмотрел на жену:

– Ты все-таки сердишься. Раздражена немного. Наблюдательность, соль и перец в ней – непременное условие характера Чехова. Он во всем и всегда такой. Да и поверь: красивых женщин он узрел. Ты никогда не могла помешать тому, чтобы на тебя не оборачивались и не засматривались. Просто Антон Павлович не сумел увидеть и прозреть в состоявшемся зерно будущего Художественного театра, возможно, был не в духе. К тому же случился конфуз с чтением его рассказа. Кто-то робко сказал, что рассказ слабый, а тут как раз он появился. Ведущий, не сообразив, ляпнул: «А вот и автор». А возможно, был обижен тем, что его членом Общества не сделали, не избрали, а только пригласили. Вот и написал об этом Суворину то ли с юмором, то ли всерьез. Просил Суворина записать его в «Литературное общество» и обещал его посещать. Говорил, между прочим, и о «Драматическом обществе», и говорил серьезно. Считал, что оно должно быть коммерческим и помогать его членам побольше зарабатывать. И председательствовать в нем должны не иконы, а работники. Так что мог он все же обидеться, что не был избран в члены Общества литературы и искусства. Действительно, мне было девятнадцать лет, и я был избран, а он, известный, талантливый, «Степь» уже написал, старше меня, а его не избрали. Даже сейчас, когда его уже давно нет и мы далеко от российских мест, мне все еще плохо от этих мыслей.

Лидия Стахиевна посмотрела на мужа долгим нежным взглядом, поцеловала.

– Милый и добрый, до чего ж ты смешной в своих благомысленных и бессмысленных мечтаниях!…

– Мне хотелось отвлечь тебя от мыслей о незнакомце из той жизни. И вспомнить о ней вдвоем. Поискать бодрости, сил, одушевления в наших с тобой воспоминаниях, – сказал Санин. – А ты спать идешь…

– В следующий раз будет продолжение, согласен? Спрячь пока альбом.

Санин встал в позу, поднял бровь, глянул трагически:

– «Перенесу удар я этот, знаю, чего снести не может человек. Все побеждает время»…

Лидия Стахиевна засмеялась:

– Действительно, все побеждает время, когда в сон клонит…

* * *

Она открыла окно в своей комнате, зажгла лампу под абажуром золотистого цвета, подошла к зеркалу и замерла. Что хотел сказать или рассказать этот незнакомец из России? Конечно, он был из России. Он назвал имя Лика, а оно незнакомо чужим городам. Когда-то лишь в Париже, лет сорок назад, оно звучало и, как казалось ей, было окутано любовью и счастьем. Обманным или случайным, она и сейчас не могла этого сказать. А в главном в той жизни никто, пожалуй, никогда не разберется. Она легла, заложив руки за голову, – и увидела себя в тесноватой прихожей. Стены окрашены масляной краской, вместо столика – широкий подоконник для сумок и зонтов, слева – деревянная вешалка со множеством пальто. Она смотрела на нарядную лестницу с яркой дорожкой, прикрепленной к ступенькам начищенными медными прутьями, с перилами, обтянутыми красным Манчестером с бахромой. Лестница была не хуже той, что в Благородном собрании, и вела наверх, в гостиную. Она долго бы рассматривала эту лестницу, если бы по ней не начали бегать вверх и вниз молодые люди. Почему-то в доме их оказалось очень много и они все время пытались заглянуть ей в лицо. Потом открылась дверь из комнаты слева, тут же внизу. Очень высокий и красивый брат подруги, которая и привела ее в тот дом на Кудринской и оставила на минуту в прихожей, пригласил ее снять пальто. Она спряталась за вешалку, засунула лицо в чей-то меховой воротник…

Как странно, ее звали Царевной-Лебедь, – золотой, перламутровой, божественной, златокудрой, очаровательной, изумительной, хвалили соболиные брови, пышные, пепельные роскошные вьющиеся волосы, стать, а она видела себя в зеркале другой. Слишком крупные черты лица, рядом с подругой Машей Чеховой, миниатюрной, миловидной, и вовсе казалась себе громоздкой. Да еще бабушка, Софья Михайловна, двоюродная сестра мамы, заинтересованно опекавшая ее, говорила: «Лидуша, не увлекайся сладким: худеть – одно мучение». Словно ей в девятнадцать лет так уж необходимо было худеть. Все говорили как раз наоборот и удивлялись, что такая молоденькая, а уже преподает в гимназии Ржевской русский язык. Застенчивость всегда была ее бедой. Она уставала от борьбы с собой, не могла понять природу этой застенчивости. Домашние обстоятельства? Одиночества не чувствовала – родственников полна Москва, да и пол-Петербурга. Баловали, любили. Уход из семьи отца, красавца, любителя женщин Стахия Давыдовича, человека всегда вольного в своих поступках, вряд ли мог сказаться на ее характере. Правда, матери была свойственна нервность, экзальтация, без этого не бывает творческих художественных натур, а мама, Лидия Александровна, урожденная Юргенева, была талантливой пианисткой. Но всегда, сколько помнится, она искала дешевое жилье и работу, была недовольна дочерью. Между ними часто вспыхивали ссоры, в них вмешивалась Софья Михайловна Иогансон, которая безумно любила обеих своих Лид – двоюродную сестру и ее, свою внучатую племянницу Лидушу, для которой всегда была «бабушкой Соней», бескорыстной, хлопотливой, заботливой. Бабушка была строгой и не всегда скрывала недовольство внучкой. И не только с глазу на глаз, но и поверяла его дневнику. Лиде долго казалось, что эти вслух проговоренные строгости породили в ней комплекс неполноценности, неуверенность в себе, неровное поведение, боязнь совершить что-то предосудительное, болезненную застенчивость. О Лидии говорили: «умная, насмешливая, способная на вызов, оригинальная», а бабушка все видела иначе. И часто твердила: «Сердце-то у тебя доброе, но при твоей распущенности – и откуда ты ее только набралась – твое доброе сердце может принести тебе много горя. Все тебе не так, гадко, старо, ничем ты не дорожишь, ничего фамильного не бережешь! Да и с ленью тебе бороться надо, моя дорогая – все бы тебе читать романы, а не работать. Где-то тебя носит допоздна, ты не любишь свой дом, домашнюю жизнь».

Лида болезненно реагировала на эти упреки и, когда бабушка начинала свои проповеди, нарочно уходила из дома, чтобы их не слышать. Приходила к Чеховым и засиживалась у них допоздна. Иногда Чеховы специально присылали за нею, чтобы пойти вместе с Машей и с кем-то из ее братьев в театр или на концерт. После театра – ужин. Мать встречала ее со слезами на глазах, а бабушка все пыталась выпытать: что это за друзья у нее такие, что держат молодую девушку до двух-трех часов ночи?

Она как-то быстро раскусила увлечение внучки Антоном Павловичем, но никак не могла понять взятого им с ней тона. Как-то Лида принесла домой две книжки, подаренные молодым писателем, рассказы которого бабушке нравились. Бабушка взяла книгу, с уважением раскрыла ее, прочитала дарственную надпись и огорчилась за Лидушу:

– Умный человек, много интересного, хорошего пишет. Но как ты себя с ним ведешь, что он ерничает, будто издевается над тобой? Что это значит, например, «Лидии Стахиевне Тер-Мизиновой от ошеломленного автора»? Почему он дразнит тебя армянской породой? Так ты ему скажи, между прочим, что среди твоих давних знакомых сам Пушкин был! А это что за надпись такая, что он себе позволяет, в конце концов? «Лидии Стахиевне Тер-Мизиновой, живущей в доме Джанулова, от автора Тер-Чехианца на память об именинном пироге, который он не ел!» Это очень несерьезно и обидно! Как ты этого сама не понимаешь?

Бабушка ворчала, но внимательно и долго рассматривала подаренные Чеховым книги, потом смягчалась. Быть может, чувствовала, что душа ее любимой Лидуши ищет пристанища доброжелательного, понимающего. Ищет самостоятельности.

* * *

В доме на Садово-Кудринской со смешным названием «Комод» Чеховы устроились после того, как с 1876 по 1879 год сменили двенадцать квартир. «Лика, ах Ликуся, хоть Корнеев – собака, домовладелец, заставил занимать деньги, не хватало их (дал Лейкин), но я счастлив, что ваша подруга Ма-па – моя сестрица и старики здесь обосновались. Жили ведь на Якиманке, в помещении над буфетчиком, который сдавал зал под поминки или свадьбы. В обед – поминки, ночью – свадьбы. Жениху такая музыка была приятна, мне же, немощному, мешала спать». Наедине Антон Павлович говорил с ней серьезно, как-то по-особенному глядя ей в глаза. Он не считал ее растяпой, растерехой, лентяйкой. Он и все в доме-комоде восхищались ею. Чехову было 26 лет, и дом тогда был полон молодежи. Даша Мусина-Пушкина, Варя Эберле, Дуня Эфрос, музыканты, литераторы. Все пели, играли, читали стихи. Михаил Чехов, студент-второкурсник, отжаривал попурри из разных опереток с таким ожесточением, на которое был способен только юноша сангвинического темперамента. А она пела. Все говорили, что у Лики сочное красивое сопрано и что ей надо идти на сцену. А Чехов бросал работу внизу в своем простеньком кабинете с двумя окнами во двор, с кафельной печью, оливковыми обоями, столом и книжными полками, поднимался в гостиную, где главным было пианино и лиловые ламбрекены на окнах с тюлем и фикусы. И начинал дурачиться, со всеми шутить. Он говорил, что положительно не может жить без гостей; когда он один, ему становится страшно, точно он среди великого океана солистом плывет на утлой ладье. Это было время взлета его славы. В марте его заметил Григорович, в феврале Алексей Суворин, издатель право-левой, невозможно популярной газеты «Новое время», предложил регулярный «субботник». Чехов не без удовольствия шутил, будто в Петербурге он самый модный писатель, – это видно из газет и журналов, где вовсю треплют его имя и превозносят его паче заслуг. И действительно, рассказы его раскупались, читались публично, а знакомства сыпались как из рога изобилия. Свет этой молодой славы падал на весь дом и на всех, кому посчастливилось в нем бывать. А Антон шутил: «Мне, Ликуся, теперь будут платить не по семь копеек, а по двенадцать, и я дам Маmа десять целковых, и она поскачет в театр за билетами». «А у меня зато есть имение в Тверской губернии», – говорила она ему в ответ. Ей было так хорошо в этой «Малой Чехии», как называл дом поэт Плещеев. Неожиданно легко вспомнились плещеевские стихи, которые не вспоминались почти сорок лет:

«Отрадно будет мне мечтою перенестись сюда порою, перенестись к семье радушной, где теплый дружеский привет нежданно встретил я, где нет и светской чопорности скучной, и карт, и пошлой болтовни, с пустою жизнью неразлучной, но где в трудах проходят дни».

Ах, как ей хотелось иногда рассказать все бабушке, чтобы она поняла, чем держит ее этот дом. Но, когда она возвращалась к себе, всякая охота вдруг отчего-то пропадала.

Лика иногда спускалась в кабинет Антона Павловича. Сколько раз стояла у его письменного стола, простого, крашенного масляной краской, смотрела на бронзовую лошадку, которая украшала чернильный прибор, на лампу с жестяным козырьком, передвигала по столу подсвечники – Чехов любил писать при свечах – и слышала от него, что он привинчивает себя к столу, липнет к своему креслу, чтобы писать. Что в привычку у него вошло работать и иметь вид рабочего человека в промежутке от девяти утра до обеда и после вечернего чая до самого сна. И что он – настоящий чиновник, а она совсем не чиновница. И наверное, бабушка права, что она ленива. Но она была весело-ленива от его смеющегося взгляда. Кто-то заглядывал в кабинет. «Мешаете творчеству, Лика, – говорили ей. – Вот Шиллер, работая, любил класть в стол гнилые яблоки, а вашему Чехову непременно надо, чтобы пели и шумели, а за спиной Мишель мазал изразцы печки в кудринском стиле и чтобы не менее воняли гнилые яблоки. Все спасаете вы своим благоуханием, Лика».

Мишель, Михаил Павлович, становился в позу и читал:

Лишь только к нам зазвонит Лика,

Мы все от мала до велика,

Ее заслышав робкий звон,

Стремимся к ней со всех сторон.

Один из нас на низ сбегает,

Ее насильно раздевает.

Другой о дружбе говорит,

У третьего – лицо горит.

Она наверх к сестре заходит,

О дирижере речь заводит.

У ней всегда он на уме.

А кто-то шепчет ей: «Жамэ».

…На светлом небе висела капля светлой звезды. Лидия Стахиевна закашлялась, выше взбила подушку, закрыла глаза. Неприятно сжалось сердце – ну вот, недоставало! Но глаза не открыла, а вспомнила вдруг запись бабушки Софьи Михайловны в ее ежедневнике: «Худо мне, быть разрыву сердца, плохо, едва дышу. Господь милостивый, прими меня грешную. Простите все меня, дорогие мои, Серафима, Лида, а Лидюшу так и не увижу. Пятьдесят рублей, которые у меня лежат в комоде, в корзинке, отдайте Лидюше на дорогу. Когда умру, не желаю затруднений. Нет! Еще час не настал. Оказывается, осталась жива. Начали картофель сажать».

Лидия Стахиевна улыбнулась, засыпая. Ей показалось, что у светлеющего окна стоят две фигуры – Чехов и она. Но за окном не Париж, а запорошенный снегом двор, палисадник, кустики, булыжная мостовая на Садово-Кудринской. Выпал первый снег, и на душе такое чувство, которое описано Пушкиным в «Евгении Онегине».

* * *

«Ничего не вышло, не отвел я ее от больных воспоминаний. И затея с альбомом не получилась. Я думал, смогу удивить, развлечь, рассмешить, тронуть сердце. А она – вся в противоречии и даже как будто в агрессии». Санин бегал по своему кабинету, глотал воздух из открытого окна, застывал на месте, начинал остервенело грызть ногти, что случалось с ним всегда, когда на душе был непокой. Потом с испугом – весь «домашний муравейник» десятилетиями отучает его от дурной привычки – прятал руку в карман куртки, которую сшила для него жена.

«Конечно, понимаю, я не был красавцем, как он. У него только рост под метр девяносто, а румянец, а глаза с этой искрой смеха, лукавства!.. Он умел быть пленительным. Недаром В., женщина исключительной красоты, встречавшаяся с ним, была безоговорочна: «он был очень красив». Ах, это «очень»… И ладно бы только женщины, но и мужчины – Короленко, беллетрист Лазарь Грузинский живописуют… А я был всегда… Это он был, а я – есть, но смешон и нелеп, как и тогда, в восьмидесятые годы. «Полный, весельчак» – вот так вспоминает меня Станиславский, чью семью я веселил своими выходками. Одно это уже гарантировало удачную семейную вечеринку в доме Алексеева-Станиславского и сулило мне популярность среди публики и актеров. Говорили, что я словно в трансе, словно все вижу сквозь увеличительное стекло. А я видел сквозь это увеличительное стекло лишь театр. Но не свою классическую гимназию у Покровских ворот, в которой, кстати, учился и Станиславский. Как позже не видел и историко-филологический факультет Московского университета. Я всегда грешил этим русским свойством – безумно обожествлять искусство. В гимназии я ничего лучшего не придумал для сочинения, как тему – «Воспитательное значение театра у древних и новых народов». В университете, влюбленный в Шиллера, решил написать критический этюд о его трагедии «Коварство и любовь». В последнем классе гимназии переступил порог дома Алексеева-Станиславского как участник любительского кружка актеров. В 19 лет вместе со Станиславским дебютировал на сцене театра «Парадиз» в пьесе «Баловень». Я был замечен и был счастлив. Правда, ни отец, очень любивший театр, ни мать, увлекавшаяся пением и имевшая чудное сопрано, не приехали посмотреть на мой дебют. Оба считали, что мой путь – университет. Я же смотрел Сару Бернар и Элеонору Дузе в «Даме с камелиями» и был покорен Дузе. Правда, на сцену не прыгал и на колени не бросался, что за мною водилось в те времена, когда с такими же театральными завсегдатаями и безумцами кричал неистовое «браво» с галерки Большого театра. Где они, каким ангелам поют божественными голосами? И Мазини, и Катонди, и Таманьо, и Джузеппе Кошма, Фелия Литвин… Я слушал пение восторженно, душа моя, охваченная чарами, рвалась неведомо куда. Таманьо дарил мне свои автографы, я, счастливый, несся домой по весенней Москве и с восторгом демонстрировал их отцу с матерью, сестре Екатерине и брату Дмитрию…»

Санин подошел к окну – там сиял огнями ночной Париж. Весна, а уж и жасмин, и сирень, и жарко. Это славно. Но когда-то, в девяносто первом или в девяносто четвертом, кажется, в апреле, но точно в Москве, для него весна звучала иначе. Первое робкое ее дуновение, оживающая природа, первые лучи теплого солнца после зимней стужи и мрака, вешние воды, тающие сосульки по краям крыш… Идешь по тротуару, жмуришься от удовольствия, как кот. Давно не видел, не встречал солнца, а капли с крыш нежно и ласково бьют по твоему лицу, голове, более же нахальные стекают прямо за ворот, и ты живо чувствуешь их щекочущее присутствие на своей шее, – так он вспоминал русскую весну.

Александр Акимович улыбнулся. Он уже немолод, но еще так остро чувствует, помнит все то, что преломилось, запечатлелось в его сердце. Хотя ручаться за верность не может: перепутанность, непонятность, полузабытость, искаженность – извинительная особенность разговора с ушедшим в Лету. Но все же вспомнил, сказал – и душу облегчил.

* * *

Дивной отравой была опера. Но болел и драматическим театром. Вдыхая и обоняя живительный и бодрящий запах снежной Москвы, поглядывая на «бразды пушистые» на ее улицах, на дивное зимнее серебро, на ледяные узоры, дрожал от свежего холода и мороза, стоя у закрытой двери кассы Малого театра с такими же театроманами, в надежде на билетик где-нибудь на галерке. Главное – попасть на Ермолову. Лидюша сегодня вечером сказала, что Марья Николаевна умерла. «Это значит умер я, – громко фыркнул Санин. – А как же, как же вот это?» Он бросился к сейфу в книжном шкафу, достал из него синюю тетрадь, оттуда выпал листок. Прочел с пафосом:

«Дорогой Александр Акимович, я очень тронута Вашим подарком и горжусь им. Только верному рыцарю чистого искусства могла прийти в голову эта идея. Мне, современной жрице, не под силу этот меч великих героев, но идею с восторгом принимаю. Да, защищала как умела чистое искусство и до конца дней останусь ему верна. От всего сердца благодарю вас. Крепко жму вашу руку и желаю всего лучшего.

Ермолова».

Санин перевел дух, глаза смотрели мимо всего, что было в кабинете. Давным-давно на спектакле «Орлеанская дева» он преподнес великой актрисе настоящий средневековый меч – как символ ее героического искусства. Вспомнил, как он просил полковника Переяславцева организовать вручение меча актрисе, подать его из оркестровой ямы на сцену рукояткой кверху после первого акта трагедии. А еще раньше, тайно сговорившись, пятеро молодых людей и среди них он, Санин, его брат Дмитрий, поднесли Ермоловой в Большом театре в вечер ее бенефиса в роли Орлеанской девы приветственное обращение. Она ответила молодым людям: «Куда бы вас ни бросила жизнь, в какие бы тиски она вас ни сжала, как бы ни были впоследствии разрознены ваши души и стремления, не покидайте веры в идеал. Веруйте в прекрасное и будете верить в добро и правду. Если пламень, который горит теперь в ваших молодых душах, погаснет совсем, то погибнете, помните об этом. Вы засушите себя и будете несчастны».

Тогда Ермолова подарила каждому из них свой портрет. Санину вспомнилось, что он видел все лучшие роли Марьи Николаевны. «О, чудная привычка существовать и действовать», – эти слова она произнесла в «Эгмонте» Гете, и он, Санин, повторяет их до сих пор, они созвучны его душе, натуре, его делу и жизни. «Идеалист, – говорили и говорят о нем. – Экспансивный, чрезмерный в душевных проявлениях, отравленный дурманом театра!» Если бы Лидюша знала, что он, приличный сын приличных родителей, тайно уносил из дому книги и учебники на продажу, ибо его театральным потребностям не было конца… Увлечение театром переходило все границы, денег не хватало, и он нашел букиниста по фамилии Живарев, на Никольской улице. В магазин этого Живарева перекочевали латинские и греческие грамматики, арифметические задачники, русские хрестоматии, география, тригонометрия, история знаменитого Иловайского, сочинения Вергилия, Тита Ливия, Горация, Гомера, Ксенофонта, «Физика» Краевского – все это перелетело из дома через Лубянскую площадь к букинисту.

При этом воспоминании ночью в Париже Санин расхохотался. (Позже он об этом напишет.) Но безумству молодого шалопая все-таки не было прощенья. Он все это проделывал, несмотря на то что отец, сам страстный любитель театра, дарил сыну билеты на известных гастролеров. А Савва Иванович Мамонтов, основатель Частной оперы, заметив необоримую страсть юного театромана к искусству, позволил ему приходить в любой день, на любой спектакль бесплатно. Первой беду почуяла мать. Она вдруг поняла, что сын не может найти в жизни золотую середину меж ангелом и дьяволом. Да и умница сестра Катерина, называя его Райским и романтиком, слишком язвительно рекомендовала ему увлекаться и убаюкивать себя сладкими мечтами. Но убаюкивать себя ни дома, ни в университете, куда он забыл захаживать, не пришлось.

– Я лучше об этом напишу, – решил Санин. – Все равно пора, пора – надо приступать к писанию о тенях прошлого… И написал так:

«Когда отец умер, помнится мне, я нашел в его кармане три билета в театр, коими он уже воспользоваться не мог. Надо заметить, что в то время уход на сцену молодежи считался бедой. Нет, еще сильнее, считался настоящей погибелью: свихнется, сопьется, пропадет нипочем. Так на это смотрели в буржуазных семьях. Сначала в нашей семье такого взгляда на мое посещение театров не было, этому особого значения не придавали. Сам отец приносил мне порой билеты, не понимая, что он потворствует зародившейся во мне страсти и разжигает этими подарками огонь в существе моем, любя меня бесконечно, как своего старшего сына, как свою первую надежду и опору. Я все теснее и глубже стал уходить в театр. Именно мама это видела и с опасением, с тревогой, с настоящим ужасом стала считаться с этим фактом. Но это не было с ее стороны пустым и неразумным страхом. Об этом страхе я говорил выше. Нет. Ее мысли и чувства шли моей дорогой. Помню отлично ее замечательные беседы на этот счет. Слезы, безутешные слезы душили ее. «Если этот путь тебе по душе, если художественная работа в театре есть твое истинное призвание, что же – иди, пробуй силы. Но прежде чем ты уйдешь на сцену, ты должен непременно кончить университет. Ставлю тебе это непременным условием. Если бы ты затерялся среди актерщины, для меня – это было бы бесконечно больно. Если бы ты оказался одним из бритых лицедеев, знающих лишь водку, грязные циничные анекдоты и грубое, лишь порнографическое ухаживание за женщинами, – это было бы для меня горем выше моих сил. Нет, я хочу, чтобы ты остался в памяти людей как высокий художник, образованный, культурный человек, отдавший свои силы на служение обществу и своему народу. С такой твоей деятельностью в сфере театра я готова примириться. Итак, прежде всего и непременно кончай университет, ведь ты, захваченный совершенно когтями театра, совсем отбился от стен университета». И мать моя говорила сущую правду. Были острословы, которые говорили, что я забыл даже адрес университета, на какой улице он находится. Мне надо в этих строках с полной искренностью принести мою исповедь, и я это делаю».

Он пообещал матери – сходить пешком к преподобному Сергию в Троице-Сергиеву лавру. И если бы Лидюша не спала сейчас, он рассказал бы ей, что по специальности он – филолог-словесник, что за Шиллера профессор Николай Ильич Стороженко, великий профессор, наградил его «весьма» и сейчас он, старик Санин, гордится этим «весьма». И что его ответы по философии и санскриту были прекрасны, и что его с защитой диплома поздравил сам Станиславский. И что он, Санин, долго носил в кармане записку, в которой режиссер Станиславский просил его, яркого актера, уведомить, будет ли он играть роли в «означенных спектаклях»: «Гувернер», «Самоуправцы», «Последняя жертва». И что он, Санин, отказался, ибо сапоги были отданы матери, а в тапочках далеко даже в театр не уйдешь. Но диплом был получен. Актерский псевдоним «Александр Санин» выбран в память о тургеневских «Вешних водах», «которые люблю бесконечно». Этот псевдоним стал фамилией любимой Лидюши и сестры Екатерины. И осталась жива в нем любовь к жизни, природе, к солнцу, жене, к детям, красоте, поэзии. Но спать сейчас пойдет все тот же грешащий многословием Санин, преступно грызущий свои несчастные ногти, не умеющий обуздать свой темперамент, восторженность, идеализм, романтизм, тяжело переживающий любую обиду. И он вспомнил, как в Петербурге после провала «Пиковой дамы», у подъезда театра, когда уже погасли фонари, дождался грустного Чайковского, упал пред ним на колени в снег и поцеловал его руку, напугав этим великого композитора.

– А он, Чехов, упал бы на колени в снег? – вдруг пришло Санину в голову. – Сумасшедший я… «в благомысленных и бессмысленных своих поступках», – вспомнились ему слова жены.

Вздохнул, задернул штору, оставив за ней весну в Париже.

Он бы на колени пред Чайковским не упал

– Он не упал бы! – Она посмотрела на мужа. – Не упал бы, – сказала еще раз – и очень выразительно.

Они сидели в саду. Париж был как мокрая акварель. Нежный, текучий, деревья в зеленом пуху мотались под теплым ветром, открывая небесную синеву над головой и разбрасывая солнечные пятна. Он прочитал ей все, что написал накануне о себе, об университете и Чайковском. «Возможно, пригодится для воспоминаний о жизни, о нас с тобой, – сказал несколько сконфуженно. – Ты помнишь эту фотографию?»

Она не помнила, потому что у нее такой не сохранилось.

– Из твоего альбома, милый?

– Да.

Совсем молодая, сидит она на подоконнике у распахнутого окна старого дома. Лето, жара. Она в легком платье, плечи открыты, лицо запрокинуто к небу, брошена недочитанная книга. Лидия Стахиевна перевернула фотографию – на обороте надписи не было… Она вздохнула и вернулась к разговору:

– Да, Саша, он бы не упал… Это ведь только жест, движение. И движение не всегда глубинное. Я бы сказала: внешняя эмоция. Не сердись, я не о тебе. Ты страстный и искренний. Хотя, – Лидия Стахиевна лукаво улыбнулась, – и актер, конечно. Вот и матушке в плен сапоги сдал – разве не актерский жест?! А Чехов был обычен и прост во всем. Ну, как упадешь на колени, дожидаясь поцелуя в голову хоть бы и от Чайковского, если на тебе «пиджак повседневности»? Я помню, он вернулся с Сахалина, мы встречали его во дворе дома Фирганга – декабрь, сверкающий колкий снежок, а он так будничен, словно в Подольске побывал. А ведь это был стремительный, полный успех, даже не писателя, а личности. Он словно в другую категорию перешел. И это все понимали. Только В. Буренин гадость сочинил: «Талантливый писатель Чехов на остров Сахалин уехал, бродя меж скал, там вдохновение искал. Но не найдя там вдохновенья, свое ускорил возвращенье. Простая басни сей мораль – для вдохновения не нужно ехать вдаль».

– Говорят, его сопровождала дама, когда он плыл по Волге…

– Кундасова, красавица и умница, занималась математикой, астрономией. Ей нравился Антон Павлович. Он радовался попутчице, но, как всегда, подсмеивался. Говорил, что она ест так, словно овес жует, и локтями стол долбит…

– А на пароходе он флиртовал с институтками. И одна из них пообещала ему не только увидать цепи сахалинских каторжан, но и надеть на себя цепи Гименея. Он сказал, что у него в Москве есть невеста. Но она очень красивая, поэтому он ни в чем не уверен…

Лидия Стахиевна, прикрыв глаза длинными ресницами, сказала со скрытым упреком:

– Я смотрю, ты все знаешь. Детали всякие. Ну, полагаю, знаешь о его путешествии сразу после Сахалина в Италию, пред которой, как говорили в Москве и Петербурге, он не застыл в восторге, не онемел, не упал на колени перед ее культурой и красотой. Наверное, и ты принимал участие в этих разговорах?

– Нет-нет-нет. Не возводи напраслину. Сама знаешь, я, как слепец, одним глазом вижу только театр, я эдакая ходячая карикатура: «серый пиджак застегнут нижней петлей на среднюю пуговицу, топорщится на плечах, налезает на затылок, не по моде брюки, вряд ли когда-нибудь глаженные, бесформенно свисают на коротких ногах, штиблеты запылены; кусаю ноготь, здрасьте говорю всем одновременно». Так меня «гравируют»… Мне ли кого-то осуждать?.. Значит, не поклонился… Помню, Катя, сестра, в пятом году впервые в Италии была и написала, что красота родилась в Средиземном море и жила в Италии, рассыпая щедро повсюду свои дары. Жаль, что мы в тот год не посетили Италию. Но ты заболела, я торопился освободиться от Александринки и от Драматической школы, чтобы ехать нам в Карлсбад.

– В Мариенбад. В Карлсбад ехала Савина.

– Ах, да. Помню ее письмо: Сара Бернар в 64 года играет в «Даме с камелиями» Маргариту Готье, а ей, Савиной, и старух в родном театре не дают играть. Помню ее упрек в адрес русской публики: заграничная пломба, мол, для наших зрителей большой авторитет, т. е. если это Бернар, то ей можно и в восемьдесят лет играть двадцатилетнюю Готье. Да, хвалила она Берлин, говоря, что он интереснее Вены, куда ты, Лидуша, стремилась. Отчего, скажи теперь, стремилась? Он там бывал?

– В ту поездку, о которой столько сплетен ходило, он бывал и в Вене, ты угадал, – и в Монте-Карло, и в Риме, и в Венеции, и в Неаполе… Он поехал с Сувориным, а в Венеции они встретились с Мережковскими, которых он знал по Петербургу и чей декадентствующии салон заставлял содрогаться заявлениями, что в провинции лучше и проще: свежий хлеб, молоко ковшами, грудастые бабы. Над провинциалом смеялись, когда он уходил. И вот провинциал за границей. Мережковский к тому времени статью о нем написал. Там было много красивых слов: «неопределенная, но увлекающая прелесть», автора назвал поэтом, рассказы – новеллами, прозу – музыкой. Наверное, он и судьбу «Вишневого сада», сам того не ведая, на годы определил: трагедия красоты, музыкальная элегия, элегическая поэма – как угодно!

– Ну, это спорно! Я согласен со Станиславским: дайте Лопахину размах Шаляпина, молодой Ане – темперамент Ермоловой, другой бы мы увидели «Вишневый сад». Чехов умен, и всякий век по-своему вдохновится той или другой гранью его ума.

– Ты говоришь, умен, а из Италии Мережковскими и Сувориным была привезена легенда о его невежественности, малообразованности, неподготовленности к встрече с великой культурой. Уже в десятом году Мережковский вспоминал, что сам он восторженно говорил с Чеховым об Италии, Чехов же тихонько усмехнулся, хотя первый раз был на этой дивной земле. Даже Венеция, которая была для Чехова первым итальянским городом, восторга у него не вызвала. Все он будто бы интересовался какими-то мелочами современного быта. Да и Суворин вторил, что писателя мало интересовало искусство, статуи, картины, храмы. И в Помпее он скучно ходил по открытому городу. Григорович, который очень любил Чехова, взялся защитить его перед лицом неприятной болтовни, но сделал это не очень удачно: «Италия, впрочем, вряд ли могла ему понравиться, там положительно не знаешь, куда приклонить голову, без специальной подготовки. Венеция, Флоренция ничего больше, как скучные города для человека умного, но который не интересовался их историей и особенно не интересовался искусством настолько, чтобы произведения величайших мастеров и даже имена их не встречались полнейшим равнодушием. Чехов ближе присматривался к своему. Так, может быть, и следует». Ты представляешь все эти пересуды в редакциях и домах Петербурга?! Как ему было больно…

– Что ж, Лидуша, на чужой роток не накинешь платок. Хоть были рядом с ним люди умные, но они чего-то не поняли. Он по натуре сдержан, скрытен, самолюбив и насмешлив, умеет прежде всего во всем найти сторону негативно-смешную, но никогда не лишит ее человечности. Наверное, не в его натуре бухнуться на колени на самой большой итальянской площади и объясниться в любви всему Средиземноморью. Я бы это мог, но я, как ты сказала, артист, для публики себя не пожалею, эмоции не сдержу. А он… Ты помнишь, у него есть рассказ «Три года»? Там герой говорит… Я помню приблизительно… Дома тебе покажу. «У меня то мрачное настроение, то безразличное. Я робок, неуверен в себе, у меня трусливая совесть, я никак не могу приспособиться к жизни, стать ее господином. Я боюсь за каждый свой шаг, а за границей я хожу как затравленный, виноватый, потому что я родился от затравленной матери, с детства был забит и замучен». Тебе не кажется, что это он о себе? И «это почти о себе», при мнительности и гордости, обострилось в том путешествии в присутствии петербургского аристократа Мережковского, сына действительного статского советника, служившего в дворцовом ведомстве. Я слышал, что в представлении петербуржцев таганрогское происхождение Чехова долго окрашивало его облик, хотя он был знаменит и жил в Москве долго…

– Десять лет. Да что там! Письма ему даже с Сахалина слали в Таганрог, а оттуда уже в Москву. Он сердился и никак не мог взять это в толк. Но, Саша! Саша! Не знаю, чего в тебе больше, чутья или фантазии? Ты все угадал. Когда-нибудь это станет всем известно, а тебе скажу сейчас. Он был очарован Италией, потрясен. В душе стоял перед ней на коленях, перед ее красотой и культурой. Совсем как ты перед Чайковским. Только скрытно. Он писал об этом родным. Писал, что замечательнее Венеции городов он не видел. Это сплошное очарование, блеск, радость жизни. Он пишет о площади Марка, что она гладка, чиста, как паркет, а здания, по которым он ходил, чувствуя их, как по нотам. Его трогало, что великих художников хоронят как великих королей в церквах, что церкви дают приют статуям и картинам, что здесь не презирают искусство, как у нас. Он называл Венецию голубоглазой, архитектуру грациозной и легкой, гондолы птицеподобными. «Самое лучшее время в Венеции – это вечер, – писал он. – Во-первых, звезды, во-вторых, длинные каналы, в которых отражаются огни и звезды, в-третьих – гондолы, гондолы и гондолы; когда темно, они кажутся живыми. В-четвертых, хочется плакать, потому что со всех концов слышится музыка и превосходное пение. Вот плывет гондола, увешанная разноцветными фонариками; света достаточно, чтобы разглядеть контрабас, гитару, мандолину, скрипку… совсем опера».

«Италия, – писал он Маше, – не говоря уже о природе ее и тепле, когда все от неба до земли залито солнцем, единственная страна, где убеждаешься, что искусство, в самом деле, есть царь всего, а такое убеждение дает бодрость».

– Лида, это верно и серьезно. Я не мог сформулировать, но таким убеждением только и жив в своей работе адской.

– Возможно Суворин и указал ему на собор св. Марка, на домик Дездемоны, Дворец дожей, на усыпальницы Кановы и Тициана, но дух Италии, где с непривычки можно умереть, он почувствовал не меньше, чем эрудит Мережковский, а может, и больше, потому что Мережковский и Гиппиус всегда страдали пониженным чувством жизни. Они медлительностью и тяжестью были сродни застывшим формам прошлого. И восторгались лишь ими. А Чехову слышался еще звон «живущего» дня: голуби, звонки, мелодичные голоса итальянок; его смутило, что домик Дездемоны сдают внаем, ему не нравилась рулеточная роскошь, она опошляла природу, шум моря, луну. Он чувствовал и видел отчетливо и резко пульсирующую жизнь, а не только замершую в своей красоте.

Вот так, Саша, все было на самом деле. И только раз он приоткрыл свою обиду. Суворин ехал опять в Италию, и он сказал ему: «Поклонитесь Италии. Я ее горячо люблю, хотя вы и говорили Григоровичу, будто я лег на площади святого Марка и сказал: «Хорошо бы у нас в Московской губернии на травке полежать». А меня Ломбардия поразила так, что мне кажется, что я помню каждое дерево, а Венецию вижу, закрывши глаза». Он и перед смертью хотел увидеть Италию…

Наверное, он видел и ту картину из Дворца дожей, на которой изображено 10 тысяч человеческих фигур. И тот портрет, который замазан черной краской в виде креста, как любят говорить искусствоведы, своеобразное «mеmеntо mоri, портрет Марино Фальери. Черная дыра на живописной стене «была чревата сюжетом».

И он захотел написать пьесу. Осенью, после Италии, Мережковский спросит его: «Написали пьесу из венецианской жизни Марино Фальери?»

– Марино Фальери? Кто он? Чехов на венецианскую тему хотел написать пьесу? Это после русской провинции? Ведь все пять его пьес о ней…

– Я расскажу тебе о Фальери.

Санин поцеловал жену на пороге ее комнаты. И вдруг она спросила:

– Саша, почему ты не поставил ни одной пьесы Чехова? Ведь он тебя просил не однажды?

– А почему ты не написала о нем ни строчки воспоминаний? Пожалуй, единственная из знавших его?

Они посмотрели друг на друга печально и отчужденно…

* * *

Она не рассказала мужу о Фальери тогда – поздний ужин, весенняя усталость…

Чуть ниже расскажем мы, но в контексте XX века, когда всеми тогда живущими в России отмечался 200-летний юбилей Пушкина…

Фарс

Сразу лечь спать она не могла. Воспоминания о поездке Антона Павловича в Италию, о времени до нее и после были мучительны. Санину она многого недосказала, подозревая, что все-таки слухи московско-петербургские его не минули. Тогда издевались не только над тем, что не интересовался великим искусством писатель таганрогского происхождения, обсуждали его походы в дома терпимости, в то время как спутники бежали смотреть Колизей или другое чудо итальянской культуры. Во время прогулок он не пропускал ни одной проститутки, чтобы не спросить, сколько она стоит. А спутникам своим объяснял, что хочет знать, до чего дойдет дешевизна. Москва-Петербург терялись в догадках, повторяли друг другу: «Все в Колизей, а… он расспросил прислугу, какой здесь более всего славится дом терпимости, и поехал туда. И во всяком новом городе, в какой бы он ни приезжал, он раньше всего ехал в такой дом!!!» Смеялись, осуждали и не осуждали, объясняли, что он сознательно эпатировал аристократов Мережковских, которые все о смысле бытия, а он им о селянке у Тестова с большой водкой; кто-то говорил, что он набирает материал для рассказов на кладбищах, в цирках, в публичных домах. Но во всем этом было какое-то недоброжелательство, особенно в Петербурге, где лучший друг Суворин распространял беззлобно слухи об импотенции известного писателя: мол, он сам мне об этом писал, вот и искал искусниц древнейшей профессии в итальянских борделях.

Слухи, перья ощипанной курицы. Легко перемещаются по воздуху и падают в любую грязь. Перемешались и с московской. Слыша их, она нашла, как ей казалось, всему свое объяснение. После Сахалина до поездки в Италию он все время хотел ее видеть. И они виделись. Их тянуло друг к другу. И она готова была поверить той фразе в его письме из Иркутска: «Я, должно быть, влюблен в Жамэ, так как она мне снилась».

Готова была поверить до конца, принадлежать ему – с венчаньем или без, – все равно. Этого ей хотелось больше всего. Но встречи не принесли счастья, он становился все более холодным и приличным. Она не могла найти этому объяснений. Она не знала о письме Суворину, написанному в это время: «У меня начинается импотенция. Импотенция in stаtus quо. Жениться не желаю. И на свадьбу прошу покорнейше не приезжать».

Она плакала, обижалась, злилась. И тогда в своих письмах она начинает многозначительно упоминать имя Левитана: будто бы он провожал ее домой, будто она готова его пригласить на ужин. В ответных письмах из Москвы особого волнения по этому поводу не было. Были шутки и спокойные частые упоминания «соперника». Даже похвальбы в его адрес: «Левитан празднует именины своей великолепной музы. Его картина производит фурор… Успех у Левитана не из обыкновенных». А ей – отеческие советы: не есть мучного и избегать Левитана. «Лучшего поклонника вам, как я, не найти ни в думе, ни в высшем свете». Даже в письме из Венеции он спокойно ставит в одну строчку их имена: «златокудрую Лику» и «красивого Левитана».

Он был уверен в ее чувстве. Сейчас его больше волновал диагноз, который он как доктор ставил себе – мужчине и обременил им себя не без страха в заграничном путешествии.

«…Как просто и по-человечески объясняются его измены Колизею», – думала, улыбаясь, уже немало на свете пожившая Лидия Стахиевна. – И как мертвы иронические легенды по сравнению с живой, трепещущей жизнью! Его ведь никогда не манил разврат. Однажды он писал Суворину: «Вы пишете, что в последнее время «девочки стали столь откровенно развратны»… Если они развращены, то время тут положительно ни при чем. Прежде развратнее даже были: ибо сей разврат как бы узаконивался. Вспомните Екатерину, которая хотела женить Мамонова на 13-летней девочке… И не столько у вас случаев, чтобы делать обобщения».

Он после Италии сразу уехал на дачу под Алексин, которую нашел брат Иван. Дурацкая была дача: жалкая, у железнодорожного моста. При ней не было даже забора, стояла она на опушке в пустоте. Но, будучи флегматичным и тяжелым на подъем, он поселился здесь с семьей и сразу стал звать ее. И в его письмах была та живость, игра, нежность, короче, тот приподнятый жизненный тонус, который дает любовь. И не смущало его, что он, пишущий, на своей даче «был подобен раку, сидящему в решете с другими раками: тесно».

Она приехала на пароходе через Серпухов и привезла, как считала, сразу два подарка – Левитана и «Богимово». Хозяином Богимова был некий помещик Былим-Колосовский, с которым она познакомилась в пути, рассказала ему о Чехове, и тот через два дня прислал за всеми две тройки и предложение поселиться у него. И Чеховы увидели себя в великолепной барской усадьбе с каменным домом, липовыми аллеями, рекой, прудами. «Комнаты велики и с колоннами, парк дивный, церковь для моих стариков», – радовался он ее подарку. Но Левитан… Это было некстати. Некстати она приехала с влюбленным в нее Левитаном. И трудно было доказать, что она не влюблена: уж слишком красивым и благородным было лицо художника, выразительные глаза, гармония черт. Он был талантлив, известен, позировал Поленову для картины «Христос и грешница». Для женщин был неотразим, ибо влюбчив. Все романы его протекали громко, бурно, на виду. Он ухаживал откровенно, не стесняясь – в парке, на концерте, в поезде. Но как же Чехов не понял, что она, Лика, не влюблена в Левитана? Разве влюбленный позволит двусмысленные, глупые, пошлые письма, в которые рукой красавца художника вписывались комплименты, ее рукой провокации – «мой адрес и Левитана тот же». Разве позволила бы влюбленная женщина писать о ней, от ее имени другому мужчине сомнительные вещи: «Она любит не тебя, белобрысого, а меня, вулканического брюнета, и приедет только туда, где я. Больно тебе все это читать?» Или: «Замечаешь, какой я великодушный, читаю твои рассказы Лике и восторгаюсь. Вот где настоящая добродетель»? Есть правило, что о любимой и любящей женщине нельзя сообщать третьему. Если женщину и себя уважаешь – не бери конфидента. Ангел, и тот этого не поймет. Он не понял, что они вдвоем дразнили его, дурачились, развлекались. Зачем это нужно было бы Левитану, если бы он знал, что Чехов равнодушен к ней? Зачем это было нужно ей, если бы она не любила его? Это был сговор, в который они с Левитаном втянули человека, одиноко сидящего в Богимове в огромной пустой комнате у подоконника, где он работал. И заставили вынужденно стать его на стезю буффонады. Не очень веселой и удачной по остроумию.

«Дорогая Лика! Посылаю свою рожу. Завтра увидимся. Не забывай своего Петьку. Целую 1000 раз». Или: «Дорогая Лидия Стахиевна. Я люблю Вас страстно, как тигр, и предлагаю Вам руку.

Предводитель дворняжек Головин-Ртищев».

В этой безудержной «шуточной» игре все выглядели плохо. И все же слышалось из Богимова и то, от чего и сейчас у нее сжимается сердце: «У нас великолепный сад, темные аллеи, укромные уголки, речка, мельница, лодка, лунные ночи, соловьи, индюки. В реке и в пруде очень умные лягушки. Мы часто ходим гулять, причем я обыкновенно закрываю глаза и делаю правую руку кренделем, воображая, что вы идете со мной под руку». Во все века мечтали девушки о такой мужской нежности… А дальше подчеркнутые сухость и задетое самолюбие: «Кланяйтесь Левитану. Попросите его, чтобы он не писал в каждом письме о Вас. Во-первых, это не великодушно, а во-вторых, мне нет никакого дела до его счастья».

И в конце: «Приезжайте же, а то плохо будет». Он, кажется, готов был к обоюдному счастью. Отправлял ей одно за другим семь писем, и это были письма влюбленного мужчины, который звал ее к себе. Она стала источником его волнений, тревог, тайных переживаний.

Но она, «золотое сердце», как все говорили о ней, потеряла чутье, заигралась. Она не приехала в Богимово, где все могло случиться. Ей захотелось побыть в компании свободных от условностей людей, уйти от диктата и опеки Антона Павловича, и позлить его, и заставить ревновать. А на самом деле скатиться в болото сиюминутных настроений своей бесхарактерности и хаотичности. Левитан объяснялся ей в любви, его спутница, художница-дилетантка Софья Петровна Кувшинникова удивляла и интриговала своей самостоятельностью, безразличием к условностям. Ее считали незаурядной, яркой, талан тливой. Она прекрасно одевалась. Все шила себе сама, казалось бы, из того, из чего и сшить невозможно. Умела уютно обставить свой дом. Ее квартира казалась богатой и изящной, хотя турецкие диваны были сконструированы из ящиков из-под мыла, накрытых матрацами и коврами. У нее была семья: муж – полицейский врач, дети, но она свободно выезжала с Левитаном на этюды, не боясь быть скомпрометированной. Создала свой салон, где бывали знаменитости, а чтобы удержать при себе красавца Левитана, окружала его молодыми лицами. Пусть порезвится, но останется с нею. Лику приблизили на роль «с ней можно порезвиться». Для этой цели удобным и уютным оказалось имение Ликиных тетушек Покровское, рядом с которым поселились в деревне Затишье Левитан с Кувшинниковой, а потом и совсем переместились в Покровское.

Осень стояла красивая. Левитан писал портрет дядюшки Панафидина, который был на крестинах Лидушки, этюды, свой знаменитый «Омут».

Все много гуляли вечерами, пили чай на «цветочном балконе», тетушка Софья Михайловна перед сном писала свой ежедневник. Левитан шумел, громко говорил, спорил с Кувшинниковой, когда она уставала от его напористости, произносила вдруг тихо и жестко: «Я знаю, что на 13 лет старше тебя и не красавица». Левитан смущенно замолкал и переходил к влюбленным вздохам, обращенным к ней, Лике. Но азарт игры сходил, по всем признакам, на нет. Все чаще ей вспоминались «умные лягушки», живущие в Богимове, так и не дождавшиеся ее.

Потом она прочтет и найдет свой след в «Попрыгунье», «Рассказе неизвестного человека», в «Жене», где будет фраза: «Все современные, так называемые интеллигентные женщины, выпущенные из-под надзора семьи, представляют собой стадо, которое наполовину состоит из любителей драматического искусства, а наполовину из кокоток».

Чем не о ней: захотела в актрисы, пошла на сцену в частный Драматический Пушкинский театр и провалилась с дебютом? В истории с Левитаном – Кувшинниковой – почти кокотка в Мясницкой части под каланчой… Пройдет несколько лет, он припомнит ей это: «У Немир. и Ст. очень интересный театр. Прекрасные актрисочки. Еще немного, и я потерял бы голову… Но не бойтесь. Я не осмелюсь на то, на что они осмеливались так успешно». Итак, она тоже изменила своему Колизею. Но у нее не было на то столь серьезных, как у него, причин.

Лидия Стахиевна достала из секретера миниатюрную книжечку с замочком и записала:

«Чайка» – не есть история моих отношений с Потапенко. Подобных историй не счесть со времен «Бедной Лизы» Карамзина. Важны не житейская канва и прототипы, а побуждения пишущего. А они толкали его написать о чем-то для него важном, но бессмысленно загубленном. В богимовское лето бессмысленной, бездарной, грубой и безвкусной мистификацией была погублена любовь двух человек – наша любовь. Литературное обрамление – как ни смешно, подсказал все тот же Левитан. Экзальтированный Левитан. Он завел однажды сложный роман и решил застрелиться. Вызвали А.П. его спасать. По счастью, рана была не опасной. После бурного объяснения с дамой Левитан сорвал повязку, бросил ее на пол, схватил ружье и исчез из дома. На «заколдованном озере» Островно он зачем-то убил летавшую чайку и, вернувшись, бросил ее к ногам любимой женщины… Богимовское лето было печальным, неловким и некрасивым. Но оно не было законченным эпизодом… Не потому ли и вся пьеса «Чайка» есть недосказанность с незавершенностью судеб?»

«Но как странно, – подумала Лидия Стахиевна, – Левитан со своей чайкой и я со своей судьбой – его буффонада и моя рухнувшая жизнь – оказались в одном сюжете. Не отомстил ли Чехов нам за богимовское лето своей комедией под названием «Чайка»?»

Чеховские пьесы

Она спрашивает, почему он не ставил чеховские пьесы… «Я ей могу ответить, – Санин расхаживал по комнате и говорил сам с собой, – что я играл в его пьесах. Пытался играть Соленого в «Трех сестрах» – не получилось. Смахивало то на калабрийского разбойника, то на героев Лермонтова. Но играл в «Иванове», в «Вишневом саде».

Он представил, как он все перечислит, а она отведет глаза. Конечно, ответ уклончивый. Очень уклончивый. Тогда он скажет, что Чехова в Александринском театре ставил режиссер Юрий Эрастович Озаровский. Но это будет полуправда. Ставить – ставил. Но передавал ему пьесы Санин. Чехов слал письма с просьбой, чтобы Санин взял на себя хотя бы одну из постановок его пьес, но он все время находил повод для отказа…

Он может все объяснить тем, что он – режиссер толпы, народной массы, бунта, силы, когда гул голосов, единый взгляд, брошенный десятками глаз, пластическое движение рук воспринимаются как единое существо, а чеховские пьесы – это акварель, это тончайшая психология отношений. Это – не его амплуа…

Но и это будет неправда. Не совсем правда. Ведь он поставил «Месяц в деревне» Тургенева. «Пьеса смотрится как нежная акварель, на краски которой легло, слегка прикоснувшись своими крыльями, время», – утверждали критики, «подводя его под монастырь» и лишая последнего оправдания перед Чеховым. Да, он действительно тогда вдохновился картинами прошлого, дворянской стариной, руинами 40—50-х годов XIX века. Он писал своей любимой теще, матери Лидюши: «Дорогая моя художница – ты такая мастерица, так знаешь всю вашу помещичью округу, всех дворян… Если бы ты перебрала с тетей Серафимой в памяти всех знакомых, может быть, вы нашли бы мне материал для постановки, какие-нибудь фотографии, – я бы… заехал в Покровское и отдал бы пару дней Тургеневу».

Он пользовался экземпляром пьесы, подаренным Савиной Тургеневым.

И сам он был «Санин» – псевдоним взят у тургеневского героя из «Вешних вод». «Что может сравниться с чистотой и прелестью дивного тургеневского языка, с мягкостью и прелестью его лиризма, с чарующе поэтическим настроением его сценических писаний», – писал он. Утверждал, что Чехова на сцене родил именно Тургенев, что в поэзии «Дворянского гнезда» и «Месяца в деревне» есть предчувствие «Вишневого сада».

Он с Лидюшей даже поздравил Антона Павловича с премьерой «Вишневого сада»! Желал ему, чтобы его нежный талант и глубокая поэзия долгие годы цвели, дышали, как удавшийся премьерный спектакль «Вишневого сада»!

Но сам-то он и эту пьесу не поставил, успех же «Месяца в деревне» объяснял не своими заслугами, а игрой великой Марии Савиной. Но все эти доводы не для Лиды. Она-то знает, что ту «привлекательную жизнь, которую хочется изучать и которой хочется служить», показал на сцене он, режиссер Санин.

Так что же остается? Нет, что ли, объяснений? Но если покопаться в душе… Ему пьесы Чехова казались и поэтичными, и лиричными, и сентиментальными. Да. Но почему-то виделись они ему искусственными, смоделированными, выдуманными; рассказами о жизненных мелочах, расписанными на диалоги и монологи. Капля, рассматриваемая в увеличительную линзу, и женщины чеховские – интеллигентки, декадентки, неврастенички. Он чувствовал, что все это не из арсенала широкой, сильной жизни, а из жизни задавленной, когда печи дымят, в форточки дует, супом пахнет, и ступени под ногами дребезжат. Быть может, поэтому «Вишневый сад» сводился к Мелихову, «Дядя Ваня» – к тесной квартире в доме Фирганг, «Чайка» – к неудавшемуся любовному роману и к ненаписанному роману, «Иванов» – к ранней возбудимости и утомляемости от жизни, страху перед одиночеством, чувству вины и к роману с Дуней Эфрос.

Театрам легко играть штрихи, пунктиры, нюансы – тепло, уютно, со слезой. Это – не драмы и страсти! На сцене они трудны, ибо не театральными должны быть гром и бездны. А такими, в которые можно поверить.

«Где драма? – вопил, посмотрев «Дядю Ваню», Толстой. – В чем она? Сверчок, гитара, ужин – все это так хорошо, что зачем искать от этого чего-то другого?» А он, тридцатилетний Санин, в свою очередь, вопил в ответ: «Да Астровым, Ваням жить, жить хочется! В деревне глохнут силы, мечты, талант, любовь, молодость!» Хотел все это крикнуть так громко, чтобы в квартире Толстого было слышно. Он забыл, что ли, тогда, в 1900 году, что сам Толстой прожил безвыездно в деревне 18 лет и отнюдь не стариком туда приехал? И не заглохли же его силы, талант, любовь!…

Тогда же Толстой вдруг сказал простую фразу: «Пьеса топчется на одном месте», то есть топчутся герои, их мысли, дела, отношения. И Санин вздрогнул и написал Чехову: «За этот синтез благодарю Толстого!.. Он говорит как раз о том, что мне в «Дяде Ване» дороже всего, что я считаю эпически важным, глубоким, драматическим, что говорит о болезни нашего характера, жизни, истории, культуры, чего хотите, о «славянском топтании на месте…» Позже будут говорить, что он, Санин, написал Чехову о недовольстве Толстого довольно по-лисьи: с одной стороны, «Дядя Ваня» – «любимейшая пьеса», с другой – «постарался передать с удовольствием неприятие ее Толстым».

– Несправедливое обвинение, – проворчал вслух Санин, – за две-три недели до появления Толстого в театре я написал Чехову письмо и прямо сказал в нем, что брежу этой пьесой с ее истинной трагедией славянского духа, но вижу, как при многих достоинствах постановки пострадал общественный элемент пьесы, что того «Дяди Вани», который мне мерещился, нет! Нет и Астрова, который мне мерещился печальником, радетелем земли русской. Но это мечты мои…

Санин стоял посреди комнаты и грыз ногти. И вдруг закричал:

– Ну не хотел я, не хотел их ставить!

И заплакал. Потом вытер лицо рукавом, посопел:

– Но как бы он все-таки написал пьесу о Фальери? Акварелист – о гремучих страстях? И где? В городе дивной красоты и погибельности, который он сам видел. Гремучие страсти… я бы не устоял. Чистое совращение даже в мыслях, хотя пьесы нет и автора тоже.

Господи, как все это было давно!..

Санин перекрестился.

Марино Фальери

Великий князь Константин Константинович Романов, всегда помнящий, что он внук самодержца Николая I, вернулся из Павловска, своей летней резиденции, в Петербург.

Выпал первый снег, и столичные проспекты стали тише и уютнее. Мраморный дворец был готов к зимнему сезону, и Его Императорское Высочество проследовал мимо множества икон с теплящимися лампадами в свой рабочий кабинет, где всегда хорошо пахло сигарами и с отличным вкусом были подобраны картины. Среди них «Ночь на Днепре» Куинджи. Великий князь купил ее по совету И. С. Тургенева и брал картину, не желая с ней расстаться, в кругосветное плавание. На письменном столе поэта К.Р. никогда не было поэтического беспорядка. На своих местах – план расположения вещей хранился в ящике – лежали: стихотворения Лермонтова, Пушкина, «Жемчужины русской поэзии», «Новый Завет», тетради для записывания стихов, дневник, серебряная чернильница кубиком, две свечи в медных подсвечниках, часы, маленький барометр-анероид, печать с ручкой из пумпурина. В этот день порядок нарушил конверт с письмом Аполлона Николаевича Майкова.

К. Р. считал старого поэта своим учителем и состоял с ним в переписке. Часто приглашал к себе в Мраморный дворец. Потом записывал в дневнике: «Не родись он поэтом, наверное, был бы историком. Я люблю его взгляды на прошлое отечества». В честь Майкова К.Р. устроил литературное собрание офицеров-аристократов. И сам читал на вечере знаменитых майковских «Последних язычников». Растроганный Майков, которому редко приходилось слушать собственные стихи читаными вслух, показал свою новинку, неизданное «Мене, текел, фарес», что значило с халдейского «исчислено, взвешено, разделено». Слова возникли на стенах чертога правителя Валтасара, предвещая гибель его государству. «Без мысли о нашем веке что ж было писать о Валтасаре», – говорил Майков в ответ на похвалы. И снова К.Р. видел в нем не только поэта, но и философа и гордился тем, что к нему, молодому поэту, обращался Аполлон Николаевич с просьбой дать чистосердечные отзывы об иных своих стихах, именно ему адресовал свое посвящение:

Зачем смущать меня под старость!

Уж на покой я собрался —

Убрал поля, срубил леса…

И вот – нежданно, к нелюдиму,

Ваш стих является ко мне

И дразнит старого, как в зиму

Воспоминанье о весне…

Все так. Но с тайным смущением задавался К. Р. вопросом: «Почему стихи Фета меня жгут огнем, а Майковым я спокойно любуюсь?» И злоязычный Алексей Апухтин говорил ему о Майкове: «Всех поэтов, независимо от их направления и таланта, я делю на два разряда: на поэтов искренних и неискренних. Искренний поэт пишет, когда какая-то неведомая сила заставляет его писать. Высшим проявлением такой искренности был Пушкин… К типу поэтов неискренних я причисляю Майкова. Этого никакая сила не толкает, он запирается в своем кабинете и думает: «Не написать ли мне какое-нибудь стихотворение…»

Возможно, и была правда в апухтинских словах, а все-таки письмо Майкова, как всегда, обрадовало великого князя.

«Мне обидно, досадно, больно и совестно, что я послал к Вам – почти в черновом виде моего «Старого дожа». Он только теперь убрался как следует и только в этом виде может иметь счастье Вам представиться», – писал поэт.

К. Р. понял, что Майков вполне серьезно решил завершить известный пушкинский набросок:

Ночь тиха, в небесном поле

Светит Веспер золотой.

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой…

Как бы оправдываясь за дерзость, Майков сделал примечание: «Эти четыре строчки найдены в бумагах Пушкина как начало чего-то. Да простит мне тень великого поэта попытку угадать: что же было дальше?»

«Сметь прикоснуться к великому!» – тихо ужаснулся августейший поэт К. Р.

* * *

Константин Романов не знал, что нечто подобное о «прикосновении к великому» было сказано в пору, когда он еще не родился. В Одессе доживал свой век брат Пушкина – Лев Сергеевич. Однажды в старом словаре он обнаружил листок бумаги со знакомым почерком. То была черновая запись неизвестного стиха Пушкина. Архивисты описали находку так: листок 174 × 114 мм плотной, белой бумаги без водяных знаков, правый и нижний края являются фабричными краями листа обрезной бумаги, по верхнему краю листок отрезан от большого листа. Пушкиноведы добавили: отсутствие нумерации красными чернилами, делавшейся жандармами на рукописях поэта после его смерти, подтверждает, что автограф никому не попадался на глаза. Глаза же Льва Сергеевича были так слабы, что он бросился на улицу и привел к себе молодых людей – чиновника Б. Маркевича, впоследствии романиста, и поэта Н. Щербину.

– Нашел оригинал брата, – волновался Лев Сергеевич, – четыре стиха разобрал – прелесть, а дальше перемарано очень, не поможете ли, господа?

«Автограф великого! Позвольте прикоснуться благоговейными устами!» – тогда-то, в 1850 году, и сказал эти слова поэт Щербина. А Лев Сергеевич, тронутый восторгом молодого человека, поцеловал его в голову.

Но восторг литераторов не помог ему, хотя обещалось здесь новое пушкинское сокровище. Побились втроем с полчаса и отступились. Так вспоминал всю эту историю Маркевич.

А у листка с таинственными стихами сложилась странная судьба. Лев Сергеевич показал автограф литератору-библиографу М. Лонгвинову, который опубликовал «бесподобное четверостишие» так:

Ночь светла, в небесном поле

Ходит Веспер золотой.

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

Остальные строки остались неразобранными.

* * *

Умирает Лев Сергеевич. Его жена отсылает в журнал «Библиографические записки» тридцать четыре письма Пушкина. Среди них автограф найденных стихов. И снова пытаются разобрать написанное Пушкиным: в печати появляются пять строк, но в ином порядке звучания:

В голубом эфира поле

Блещет месяц золотой.

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

Догорала молодая…

В приписке к стихам и в этот раз все то же сожаление: «Затем еще около 10 стихов совсем нельзя прочитать». Оставив в печати след только «бесподобного четверостишия», «Старый дож» сгинул на 100 лет, унося в небытие нерасшифрованную вторую часть стихов.

* * *

«Старого дожа» нашла студентка Историко-архивного института Оксана Богданова. Драгоценный листок хранился в альбоме автографов из собрания редактора «Библиографических записок» М. Полуденского. На обороте полоски, на которой держался автограф, было написано просто «А. С. Пушкин». Последнее исследование, как плод всех предыдущих усилий, относится к новейшему времени, к 1993 году, пусть его полностью и прочтет читатель:

Ночь тиха, в небесном поле

Светит Веспер золотой —

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

Ночь полна дыханьем лавра,

Дремлют флаги бучентавра.

Море темное молчит…

* * *

Нет, невозможно согласиться с Владиславом Ходасевичем, что многие пушкинские образы все меньше будут говорить поэтам, ибо неясно им виден мир, из которого почерпнуты эти образы.

Сила притяжения по-прежнему велика. Пушкинский стих делает «недвижное птоломеево небо расширенной поэтической вселенной…»

Вот и таинственный «Старый дож» заставил взыграть фантазию и воображение непохожих друг на друга поэтов. Аполлон Майков, так испугавший своей смелостью, если не наглостью, Константина Романова, был первым. И это случилось в 1887 году. Стихам Михаила Славинского, опубликовавшего в «Севере» свою «Догарессу», сопутствовало озадаченное молчание. И это был 1896 год. Владислав Ходасевич, продолжая пушкинский отрывок, публикует стихотворение «Романс» и вызывает этим поступком – «легкомысленное соседство с гением» – недовольство Куприна. Впрочем, и сам позже не включает «Романс» в свое собрание стихов. И это был 1924 год. Лев Токмаков переживает некое мистическое состояние: перед глазами, как огненные строки современной рекламы, является продолжение пушкинского «Старого дожа». И это был уже 1996 год. Конец века. Грядет 200-летний юбилей Пушкина – Токмаков утверждает, что, когда строчки сложились в стих, ему послышался смех. Впору спросить: «Не Пушкин ли смеется?» Но над чем или над кем смеялся? Или над поэтами, осмелившимися продолжить его стихи?

И правда, взяв пушкинский набросок о старом доже, все они сосредоточились на конфликте, заложенном Пушкиным в первых строчках стиха: «дож – старый, догаресса – молодая». Все ввели в сюжет третье лицо. Это или гондольер с песней, или «кто-то в маске», но тоже со страстной песней. У всех томится молодость. Страдает старость.

Возьмем как более известные – стихи Майкова и Ходасевича. И как близкое нам по времени – стихотворение Токмакова. У Майкова «старый дож» умной речью занимает молодую жену. Говорит о красоте и мощи Венеции, в лагуны которой плывет золото. Да и каждое слово самого дожа «что червонец золотой». Но догаресса, склонив голову на плечо мужа, кажется, спит. «Все дитя еще», – ласково думает муж и вдруг:

Чье-то пенье… цитры звон…

Кто-то в маске там поет:

С старым дожем плыть в гондоле…

Быть его – и не любить…

И к другому, в злой неволе

Тайный помысел стремить…

Тот «другой», – о, догаресса!

Самый ад не сладит с ним!

Он безумец, он повеса,

Но он любит и любим!

Старый дож гневно рванул седые усы… А жена? Спит она или не спит? Слышит или не слышит песню любви?..

* * *

Началом стихотворения Ходасевича послужила другая редакция пушкинского автографа. В его «Романсе» все менее драматично и напряженно. Больше меланхолии, декаданса:

В голубом эфира поле

Ходит Веспер золотой.

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

Догаресса молодая

На супруга не глядит,

Белой грудью не вздыхая,

Ничего не говорит.

Тяжко долгое молчанье,

Но, осмелясь наконец,

Про высокое преданье

Запевает им гребец.

И под Тассову октаву

Старец сызнова живет,

И супругу он по праву

Томно за руку берет.

Но супруга молодая

В море дальнее глядит,

Не ропща и не вздыхая,

Ничего не говорит.

Сникший, печальный дож приказывает возвращаться во дворец…

* * *

Догаресса Льва Токмакова напоминает современных прелестниц, независимых и нестыдливых.

Догаресса молодая

На подушке прилегла,

Безучастно наблюдая

Танец легкого весла.

Что красавице светила?

Что ей ход небесных сфер?

Молчалив супруг постылый,

Безутешен гондольер.

Не о том ли в знак разлуки

Над Венецией ночной

Льются горестные звуки

Баркаролы заказной?

Как видите, каждый из поэтов развернул, по сути, свой сюжет, но тема, тема одна! Почему только эту единственную тему, тему возраста, столь разные поэты, в столь разные годы – века(!) предложили Пушкину?

Поэты не захотели или не сумели увидеть, возможно, иной замысел в пушкинском наброске, иное развитие. А возможность была. Она появилась еще в 1856 году, когда высказывалась догадка, что автограф есть начало стиха под заглавием «Марино Фальери». Полвека назад готовы были склониться к этой мысли, справедливо заметив, что образ Фальери под пером Пушкина озарился бы новым светом, как это произошло с трагическими героями мировой литературы Дон Жуаном, Клеопатрой, Мазепой, Дмитрием Самозванцем, Анджело и Изабеллой и прочими, к кому обращался гений Пушкина. Но почему-то вдруг усомнились: «Неясно, что направило мысль Пушкина к образу Фальери?»

* * *

Предполагаемая дата написания «Старого дожа» – 1833 год. В тридцатые годы, когда появились «Повести Белкина», родился замысел «Истории французской революции» и кинжально заблестели образы мятежников разных устремлений в «Истории Пугачева», маленьких трагедиях, «Истории Петра», в «Дубровском», «Анджело», «Пиковой даме», «Медном всаднике» и «Капитанской дочке», – в эти творчески зрелые годы Пушкин всматривался в два мира: русский и европейский, в их соотнесенность и контрастность. Размышляя о «самостоянии» России в ряду европейских держав, он измерял европейское степенью его соответствия особенностям русской истории. На этом его пути из небытия встал человек, для которого личное достоинство оказалось превыше всего. В венецианском Дворце дожей, в огромном зале Большого Совета, где собирались все патриции Венеции, достигшие 20 лет, и чьи имена были занесены в «Золотую книгу», где своды зала украшены тяжелыми золочеными рельефными орнаментами, служащими «рамами» для живописных композиций Тинторетто, Паоло Веронезе, Пальмы Старшего, идут по карнизу портреты 76 первый дожей Венеции, обвенчанных в знак власти с морской стихией. Один из портретов закрыт черным крестом и смертным приговором. Это портрет Марино Фальери, избранного дожем в 1354 году в печальную эпоху попрания республиканских законов. Как гласит легенда, молодая жена 80-летнего Фальери была оскорблена патрицием. Была задета его честь. Фальери, следуя законам, подал жалобу в Сенат. Сенат наказал виновного. Но то была лишь видимость наказания. Оскорбленный старый правитель в знак протеста примкнул к демократическому заговору против олигархического режима. Заговор был раскрыт, дож арестован. Внушающая ужас магистратура, заседавшая в Зале Совета десяти, вела следствие. За буссолой, двойной дверью, гласит легенда, Фальери ждал приговора. Его приговорили к казни. С королевской лестницы Гигантов с ее гигантскими фигурами Марса и Нептуна, с верхней площадки, где Фальери венчали на власть, 17 апреля 1355 года скатилась его голова.

«Ужасна проза жизни, поэзия дает надежду в жизни». Трагическая история старого дожа и обосновалась в поэзии, прозе, драме. О нем писали Гофман, Байрон, Делавинь, немецкие драматурги, английский поэт Суинберн. Его живописали Делакруа, Кольбе, Робер-Флери. Доницетти воспел его в могучем условном искусстве – опере. И Пушкин хотел остановиться – перед фигурой мятежного 80-летнего венецианского дожа, как он остановился перед другим мятежником – Пугачевым, от которого на поэта «шла чара», магия свободного и сильного духа, взыскующего о справедливости. «Взыскующий о справедливости» – он всегда мятежник. Даже в обиходном малом мире. Чье же сердце с сочувствием откликнется ему? Сердце творческого человека. Страсть к преступившему сродни молитве за него. Пока поэты воспевали любовную интригу, Пушкину, возможно, виделась черная гондола, мятежно плывущая к смерти. Недаром «море темное молчит»…

* * *

Но что же великий князь, покинутый в Мраморном дворце на время наших странствий в историческом пространстве?

Он прочитал «Старого дожа» Аполлона Майкова. И был очарован. И, затосковав о себе, слабом поэте: «не хватает мне глубины мысли, воображения, силы», – вспомнил свою «Венецию», написанную с восторгом, но и с печалью и смутой в сердце:

Под Мостом вздохов проплывала

Гондола позднею порой,

И в бледном сумраке канала

Раздумье овладело мной.

Зачем таинственною сенью

Навис так мрачно этот свод?

Зачем такой зловещей тенью

Под этим мостом обдает?..

Могли б поведать эти своды,

Как в дни жестокой старины,

Бывало, оглашались своды

Паденьем тела с вышины;

И волн, и времени теченье

Спешило тело унести:

То были жертвы отомщенья

Совета Трех и Десяти…

Но не болтливы стен каменья,

Не разговорчива вода…

Быть может, К. Р. был ближе всех к замыслу Пушкина, который никогда не был в Венеции, но гениально ощутил что-то гибельное в волшебных художествах природы и человека, создавших этот город?

Быть может, и Чехов, написав пьесу (Суворину: «Вам хочется построить театр, а мне ужасно хочется поехать в Венецию и написать пьесу…», «Меня тянуло к тому углу во Дворце дожей, где замазали черной краской несчастного Марино Фальери»), был бы близок к замыслу Пушкина, соединив могучие события – заговор, мятеж, казнь – с линией внутренних психологических зигзагов в человеческих отношениях, в чем был великий мастер.

Мороз и солнце,день чудесный!

Она кашляла всю ночь. Немного поспала под утро. Проснулась с тем же кашлем. Встала, позвонила горничной.

– Полин, принесите жженый сахар, – попросила она стародавнее средство бабушки. Закуталась в огромный оренбургский платок, села в кресло и начала сосать коричневую горку сахара на узкой серебряной лопатке. «Грехи мои меня собрались навещать», – подумала она, глядя в окно. На стекло прилипла снежинка, и стучал ветер со снегом. Она закрыла глаза и явственно почувствовала запахи зимы, не этой, парижской, а той, которая в России, московской, нет, даже деревенской, в Старицком уезде: много белого света, пространства, все весело поскрипывает, сверкает на солнце. «Мороз и солнце; день чудесный!» – сказала она с удовольствием и знанием того, что эти слова есть она, или она – и есть эти слова. Быть может, оттого, что родились они там, где корни ее родные… «Где Саша?» – хотела его позвать в каком-то радостном возбуждении, но вспомнила, что он занимается, как говорил, «затеей на целый год» – поездкой «Русской оперы» в Северную и Южную Америку и в Лондон. Приглашали его заведовать художественной частью, и он предвкушал интересную работу.

– Буду вспоминать одна, – решила Лидия Стахиевна и улыбнулась…

Друг милый, предадимся бегу

Нетерпеливого коня

И навестим поля пустые,

Леса, недавно столь густые,

И берег, милый для меня.

«И для меня тоже. Тверь, Старица, Торжок, Малинники, Покровское, Берново, Подсосенье, Грузины, Прутня, Павловское. Какие слова! Как сладко произносятся! Когда-то можно было их произносить каждый день. И бабушка Софья Михайловна так просто посылала мальчика Егора с поздравительным письмом к Марье Николаевне Панафидиной, ибо близился день ее Ангела, да и о здоровье бедного Ивана Павловича, часто хворавшего, надо было узнать. Письмо шло в Курово-Покровское, где часто бывал Пушкин, и в комнате, называемой «Цветной», что-то писал в 7-ю главу «Евгения Онегина». Одна из Панафидиных, родственница Лидии Стахиевны, оставила об этом воспоминания. В этих родных для нее местах, где реки Тьма, Тверда и Волга, вспоминать, рассказывать, иногда фантазировать любили все состоятельные и мелкопоместные, старые и молодые, ученые и неученые соседи. В Твери показывали дом, где находилась гостиница Гальяни, сгоревшая, правда, когда Лиде Мизиновой было девять лет. Но о том, что там Пушкин ел «с пармазаном макароны да яичницу», знали все. Спорили, какие пояса золотошвей из Торжка послал поэт княгине Вяземской. Гадали, бывал ли Пушкин в Райке, усадьбе архитектора Николая Львова, блестящего по дарованиям человека. Бывал ли в Чукавино, в поместье гвардейского офицера, поэта и страстного игрока в карты Великопольского. Во-первых, в 29-м году Пушкин написал на него дружеский шарж:

…проигрывал ты кучки ассигнаций,

И серебро, наследие отцов,

И лошадей, и даже кучеров —

И с радостью на карту б, на злодейку,

Поставил бы тетрадь своих стихов,

Когда б твой стих ходил, хотя в копейку, —

а во-вторых, здесь, в Чукавино, нашли миниатюру поэта в возрасте двух-трех лет. И кое-кто поговаривал, что поэт проиграл миниатюру Великопольскому. Спорили, с какого кабинета в усадебных домах списан кабинет Онегина, который посещает Татьяна в 7-й главе. Чье поместье представлено в сцене прощания Татьяны с милыми ее сердцу местами – Покровское, Малинники, Берново, Подсосенье?.. Спорили. Вспоминали то, чего и вспомнить нельзя уже было… «Все тверские наши представлены, – говорила Лиде бабушка, – Он любил деревенскую жизнь и твердил, что звание помещика есть та же служба. Что заниматься управлением трех тысяч душ, коих все благосостояние зависит от хозяина, важнее, чем командовать взводом или переписывать дипломатические депеши». Лидия Стахиевна помнила картину какой-то художницы под названием «Дом помещиков Юргеневых в Подсосенье». Это был дом ее деда Александра Юргенева. Дед считался самым близким соседом друзей Пушкина – Вульфов, жил всего-то в полутора километрах от Бернова. А рядом Малинники: мрачноватый одноэтажный дом в старинном парке с липовыми аллеями и зарослями сирени. Крыльцо подпирали колонны из могучих сосновых бревен. Лидия Стахиевна помнила, как в 1891 году художник Т. Бартенев рисовал этот дом. На его крыльцо поднималась Прасковья Александровна Осипова, ее молодые дочери, приятельницы Пушкина, и сам Пушкин, и ее, Лиды Мизиновой, дед. Отсюда писал поэт барону Дельвигу в такое же время перед наступлением зимы, «что ему очень весело, что он душевно любит Прасковью Александровну, что соседи дворяне ездят смотреть на него как на Мунито, ученую собаку, которую тогда показывали в Петербурге. А дети соседей, «балованные ребятишки», не хотят оставаться дома. Хотя им мать дала изюму и черносливу. И все потому, что отец взбудоражил детей, мол, дети, не ешьте черносливу, мама вас обманывает, поезжайте с нею в гости – там будет Пушкин, он весь сахарный, а зад его яблочный; его разрежут и всем вам будет по кусочку. Дети закричали, что не хотят черносливу, а хотят Пушкина. Их повезли, и они сбежались, облизываясь, но, увидев, что Пушкин не сахарный, а кожаный, совсем опешили». Из этих Малинников он сообщит, что им стращают всех, как букой, думая, что он приехал «набирать строфы для «Онегина», а он «ездит по пороше, играет в вист по 8 гривен роберт и, таким образом, прилепляется к прелестям добродетели и гнушается сетей порока». Потом поэт напишет милое письмо Алексею Вульфу в присутствии безответно влюбленной в него Анны Вульф, что, проезжая из Арзрума в Петербург, он своротил в Старицкий уезд. Он дает подробный отчет о малинниковских барышнях, уехавших в «Старицу посмотреть новых уланов», о Катеньке, которая все хорошеет, о Павле Ивановиче Вульфе, который стихотворствует с отличным успехом, и о том, что Алина Осипова, которой он посвятил известные строки «Без вас мне скучно – я зеваю», заняла свое воображение бакенбардами и картавым выговором Юргенева». «Дедом моим», – сказала Лидия Стахиевна и, отложив лопатку со жженым сахаром, улыбнулась: спустя сто лет она была довольна дедом и даже гордилась им. Возможно, и Лидия Юргенева (по матери), родись она раньше, со своей красотой, о которой столько говорили и посейчас говорят, «заняла бы воображение Пушкина»… Представился ей вечер в деревне: поэт в уголке за шашками, скучно – и вдруг скрип, шум возка или кибитки, нежданные гостьи: старушка, две девицы…

Сначала косвенно-внимательные взоры,

Потом слов несколько, потом и разговоры,

А там и дружный смех, и песни вечерком,

И вальсы резвые, и шепот за столом,

И взоры томные, и ветреные речи,

На узкой лестнице замедленные встречи;

И дева в сумерки выходит на крыльцо:

Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!..

Как дева русская свежа в пыли снегов!

А если бы она осталась жить в деревне, в уездной Старице? Хватило бы у нее ума и деловитости, как у Прасковьи Александровны Осиповой, которая гоняла на корде лошадей и читала «Римскую историю», хотя жила в «печальных селениях», по слову Пушкина. Не досталось ей силы и жизнелюбия бабушкиного: то она «киснет», как говорит Катя, то она «ревет», как писал Чехов, и никак не станет «деятельной особой», по гневному, но и горькому возмущению бабушки. Бабушке Софье Михайловне тогда было много лет. Но она просто, мужественно и красиво смотрела на жизнь. Лидия Стахиевна вспомнила школьные тетрадки, исписанные карандашом – ежедневники, – которые бабушка вела. И свой детский вопрос: «Как сделать так, чтоб долго жить? Тогда 6 я и Пушкина увидела – или он бы дожил до меня, или я бы его подождала».

– Ты не совсем правильно, Лидюша, считаешь. А чтобы жить долго, живи достойно. Приканчивают человека глупость и безделье. Добродетель – сама себе награда. Порок – сам себе кара.

Бабушка говорила мудрено, но Лида поняла, что у Пушкина что-то было не так…

– А что в этих тетрадях? – спросила она о ежедневниках.

– Мой отчет пред Богом.

* * *

Настало, кажется, время и ей, Лидии Стахиевне, отчитаться пред Богом.

Считать ли грехом ее уход из дома?

«И да, и нет», – ответила бы она. Да, грех – потому что горе и боль испытали родные, вышивавшие ее жизнь по своей канве: пансион благородных девиц, заготовленный жених, имение Подсосенье с размеренной, приличной жизнью. И родительское удовлетворение от счастья, которое выпало бы дочери. С другой стороны, нет, не грех – она ведь искала свою жизнь, боялась повторов, и даже имя любимой матери звучало угрозой этого повтора. Мать тоже Лидия. И несчастлива. Брошена мужем, давнее одиночество, заботы о дочери, осталась с трехлетней на руках. Обещалась в ней великая пианистка, была даровита, училась у знаменитого Гензельта, а всю жизнь провела ради заработка в Московском сиротском приюте и Елизаветинской гимназии, где преподавала музыку. Быть может, потому и заплакала, узнав, что дочь тоже начала свою жизнь учительницей: «Медам, тсс! Медам, тсс!» – будет она устало утихомиривать в младших классах расшумевшихся девиц… Но дочь иначе смотрела на свою работу. Время донесло весть об умных, самостоятельных женщинах, которые ломали заведенный для них обществом порядок и шли учиться, создавали швейные мастерские, производственные и потребительские ассоциации. А лучшие, сочувствующие женскому движению мужчины всячески подчеркивали недостойное положение женщины в обществе: «В семье мужчина обязан ставить жену выше себя – этот временный перевес необходим для будущего равенства».

Впрочем, почему «донесло весть?» Лидия Стахиевна вспомнила, как брат Антона Павловича Михаил Чехов рассказывал: у них в гимназии нашли роман Чернышевского «Что делать?» – читали тайком гимназисты. «Какой кавардак со стихиями устроило начальство!» – смеялся Михаил.

И это было бы как-то объяснимо, если бы равноправие женщины пропагандировал только арестант Петропавловки господин Чернышевский. Нет, лучшие умы российского общества ставили этот вопрос – Сеченов, Боткин, Великий князь Константин К. Романов, профессор Герье. Химики, физики, физиологи, медики создавали женские курсы, читали на них лекции. «Женский вопрос», как часть русского общественного движения, приобрел особенную остроту, широко дебатировался в печати. Уже оканчивая университет, Чехов задумывал «специализировать себя на решении таких вопросов» и собирался в качестве магистерской диссертации взять тему «История полового авторитета». Он даже брату Александру писал, что разрабатывает «один маленький вопрос: женский». И думает критически подойти к писаниям «наших женских эмансипаторов и измерителей черепов». В Москве профессор всеобщей истории Московского университета Владимир Иванович Герье открыл Высшие женские курсы. На них поступила Маша Чехова. Она слушала профессоров Ключевского, Карелина, Стороженко, самого Герье. Интересно, что от пребывания сестры на курсах, – писал тот же Михаил, – изменилась сама жизнь чеховской семьи. Дом посещали развитые, умные, интеллигентные девушки, подруги Маши.

«Я помню их. Живы ли они?» – Лидия Стахиевна, прикрыв глаза, увидела гостиную на втором этаже в доме Корнеева, который снимали Чеховы на Садово-Кудринской. Читали вслух, – всегда читала Маша, тихим голосом, но ее слушали, потом споры до громкого крика и смех. И музыка с пением.

И она, Лида Мизинова, всегда пела. И ею восторгались – красотой, голосом, остроумием, легкой светскостью, говорили даже о неординарном мышлении. Советовали учиться дальше, учиться серьезно.

Но время наступало другое. Одно за другим восемь покушений на царя. В 1866 г. в Александра II стрелял Д. Каракозов, 2 апреля 1875 г. – А.Соловьев, осенью 1879 г. произошел взрыв царского поезда, в 1880 г. – взрыв в Зимнем дворце, устроенный Халтуриным, и т. д. Убит Александр II был 1 марта 1881 года бомбой, брошенной И. Гриневицким. Ей, Лиде Мизиновой, было 11 лет. А когда исполнилось 16, женскому движению был нанесен сокрушительный удар. Высшие женские курсы в Петербурге были закрыты, курсы в Москве, Киеве и Казани признаны правительством «не удовлетворяющими по организации своей строгим научным и воспитательным целям».

В это же время (1886 г.) издается книга «О женщинах». Автором значился «Вопросительный знак». Вот так: —? —. Это было собрание суждений на основе анекдотов и афоризмов знаменитых людей о женщинах. И, конечно же, все сводилось к тому, что «идея женской эмансипации и женских университетов чужда русскому обществу, привита к нам извне». Автор писал о «завиральных идеях 60-х годов», т. е. об идеях Чернышевского, которые давно проросли в жизнь. «Книга распродавалась, как московские калачи» – к радости и гордости автора, чья настоящая фамилия была Скальковский. Знаком успеха автор считал и многочисленные подражания, выпущенные вслед его творению. Публика развлекалась книжонками, скупала их, ставила на полки все эти «За женщин», «Около женщин», «Женщина!», «Письма о женщинах», «Подарок женщине», «Женщина перед судом литературы»…

Многие авторы этих книг сменили свои фамилии, с такой же убогой фантазией, как Скальковский, – на «Восклицательный знак», на два восклицательных, на вопросительный и восклицательный вместе. Шла уморительная, но пошлая игра беллетристов.

А между тем курсы, которые заканчивала Маша Чехова, были закрыты. Потом министр народного просвещения И. Делянов издал циркуляр, который ограничивал прием детей недворянского происхождения в гимназии, а в средние учебные заведения предписывал не принимать детей кучеров, прачек, мелких лавочников. В поддержку всех этих изменений и через 15 лет раздавался голос Скальковского: «Ну, может ли быть что глупее, особенно с казенной точки зрения – высших женских курсов? Кому они нужны? Сколько их наплодили в последние годы? Да и сама идея женщин-техников, – что за чушь такая, особенно в России, где и мужчинам делать-то нечего».

Но это было запоздалое, относящееся к началу нового, XX века «чернилонеистовство».

А в конце XIX века Скальковские шумели – шумели и породили кризис в женском образовании. «Женская волна», натолкнувшись на стену, возмущенно вздохнула, отпрянула и растеклась в других направлениях. Одним из них стало театральное направление. «Вырваться из глуши, из тусклых будней, найти дело, которому можно было бы отдать себя целиком, пламенно и нежно… Пока женские права были у нас грубо ограничены, – подчеркивал Немирович-Данченко, создатель МХАТа, – театральные школы были полны таких девушек… Они не смотрели на театр только как на приятное зрелищное развлечение. Для них театр был еще и делом общественным, когда сцена «проступает рупором великих идей». Было еще одно магическое словосочетание «театр Станиславского», Алексеева-Станиславского, где работали за копейки, но готовы были жизнь отдать театру, где актеры – как семья, овеянная энтузиазмом, без зависти и ревности, где личность театральная, статист ты или премьер, поставлена была на большую нравственную, культурную, эстетическую высоту. Интеллигентность, образование и ум характерны были для этих актеров, как и для умниц с Высших женских курсов. Театр все больше становился кафедрой и храмом, без ресторанной распущенности. Это не нравилось «саврасам без узды»: не звенели бутылки, не лилось рекой шампанское, алкогольный чад мало кого увлекал – на сцену хотелось выходить здравым, чистым телом и душой.

* * *

Лиду Мизинову захватила эта новая театральная волна. Она давно и втайне мечтала о сцене. И обстоятельства способствовали. Мать – музыкантша, знаток искусства, учила дочь петь, играть, а красотой, живостью, пластикой одарила ее природа. Она уже не смущалась недостатками, которые видела в себе. Они как бы стали достоинствами: хор поклонников, почитателей, влюбленных ее в том убеждал. Но вот позади «Общество искусства и литературы», драматический класс режиссера и драматурга Александра Филипповича Федотова, полный провал на сцене частного Пушкинского театра, где она выступала с дебютом в пьесе Гнедича «Горящие письма», преподавание в гимназии, частные уроки французского языка – «вы, девицы, способны только на то, чтобы давать грошовые уроки и учиться у Федотова глупостям. Я написал Вам длинное, ругательное письмо, но раздумал посылать его. Зачем? Вас не проймешь, а только расстроишь Вам нервы», – писал ей Антон Павлович, Она идет служить в Московскую городскую думу – Чехов зовет ее «думским писцом»; потом берется за переводы с немецкого. Но неусыпное око Чехова снова замечает ее лень и беспорядочность: «Вы отдали перевод пьесы немке? Представьте, я ожидал этого. У Вас совсем нет потребности к правильному труду. Потому-то вы больны, киснете, ревете… В другой раз не злите меня Вашею ленью, и, пожалуйста, не вздумайте оправдываться! Где речь идет о срочной работе и о данном слове, там я не принимаю никаких оправданий. Не принимаю и не понимаю их!»

Она злится и обижается – он строг не по праву влюбленного мужчины. А он влюблен – и она это знает. Потому интригует его тайной какого-то нового, главного для нее дела. «Да нет у вас никакого дела!» – заявляет он. И резко, ничего не угадывая в женщине, хотя писал о них так много: о курсистках, вдовах, дамах, женах, барышнях, институтках, загадочных натурах, синих чулках, – заключает: «Было бы, незачем было бы держать его в тайне».

Тайна была и дело было, и касалось оно их отношений с Антоном Павловичем. Она им – делом – серьезно занималась. Она предложила Чехову уехать в путешествие по Крыму и Кавказу. Маршрут разработала: Москва – Севастополь – Батум – Тифлис – Военно-Грузинская дорога – Владикавказ – Минеральные воды – Москва. Домашним сказала о «даме», с которой едет, о здоровье и усталости. Антон Павлович предупрежден: места их будут в разных вагонах.

Билеты достает отец, начальник движения на железной дороге.

Но поездка не состоялась: «Уехать я никуда не могу, так как уже назначен холерным врачом от уездного земства (без жалованья)… Холеру я презираю, но почему-то обязан бояться ее вместе с другими…»

«Он писал о серьезных вещах», – со стыдом подумала Лидия Стахиевна, словно он жив и завтра-послезавтра она его увидит.

Холера была уже под Харьковом. Он разъезжал по деревням и фабрикам с разъяснениями, как бороться с болезнью. Заседал на санитарном съезде. Был болен, утомлен и раздражен. О литературе думать было некогда, значит, и денег ждать неоткуда. Она все это знала и все же написала грубо, словно злая жена надоевшему мужу: «Вечно отговорки!» Получалось, что вместо Крыма и Кавказа с ней, красавицей, он предпочел холерные бараки, утомительные разъезды по непроезжим дорогам, кровавый понос у детей – замечательную жизнь!

Она тогда явила ему вздорность. И как бы в отместку – так ей теперь хотелось думать – окунулась с головой в веселую пьяную жизнь, в водоворот призрачного существования. Ее привлекали таланты, знаменитости, сплетни, ссоры, карьеры, она вращалась в кругах околотеатрального и окололитературного мира. В свою очередь, таланты и знаменитости интересовались ее красотой. Левитан дарил ей картины (они ушли в комиссионные магазины после их с Сашей отъезда из России), Шаляпин – свои портреты, Чехов – книги, Потапенко – беллетрист знаменитый… Впрочем, последнее имя – отдельный сюжет.

Когда ты «при» или «около» талантов, тебе кажется, что ты полноправен, уважаем не меньше таланта – только за стол не присел, ручку не взял или не сделал шаг на сцену. Но случайно услышанное «околотеатральная дама» все ставит на место. В такие минуты она жалела, что не осталась в Старице, или Твери, или Торжке и не занялась легендами и мифами о Пушкине, не собрала все в единый архив или музей. Возможно, этот музей носил бы ее имя, хранительницы, собирательницы распыленного во времени, куда крупицей входило и ее родословие Юргеневых, которых знал Пушкин.

Но упрямцы в делах хуже, чем в речах, настолько, насколько действие опаснее слов. Она бросалась в веселье родственного круга. Родственники, их знакомые, приятели были и в Покровском, и в Подсосенье, и в Старице, и в Торжке. Она блистала, была приятна в беседе, приноравливаясь к характеру и уму собеседников. Не строила из себя цензора чужих слов, не придиралась к мыслям и суждениям провинциалов, зная, что благоразумие в беседе важнее, чем красноречие. Ею были очарованы, – чего не понимала любившая ее, но строгая бабушка Софья Михайловна. О своем успехе писала в Москву и Мелихово, чем задевала Антона Павловича: «Благородная, порядочная Лика! Как только Вы написали мне, что мои письма ни к чему меня не обязывают, я легко вздохнул, и вот пишу Вам теперь длинное письмо без страха, что какая-нибудь тетушка, увидев эти строки, женит меня на таком чудовище, как Вы. Со своей стороны тоже спешу успокоить Вас, что письма Ваши в глазах моих имеют значение лишь душистых цветов, но не документов; передайте барону Штакельбергу, кузнецу и драгунским офицерам, что я не буду служить для них помехой. Мы, Чеховы, в противоположность им, Балласам, не мешаем молодым девушкам жить».

Фамилию Евгения Балласа, поклонника и жениха ее, он уже однажды переделывал в «Барцала» – фамилию московского театрального деятеля и в «Буцефала» – имя мифологического коня. (А бабушка Софья Михайловна вздохнула: «Ах, бедная моя Лидюша! Не исполняет мое желание соединения с Балласом. Была бы славная парочка! Что делать?»)

– Нет! – сказала она Балласу в высокой комнате, затемненной огромными кустами цветущей сирени.

– Но почему? – Он возмутился и очень побледнел.

Но ответ не выслушал. Старый паркет заскрипел под его шагом, и захлопнулась дверь.

Лидия Стахиевна иногда пугалась себя, своих страстей, своеволия, далекого от здравомыслия. Домашние часто повторяли: благоразумный знает, куда ставит ногу. Ее же нога не однажды нащупывала пустоту.

Таня Куперник заметила как-то, что в себе и своих подругах она видела то поколение девушек, которые в 60-е годы пошли бы на медицинские факультеты, а в новых условиях потянулись в искусство. Эти женщины были непривычны для мужчин. «Мы умели, – пишет Куперник, – веселиться, выпить глоток шампанского, спеть цыганский романс, пококетничать; но мы умели поговорить о Ницше, и о Достоевском, и о богоискательстве; мы умели прочесть реферат… и со свободой нравов соединяли… порядочность, благовоспитанность, чистоту. Знали, что нас нельзя купить, что мы требуем такого же уважения, как «жены, матери и сестры», а вместе с тем с нами можно говорить, как с товарищами, но при этом чувствовать тот «аромат женственности», без которого скучно».

Все так. Но она, Лика, словно лелеяла и холила свои не лучшие страстишки. Поддавалась им, не умела справиться. Впадала в оригинальничанье, эдакое наваждение, самообман, вначале приятный, соблазняющий новизной и прямой остротой, но затем, когда прозревала, весьма прискорбный.

«Я прожигаю жизнь, – взывала она к Чехову, – приезжайте помогать поскорее прожечь ее, потому что чем скорее, тем лучше… Ах, спасите меня и приезжайте… Ах, как все грязно и скверно».

«Я так закружилась, что остановиться не могу сама…» Она курила, пила, меняла компании, наряды, была груба, развязна, неприятен был стиль ее писем, разговоров с набором «милых выражений»: «сволочь, обожралась, проклятая Машка, пакость…»

Но вдруг наступало прозрение, тишина. Ее обижали напоминания о Левитане («снится ли вам Левитан с черными глазами, полными африканской страсти?» – спрашивал иронически Антон Павлович), о ее дружбе с Кувшинниковой, в которой она когда-то видела образец эмансипированной женщины («Продолжаете ли вы получать письма от Вашей семидесятилетней соперницы и лицемерно отвечать ей?» – старался уколоть ее Чехов).

И до слез довели строчки из его же письма, что он после холерных страхов все же уедет в Крым, а она будет киснуть со своими родственниками в Торжке, а потом, «прокиснув», приедет в Москву для удовольствий: ездить к Кувшинниковой, курить, ругаться с родственниками, посещать спектакли у Федотова. Все здесь было обидно: и упоминание о Крыме, где она хотела быть с ним, и издевка над ее родственниками, и над спектаклями Федотова, в которых она так мечтала играть, но не получилось, и… несчастная Кувшинникова с ее коробками из-под мыла для турецкого дивана…

В такие минуты ей было больно за себя: она знала, что всегда готова броситься навстречу доброте… С бесконечным доверием броситься. Как это и случилось с нею и семьей Антона Павловича. Она даже с именем своим рассталась в их доме. Чеховы сказали:

– Вы будете не Лида, а Лика.

– Но почему?

– Так зовут Лидию Николаевну, жену артиста Малого театра Александра Ленского. Они у нас бывают. Вам тоже идет это имя. Лучезарный лик.

С ней были добры – и она согласилась быть Ликой.

Она не читала, что писали о ней и Чехове. Но если бы ей сказали, что она пыталась достигнуть уровня умных дам, окружавших писателя (так теперь пишут), Лидия Стахиевна пожала бы плечами:

– Я подпишусь под другими словами: «лично для меня личные мои дела имеют более значения, нежели все мировые вопросы, не от мировых вопросов люди топятся, стреляются, делаются пьяницами – поэзия сердца имеет такие права, как и поэзия мысли».

Она в Париже у букиниста, выходца из русских, однажды купила книгу нью-йоркского издания 1883 года. Это был знаменитый роман Чернышевского, из-за которого, как рассказывал Миша Чехов, выгнали из гимназии его приятелей. Она никогда не читала скандальную книгу и долго разглядывала ее, пытаясь разобраться в приложениях к «Что делать?».

– Купите, мадам, – сказал букинист. – Роман нигилистический, но шедевр. В нем проявление силы и смелого опыта. Для дам особенно увлекателен. Кстати, в Америке стоит 30 долларов. А у меня дешево.

Она купила книгу. Там и были, то ли в предисловии, то ли в приложениях эти слова. Они, быть может, и не точны, но она хорошо запомнила мысль.

* * *

И вот случилось то, от чего – как там? – стреляются… топятся… Она не застрелилась, не утопилась, что считается само по себе грехом. Она стала, как сама считала, еще большей грешницей. Не отмолить ей этот грех. Быть может, после ее смерти заступлением и молитвами кого-то ее душа будет помилована. Быть может, Саша помолится за нее. Он все знает.

Однажды она, устав, измучившись от «игры в любовь», написала Чехову:

«За что так сознательно мучить человека? Неужели это доставляет удовольствие? Или это делается опять-таки потому, что Вы не хотите даже подумать, что другие могут думать и чувствовать!.. Вы отлично знаете, как я отношусь к Вам, а потому я нисколько не стыжусь и писать об этом. Знаю я также и Ваше отношение – или снисходительная жалость – или полное игнорирование. Самое горячее желание мое – вылечиться от этого ужасного состояния, в котором нахожусь, но это так трудно самой – умоляю Вас, помогите мне – не зовите меня к себе, – не видайтесь со мной! – для Вас это не так важно, а мне, может быть, это поможет Вас забыть».

Антон Павлович все обратил в шутку. И снова звал ее в Мелихово. И обещал гостя, но… «бога скуки». «Бог скуки», который еще был «одесской вороной», в Мелихове превратился в «орла». Звали его Игнатий Потапенко. Он был известный и популярный, почти соперник Чехова, литератор, а еще красавец, сhаrmеur, певец и музыкант-скрипач – закончил консерваторию. Она поехала в Мелихово. По бесхарактерности, по привычке, по бессознательной надежде, в конце концов, раr dépit (с досады). Потом все скажут и напишут, что она в очередной раз влюбилась.

Она влюбилась не в очередной раз! А впервые. И страстно и безумно. «Вероятно, потому, что меня никогда, никто не любил так, как он, без размышлений, без рассудочности» – так она сказала всем, кто воображал, что любит ее, но почему-то ставил в известность об этом главного ее «надзирателя и владельца» – Чехова. То ли спрашивали разрешения, то ли совместно обсуждали ее персону?

Впрочем, Потапенко тоже доложил: «Влюблен в Лидию почти по уши». И еще раз: «Влюблен в Лиду, и толку никакого».

Антон Павлович безмолвствует. Потапенко едет в Париж. Она следом. Домашним сказала: «учиться пению». Чехов занервничал. Он пишет Суворину, что «будь у него тысяча или полторы, он бы в Париж поехал, и это было бы хорошо по многим причинам». Все лето он мечется – Нижний, Луга, Мелихово, Таганрог, Феодосия. Видится с Потапенко, который вернулся из Парижа и ничего не рассказал, но просил достать денег для Лики, ставшей его любовницей, и для жены, которая с двумя детьми тоже была в Париже. Антон Павлович деньги достал, но и сам отправился за границу. Из Вены пишет Лике, что она упорно не отвечает ему, но он все же надоедает, навязывается своими письмами, и, узнав, что она будет в Швейцарии, хотел бы с ней повидаться.

Ответ от нее получил в Швейцарии.

Она не кокетничала, не рыдала, она просила дружеского участия. Ее прямодушие было больше, чем самая большая откровенность. «От прежней Лики не осталось и следа… Я одна, около меня нет ни одной души, которой я могла бы поведать все то, что я переживаю… Я хочу видеть только Вас – потому что Вы снисходительны и равнодушны к людям, а потому не осудите, как другие!»

Никто не приехал: ни раздобывший деньги Потапенко, ни обещавший повидаться с ней Чехов: «Туда мне не рука, да и надоело ездить».

* * *

В следующем, 1895 году ей надо было возвращаться в Россию. Она знала, что ее снова обвинят в своеволии с ненадежной и ложной основой: мол, потому и случившееся случилось. (Саша в той ситуации сказал бы, что сплетни – это обман, который всегда на поверхности, на него и наталкиваются люди поверхностные. А вот суть замыкается в себе, чтобы ее ценили знающие и разумеющие. И рассказал бы обязательно историю из собственной жизни. Поучительную историю и смешную.)

Но она не преувеличивала, когда говорила, что все будут интересоваться ее ситуацией. Раньше и теперь, когда она стала Лидией Стахиевной, о ней всегда говорили много и тихо, или громко. Ей на роду было написано: не быть фигурой умолчания. Многие пытались судить о ее достоинствах и недостатках, последних, конечно, находили больше. И говорили о них снисходительно, как само собой разумеющихся, ведь девушка она покладистая, уступчивая, бесхарактерная, богемная: то везет тяпки и лопаты в Мелихово, то подсчитывает пучки щавеля, собранного Чеховыми, то развлекает своей красотой и пением Антона Павловича, который терпеть не может одиночества и тишины – «я всегда первая делаю все, что могу. Вы же хотите, чтобы Вам было спокойно и хорошо и чтобы около Вас сидели и приезжали бы к Вам, а сами не сделаете ни шагу ни для кого». Короче, как сказали бы не в гостиной (где посмеялись бы), а в народе: «глупая доброта и девка беззащитная». А таких все с удовольствием, без ревности хвалят, поучают, но особо в расчет не принимают.

Не потому ли Антон Павлович совсем не взволновался, когда в московских кругах отметили, что судьба героини его новой пьесы совпадает с судьбой близкой ему девушки, переживавшей тогда тяжелый роман. И она сама тогда его грустно спросила: «Говорят, вы снова позаимствовали сюжет из моей жизни?» Отмолчался. Но очень взволновался, готов был отказаться от постановки пьесы, узнав, что в Тригорине будто бы увидели Потапенко.

С ней, как всегда, мало считались или, в крайнем случае, придумывали смешную роль – считать щавель, собранный другими…

И вот он, 95-й год. Чехов жил небезынтересно. Ходил в театры. Смотрел у Корша новую пьесу, поставленную роскошно и идущую недурно. В главной роли Лилия Борисовна Яворская – «очень милая женщина». И снова он «простирал руки к двум белым чайкам», т. е. к Яворской и Щепкиной-Куперник, которую мог терпеть три дня в неделю, потому что хитрила, как черт, но больше была похожа на крысу. Жил в Мелихове, с наездами в Москву, где ел устрицы. Скромно констатировал, что во Франции его переводят чаще, чем Толстого, который длинно пишет. Старого друга Левитана критиковал: «пишет не молодо, а бравурно», но радовался, что помирился с ним после «Попрыгуньи». Подвел в этом году итоги: «литературе я обязан счастливейшими днями моей жизни и лучшими симпатиями». И все-таки постарел, денег не было, орденов и чинов – тоже. Долги были. Потом пришла весна, но какая-то жалкая и несмелая, лежал долго снег в полях, езды не было ни на санях, ни на колесах, а скотина скучала по траве и воле. Оставалось ждать неукоснительного лета. Пришло. Запели жаворонки в поле, в лесу закричали дрозды. Тепло и весело. В деревне мужики и бабы встречали с добром и ласкою. Все радовались дождику, который выпадал по вечерам, оттого и сенокос начался благополучно.

Розы в то лето цвели необыкновенно… в память о чем-то или предвещая что-то… В августе он встретился с Львом Толстым, был потрясен им и очарован его дочерьми – в них не было фальши. Потом писал московскую повесть «Три года». Но главное – писал пьесу, в которой было «пять пудов любви».

Начал в октябре, закончил в ноябре.

Лика, брошенная Потапенко, к тому времени приехала в Россию.

Необходимо было все рассказать родным, успокоить их, помириться с ними. Впрочем, любовь их и была прощением. Восьмидесятилетняя бабушка перед Богом хлопотала за двух Лид – сестру Лидию Александровну и ее дочь Лидюшу (Лику) Стахиевну… Но взгляд ее был обращен и ко всей Богом данной жизни. В этом она была сильнее грустных и неприспособленных обеих Мизиновых. Об этом свидетельствует ее ежедневник:

2 марта. Четверг. Письма от Лидии не было, но Соня Соболева была у нее 2 раза, не застала. Она теперь занята.

4. Суббота. Письмо от Лидии. Начались хлопоты по экзаменам детей, сама она бодра. Бандаж начала носить, пока не привыкла, беспокоит. Был у нее А. Ф., все собирается за границу – путь ему широкий, да и карман нуждается.

14 марта. Вторник. Получила письмо от Лидии. Слава Богу здорова. Много хлопот с детьми в гимназии. Готовит их играть для акта. Пишет, что выиграла Самойлова. Знать, она лучше нас молилась, Господь и послал ей выиграть. Рада за нее, так же с трудом добывает насущного хлеба. Сажусь писать Лидии. Она мне приложила марки, чтобы ответить.

17 марта. Пятница. Сажусь писать Лидюше, поздравить с наступающим ангелом.

19. Воскресенье. Получила от Лидии письмо, все сошло благополучно. Играли хорошо, но опять впереди музыкальные вечера. Боится. Господь поможет. Господь поможет!

23. Четверг. День именин моих двух дорогих Лидюшек! Господи! Услышь мою молитву об них, дабы были обе здоровы и счастливы.

24. Пятница. Миша теперь в Москве. Лидия счастлива, что он у нее остановился, поговорят, погорюют и скоро нам напишет.

27. Понедельник. Ничего особенного не было. Погода хорошая, дети гуляют.

29. Среда. От Лидии весть хорошая. Я брала ванну, опять Клепа меня мыла, плохо ибо чувствую.

Экзамен в гимназии удался как нельзя лучше. Лида довольна и рада избавиться от хлопот, может теперь отдохнуть. От Лидюши получила письмо, что в половине Страстной недели будет уже в Москве!

Пишу моим Мизиновым и поздравляю с праздником. Слава богу, мои Мизиновы вместе, теперь блаженствуют!

3 апреля. Был священник, молодой с образом, отслужил молебен, а потом на скотном дворе. Позавтракал и ушел в деревню.

Получила от Лидии письмо… Все не может отдохнуть после утомительных хлопот. У нее сильный насморк.

А Варя Эберле будет петь в «Кармен», Лидюша хлопочет о билетах.

14. Пятница. Писала Лидюше, поручила ей покупки. Между Лидией и Лидюшей – мир и согласие.

30, воскресенье, апрель. Приехала Лидия, все себя плохо чувствует, вроде инфекция. Лидюша в разъездах по своим знакомым, когда к нам – еще не известно.

1 мая. Был мелкий дождь утром, оживил зелень, березки одеваются повсюду, видна жизнь оживляющая. Миша поехал в Старицу на съезд. Отец Николай у нас завтракал, а потом пошли все и дети на поле молиться. Служился молебен со святой водой. Пошли, Господи, урожайный год и избавь от бед, града, грозы и напастей разного рода.

6. Суббота. Сердце все еще не в порядке. С 4 часов утра приложила опять подушку с водой, но была не холодна вода, так-то до 7 утра продержала, а потом уснула. А Лидюшу опять страшусь не увидеть.

Лидия лежит в кровати, Лидюша с зубами возится. Вот какая напасть на всех троих. А здесь чуть я не умерла.

8. Понедельник. Сегодня день Рождения моей дорогой Голубки, Лидюши. Пошли ей, Господи, здоровья, счастья и благоденствия на 26 год жизни. А сегодня ей минуло 25 лет, вот как время летит. Не заметишь, и старость подойдет.

14. Воскресенье. Жду Лидюшу! Приехала, рада безбожно ее видеть – теперь и умереть легче будет.

20. Суббота. Уехала моя дорогая Голубка Лидюша, провожала ее Клепа до станции… Обещала к осени побывать у нас, но вряд ли удастся. Дала ей на дорогу 50 р., да Серафима 10 руб. Я осталась без копейки. Она дала мне 3 р. на марки к ней писать, ни конвертов, ни бумаги нет.

10. Суббота. Июнь. От Лидюши Лидией получено письмо, не знаю, что пишет. Мне не сказано, только здорова и благополучно доехала, а было много написано.

13. Вторник. Был благодатный дождь. Почти весь день шел. Засуха была ужасная, так все обрадовались такой поливкой, всюду видно лужи воды.

14. Среда. Приехала Бартенева старшая. Наши все сидят на цветочном балконе, а я еще убирала чайный прибор.

Дала Лидии читать «Ниву», исторический роман князя Волконского, очень заинтересовалась началом. Его заглавие «Брат герцога Бирона», очень хорошо написан. Погода чудная, жарко стало. Удобрение на поля все вывезено…

21. Среда. Получила письмо от Лидюши. Слава Богу! Здорова. Ждет приезда мамы, но, увы! Вряд ли дождется. Особенного про себя ничего не пишет… поедет к кому-то в деревню – по приглашению знакомых.

22. Четверг. День чудный. Лидия сидит на балконе, вполне наслаждается.

29. Четверг. Праздник! Апостола Петра и Павла! Угодники Божие, молитесь за нас грешных! Солнце светит, что будет дольше! Нашла тучка – опять дождик! Клевер мокнет – уборки нет.

8 июля. Суббота. Есть письмо от Лидюши, хворала. Как только поправилась, написала нам, ездит на велосипеде в мужских панталонах. Вот заразительная мода! Как нашей Лидюше не испробовать. Была бы только здорова, да ездой модной не навредила бы себе.

23. Воскресенье. Вечер был чудный. Сидела на балконе и наслаждалась благотворным воздухом.

24. Понедельник. День обещает быть жарким. Так солнце и печет, Лидия ожила, все сидит и лежит на балконе. Как бы ты, Милостивый, укрепил ее здоровье! У нас наверху большой погром, коридоры чистят и белят, все шкапы отодвинуты.

16. Суббота. Сентябрь. Писем от моих Мизиновых нет! Авось Лидуша завтра приедет.

17. Воскресенье. Сентябрь. Сейчас получила письмо от Лидюши, Лидии. Слава Богу, здоровы! Спасибо им! Меня вспомнили!

20. Среда. Случай был хороший, отправить 5 р. Лидии. Такой же чудный день, особенно ночи, бывают светлые как день, луна в полный край.

22 сентября. От Лидии письмо. Пишет, что здоровы. Лидюша все ищет себе квартиру с одной комнатой… Найдет ли? И Лида рада ее присутствию.

1 октября. Воскресенье. Праздник. Покров Пресвятой Богородицы. Покрой нас покровом своим и избавь от всех бед и напастей!

2 октября. Был первый утренник! Серафима отправила подушку Лидии по почте.

6. Пятница. Снег сошел, только на крышах и виден. Холодно стало. Сегодня новолуние. Что-то будет. Какой погоды ждать?

Посылку к Лидии отправила, все стоило 58 коп. с доставкой на дом, ей не придется платить.

7. Суббота. Ничего особенного не было. Холодно.

8. Воскресенье. Нет наших!

16 октября. Лидия извещает, что все получила, что я послала. Лидюша опять мало дома сидит и почти ничем не занимается. Очень жаль! Когда же будет деятельная особа? Ведь так жить плохо, ничего не будет.

17. Вторник. Ужасный снег, дождь. Лен мокнет, опять будет убыток.

19. Четверг. Погода отчаянная, лен мокнет, гляжу, сгниет.

24. Вторник. Получила сегодня портрет Государя. Как он хорош! Мише отдам, куда он пожелает поместить. Получила тоже «Ниву». Лидия здорова, а Лидюша у Чеховых, жаль будет, если она наших не увидит.

25. Среда. Мне что-то нездоровится. Вероятно, погода. А старые люди всегда чувствуют себя худо.

28. Суббота. Лидия крепится. А Лидюша похорошела, ее Миша мало видел, все порхает по знакомым.

23 ноября. От Лидии письмо, бедная мерзнет. Квартира холодная. Много дров выходит. Опять предстоит искать другую квартиру. Лидюша отделывается поклонами. Мне все нездоровится. Но я схожу вниз на обед и чай вечерний пить.

30 декабря. Получила письмо от Лидии. Пишет, Лидюша сидит усидчиво за каким-то переводом. Желаю ей успеха!

Так или иначе писала бабушка…

* * *

Лидия Стахиевна помнила эту осень 95-го года. Искала квартиру, искала работу, надеялась на мать, бабушку, тетю Серафиму. И пока бабушка отмечала в своем ежедневнике, что она читает из «Русского богатства» очерки писателя Игнатия Потапенко и восклицала: «Вот так писатель! Так типично, верно описано, так и видишь всех перед собой!» – внучка писала свой очерк – исповедь о Потапенко и о себе. Писала Маше Чеховой:

«Что же сказать теперь? Веселого нет ничего… Вот уже почти год, как я забыла, что значит покой, радость и тому подобные приятные вещи. С первого дня в Париже начались муки, ложь, скрыванье и т. д. Затем в самое трудное для меня время оказалось, что ни на что надеяться нельзя, и я была в таком состоянии, что не шутя думала покончить с собой. В Швейцарии все последнее время я думала, что сойду с ума. Представь себе: сидеть одной, не иметь возможности сказать слова, ни написать, бояться, что мама узнает все и это ее убьет, и при этом стараться писать ей веселые, беспечные письма!

Затем поездка в Париж, опять дрожание и скрывание, наконец, болезнь и рождение моей девочки при самых ужасных условиях. На девятый день я встала и начала делать все, этим вконец расстроила себе здоровье и теперь представляю из себя собрание всевозможных болезней. Затем отъезд Игнатия и в душе сознание, что прощание это навсегда.

Вот так я и живу. Для чего и для кого – неизвестно…

Но, несмотря ни на что, я ни о чем не жалею, рада, что у меня есть существо, которое начинает уже меня радовать. Девчонка моя славная! Я хотела бы тебе ею похвастаться! За нее мне можно дать медаль, что, несмотря на мое ужасное состояние, все время до ее рождения – она у меня вышла такой. Ей будет 8-го три месяца, а ей все дают пять! Надеюсь, что будет умная, потому что теперь уже много соображает, разговаривает сама с собою и со мной. Кормилица уверяет, что она вылитый портрет Игнатия, но я проживу здесь еще года полтора для того, чтобы окончить пение. Теперь я опять много занимаюсь, и дело идет успешно. На этом я строю все свое будущее, и теперь мне это необходимо более чем когда-нибудь. После поездки в Россию изучу массаж, и надеюсь, не пропаду.

Тебя, верно, удивляет, что я говорю о будущем в таком виде? Но, друг мой, в другое будущее я не верю. Я верю, что Игнатий меня любит больше все го на свете, но это несчастнейший человек. У него нет воли, нет характера, и при этом он имеет счастье обладать супругой, которая не останавливается ни перед какими средствами, чтобы не отказаться от положения m-mе Потапенко! Она играет на струнке детей и его порядочности… Когда он написал ей все и сказал, что совместная жизнь невозможна, она жила здесь, в Париже, и целые дни покупала тряпки… А ему писала, что убьет себя и детей. Конечно, она никогда этого не сделает, но все-таки будет всегда стращать этим. А у него не хватает смелости рискнуть. Вот почему я говорю, что никогда ничего не выйдет. Поэтому можешь себе представить, что я чувствую и какова моя жизнь. Из твоей Лики сделался мертвец. Я надеюсь только, что недолго протяну…

Если бы ты знала, как я жажду съездить домой, как невыносим мне Париж! Если бы я не строила всю мою жизнь на пении, то давно бы бежала из него. До людского мнения мне нет дела. Я думаю, что немногие люди, которых я люблю, останутся ко мне по-прежнему и не отвернутся от меня. Мне так хочется тебя видеть и поговорить с тобой обо всем. Ведь даже Игнатию я не пишу всего того, что чувствую, чтобы не мучить его еще больше. Я страдаю за него столько же, как и за себя. Знаю его обстановку, знаю, что способности его гибнут, написать ничего хорошего не может из-за вечной погони за деньгами для тряпок и шляпок!

Бывают дни, когда я боюсь войти в детскую, потому что один вид моей девочки вызывает слезы и отчаяние. И тут опять должна скрываться, чтобы кормилица не видела всего и не вывела своих заключений. Тем более что она сейчас же начинает разговоры о mоnsieur, о его приезде, о том, что он будет доволен девочкой и т. д. Все это переворачивает душу! Я мечтаю только поскорее рассказать все маме и быть покойной, что если со мной что-нибудь случится, то ребенок будет в ее руках.

Да, представь! Супруга выражала желание отнять у меня ребенка и взять его к себе, чтобы он не мог привязать Игнатия ко мне еще сильнее. Как тебе это нравится?! Ах, все отвратительно, и когда я тебе расскажу все, ты удивишься, как Игнатий до сих пор еще не застрелился. Мне так его жаль, так мучительно я его люблю! Почему это случилось – не знаю. Вероятно, потому, что меня никогда, никто не любил так, как он, без размышлений, без рассудочности. Он верит в наше будущее, строит планы, но я знаю, что ничего не будет.

У меня есть и будет одно только – это моя девочка… Она воплощение всего, что у меня в жизни было хорошего и светлого. И при этом – сознание, что все кончено, что все хорошее продолжалось три месяца…»

* * *

Но ее 80-летняя бабушка в своем имении в тверских лесах, сидя на цветочном балконе, в письме, написанном простым карандашом, посылала, давала, делала ей знак сочувствия, ободрения, поддержки и напоминала, что дни бывают и чудесно хороши, дивные дни, когда солнце так и пляшет в комнатах, гостиной, в зале, в душе…«Мороз и солнце; день чудесный!» – приходит тогда на память вечное родное, чистое, как детство. Кстати, сочинявшееся в их тверских местах…

Воспоминания о Петербурге

В России было голодно и холодно, а Лидия болела, и конца этому не было видно. Санин подумал: даже если не будет достаточно денег на лекарства, будет Богом данный теплый климат.

И он стал просить у Луначарского разрешения на отъезд за рубеж.

Они уехали из Советской России в 1922 году. Уезжали быстро, боясь, что что-то изменится в решении властей. Все, что было у них, оставили в доме любимой племянницы Санина Софьи Александровны, с любовью принявшей и обласкавшей Лидию Стахиевну, ставшую украшением ее вечеров, на которые собиралось тщательно подобранное общество. Так в доме в Дегтярном переулке остались картины, среди них и подаренные Лике Левитаном. Остались документы, среди них свидетельство о рождении и крещении Лидии Стахиевны Мизиновой, награды, именные значки, подаренные Санину в дни различных юбилеев, много фотографий. Остался рояль, на котором Федор Шаляпин аккомпанировал юной певице. Тогда же Санин передал основателю и директору Театрального музея, своему другу А. Бахрушину всю свою библиотеку по искусству.

Сначала они оказались в Берлине. Берлин был всем хорош. Город Саниным нравился. Звон бесчисленных трамваев, чистота – немецкая аккуратность, множество цветов на улицах, немного скучная, но элегантная толпа берлинцев. И на всех перекрестках, в ресторанах и ресторанчиках – русская речь. Русские эмигранты и «новые русские», приехавшие из Советской России, оккупировали Берлин. То проносился слух, что приехал Маяковский, сидит в гостинице и играет в карты, то прибыли Брики – Ося и красавица Лиля, то Родченко; ну а Цветаева, Шкловский, Белый, Эренбург, Ходасевич, Горький и прочие известные литераторы обосновались здесь не накоротке. Санин в Берлине поработал в театрах. Успех и ностальгическое внимание зрителей не могли отодвинуть навязчивого желания – ставить крупные, масштабные спектакли.

Неожиданно он получает заманчивое для его души предложение директора парижской «Гранд-Опера» Жака Руше – показать Парижу «Хованщину» Мусоргского, но с французскими певцами. После обсуждений и размышлений Александр Акимович дает Ж. Руше согласие.

Осенью, собрав свой нехитрый скарб, Санины переехали во французскую столицу.

Париж после Берлина представлял собою круговерть жизненного праздника. Они сняли большую квартиру в неплохом квартале, немного дорого, но решили экономить на чем-нибудь другом.

Той же осенью 1923 года в Париж на гастроли приехал Московский Художественный театр.

* * *

Санин сидел на неудобном гостиничном стуле, положив на рядом стоящий стул шляпу, и писал на гостиничном бланке:

«Дорогой, горячо любимый Константин Сергеевич!

Я ошибся в расчетах, – думал, что Вы перед «Сестрами» («Три сестры») отдыхаете. Ужасно хотелось Вас несколько минут, не более, повидать. И повидать одного (он подчеркнул это слово), среди шума, грохота и дивного сумасшествия этого гениального города. А завтра – задумалось мне – начнутся официальные визиты, и их я боюсь, их я хочу избежать… Зашел я просто, чтобы сказать Вам, что Вас люблю крепко, Вас необычайно ценю, всегда, везде (он опять подчеркнул эти два слова) Вас помню. И самым глубоким, самым нежным образом благодарю Вас за все сделанное Вами для меня, за все внесенное Вами в мою жизнь. И «моей» Лилиной нежно, с любовью целую руки!!! Храни Вас обоих Господь, надолго, надолго, и благослови всю Вашу семью!!! Я полон самых лучезарных воспоминаний в эти дни, полон Вами!!! До свидания, завтра, на «Сестрах».

Ваш сердечно А. А. Санин.

Мой «муравейник» присоединяется всей душой к этим моим строкам».

«Муравейник» – это его любимая семья, которая в это время обустраивалась в Париже навсегда. И его красавица Лида была бесконечно рада их переезду в этот «гениальный город». В эту осень она очень плохо себя чувствовала. Кашляла, не спала, очень похудела. И надеялась, что переезд что-то изменит к лучшему.

* * *

Санин огляделся. Гостиница жила обычной оживленной, весело-нервной, как бы праздничной жизнью – «гостиница – всегда обещание перемен», – подумал Санин, остановив взгляд на стенде с афишей, сообщавшей о приезде из Москвы знаменитого «чеховского» театра. Театр должен был пробыть неделю – с 12 по 29 октября и показать парижанам свои лучшие спектакли «Братья Карамазовы», «На всякого мудреца довольно простоты», много Чехова – «Три сестры», «Иванов», «Вишневый сад»…

В афишном списке значился и «Царь Федор Иоаннович». Ему вспомнилась другая, давнего времени афиша, оповещавшая о драме «Царь Федор». Указаны на ней были фамилии двух режиссеров – Станиславского и его, Санина. Парижский Санин 1923 года положил записку в конверт и передал портье для мсье Станиславского, а сам вышел на улицу. Солнце, тепло, воздух крепкий, сухой, «Лидюше здесь будет определенно лучше», – подумал он и поплыл в парижской толпе на крыльях своих воспоминаний.

* * *

Тогда они со Станиславским прочитали гору книг по истории. Станиславский хвалил его за терпение, работу без устали. Потом они поехали по древнерусским городам, и там был один купец, – в Ростове Великом, кажется, – он, человек без всякого образования, лишь из любви к русским древностям и художественному чутью, создал свое древнехранилище. «И что за чудо эти наши русские типы, что утонченный Станиславский, что простой купец из Ростова – живят они и бодрят нашу утомленную жизненной борьбой душу, поднимают на ее дне забываемые среди суеты благородные чувства!»

Он помнил бесконечный ряд – около 30 – репетиций. Очень трудных, потому что Станиславский главным героем драмы сделал народ, – на первый план выходила постановка массовых сцен. Потом будут говорить: «Никто лучше Санина не может воспроизвести всю глубину стихийной страсти, таящейся в толпе»… Это особое «свойство таланта». Вспоминалась фигура выдающегося историка Ключевского, сидевшего на спектакле. Санин боялся его суждения. Боялся вдвойне: вдруг его академической профессорской строгости поддастся и Станиславский. Но Ключевский сказал тогда так просто и благодарно: «До сих пор я лишь по летописи знал, как кончается русский бунт. Теперь я знаю, как он начинается».

На репетиции драмы побывал и Чехов… (Здесь впервые на сцене он увидел Книппер. Очень она ему понравилась.) И только Немирович-Данченко порекомендовал Санину, в полном смысле измучившемуся на репетициях еще нескольких спектаклей, помимо «Царя Федора»: «Повторяйте по нескольку раз местечко, которое не ладится, чем идти по пьесе кряду…»

– Ничего особенного он не сказал, – шепнул себе Санин. – Но как он, такой умный, не чувствовал, что человеку так необходимо, чтобы его похвалили, пожалели, облегчили словом его черную трудную работу?..

* * *

– Скажи, Лидюша, я обидчивый? Я люблю, чтобы меня пожалели, мне посочувствовали?

– Очень любишь.

– И тогда я бываю доволен и оживаю?

– Тебя словно живой водой окропят. Ты снова как благородный мул, если он таким бывает, покорный мул, радостно сунешь голову в ярмо – оперное или драматическое. Ты всегда очень много работал. Недаром Станиславский боялся за тебя, говорил, что ты измучаешься, потому что попадаешь во все главные пьесы, как актер или режиссер. Чтобы поставить, как ты, «Антигону» Софокла, надо было знать древнегреческий, быть талантом и интеллектуалом. В древнегреческой трагедии так все обнажено, что суть не прикроют самые достоверные костюмы. Все тогда говорили, что Санин увлекся своим собственным представлением о классическом периоде Греции.

– Да нет… Я просто хотел ввести в представление трагедии элемент красоты. Греция для меня без красоты не Греция. Я даже консультировался с профессором античности Мсерианцем. Трудность была в другом – как соединить величавые Софокловы строфы с современной психологической игрой, величавую декламацию стиха – с современными человеческими переживаниями?

– Помню эти рецензии. Одни тебя ругали, что ты лишил спектакль русской задушевности и сердечности. А другие, наоборот, укоряли за московские слезы, вздохи, которые вроде бы слышались в трагедии древнего грека.

– Ах, какие сладкие были времена! Хочешь не хочешь, а «Антигона» – памятник раннему МХТ. И я в ней не помощник Станиславского, а впервые самостоятельный режиссер. А «Снегурочку» помнишь? Блеск, фантазия, дерзость, и снег, и мороз, и весна, и птицы – всё на сцене. Однажды говорю Константину Сергеевичу: «Глянет зритель на этот фурор и будет полчаса думать, как это мы все соорудили!» А Станиславский ворчит: «Значит, он не зритель, а машинист сцены, если будет о сооружении думать».

– Помню, Маша Чехова мне день за днем передавала, что Ольга Книппер приходит в час ночи, довольна «Снегуркой» и Саниным, тобой то есть, что ты в раже склеиваешь пьесу; потом, что приехал Станиславский, смотрел три акта и целовал тебя при всех в знак благодарности за работу, и Мейерхольд был в восторге: писал Чехову, что «Снегурочка» слажена изумительно, а красок на десять пьес хватит! А уж Морозов, меценат наш, как был щедр!

– И правда, чувствовался аромат языческой Руси, и что-то глубинное, древнее в нас всех проснулось. И полюбилось до слез, до сумасшествия. Может, какую-то роль сыграла проходившая в тот год Всемирная выставка в Париже. Ведь начинался XX век – как-то все совпадало – наша русская, извечно снежная «Снегурка» и сама Россия, входившая в этот век. Я не верю, что национальное искусство может дышать силой и свежестью, а сама страна переживать упадок. Конечно, русская мощь и без выставки известна была всему свету. Но на выставке силы России были представлены наглядно. И не только со стороны военного могущества. Мы поднимали из глубин чувствований старую Русь, а новая строила через Сену мост имени русского Самодержца, как щедрый подарок бросала горсти сибирских и уральских самоцветов, создавая карту Франции, где открылась выставка. Витте провозглашал: великие задачи и преобразования, для которых нужны три вещи – капиталы, знания и предприимчивость. Как показать на выставке Россию миру, обдумывали такие знающие свое дело люди, как Вильяме – профессор технологического института, Елисеев – глава торгового дома «Бр. Елисеевы», Менделеев, Фаберже, придворный ювелир, оценщик кабинета Его Величества, Семенов-Тян-Шанский… Все волновались, как-то будем выглядеть. Помню, что хлеб наш был признан лучшим в мире, особенно мука, и что Германия и Франция решили закупать черенки астраханского винограда. Странно, правда?

– Знаешь, а мне запомнились «жестянки» – о них все газеты писали. Помимо булочек – это моя любимая еда.

– Погоди, какие «жестянки» – из памяти вон?!

– Икра, вязига, кильки, анчоусы, угри маринованные, стерлядь, белуга, осетрина, кефаль, бычки – и все в «жестянках», в банках, и все наше…

– А еще показывали воронежский чернозем метр десять сантиметров толщиной и почти сто сортов ржи, пшеницы, овса, ячменя, чечевицы. Тогда говорили, что изучение почв в России самое совершенное в мире. Хотя, конечно, славой были золото, платина, уголь, руда, чугун, сталь.

– Мама мне тогда говорила, что ее любимый инструмент – рояль Беккера признали превосходным. Она так радовалась, словно она его изобрела. А Шаляпин показывал мне бриллиантовую булавку, которую ему в дар за участие в выставке преподнесла в Париже княгиня Тенишева. А ты знал Василия Васильевича Андреева? Он привез свой оркестр в Париж. А Тенишева созвала к себе домой гостей, человек двести, сняла со стен гостиной все мягкие вещи – для акустики – и поразила Париж русской балалайкой. А потом все плясали, и сам Андреев, и Шаляпин, и сама княгиня, и Коровин, и гости. Представь, реклама так разошлась из Парижа по свету, что маме это рассказали в нашем Покровском, в Старицкой глуши.

– Говорили, что гвоздем Русского отдела был отдел окраин – Сибирь, Крайний Север, Средняя Азия. Костя Коровин ездил по этим местам, писал этюды. Он мне говорил, 20 или 30 панно его кисти украшали отдел. А остальное в натуре было – меха соболиные, песцовые, шкуры медвежьи и волчьи, восточные шелка, парча, ювелирные коллекции. Мне нравилось, что на этой выставке в значимый ряд были одинаково поставлены и крупные промышленники, и крестьянин, изобретший какую-то особую лопату, и университеты, и изобретатель-кустарь. Я всегда думал, что так должно быть на оперной и драматической сцене: в одном значимом ряду статист и Шаляпин. Каждый в своем деле – премьер. Кстати, наши берендеи в «Снегурочке» жили на окраине, на Русском Севере. А ты знаешь, где располагался Отдел окраины? – В Кремле. Соорудили Московский Кремль в Париже! Уметь надо!

– Ваши сооружения в «Снегурочке» не проще. На это у нас, русских, всегда ума хватит, а уж если энтузиазм вспыхнет!.. В тот год он просто полыхал повсюду, и в театре тоже.

– Да уж и я дополыхался до того, что, неукротимый, прогнал с репетиции Марию Федоровну Андрееву и отказался с ней заниматься до приезда Станиславского. Довела она меня своими капризами. Но Немирович требовал возвращения Андреевой. А я не мог одолеть себя, был выбит из колеи и конфликтом и нечеловеческим напряжением в работе.

– Саша, хватит. На тебя плохо действует приезд Художественного. Бередит душу.

– Но что делать? Будущее ни для кого не существует в определенной форме. Это так – фигура речи, призрак мысли. А в прошлом должен быть ясный, логичный узор. МХТ приехал… Привез мой режиссерский спектакль «Царя Федора». А тайна остается тайной. Кто не хотел моего пребывания в театре? Немирович или Савва Морозов?.. Или Книппер?

– Саша, вот тебе прямые топорные и грубые ответы… Слушай!

И в этот момент раздался обычный телефонный звонок. Ближе к висевшему на стене аппарату оказалась Лидия Стахиевна. Санин увидел, что недоумение, появившееся на ее лице, почти сразу же сменилось выражением тревоги и растерянности.

– Кто вы, что вам надо? – как-то обреченно спросила она и безвольно уронила трубку.

Трубка повисла на шнуре, а жена рухнула в кресло.

– Саша, принеси скорей воды и мои таблетки…

Она запила таблетку судорожным глотком воды, запрокинув голову, и оставалась в таком положении целую вечность, Санин боялся и молчал, ждал, пока жена заговорит сама.

– Саша, это какой-то непонятный ужас… Ты не помнишь, сняв трубку, я что-нибудь сказала? Хотя бы «алло»…

– Ничего не сказала…

– Он произнес каким-то искусственным голосом чуть ли не по слогам: «Лидия Стахиевна, вам привет с того света. Скоро получите письменный». И все. Был уверен, что именно я окажусь у телефона, а не ты, не Катя, не Полин, наконец… Мистика какая-то. С того света… От кого?

Санин и сам не знал, что сказать. Как мог ее успокоил, уложил в кровать:

– Всё, милая. Сейчас отдыхаем и ни о чем не думаем, бесполезно.

Он держал ее за руку и чувствовал, как она засыпает: таблетка подействовала. Проснувшись часа через полтора, она сказала Санину:

– Больше я к телефону не подхожу, с меня хватит..

Не только для того, чтобы отвлечь ее от этого происшествия, он решил продолжить прерванный разговор. Ему показалось, что жена хотела сказать о нем что-то важное и точное, хотя и нелицеприятное.

– Лида, если не возражаешь, давай вернемся к тому разговору. Мне показалось, что ты хотела сказать нечто очень важное для меня.

– Думаю, что твоим злым гением в Художественном был Немирович. Станиславский к тебе относился прекрасно, но отстоять не мог. Немировичу же не нужен был еще один сильный самостоятельный режиссер. Он сам себе барин. Книппер оберегала Чехова от меня. Остаешься ты – значит, мелькаю на глазах Чехова и я. Но это все приблизительно. Все были молодые, горячие, честолюбивые, все хотели лучшего… Искусство всегда дело всей личности, поэтому оно трагично…

Санин погрузился в какой-то туман. Слова жены возникали, как смутное отражение чего-то. Вспомнилось письмо сестры Екатерины, в котором она писала, что он нужен и Немировичу, и Станиславскому, несмотря на горячность и излишнюю говорливость, от которой немного вреда. Что Станиславский добродушный, прямой и честный и прямо говорит: «Раз я сказал, что сейчас ночь, заставь всех в это поверить, за это тебе деньги платят». А Немирович – лиса, он ловкий и хитрый, в своих интересах сотрет в пылинку и назовет это «руководством дела». «Не поддавайся этой лисе и самодуру Володеньке, – писала сестра, – ведь все остальные гнутся туда, куда дует ветер».

Да-да, сестра предупреждала: человек терпит поражение в тот момент, когда принимает на веру или «к исполнению» чужое.

А ему, в появившейся вдруг в новом Общедоступном театре табели о рангах, дали понять, что он фигура второстепенная, «одевающая в плоть художественные мысли других». Он страдал от организационного беспорядка в театре, чаще других из-за этого спорил, конфликтовал: «Я оттого стал хандрить и болеть душой, что с Поста мы остались без твердого руководства», – не однажды взывал он к Константину Сергеевичу. И понятно почему: у него, Санина, каждый день репетиции, выпущенные спектакли, и чужие спектакли с актерами, которых он вводил в текущий репертуар.

За четыре сезона он был в подручных у Станиславского, его сорежиссером в восьми спектаклях. А свой самостоятельный поставил лишь один. Он устал от черновой работы. Потом театроведы напишут, что чрезмерная эксплуатация таланта при творческой недовоплощенности – опасна. Это ведет к тотальному отказу от собственной личности. Ударом хлыста для самолюбивого Санина стало и то, что его не сделали пайщиком созданного в театре «Товарищества». Его, одного из создателей Художественного! Кстати, Чехов по этому поводу писал, что надо было делать пайщиком всякого желающего из тех, кто служил в театре с самого начала, что нельзя обижать одних и гладить по головке других, когда нет поводов к тому[1].

Ему и сейчас, когда Чехова давно нет на свете, неловко за горькую, неприличную обнаженность своей души в письме к нему: «Кончаем второй сезон. Успех и нравственный и материальный очень большой… А я тоскую. Как режиссеру и актеру пришлось на мою долю дело небольшое. Такая была жажда деятельности живой, трепетной, мысль зажигающей – и осталась жажда эта неудовлетворенной. С другой стороны, жажда личного счастья, пустота души, потребности любви и привязанности – это другая незадача моего существования…»

– Но, Саша, прошлое всегда вариантно! Не ушел бы ты – были бы мы вместе?!

* * *

Он очнулся и посмотрел на свою жену-красавицу. Покатые плечи, высокая грудь, шелк сверкающих в свете лампы светлых волос, тени на белом лице от длинных ресниц, мягкость и важность в осанке. Склонилась над своим вышиваньем «крестиками» и взглядывает на него и смущенно и лукаво.

Господи, как ты справедливо меришь и горе, и радость! Не даешь упасть совсем. А он ведь почти упал. То, чем жил, что создавал, – свой любимый театр – самолюбиво, не без надрыва душевного оставил, ушел из него. Похоронил отца и мать, сестра любимая – умна, но душу ранит порой жестоко и умной иронией, и справедливым прозрением…

И вдруг этот экзамен в театре, он в комиссии, среди поступающих вполне и давно знакомая женщина, ей лет тридцать, нелепо читает… нет, было нелепо давать ей эти куски из Чехова. Немирович куражился. А она, смущенная, трогательная и немыслимо красивая. Он подумал… подумал о ней как о своей жене.

– И почему так? – спросила она, выдернув оставшуюся зеленую нитку из иголки, словно читая его мысли.

– А потому, что один музыкант сказал, что мне открыты тайники человеческого сердца, и это редкий дар. Вот так. А один певец, великий, добавил: «Саша, ты словно был в моей душе, ты так тонко понял все, что я хотел сказать. Спасибо Господу Богу, наградившему тебя такою чуткою талантливою душой…»

– Шаляпин…

– Ага. И Гречанинов… Но при чем здесь все, когда речь о тебе? И я в этот раз совсем ни-че-го не понимал. Влюбился без ума и без разума. Знаешь, я так ждал этой поездки в Петербург! С гастролями. Мне казалось, что вдали от Москвы, где у меня все рухнуло, начинается что-то новое…

– И потому ты ко мне придирался, единственной из статисток. А я была так счастлива, что меня взяли в театр, пусть маленькой статисткой, пусть незаметной… А еще попросили играть за сценой «Венские вечера Листа». Знаешь, у меня надежда появилась на какую-нибудь, пусть маленькую, роль… Ты ведь знаешь, как мне было плохо…

Сказать, что он знал, – нельзя. Он слышал об этом как бы одним ухом. Текла рядом параллельная жизнь знакомой женщины, приятельницы его сестры. Говорила громко Москва о ее романе, трагическом романе. Постоянно соединяли ее имя с именем Чехова. То ли дружество, то ли длительная связь, то ли «свой человек» в семье. Зная и видя ее, он увидел ее на том экзамене в школу МХТ, где она провалилась, а он потом уговаривал членов комиссии взять ее прямо в театр статисткой, говорил, что она музыкальна, играет, прекрасно поет. И это пригодится. Она надеялась на роль в будущем, а он уже знал, что ее на второй сезон даже статисткой не возьмут. Деньги ей не платили и в первый сезон, что уж говорить о дальнейшем! Пожалуй, и квартиру приличную не снимет.

* * *

…Мог бы Чехов вступиться за нее, но, как говорила сестра Катя: «Казав пан – кожух дам, слово его тепло», т. е. не вступился. У Кати вообще была какая-то неприязнь к известному писателю. «Все у него маленькие и гаденькие», – ворчала она. Да и знала она что-то такое, чего не знал брат. После женитьбы Чехова на Книппер она вздыхала, причитала и говорила, что ее подруга Лида Мизинова киснет, выглядит плохо, даже отвратительно! Жизнь проходит мимо нее, и она уезжает в деревню…

– Ты помнишь, как ты бегал ко мне в «мухоловке», ну, в гостинице Мухина, на углу Мойки? Книппер ничего не понимала. И следила. Как-то мы стоим у подъезда, ты без пальто, а был март, свежий воздух, ветер, холодное солнце, я тебя отсылаю в номер, а ты не идешь. И мы смеемся, толкаемся… Я подняла голову, а в окне Книппер и Бутова. Мы ведь все в одной гостинице жили, когда Художественный приехал на гастроли в Петербург.

– Ах, если бы ты знала, с каким восторгом я шел в те дни на сцену! Ты там была. Я своего «благородного старца – эстетика» играл для тебя. А ты, надо полагать, думала, что Санин старается для Императорской семьи, сидящей в зале. Конечно, и для нее старался. Но ты была моим воодушевлением. Немирович в долгу перед тобой – платить обязан тебе – причине успеха его пьесы «В мечтах». Но эта элегантная лиса с коммерческим талантом только в наших мечтах могла разориться на благодарственный подарок.

– Ах, пусть оставит его себе! Если серьезно, Саша, я, такая бесхарактерная и не самолюбивая, и вдруг очень тяжело пережила одну историю на ужине в ресторане «Эрмитаж» после премьеры. Я тебе никогда ничего не говорила, – было стыдно. Так вот. Мне хотелось раз и навсегда определить наши отношения с Ольгой Книппер. Сделать их дружескими, приязненными. Ты понимаешь почему. Я предложила ей выпить брудершафт. И она в присутствии всех актеров холодно и громко мне отказала. В ее лице было столько отчуждения и антипатии… Я долго помнила это выражение… Она, наверное, Антону Павловичу об этом рассказала… И я выглядела жалко в его глазах… – Лидия Стахиевна разгладила руками вышивку и замерла, а потом совсем тихо сказала: – Герцогиня Альба, которую писал Гойя, однажды заметила, что если мужчина говорит нравившейся ему женщине, что она интересная, но уже не говорит, что она очаровательная, упоительная, восхитительная, божественная, – значит, всему конец. В последнем письме Чехов написал мне: «В письмах, как и в жизни, Вы очень интересная женщина».

Санин смотрел на жену. Дошли ли до нее слухи о более неприятном – о прогнозах Чехова по поводу их женитьбы: что Лидюше будет с ним нехорошо, что она его не полюбит, не сможет ладить с его сестрой, что родит уродливого ребенка и через полтора года станет изменять ему?

Он никогда об этом не спрашивал и никогда не спросит…

– Саша, я люблю тебя, – сказала Лидия Стахиевна, испугавшись долгого молчания мужа. – Знаешь, что я маме тогда написала, – могу повторить наизусть, ну почти наизусть: «Когда ты увидишь его, то полюбишь, как меня, за всю его безграничную, хорошую и высокую любовь ко мне – любовь, которая не только все прощает, – даже и речи нет об этом, а относится с уважением ко всему, что было, я счастлива так, что иногда не верю, что все это не сон!»

…Значит, она не принимала его слова за риторику?! Он всегда боялся своего многословия, вычурности своих выражений. «Моя гордость и радость, мой разум и сердце, безумно горжусь твоей красотой и нежностью, мое сумасшествие, моя поэзия, моя жизнь, мое дыхание» – так он писал ей, так говорил. Она все поняла правильно, она поверила истинности каждого слова, потому что он ее увидел не только на редкость красивой, но и серьезной, умной, хозяйственной, светской, заботливой, доброй и художественно талантливой. Ее полюбили все: брат Дмитрий, умная, строгая его сестра Екатерина полюбила без всяких оглядок, без всякой ревности и свойственной ей иронии. Насмешкам не было места в суждениях о «дорогих» Саниных.

Оставаясь в Москве в то время, когда Санины были уже в Петербурге, Екатерина писала Татьяне Куперник: «…я не живу у моих Саниных, хотя нежно их люблю и чувствую себя там удивительно хорошо. Танечка, когда тебе тяжело, пойди к Лиде и просто скажи ей, каково тебе. Ты знаешь ее золотое сердце. Она сумеет тебя приласкать… А как у них писать хорошо. У Саши огромный стол, светлая лампа… Это прекрасное существо – мой Пуш, моя Лида, которую ты так удачно сравнила с царевной из русской сказки». Екатерина скучала по брату и по Лидиной «свирепой ласковости». Кстати, Лика Мизинова снова стала Лидой, Лидочкой, Лидюшей, как ее звали с детства в родном доме.

* * *

Из ледяного весеннего Петербурга им захотелось на юг. И как-то сама собой возникла видением перед ними Ялта. Лидии Стахиевне она говорила об очень дорогом и не состоявшемся. Она, Лика, тогда была так смела, хитроумна, изобретательна, – ею руководило чувство, и упрямство, и безудержная юность. А у Антона Павловича, «человека в футляре», «раннего старца», было много причин ее бояться: и строгий взгляд на брак, и холера в Мелихове, и страх перед ее характером и богемностью, и фрейдистское «расщепление чувственного и нежного», и ревность к ее романам, и взятая на себя роль резонера в их любовной пьесе.

Санину Ялта когда-то причинила боль своей красотой и этой же красотой подчеркнула его одиночество и заставила хотеть любви и счастья. Он утомил своим письмом Немировича, тот, надо полагать, читая, пропустил половину, барахтаясь между описаниями природы и суждениями о театральном деле:

«Милый Владимир Иванович!

Вот и я, скучный неподвижный северянин, столько лет «сиднем сидевший» в Москве, встряхнулся, поднялся и пишу Вам ныне с берегов далекого юга, где столько воздуха, света, жизнерадостных красок… С большим вниманием следил я, за все время моего путешествия, за видоизменениями милой мне великорусской природы, с любопытством вслушивался в диалектические разновидности милой мне великорусской речи, и теперь, добравшись до «счастливой Тавриды», я всецело объят совершенно чужой для меня культурой, этой смесью влияний южных с влияниями восточными, чуть ли не азиатскими… Проехав залпом тысячу пятьсот верст, может быть, в первый раз в моей жизни я убедился воочию, как «велика и обильна земля наша»… Все меня живо интересовало. Великорусские избы стали сменяться малорусскими мазанками, лошади – мулами, затем миновала черноземная полоса, развернулись беспредельные степи, вдруг засинело море, открылась его необъятная ширь, пошли кручи и громады гор, кипарисовые рощи, царство солнца, волшебный край… Путешествие мое выпало и на Троицын день… Молоденькие березки поэтически дисгармонировали своей свежестью и молодостью с прозой «чугунки», будили надежды на преуспевание и культурный рост в будущем этих далеких русских окраин, где столько простора еще для Вечно Юной и Вечно Созидающей Творческой Силы Провидения, где столько еще впереди у людей. С типом южного приморского города знакомлюсь впервые… Вспоминаю Поленова и Семирадского… Я точно в Константинополе или в Смирне… Знакомые ярко-белые и желтые тона, резкие пятна и тени… И эта беспечная уличная жизнь, это dolce fаr niente под прямыми, совершенно отвесными лучами поистине царственного солнца… Как здесь природа ласкает, нежит… У меня такое чувство – как будто я попал в какой-то блаженный тупик, за мной синева гор, иной мир, а мне здесь сладко и любо сидеть да жмуриться… Здесь я впервые приблизился к пониманию поэзии и красоты Италии… Да и небо здесь то самое, о котором пел мой приятель Таманьо: «О сiеl dei nоstri рrimi аmоri» («О небо нашей первой любви»).

* * *

Давнее письмо. Но так случилось, что небо Ялты, Крыма и стало для Санина и его Лиды небом любви. Была Ялта сверкающей, легкой и молодой, и у них на сердце было хорошо. Поселились на Ливадийском шоссе, на даче. На ней когда-то жил Чехов. Да и дом его здесь был. Подсознание это удерживало, но уже со свободным чувством покоя… Их приезду была рада Маша Чехова, все такая же стройная, подтянутая, элегантная, с безупречным вкусом. От нее веяло изяществом и покоем. По-прежнему она одевалась в лиловые, коричневые и серые тона. «Славянка с серыми глазами» – когда-то Санин был увлечен ею.

Он был галантен с дамами, весел, шутлив, комедиен – и они все время смеялись над его историями и лицедейством. На катере отправились в Гурзуф, на лошадях в Бахчисарай, в Козьмо-Демьяновский монастырь, стоявший словно на краю света.

И Санин нравился Марии Павловне все больше и больше, а Лику, теперь Лиду, она любила всегда.

* * *

Но подходило 1 июня. Санин в Москву к Станиславскому не возвращался. Его ждал Петербург: он получил почетное и престижное предложение в Александрийский театр. Беседа с директором Императорских театров уже состоялась.

* * *

Началась новая жизнь в блестящем Петербурге. Санину все вокруг казалось холодным и пустынным. Но Лидия Стахиевна избавила его от этого ощущения. Появились знакомые, старые и новые друзья. Конечно, не рвалась дружба с Михаилом Павловичем Чеховым. Жил он в большой квартире на Каменноостровском проспекте. Был очень трудолюбивым и предприимчивым, с большой фантазией. У Чеховых любили встречать Новый год и обыкновенно собирались на именины Михаила Павловича. Детям разрешалось побыть с гостями, помогать накрывать стол. Появлялась кругленькая, как шарик, Татьяна Львовна Щепкина-Куперник, все время подносила к прищуренным глазам лорнет, читала шуточные поздравления.

– Саша, ты не помнишь стихи Тани Куперник, которые она сочиняла на именины Мише?

– Где, когда, какому Мише?

– «Английской грамматике» в Петербурге в пору твоей службы в Александринке.

– А-а… Мишеньке Чехову… Это ты его нарекла «английской грамматикой»?

– Он носился с ней как с писаной торбой. Даже за обедом не расставался то ли в Кудрине, то ли – на даче. Так что же ты помнишь?

– Там было так:

Наш драгоценный Миша Чехов!

Чего Вам пожелать в стихах?

Здоровья, радостей, успехов;

Все остальное в жизни – прах.

Помню еще такие строчки:

И пусть супруга дорогая

Нас угощает раз в году

Горячим духом расстегая,

Какому равных не найду!…

– А я помню, как ты говорил Мише Чехову про поэтические способности великой переводчицы и поэтессы Тани Куперник: «Понимаете, Ми-ш-шенька, Танечка при мне присела на стул, подвернувши под себя ножку, и через несколько минут стихи готовы». И себя хорошо помню, потому что была недовольна собой. Пожалуй, еще по-доброму меня изображали: «немолодая, располневшая, но очень привлекательная, не утратила своего былого обаяния, курит папироски с длинными мундштучками и говорит приятным охрипшим баском». Саша! Ты такой меня помнишь?

Он засмеялся:

– Не напрашивайся на комплименты. Лучше скажи, почему у нас так много людей собиралось в доме? Всех помню – и Кугеля, и Волынского – этих жадных до потравы критиков. Но справедливых. И Крандиевских, и особенно Ходотова. Он часто у нас бывал на Екатерининской улице и, по-моему, вам с Катей нравился. Прекрасный актер, а как играл на гитаре, как пел! И надо же, соединял в себе амплуа «героя-неврастеника» и «простака-любовника». Вижу как сейчас – и Немировича, и Антона Павловича, и блистательную Марию Гавриловну Савину – все у нас бывали. Но яснее всего вижу первую Пасху в первую нашу петербургскую весну. Это был самый светлый праздник в доме моей Пушистки, моего Пуша, милой Хаосеньки – в нашем с тобой доме…

Лидия Стахиевна улыбнулась благодарно. Она помнила, как старалась, устраивая их Петербургский дом, достойный положения и репутации мужа.

* * *

Репутация добывалась трудно. В Императорском театре все было устоявшимся, отмеренным и казенным. О нарушениях и изменениях думать было опасно. Но необходимо. Это чувствовала даже Дирекция Императорских театров. И понимала, что обновление Александринки зависит от режиссера с новым пониманием современной театральной жизни. Но как одолеть все эти культы, сложившиеся в казенном театре, – премьерство, шаблонные, устаревшие, «накатанные» методы исполнения, репертуар, диктуемый коммерческими выгодами? Как найти понимание главной силы любого театра – актера? А в Александрийском театре работали великие актеры. Поймут ли они пришлого «станиславщика»? Он, владея теперь не малой властью ученика, а властью Мастера, хотел самостоятельно поставить пьесу, создав в спектакле актерский ансамбль, – что было ново для петербургского театра, где великий актер властвовал на сцене, как царь, остальные же были у него в прислужниках. Режиссерским дебютом Санина стала трудная в постановочном отношении пьеса Островского «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский». Так приказало начальство…

* * *

«А.А. Санин всех поразил своей энергией, – он проявлял такой горячий темперамент, что положительно всех зажег своим огнем. Все кипело вокруг него, творческая атмосфера накалялась до высшей точки напряжения, особенно в массовых сценах. Народные сцены были его коньком: никто не умел так справляться с толпой, как Санин, в этом отношении его можно считать непревзойденным.

И в самом деле, интересно было наблюдать, как, ставя одну из картин, где происходит народный бунт, он сбросил с себя пиджак, забрался на стул и, не щадя голоса, в азарте поднимал настроение, воодушевлял участвующих. Он доводил исполнителей до такой стихийной силы, что положительно жутко становилось сидеть в зрительном зале, когда разъяренная толпа опрокидывала что-то вроде баррикад и врывалась в царские палаты, грозя гибелью Самозванцу.

Санин хорошо знал, как подчинить всех своей воле, как увлечь за собой. Надо сказать, что к тому времени толпу на сцене изображали уже не солдаты, как раньше, а существовал институт интеллигентных сотрудников, по большей части из учащейся молодежи. Когда их не хватало, добавляли так называемых «гореловцев», по имени Горелова – поставщика статистов, собираемых «с бору по сосенке» и далеко уже не интеллигентных.

Чтоб внушить доверие к себе, Санин пускал в ход весь арсенал психологических воздействий. Обладая исключительной памятью, он изумлял всех, обращаясь к каждому из статистов по имени и отчеству. То и дело, бывало, в разгар самой горячей сцены врезался громкий его возглас, покрывая шум всей толпы: «Молодец, Иван Петрович, так! Отлично, Николай Семенович, браво!»

«Вот это здорово!» – подбадривал он наиболее усердных. А то: «Сергей Гаврилович, ай-ай-ай, сплоховал! А ну-ка, покажи, как ты можешь, принажми немного, вот так, еще и еще!.. Молодчинище!» и т. д. И все старались, польщенные, что их величают по имени и отчеству. Они не щадили ни себя, ни других и часто выбирались из общей свалки кто с синяком, кто с подбитым глазом. А одному студенту (помню и его фамилию – Ермаков) на премьере вышибли передние зубы, пришлось вставлять их за счет дирекции, чем был огорчен управляющий конторой Императорских театров А. Д. Крупенский, никогда не отличавшийся щедростью.

Играя Самозванца, я, откровенно говоря, немного опасался. Вдруг, думаю, разъяренная толпа, чего доброго, искалечит и меня! Особенно опасался заключительной сцены. По пьесе меня раненым волокли на сцену, клали на возвышение трона, где я в полубреду и произносил свой монолог. Толпа снова врывалась, и один из бояр наводил на меня ружье…

По правде сказать, я всегда боялся выстрелов на сцене. И вот какой со мной произошел камуфлет: как только на меня навели ружье, я, не дожидаясь выстрела, свалился замертво и покатился со ступеней трона. Выстрел раздался после того, как Самозванец лежал мертвым, надо полагать, уж никак не от выстрела, а разве что от разрыва сердца… В публике, конечно, хохот…

Но зато все искупала заключительная сцена. Санин, любивший смаковать натуралистические краски, задумал последний момент пьесы так. Когда Самозванец мертвый скатывался со ступеней, его «труп» хватали за ногу и волокли по авансцене до самой выходной двери. Ни Аполлонский, ни Самойлов не отважились на такой риск, но я пошел навстречу желанию Санина, и каждый раз во время этой сцены по зрительному залу широко перекатывался гул ужаса.

…Пьеса не могла не иметь шумного успеха».

Так описывал успех Санина актер Ю. Юрьев.

* * *

Вскоре состоялась премьера спектакля «Победа». Она и решила судьбу странного в стенах Александринки режиссера. Самые великие актеры этого знаменитого театра приняли и оценили его талант и жертвенность во имя искусства.

Художественный театр чутко и ревниво прислушивался к тому, что происходило в столице с их «полпредом». И нашел в его работе многое из того, чему Санин обучался в его недрах.

Петербург сознался в своих грехах и в том, что Санин «сделал смелый для александрийской рутины шаг вперед». Станиславский из Москвы поздравил режиссера.

С тех пор всю свою жизнь Александр Акимович старался не держать обиду на МХТ. «Стало тесно, душно, а силушки по жилочкам так и переливались – ушел сам в 1902 году. Это год и женитьбы моей – очень счастливой и светлой». Говорил так, потому что знал: новое не бывает полноценным на душевных развалинах старого. Потому и письмо оставил Станиславскому в парижской гостинице.

Продолжением побед в Петербурге стало приглашение в Париж. Санин не отказался. А Лидия Стахиевна была счастлива видеть успехи мужа.

Приковать золотыми цепями

В Париже Санин никогда не был. И опер он никогда не ставил. Но Дягилев пригласил именно его. Зная драматические работы Санина, Сергей Дягилев понял, что аппетит этого могучего режиссера удовлетворит лишь мощное оперное искусство, где в гармонии должны слиться вокал, музыка, лицедейство, хоровая стихия. Дягилев, красавец, талант, потрясающий организатор, двинулся на Запад пропагандировать русское искусство. Знаменитые «Русские сезоны» в Париже и Лондоне он начал в 1908 году.

Сохранилась фотография: у открытого низкого окна европейского поезда Берлин – Париж стоят Санины. Им обоим – лет под сорок. Лидия Стахиевна в большой шляпе (какие порицали Чехов и Книппер), кажется, с перьями. Очень красива. Александр Акимович с круглым полным лицом, шляпа съехала, а может, так надел, набок. Он встревожен и напряжен. «Станиславщик», «мхатовец» боялся предстоящей работы в Европе, в «Гранд-Опера».

Они задержались в Берлине. Ходили в театр, и, конечно, Санин написал Лидии Александровне, матери Лидюши, что они пережили вечер громадного наслаждения, плакали над игрой Ирены Триш, замечательной драматической и трагедийной актрисы. «Пронзив математику Ибсена теплом, нутром души, актриса сделала всю пьесу поэтической, трогательной», – писал Санин и сравнивал Ирену Триш с Ермоловой, своим кумиром. Потом они были в Кельне, «ходили среди готики как зачарованные», о чем и сообщил зять своей любимой теще.

Но Париж надвигался, странный, волшебный город, не видав которого, ты уже его знаешь. Его улицы, площади, знаменитые кварталы, знаменитые театры, знаменитые имена. «Оглоушен, ошеломлен, – голову потерял», – напишет он Савиной из Парижа. Самоуверенно сказанное в России: «Я верю в успех – слишком гениальна опера «Борис Годунов» – вдруг смутило его в Париже. Перед ним была стена, оплетенная инерцией, привычкой, отсутствием энтузиазма, инициативы, душевного всплеска (это оставалось премьерам), спесью и уверенностью в непогрешимость известного театра Европы.

Желания и надежды Лидии Стахиевны показать мужу Париж не оправдались. Времени на эти прогулки у него не было. «…С Парижем придется проститься… Борьба будет ужасна», – сообщил он теще в Россию. Он ушел с головой в подготовительные работы, ждал Шаляпина, который ехал в Париж с Капри, чтобы исполнить партию Бориса Годунова. Лидия Стахиевна же окунулась в боль и щемящее чувство воспоминаний. По прихоти неведомых сил этот город стал частью ее судьбы, все смешав в ней. Сейчас был май, он ослеплял солнцем, сбрызгивал мелким дождичком, и все ворошил в душе и памяти. Она навещала «свои» улицы, дома, подъезды. Поднималась по крутым лестницам, чтобы постоять у двери, за которой когда-то билось ее сердце в ожидании знакомых шагов. Но шаги Игнатия Потапенко звучали в те дни все реже и реже. «Не герой, он – не герой», – уныло повторяла тогда Лика Мизинова словечко, бывшее названием самого популярного романа Потапенко. Все серьезные и полезные занятия тогда стали ей неинтересны. Правда, брала уроки пения и хотела быть великой певицей, но опять же ради него. Он бросил ее. Родившуюся девочку она отвезла в Россию.

Она вспомнила растерянные лица матери – Лидии Александровны, бабушки – Софьи Михайловны и тети – Серафимы Александровны, когда она предстала пред ними с «незаконнорожденной» дочерью. «Лидюша похоронила мать», – записала бабушка в своем ежедневнике. А Лидюше нужно было искать квартиру, работу, чтобы выплачивать деньги на содержание дочери, которую она отправила в тверское имение родственников – Покровское.

Как это и бывает, если речь идет о ребенке, – все сплетни, условности, разговоры были забыты, и в малышке все души не чаяли. И все же не сберегли. Когда Лика примчалась в Покровское, она увидела мертвую дочь.

Христина умерла от воспаления легких. «Скончалась наша дорогая Христина… Бедная Лидюша, какого ангела-девочки лишилась…» – запишет бабушка.

Лидия Стахиевна остановилась на крутой ступени, пытаясь успокоить сердце. «У меня есть эта фотография: Христина не в гробу, а на кроватке, будто спит – длинные волнистые волосы, в меня пошла, и личико… его черты… Но есть у меня и другая фотография, – она тихо, погрузившись в себя, улыбнулась, – в Покровском на солнечной поляне они с малышкой в густой траве, девочка делает первые шаги в длинном белом платьице-рубашке, и рядом она, счастливая собственница, прижимающая к себе дочь».

Тогда от тоски и мучений спас ее Савва Иванович Мамонтов. Удивительный человек, в котором была, как говорил Васнецов, какая-то электрическая струна, зажигающая энергию окружающих. Невысокий, плотный, с вечным загадочным портфелем в руках. Одни называли Мамонтова замечательным, пленительным, загадочным, другие – аферистом, чудаком, игроком. А он знай делал свое миллионное дело – и все для России. Он провел железную дорогу на Север, в Архангельск и на Мурман для выхода к океану холодных широт. Соединил железной дорогой Донецкие угольные копи с центром. Он строил железные дороги, а мечтал стать певцом, прошел в Италии солидную музыкальную подготовку, но не стал им: миллионное дело Мамонтовых потребовало хозяина. В Савве Ивановиче было много талантов – скульптор, режиссер, драматург. И главное, это был человек хорошего, тонкого вкуса. Меценатствуя в области оперы, он создал первый в России Частный оперный театр. В его доме на Садовой у Красных ворот находили приют художники, скульпторы, артисты, меценаты, певцы. Там бывала и Лика Мизинова. И всем он мог дать совет – по поводу грима, жеста, костюма, колорита, пения, создания сценического образа, мазка на холсте.

– Не останавливайтесь, Феденька, у этих картин, – говорил он Шаляпину. – Это все плохие.

И показывал «Принцессу Грезу» Врубеля.

– Это вещь замечательная. Чувство в картине большое!

Он собрал вокруг своего театра исключительно талантливых художников. Ремесленнические декорации сменились работами Серова, Левитана, братьев Васнецовых, Коровина, Поленова, Остроухова, Врубеля.

Он выдвинул яркого, сильного Малявина, он поставил в своем театре «Садко» Римского-Корсакова с огромным успехом, побудил композитора к написанию «Царской невесты», «Царя Салтана», выдвинул Шаляпина, сделал популярным забракованного «знатоками» великого Мусоргского (которого сейчас Санин приехал показать Парижу).

Все, что бы ни делал Мамонтов, тайно руководствовалось жаждой искусства и красоты. Она пряталась даже в его важном толстом портфеле: из него сыпались гравюры, живописные эскизы, наброски костюмов, ноты…

Он всегда искал и находил. Нашел и Лидию Мизинову, красавицу с превосходным голосом. И, как свою стипендиатку, вместе с известными в будущем певцами В. Эберле, П. Мельниковым, В. Шкафером отправил учиться пению в Париж.

Было это десять лет назад. И до замужества, быть может, для нее самое счастливое по материальной независимости и занятию любимым делом время. Время, овеянное Парижем, в котором ей было хорошо. В красивые октябрьские, не холодные дни в душевном умиротворении она пошлет Чехову свою фотографию с надписью на обороте:

«Дорогому Антону Павловичу на добрую память о воспоминании хороших отношений. Лика

Будут ли дни мои ясны,

Скоро ли сгину я, жизнь погубя, —

Знаю одно, что до самой могилы

Помыслы, чувства, и песни, и силы —

Все для тебя!!

Пусть эта надпись Вас скомпрометирует, я буду рада.

Париж, 11 октября 1898 г.

Я могла написать это восемь лет тому назад, а пишу сейчас и напишу через 10 лет».

И хотя по-женски – кокетливо и избалованно – звучит приписка «пусть надпись Вас скомпрометирует», в долгом ее обмене письмами с Чеховым это самое емкое письмо. Лики, которая существовала до романа с Потапенко и смерти дочери, больше нет. Нет Лики, которая была поглощена собственной молодостью и, конечно, видела в ней источник драматических, лирических переживаний, предавалась безделью, скуке и слезам. Теперь ее отношение – не просто смена отдельных ощущений, волнения от выражения чьих-то глаз, ласковых слов, жестов, гуляний, прозвучавшего романса. Появилась спокойная привязанность, нежность, душевная потребность в любовной дружбе. Как это ни странно звучит, она видела в Антоне Павловиче и отца, и любимого мужчину. «Чуждый возрасту, родился сорокалетним и умер сорокалетним, как бы в собственном зените» – таково впечатление современников о «Ликином» Чехове.

В 1915 году или позже ей попадется серенькая книжечка стихов поэта Цветаевой. В ней будут строки как бы о них, о смене вех в отношениях с Чеховым. Ах, какие верные, головокружительные и… умиротворяющие строки:

Спасибо Вам и сердцем и рукой

За то, что вы меня – не зная сами! —

Так любите: за мой ночной покой,

За редкость встреч закатными часами,

За наши негулянья под луной,

За солнце не у нас над головами, —

За то, что вы больны – увы – не мной,

За то, что я больна <уже> не вами!

Но все это случилось в прошлом, и она писала в Россию: «Я наслаждаюсь Парижем, – моим Парижем. Веселый, безумный Париж на меня действует совсем особенно. Во мне он пробуждает массу лиризма, я становлюсь даже сентиментальна. Я хожу по своим старым местам и радуюсь, когда вижу прежнюю вывеску, когда нахожу все как было. Но… я многого не нахожу, и мне это больно, точно нет кусочка меня самой».

И все же это была не тоска о прошлом. Скорее, медленное «перетекание» прошлого в счастливое настоящее.

* * *

Время Саниных проходило в разночтении: возможные для Лидии Стахиевны прогулки и невозможные для Александра Акимовича. Вернее, урезанные. Он соединял их с посещением театров. «Для поучения», говорил этот признанный в России режиссер. Был он, конечно, в знаменитом театре «Комеди Франсэз». «Увы! Это уже явление историческое, и усмешка ядовитого Вольтера в фойе, и бюсты всех корифеев литературы». Он считал, что Франция после революции правомерно родила актера-романтика, который умел свободно ходить, драпироваться красиво в плащ, носить шпагу, быть «чертом», говорить с улыбкой правду царям. Но наступили иные времена, считал Санин; и бежал на «Молодежное ревю» в «Олимпии». Но чаще опоздания и поздние явления домой были связаны с затянувшимися репетициями. «Увы, этот негодяй сумел сделать так, что репетиции продолжаются сколько ему угодно – французские машинисты и рабочие сидят до конца, хлопают Сашу по плечу и делают все, что он хочет. А я-то тайно надеялась, что этого не будет и что дольше определенного часа не позволят оставаться в театре», – восхищенно ворчала Лидия Стахиевна в письмах в Москву.

Да, даже железный французский регламент не сработал. Санин всех и обаял и загипнотизировал. Он приходил домой очень усталым. Плохо ужинал. Она заглядывала ему в глаза.

– Ну что там?

– Да как обычно. Просвета нет. Знаешь, когда Сережа Дягилев кричал мне в Москве, что ничто не остановит приведения в исполнение его идеи «Русских сезонов», что он увлечен этой идеей, потому что она блестяща, – мне казалось, что мы всех шапками забросаем.

– И забросаете. Есть ты, есть Федя Шаляпин, есть Собинов (его потом заменили), есть – и это главное – Мусоргский. Мы, поющие и играющие, еще не поняли, какой это гений. Мне Федя говорил, что он, как горе настоящее, жизненное, переживал, что не встретил Мусоргского. Умер композитор до того, как Федор Шаляпин появился в Петербурге. И он всегда хвалил Римского-Корсакова за его почти религиозную святую работу над «Борисом Годуновым». Сохранив все ценное, Римский-Корсаков сократил оперу, иначе бы вы ее играли с четырех часов дня до трех часов ночи. Мусоргский писал всегда и всюду, на салфетках, счетах, на засаленных бумажках. Знаешь, Саша, я сейчас заплачу, но он ведь и представить себе не мог своего «Бориса» поставленным в «Гранд-Опера»…

– «Гранд-Опера»?! Дягилев мне рассказал, что, раздумывая над постановкой «Бориса», он пошел в деревянный театр «Олимпия». Там давали «Бориса Годунова». Кое-как соединили множество музыкальных картин. Дали семь антрактов. И каждый раз, опуская занавес, рекламировали часы «Омега» и слабительные пилюли «Пинк». Соседи выводили своих толстых супруг на воздух отдохнуть, наступая на ноги, громко говоря, мешая сцене. И знаешь, все равно прорывались прекрасные музыкальные моменты этой музыки…

– Опера большая, «густая». Вам нужно думать об ее архитектуре.

– Умница ты моя и помощница. Сюда бы еще твою мать! Ты – певица, она – музыкант. Ты права с архитектурой. Знаешь, даже холодный непробиваемый Рихард Вагнер, когда ставил здесь свою оперу «Тангейзер», специально для парижан в первое действие ввел балет и написал новое окончание увертюры. Хотел успеха, но при этом не умалил свою музу.

Так каждый вечер они допоздна обсуждали то, к чему с утра приступал Санин. Объявления, афиши, рекламы, интервью сопровождали эту работу и напоминали о сроках. Один из дирижеров «Гранд-Опера» сообщал французской публике: «Каждый год мы даем или русский сезон, или итальянский, или немецкий, иностранный – одним словом. Мы начнем с русских произведений. Опера «Борис Годунов» будет дана в мае силами труппы, которая в настоящее время играет в Москве, с Шаляпиным во главе, с хором, декорациями… Спектакли состоятся по вторникам, четвергам. Они находятся под высоким покровительством великого князя Владимира».

Все понимали, что постановка в «Гранд-Опера» первой и бесконечно русской оперы – дело огромной важности, что русская музыка должна стать откровением для Запада. И потому стремились представить парижанам подлинную Русь конца XVI – начала XVII века. Дягилев изъездил крестьянскую Россию, собирая настоящие русские сарафаны, настоящий старинный русский бисер и старинные русские вышивки. Костюмы, декорации, бутафорию делали заново, так как декорации в театре всегда были театрально-условны, в них не было ни стиля, ни эпохи, ни этнографии. Декорации одной постановки годились для любой другой. Костюм вообще был далек от реализма. Театр знал костюм «вообще»: испанский, русский, восточный.

Работал над эскизами талантливый живописец Алексей Яковлевич Головин, писали декорации по его эскизам К. Юон, Е. Лансере, Б. Анисфельд. Мудрствовал над костюмами знаток старины И. Билибин (впоследствии вся постановка «Бориса Годунова» была передана Парижской опере). В это же время Римский-Корсаков воодушевился мыслью дать сцену «Коронования Бориса» как можно эффектнее и добавил к этой сцене 40 музыкальных тактов. Сделал это быстро и успешно. Дискуссии и споры о том, на каких сценах сосредоточиться, начались еще в предыдущем году. Нужна ли уборная Марины Мнишек, стоит ли ослаблять впечатление этим чужеземным элементом, если в опере столько гениальных страниц? Как быть со сценой мятежа под Кромами? Она в России никогда не ставилась – считалось, что прерывает интерес к действию. А между тем эта сцена бесподобна, в ней столько гениального подъема, что после нее сцена смерти Бориса может показаться короткой и малоэмоциональной. Это тоже был вопрос, над которым мучились артисты и постановщики. Дягилев убеждал тихого, скромного и великого Римского-Корсакова, что сцену венчания Бориса на царство надо поставить так, чтобы французы рехнулись от ее величия, а значит, кроме декораций следует установить на сцене не меньше трехсот человек. Показать безумное по блеску величание, колокола, выход центральной фигуры – царя, народ падает ниц, Борис идет весь молитвенный. И вдруг перемена – тихая тесная келья с лампадами (модель лампады делалась с лампады XV века, найденной археологами), образами, монахи туманным утром идут к заутрене, и Григорий тихо читает летописи Пимена. – И следом, моментально, пьяная, буйная корчма.

«Вот тут-то, – говорил Дягилев, – зрителю и можно дать отдохнуть. Сделаем антракт и посмотрим на французские рожи».

Из всех этих споров, разговоров, отдельных дел, пожеланий Санину предстояло родить ОПЕРУ. Как режиссеру – впервые в своей жизни. И целью был не костюмированный концерт, а оперный спектакль. Рука режиссера должна была направить музыкальное зрелище по глубоко продуманному руслу.

Репетиции с хором Санин начал проводить до отъезда из России в Петербурге. Это, правда, не уменьшило его занятости в Париже. Он вертелся волчком по сцене, а все кружилось вокруг него. Как всегда.

Но повеличаться он мог только перед дорогой и любящей его и, главное, понимающей тещей Лидией Александровной: «Мое credo на сцене – быть и царем и последним работником в ряду прочих. Мое сrеdо, которое я пламенно ношу в груди, которому служу от всей души, наглядное даже для людей, не знающих русского языка, поставило меня в их глазах высоко и на почве демократизма сблизило меня со всеми «рабочими блузами», стариками, всей рабочей массой. Вся эта громада тает, когда видит, что сам Шаляпин слушается их товарища trаvаillеur’а». И хотя это написано «о себе любимом», но остается сущей правдой. Обычно режиссеры только кричали, командовали «серой массой», хористами, статистами. Санин же бежал первым за нужным табуретом, шарфом, ширмой, двигал, тащил, лез на стену, а уж как следил за монтировкой декораций! Малейшее отступление от монтировки, малейшую небрежность он замечал, и все переделывалось. Он был не просто талантлив, он был еще великий труженик. Этого не могли не уважать окружающие его люди: он творил чудо у них на глазах.

– Саша, я совсем тебя не вижу! – Лидия Стахиевна в знак протеста отодвинула тарелку с супом.

– Как не видишь? Я же перед тобой, сижу напротив…

– Саша, перестань ёрничать. Я тебя вижу меньше, чем в России. Я понимаю, у тебя в театре огромный успех, артисты бегают смотреть твои репетиции. Но я тоже хочу успеха…

– Как это? Где? У кого? – Он нахмурился.

– У тебя, дорогой!

Она еще не договорила, он мягко прокатился от своего места к ее креслу. Обнял и шепнул:

– Лидочка, сегодня на первой репетиции французский оркестр встретил меня смычками! Понимаешь!

Она понимала: перед ним склонили голову, принимая его победу, а значит, победу и всей «орды русских варваров», заполонивших их «Гранд-Опера». Гастроли больших иностранных трупп были непривычны. И хозяева-французы миловали их – или казнили.

* * *

В случае с «Борисом Годуновым» французскому зрителю пришлось поработать головой. Спектакль был историко-философский. Народ и царь, по замыслу Санина, – центральная проблема спектакля, в котором две эти силы взаимосвязаны и противоборствуют. И обе несчастны.

Здесь Шаляпин, Санин и… Мусоргский были едины. Модест Мусоргский боготворил предшественника Шаляпина, «дедушку русской оперы» Осипа Афанасьевича Петрова. Когда умер Петров, он неутешно, судорожно и громко рыдал у его гроба: «С кончиной дедушки я все потерял. Я утратил опору моей горькой жизни. Знайте, – в этом гробе лежит судьба всей едва расцветшей русской оперы». Петров имел положение первого артиста русской оперы. Красавец, высокого роста, словно природа поняла, что этому великолепному басу требуется красивое и просторное вместилище. Талант Петрова был полным, законченным. В его голосе, как в его игре, не было ничего ложного, фальшивого, натянутого и заученного.

Певец-титан, «вынесший на своих гомерических плечах, – так считал Мусоргский, – все, что создано в драматической музыке с 30-х годов XIX века». Для Шаляпина это был еще талант, проявившийся в слиянии вокального искусства и актерского драматического мастерства. Петров пришел в оперу из степи, где охранял гурты овец. Скакал на коне и пел. В Петербурге избавлялся от украинского произношения, работал над дикцией. А в мимике и пластике от примитивного жеста дошел до великолепного репинского рисунка в партии Варлаама. Чтобы хорошо владеть мимикой лица, он изучал рисунки из книги Дарвина «О выражении ощущений».

– Посмотрите, – бывало, восхищался Шаляпин, молодо и задорно взывая к гостям Римского-Корсакова, сидящим в тесной столовой за узким столом со скромной закуской. – Осип Афанасьевич мог мускулами правой стороны лица выразить смех, а левой – горе. Или в совершенно разное состояние мог привести верхнюю часть лица и нижнюю. Сейчас и я попробую.

Отчаянные гримасы красавца Шаляпина вызывали хохот. Только Римский-Корсаков, с горделивой любовью глядя на Шаляпина, говорил: «Учеба на пользу. Раз Мусоргский боготворил Петрова, значит, он в нашем кругу».

Будучи сам артистом, Санин понимал, что Шаляпин хочет рассказать публике о царе Борисе не только голосом, но и образом. В их общей работе здесь не было разногласий. И ни о каких обычных «капризах» Шаляпина никто не слыхал. Друзья молодости доверяли друг другу, особенно когда речь шла об общем замысле спектакля. Санин предложил другу изменить кое-что в сцене смерти Бориса. Шаляпин согласился с полным доверием (для его характера – это редкость). С другой стороны – Шаляпин решил «пожаловать» Борису черную бороду, хотя на монете с его портретом у Годунова нет ни бороды, ни усов. Но Санин принял довод Шаляпина – эта деталь важна для силы и красоты образа.

Но Шаляпин был велик сам по себе. Ему нужны были только легкие и чуткие коррективы. «Народу» же, т. е. статистам, хору, нужна была дипломатичная, стратегическая, тактическая помощь и… железная рука. У Санина в массовых сценах каждый человек был Актер со своим лицом, жестом, взглядом. «Санин – другой российский богатырь сцены – создал незабываемые ансамбли в сцене моления, коронации, в польском действии, в Кромах и в сцене смерти Бориса», – спустя годы вспоминал Александр Бенуа.

А в те майские дни, казалось, кроме волнений больше в жизни ничего нет. Лидия Стахиевна собиралась в «Гранд-Опера» посмотреть генеральную репетицию. Александр Акимович должен был встретить ее или поручить кому-то проводить в ложу. Событие широко не оглашалось – все же хоть и последний, но рабочий момент. Но столпотворение у театра говорило, что уши и языки парижского общества хорошо выполняют свои функции. В зале находились все известные люди французской столицы. Вся пресса.

Представление шло блестяще. И вдруг в «Сцене в тереме» Шаляпин обнаруживает, что не поставлены декорации, нет положенного для царя «домашнего» костюма. Шаляпин рассвирепел. Но делать нечего, вышел на сцену и запел. Когда он устремил взгляд в угол со словами: «Что это?.. Там!.. В углу… Колышется!..» – в зале вдруг послышался шум. Публика поднялась с мест, иные встали на стулья – и все смотрели в угол. Все подумали, что артист увидел что-то страшное в зале и испугался. Пел-то он на русском языке…

Об этой репетиции говорить и вспоминать будут долго. И у Санина еще долго будут спрашивать: так ли все было? Он всегда будет говорить бурно и возмущенно, словно это было вчера:

– Да, представьте себе, персонал сцены отказался приготовить подвеску декораций: мол, для репетиции это делать необязательно. Варвары! А хотели нас считать таковыми!

Александр Бенуа о том дне писал так: «Федор Иванович ужасно нервничал и совсем разочарованный не пожелал даже наклеивать бороды и переменить свой коронационный костюм, в котором он только что венчался на царство, на более простой комнатный наряд. Так без бороды и в шапке Мономаха, в золотом с жемчугом облачении он и беседовал с детьми, душил Шуйского и пугался… «кровавых мальчиков».

Не только у меня пошли мурашки по телу, когда в полумраке, при лунном свете, падавшем на серебряные часы, Шаляпин стал говорить свой монолог, но по лицам моих соседей я видел, что всех пробирает дрожь, что всем становится невыносимо страшно…»

* * *

Итак, генеральная репетиция прошла блестяще. О непоставленных декорациях и бороде не вспоминали. Париж ломился на премьеру. Жена редактора влиятельной газеты «Ле Матэн» («Утро») Мися Эдвардс сняла для себя одной целый ярус лож и в дальнейшем не пропускала ни одного спектакля.

И вдруг Санин узнает, что вечером, накануне премьеры, у Шаляпина что-то случилось с голосом – «не звучит», – что он сидит в отеле у Дягилева и его трясет лихорадка, тело и душа ослабли, сил нет. Дягилев весь вечер его успокаивает. К ночи Шаляпин взбодрился, собрался домой… и снова большой, сильный, красивый человек задрожал как осиновый лист. Дягилев оставил его у себя. Шаляпин спал на каком-то диванчике, едва помещаясь на нем.

Дягилев сидел рядом.

Санин от ужаса не спал у себя в номере.

Лидия Стахиевна сидела рядом с мужем.

Так прошла ночь. Премьера началась минута в минуту. В первой картине – во дворе Новодевичьего монастыря – горькой, страдальческой, где народ подневольно избирает царя, изумительно зазвучал хор, проявился высокий драматизм музыки Мусоргского и «санинских» хоров.

И вдруг Лидия Стахиевна узнала на сцене в нарядившемся в красно-бурый кафтан, поразительно загримированном приставе, обходившем народ и не на шутку стегавшем его плеткой, своего мужа, режиссера Санина.

– А как же! – скажет он ей потом. – «Народ»-то состоял не только из наших отличных хористов, но и из всякого недисциплинированного сброда, который служит фигурацией в Опера.

Этот же сброд Санин в следующем действии превратит в важных, чинных бояр.

Публика устроила хору овацию. И это в театре, где хор едва ли замечали! Народная сцена мятежа под Кромами всех оглушила. Мятежи и бунты Санину удавались всегда.

Сам-то Александр Акимович тоже был из мятежных натур…

В конце спектакля произошло очередное чрезвычайное происшествие. Новоявленный узурпатор Самозванец должен был въехать на сцену верхом. Но дирекция театра категорически запретила появляться лошади на сцене.

У Санина нашлось время для другого образного варианта. Более заостренного и удачного. В сани с Самозванцем были впряжены люди. Они волокут их, как грядущую народную, собственную беду… И плач, вещий плач Юродивого сопровождает их.

Париж был потрясен. Холодная чопорная Опера раскалилась. Зрители хлопали, кричали, махали платками, взбирались на кресла, бежали к сцене, бросали цветы.

Санин не удивлялся, он считал, что и Россия не слышала и не видела такой постановки оперы Мусоргского.

После «Бориса Годунова» во всем мире будут петь, играть и ставить иначе.

Критики и музыковеды долго будут разбираться, как и почему именно русский композитор Мусоргский вошел в плоть и кровь всей современной французской музыки. Будут разбираться, в чем секрет силы и продолжительности этого влияния.

Лидия Стахиевна занялась более узким и скромным делом. Она разбирала газеты, делала вырезки, касающиеся режиссера Санина, ее любимого мужа.

Самые лучшие эпитеты, обращенные друг к другу, не мешали им спорить по каждой мелочи. Она была певицей и музыкантшей. Он, поставив первый музыкальный спектакль, скромно надеялся, что почти сравнялся в знаниях с ней, милой Пушисткой.

Лидия Стахиевна читала: «Главное действующее лицо в этом спектакле – толпа, и держится она изумительно. Русские хористы поражают мощью, верностью, гибкостью и выразительностью, и восхищают они игрой своей еще больше, чем пением. Каждый из них играет как актер – с удивительной непринужденностью и непосредственностью. В движении толпы столько силы, жизни, волнения, что французский зритель потрясен и поневоле начинает завидовать. Режиссер, правящий движением этих масс и с жаром воодушевляющий их своим присутствием – А. Санин, – превосходный артист, которому мы воздаем особое почтение». Так писал авторитет в критике Пьер Лало в «Lе Теmps» («Время»).

«Несравненного Санина, режиссировавшего оперу, следовало бы любой ценой («приковать золотыми цепями») удержать в нашей «Гранд-Опера». Мы не имели ни малейшего представления о самой возможности такой постановки» – это из респектабельной «Figaro».

– Ты хочешь, чтоб тебя «удержали»? – спрашивала мужа, смеясь, гордясь и тревожась, Лидия Стахиевна.

– Уже удерживают. Получил сразу два предложения – выбирай!

Они же выбрали возвращение в Петербург. Но Александра Санина теперь знала вся Европа. Его имя стало синонимом блестящих оперных постановок.

Зеленые платья и зеленые пояса

Это был конец недели. Лидия Стахиевна и Екатерина Акимовна составляли меню на следующую семидневку. Был приглашен повар. До его прихода дамы всласть поговорили о снобизме французов, который проявляется, например, в том, каких они собак держат, какую моду предпочитают, в выборе района, где намерены поселиться, «в фасоне» обеда. Вечно они вносят свои неписаные правила в этикет, моду, этику, дипломатию, искусство, литературу.

– Даже в юриспруденцию, – сказала Екатерина Акимовна.

– Ну да, – поддержала ее жена брата, – они же свято верят в закон и право, полагая, что все должно делаться по правилам, в нужное время и в нужном месте.

Екатерина Акимовна улыбнулась: кому-кому, но Лидусе это никак не могло понравиться, ведь она никогда не оказывалась в нужное или обещанное время в нужном месте. Или забывала, или путала адреса и часы, а всякие намерения зачастую так и оставались на долгое время намерениями. Вот так было и с домашней кухней. Повар был француз, и отсюда шли все неудовольствия столом. Конечно, до лягушачьих окорочков, огромного количества чеснока, свиных ножек с копытцами на блюде дело не доходило, но постоянное Вlаnquеttе de vеаu (рагу из телятины под белым соусом) с постоянным переходом к семи сортам сыра утомляло.

Деликатные беседы с поваром, намеки на то, что типично французский завтрак – кофе с молоком или какао, хлеб с маслом и вареньем, круассаны, тающие во рту, – неразумное питание, с огромным количеством калорий – не по возрасту, да и не по комплекции Саниных, – не приводили ни к чему. Во время беседы француз очень возбуждался. И в то время как русский человек чаще обходится интонационным рисунком и модуляцией голоса, желая лучше выразить свои чувства и переживания, француз пускал в дело руки. Именно они придавали формы, очертания, объем его возражениям. Он целовал кончики пальцев, подносил ладони ко лбу, похлопывал тыльной стороной ладони по щекам. Этот последний жест в сочетании со словами говорил дамам, что повару скучно слушать неразумные, непрофессиональные речи русских. В конце концов он складывал губы «гузкой» и делал длинный выдох, что означало крайнее раздражение. Да и как было спорить с французом, если именно его нация снабдила рестораны, кафе, закусочные, забегаловки кулинарией, кастрюлями, фрикасе, консоме, суфле, эскалопами, паштетами, муссами, соусами?! Это, заметьте, вклад не только в мировую языковую сокровищницу!

Поэтому Санины давно решили найти русскую повариху и сделать стол близким к отечественным вкусам, с небольшими изменениями в сторону местной кухни при приеме гостей. Решили давно – но не сделали. Лидия Стахиевна чувствовала себя виноватой, ибо Хаосенькой, пусть и «милой», но была именно она. А Екатерина Акимовна никогда не посягала на права хозяйки дома, которую любила за массу других убедительных достоинств.

– О Господи! – раздался голос Санина и, сильно косолапя, хозяин как бы вкатился в комнату.

– О Господи милостивый, благослови раба своего Александра на подвиг! – обратился он к иконе Спасителя, висевшей в углу комнаты, вывезенной из Москвы в память о матери. Три раза осенил себя крестным знамением и повернулся к жене и сестре, которые об упомянутом «подвиге» спрашивать не торопились, ибо знали за Сашенькой манеру преувеличивать, фантазировать, мистифицировать, впадать в экзальтацию. И при этом он жил не одной ролью, а целым сонмом образов.

– Я приглашен в «Ла Скала», в Милан. Впервые! Удостоен!

– Милан? Город – без физиономии, без своего характера. После Парижа, Барселоны, да даже Петербурга, – небрежно бросила Екатерина Акимовна, любившая иронизировать над любимым братом, сбивать с него спесь и возвращать к действительности.

Санин мгновенно приутих, посмотрел на жену:

– Но ведь это «Ла Скала»! Про меня прознал дирижер Артуро Тосканини.

– От кого?

– От итальянцев, певших в моих постановках в Испании.

– Сашенька, родной, видишь, как слава о тебе по земле расходится.

Лидия Стахиевна обняла его и стала развязывать бант на рубашке. Она собственноручно сшила этот бант вместо галстука, который всегда у мужа сползал набок.

– Лидуня, дело не в славе. Ты его не балуй, он и так гарцует не хуже сицилийских скакунов…

– …Потому и возникла симпатия… – Лидия Стахиевна помолчала и без всякой иронии добавила: – …между великими мужами. Да, да, Саша, – остановила она мужа, в знак протеста махнувшего рукой, – существует сродство сердец и характеров. Это – одно из чудес природы. Тосканини, как и ты, стремится к художественной целостности спектакля, к ансамблевости исполнения. Он, конечно, ценит звезд, примадонн, но не помешан на них. Думаю, его симпатия к тебе и может повести дальше – к расположенности и привязанности. Вы будете работать вместе, поверь мне. Но взаимная симпатия великих бывает двух залогов – действительного и страдательного. Тебе предстоит распознать ее и завоевать.

– Я очень волнуюсь и боюсь. Тосканини – велик! Он спас главную сцену Италии после Первой мировой войны.

– А ты вспомни Барселону! «Ла Скала» – великий театр, но и жестокий. Однако покорить, например, Барселону было не легче. Ты вез десять русских опер, пели русские солисты с испанским хором. Одни не знали русского языка, другие – испанского. А оперы какие! Великие и малознакомые даже русскому зрителю: «Борис Годунов» и «Сорочинская ярмарка», «Князь Игорь» и «Сказание о невидимом граде Китеже», «Садко» и «Сказка о царе Салтане». Ты сам говорил, что совершил «художественный поход»… И он был русский, ведь в Испании до тех пор царствовали немцы и итальянцы…

Лидия Стахиевна закашлялась. Муж и Екатерина Акимовна как бы внутренне замерли.

– Ты, Лидуша, опять не спала сегодня ночью, кашель мучил? – подошла к ней Екатерина Акимовна. – И правда, Саша, ну что ты волнуешь Лиду? Ей ведь вредно много говорить. Справишься ты. Не с такими делами справлялся. Мы с Лидой всю жизнь будем помнить, как ты на первой репетиции в Барселоне взобрался на стул, собрал всех хористов и читал им по бумажке испанские слова, а когда что-нибудь не выходило, сам показывал испанцам русские ухватки, походку, жесты: кого согнешь, кого толкнешь, кого обнимешь. Ты мучил хористов – они ведь не привыкли к такой работе, а в ответ испанцы зачарованно смотрели на тебя. «Еl grаnd Sаnin» называли. Великий Санин! А ты за три-четыре репетиции знал их всех по именам – как же они могли тебя не любить – русского медведя из северной холодной страны? На мой взгляд, ты переборщил в «Салтане». Девчонка-балерина, игравшая шмеля, устроила погром, фантасмагорию на сцене под сумасшедшую музыку Римского-Корсакова. Все летело на пол – табуретки, столы, лавки, посуда, люди носились среди этого погрома, зрители перепугались.

Санин улыбался:

– А потом бисировали! Молодая девчонка-испанка, она поняла нашего классика, который был полон бесконечной стихийной русской жизни. Я слушал все оперные премьеры Римского-Корсакова еще при его жизни. И, знаете, они не имели успеха. Того, которого заслуживали. Были отдельные блистательные моменты, но общая душа в них отсутствовала, нервы тоже. Римский-Корсаков был моряком, хорошо знал математику, и все его предпослания к исполнению опер какие-то математические. Их нельзя исполнять, к ним можно только прислушиваться, как к далекому колоколу сельской церкви. Гениальный композитор. Его и Мусоргского я особенно понял здесь, на чужбине. Их правду.

– Значит, ты будешь ставить в «Ла Скала» «Хованщину» Мусоргского? Я угадала? – тихо спросила Лидия Стахиевна.

– Да.

– И вот тебе напутствие, – сказала сестра. – Пусть в «Ла Скала» напишут такое же письмо, какое ты получил в канун двадцать шестого года от артистов в Барселоне. Лидуша, ты не против, если я его зачитаю? «Мы впервые приезжали в этот чуждый город, сами ему чуждые, со своим языком, со своим бытом, своим искусством, своим горением. Испанцы глядели на нас, открывали широко глаза и слушали как пленительную сказку, непонятную еще, но такую захватывающую, так Санин и Коутс (дирижер) ее преподносили… Вы, Александр Акимович, были душой всей нашей труппы. Потому что даже Коутс, этот исключительно блестящий дирижер-музыкант, так часто и так чутко шел вам навстречу. Мы спорим, кричим, страдаем, радуемся. Мы видим, как Коутс, спокойный, чудный, большой ребенок, подходит так любовно к вам и говорит: «Саша, ты очень хорошо говоришь, но мне кажется, что это не так». Тогда Санин вдруг преображается. Ему делается двадцать пять лет. Он становится легким, подвижным и выкидывает такое сальто-мортале, что Коутс уже захвачен, зачарован, смеется и говорит: «Саша, ты действительно пав (прав)!» Да, дорогой Александр Акимович, наша совместная работа всегда полна романтики и неистовства, и пребывание в Барселоне оставляет надолго воспоминание какого-то тонкого благоухания, которым мы дышим еще долго после, уже расставшись…»

Екатерина Акимовна аккуратно сложила листочки, вытерла глаза, но бодро и воинственно заметила: «Так приятно кружится от этого голова, после того как тебя уверяли, что печной горшок дороже и нужнее Аполлона. Но хватит нам тебя вдохновлять. Лиде надо отдохнуть: опять начнет кашлять и задыхаться. В Италии, думаю, ей будет лучше. И мне тоже, если меня с собой возьмете».

Она вытолкала Санина из комнаты, внимательно глянула на Лидию Стахиевну: «Господи, какая красавица, а здоровья нет».

– Лида, я тебя умоляю, не садись в который раз изучать «Хованщину». Опять будете спорить о сцене в Стрелецкой слободе и о стрелецком мятеже. Бунт у него получается лучше, сама знаешь. Вот только почему? Человек-то он до глупости мягкий…

– А как ты думаешь, Катюша, что больше привлекло бы «Ла Скала» – яркие, звучащие в тон мощной музыке условные декорации в стиле Федоровского, или под нашим серым небом грустная сермяжность?

– Лида, хватит, не ломай голову над всем этим, займись собой, своим здоровьем. И давай как-нибудь посмотрим модные журналы, тебе необходим наряд для премьеры. Смотреть будут не только на сцену, но и на жену режиссера…

Вечером Екатерина принесла кипу парижских журналов.

– Смотри: пояс ниже талии, овал у шеи… можно по плечам, можно вниз, к груди… горох в моде. Но хотя ты похудела, не нужен горох. А вот накидки на открытые платья – это очень красиво, особенно из меха. Но и шелковые смотрятся богато…

– У меня есть красивый мех, очень легкий. Хочешь, Катюш, покажу?

– Не надо, ты устанешь. Смотри, маленькие шляпки на лоб, без лент… Жемчуг, наверное, никогда не выйдет из моды… Впрочем, сегодня у каждой второй дамы он обвивает шею.

– Это так называемая демократизация «роскоши». Когда-то шелковые чулки могла приобрести лишь королева, сегодня они есть у любой кокотки. Знаешь, я помню, как в немецком журнале «Коnfеktionar» писали о превращении юбок чистого шелка муарэ и гласе из предметов роскоши в массовый товар. Вот мы и сидим с тобой в почти одинаковых модных платьях и ботинках одного цвета. Кстати, лаковые ботинки и атласные туфельки – тоже результат демократизации роскоши. Их носят и дамы, и те, кто ездят в омнибусах и трамваях, этих «экипажах для всех».

Екатерина Акимовна удивленно посмотрела на Лиду.

– Откуда ты все это знаешь? Я снашиваю платья, не задумываясь о быстрой их смене. Что же касается туфель, в подсознании простая мысль: в настоящее время кто дважды меняет подметки, тот консерватор… а ты… моралистка, знаток…

– Я немного интересовалась… когда-то… Давай посмотрим цвета, какие из них в моде. Вечернее, конечно, черное с блеском или белым. Но я не люблю черное…

– Тебе оно и не очень идет. Нужен глубокий, но другой цвет. Синий, например, жемчужный…

– Ты уверена?

– Ну не зеленый же!

Тут Лидия Стахиевна вздрогнула и будто наяву услышала далекий голос мхатовской актрисы: «Пришла со своим животом и зеленым поясом экзаменоваться в школу МХАТ… Ужасные экземпляры были! Я всех забраковала… Ты сейчас удивишься, знаешь, кто экзаменовался? Угадай… Лика Мизинова… комиссия единогласно ее не приняла…» Немирович-Данченко дал ей читать отрывок из «Дяди Вани». «Прочитанное было пустым местом» – так обсуждали, наверное, ее жалкую попытку поступить в театр примадонна МХАТа и автор «Дяди Вани». Да, кто-то еще пожелал ей открыть модный магазин, глядя на ее зеленый пояс…[2]

* * *

Странно, она действительно хотела в девяносто седьмом открыть модную мастерскую (о боже! – 28 лет назад!). Составила финансовый план, искала помещение, составила рекламное объявление для газеты. Решила мастерицам прочитать несколько лекций из истории моды. Эти желтые листы хранятся до сих пор. Она писала их в библиотеке, копаясь в старых журналах и книгах, как когда-то делала это, собирая сведения о Сахалине влюбленному – да! да! – влюбленному в нее писателю, которому честолюбиво захотелось быть больше, чем просто беллетристом.

Она не помнит эти лекции о моде, но сегодня, оставшись одна, прочитает старые листки:

«Начатки моды мы встречаем очень давно. Та брань, с которой обрушивались отцы церкви на всякие новшества в одежде, еще не свидетельствовала о существовании моды в нашем смысле слова. Но в итальянских городах XV столетия мы встречаемся уже с настоящею «модой», которая захватила и север Европы. В Венеции и во Флоренции в эпоху Ренессанса существовали для мужчин определенно предписанные костюмы, а для женщин особые законы роскоши. А там, где, как в Неаполе, не существовало строгих предписаний относительно одежды, моралисты с болью сердечной жаловались, что совершенно невозможно отличить дворянина от простого обывателя. Эти же моралисты осуждали чрезвычайно быстрые перемены моды и глупое преклонение перед всем приходящим из Франции.

В самом деле, выбор товаров стал неслыханно разнообразен, и над каждой разновидностью владычествует мода. Любопытно то, что чем бесполезнее предмет, тем сильнее власть моды над ним. Мода воцаряется над такими, все шире распространяющимися предметами туалета, как галстуки, воротнички, шляпы, особенно соломенные, зонтики и т. д.

Еще не очень давно говорилось: «у вас такая мода, а у нас другая». И лишь в наше время каждая мода стремится заполнить весь культурный мир. Что же касается темпа смены мод, то, в то время как некогда моды держались годами, в настоящее время моды, напр., дамских платьев меняются нередко 4–5 раз в сезон. И если мы, к величайшему нашему удивлению, замечаем, что какая-нибудь мода в области одежды держится хоть несколько лет, то мы начинаем говорить, что такой-то фасон одежды становится постоянной частью нашего «костюма», напр, фрак у мужчин. Но и в таком случае устанавливается только общий тип одежды, а подробности беспрестанно изменяются под влиянием моды.

Мода ведет себя как капризное, беспокойное дитя; она должна дергать, сдвигать, переставлять, удлинять, укорачивать, обшивать тесемкой, собирать в складочки, растрепывать, кромсать, крутить, вздувать, взбивать, вилять хвостом, кружить, растопыривать, – словом, она – вся дьявол, вся обезьяна; но при этом она же страшно упряма, тиранически уравнивающая, как будто преследующая всякие вольнодумные фантазии, совершенно подобно какой-нибудь обер-гофмейстерине при чопорном испанском дворе, она с ледяным спокойствием предписывает абсолютное беспокойство, ухитряется быть одновременно свободным, своенравным существом и ворчливой теткой, необузданной девчонкой и институтской классной дамой, педантом и арлекином.

Такова современная повелительница жизни – мода.

Почему же, однако, именно наше время, так гордо называющее себя «просвещенным» и свободным, в такой мере подпало под власть этой тирании? Ответ на этот вопрос мы найдем, только проследив на каком-нибудь конкретном примере весь механизм возникновения и распространения «моды».

Конечно, самой яркой областью будет область дамского платья. К ней и обратимся и возьмем исходным пунктом исследования крупный магазин готовых дамских вещей в обычном городе.

Как же образовалась эта мода?

Может быть, часть вещей была создана прямо здесь рисовальщиками торгового дома; но нет, главная масса идей оказывается здесь привозной. Большинство выставленных вещей сработано по столичным моделям, купленным хозяином магазина в столице у тамошних крупнейших задающих тон конфекционеров.

Откуда же, однако, взялись столичные образцы?

Частью они созданы «творчеством» местных рисовальщиков.

Эти рисовальщики, руководствуясь уже установленными летними и зимними модами прошлого сезона, комбинируют их и вырабатывают новую моду будущего сезона. Причем поступают нередко так – не смейтесь – разрезанные рукава, скажем, летнего сезона, понятные в летнем платье, они уродливо приспособляют к зимнему платью.

Главное значение в создании образцов имеют иностранные модели, а именно те, которые закуплены крупными конфекционерами в Париже. В Париже целый ряд предприятий только тем и заняты, что изготовляют и сбывают модели моды.

Не надо, однако, думать, что такие предприятия и являются истинными источниками света в этой области. Нет! Они только планеты, заимствующие свет свой, на этот раз, уже от действительных солнц, – от великих портных, от истинных творцов оригинальной моды. Вот эти-то великие художники портновского дела занимают совершенно особое место. Известность их охватывает весь мир. О них-то, об этих «grands соuturies» и говорят, надо полагать, «роur un taillеur, qui sеnt mоdele еt rесtifiе lа nаturе, j dоnnеrаis trois sсulрteurs сlаssiques» («за одного портного, который в состоянии понять, прочувствовать фигуру и исправить природу, я готов отдать трех классических скульпторов»). Эти – «величайшие» – в деле моды инициаторы совершенно автономны; крайне редко прибегают они к помощи имеющихся в Париже немногих особых специалистов, так называемых «продавцов идей». Только в крайне исключительных случаях они следуют указаниям своих клиентов. Клиенты – вернее, клиентки – для них просто манекены, выставочные подвижные фигуры, инструменты, на которых они разыгрывают свои композиции. Поэтому они и выбирают подходящих, заметных женщин, т. е. самых блестящих театральных знаменитостей. Вынести живую рекламу новой моды на улицу в теплые месяцы удобнее, чем зимой; вот почему истинный расцвет творчества моды наступает в Париже весною и осенью. Выставочными залами служат здесь, во-первых, день открытия «салона», затем скачки и бега, особенно весенние (в Лоншане) и осенние – Grаnd Рrix.

Отсюда новые моды переходят в «свет», дальше распространяются концентрическими кругами шире и шире, и заканчивается этот процесс через 1^1/2 – 2 года где-нибудь в маленьком городке на русской границе».

* * *

О, она серьезно готовилась к открытию мастерской! Представляла красивых молодых мастериц, их общую работу, общую дружную жизнь. И свою постоянную занятость, и человеческие привязанности, когда не она, Лика Мизинова, будет при ком-то: при Чеховых, при Кувшинниковых, при Левитане, при подругах Марии Чеховой, при артистках, при театрах, где она особенно не была нужна, а кто-то другой будет наконец при ней, будет верить в нее, опираться на нее. И она почувствует за «прирученных» ответственность, а в себе – силу. Был еще один момент: ей хотелось услышать похвалу от Антона Павловича. В своих письмах к ней слишком много несимпатичного он заворачивал в вату уменьшительных суффиксов и сладких эпитетов. Она не единожды ревниво отмечала его особую пристрастность к женскому вкусу, внешнему виду, мере интеллигентности. Всматриваясь в актрису Яворскую, он отмечал, что она порядочно одевалась и интеллигентна; художница Хотяинцева, которая отправилась с ним в одно время в Ниццу и рисовала карикатуры на знаменитого беллетриста раз по 10–15 в день, представляется ему самой интеллигентной в «реnsion russе», «с ней даже и сравнивать некого»; даже у Кундасовой – «астрономки», умной, образованной, но несколько странной девицы, он отмечал «бестюрнюрное» элегантное черное платье с белым отделочным воротником.

Это были очень серьезные и умные девушки. Хотяинцева со временем открыла художественную мастерскую, в которой преподавали Серов и Коровин, а класс лепки вела почти гениальная Голубкина. Ольга Кундасова работала в обсерватории профессора Бредихина, хорошо знала английский, ее всегда можно было встретить на вернисажах, в театрах, на концертах. Дружила с Шаляпиным, Коровиным… И только в ней, Мизиновой, Чехов как будто ничего не замечал. Одаривал «чулочными» комплиментами: «фельдикосовая, фельдиперсовая». Узнав о ее затее с мастерской, странно прокомментировал: «Она будет шипеть на своих мастериц, ведь у нее ужасный характер. И к тому же она очень любит зеленые пояса и желтые ленты и громадные шляпы, а с такими пробелами во вкусе нельзя быть законодательницей мод и вкуса». Добавил снисходительно и позволительно: «Но я не против того, чтобы она открыла мастерскую. Ведь это труд как бы ни было».

Ей же когда-то прочитал нотацию, когда она посмела «прочирикать» про его писательский труд.

Она не открыла мастерскую. Говоря с писателем, небрежно бросила: «Мало ли в природе целесообразных обманов и иллюзий». То были слова из его рассказа «Дома».

* * *

– Зеленые пояса…

– Какие пояса? – спросила проявившаяся в сумраке комнаты Екатерина с журналом мод на коленях.

– Не пояса… Я хочу шелковое платье глубокого зеленого цвета с легкой норковой накидкой!

Она все еще воевала с тем, кого любила всю жизнь. И кого давно не было на этом свете.

* * *

«Хованщина» в «Ла Скала» шла с большим успехом. Для оформления народной драмы М. Мусоргского Санин пригласил молодого, тогда еще неизвестного художника, сына давнего своего друга А. Н. Бенуа – Николая Бенуа. В дальнейшем Николай Бенуа будет оформлять все спектакли Санина в Милане. И до 1970 года будет главным художником «Ла Скала». После «Хованщины» Санин поставит «Бориса Годунова» и любимую им «Сказку о царе Салтане».

Но главное – своим появлением он откроет глаза великому итальянскому театру на серьезную проблему: режиссеры в «Ла Скала» тонут «в наивнейшей рутине и ужасающей условности». Театр богат дирижерами оркестра и хора. Но «формацию режиссеров» предстоит создать.

Лидия Стахиевна сидела в ложе. Публика оглядывалась на русскую красавицу в темно-зеленом шелке и русских мехах. Когда в первом действии хор а сареllа был повторен и Санин выходил на поклоны, зал как бы делил свои овации между сценой и ложей – между талантом и красотой.

Только один человек, сидевший в партере, в ряду, перпендикулярном ложе, не аплодировал. Время от времени он поднимал странный для театра морской бинокль и бесцеремонно разглядывал даму в зеленом.

В Америку, в Америку

Санин открыл дверь в свою квартиру. Квартира ответила тишиной. Ни Лидюши, ни Кати, ни даже Полин дома не было, и переполнявшая его радость оказалась невысказанной. Директор нью-йоркской «Метрополитен-оперы» Джулио Гатти-Казаццо позвонил ему в театр еще две недели назад, но Санин тогда из суеверия никому ничего не сказал. А сегодня, наконец, пришел контракт. Он его подписал и отправил в Нью-Йорк. И, отложив все дела, поспешил домой: поделиться новостью с близкими. Но пока он ждал их, радость почему-то стала постепенно улетучиваться, ее место занимало раскаяние. Как он мог решить все сам, за двоих и даже за троих? Придется оставить уже налаженный парижский быт, уютную квартиру, врача и переться через океан, жить в совершенно чужой стране. А ведь он, эгоист, даже не посоветовался с женой. Суеверие – никчемная отговорка для взрослого человека. Как Лидюша воспримет это известие? О Кате он почему-то даже не думал: Катя как мама, после женитьбы она одобряла все его начинания, не думая о том, что сулят они ей самой.

Когда его дамы наконец явились домой после очередного похода в Лувр, от торжествующего Санина уже ничего не осталось – сплошная озабоченность. В ожидании их он нервничал, поминутно ерошил свои седые, но еще густые волосы, не находил себе места и занятия. Очень ему хотелось, чтобы они скорее оказались дома и так или иначе сняли с него эту тяжесть. Услышав поворот ключа в замке, он поспешил открыть им дверь, помог раздеться, а потом увлек жену в малую гостиную.

– Лидюша, я должен покаяться. Я принял важное для нас обоих решение, не посоветовавшись с тобой. Боюсь, ты его не одобришь…

– Не томи, я сразу увидела, что с тобой что-то не так! Что случилось?

– Сегодня я подписал контракт с «Метрополитен-оперой» сроком на два сезона!

– Так вот сразу и контракт, ни с того ни с сего?

– Кое-что я утаил от тебя. Две недели назад мне телефонировал директор оперы и предложил работу. Я согласился, но ждал контракта. Никому ни слова не сказал, чтобы не сглазить! Прости, пожалуйста!

– Ты две недели молчал о таком событии? Ну, Санин, на тебя это не похоже!

«Как же ему хотелось получить это место, если из суеверия он смог целых две недели таиться! – подумала она. – Каждый вечер приходил домой, ужинал, разговаривал о разных пустяках за столом, что-то писал у себя в кабинете, как ни в чем не бывало уходил спать! А самого ведь небось распирало от желания поделиться!»

Она ласково обняла его, поцеловала:

– Поздравляю, Саша! Это же прекрасно! Если бы кто-то сказал тебе, двадцатилетнему помощнику Станиславского, что ты подпишешь контракт с «Метрополитен-оперой», что бы ты тогда ответил этому провидцу?

Санин задумался, улыбнулся:

– Тогда я ему просто не поверил бы, но поблагодарил бы за комплимент. А вот позже, когда ты согласилась выйти за меня, и я как на крыльях летел в Александрийский театр, я бы уже не исключал такой возможности. Но, придя домой, подумал о том, как это все сложно: бросать все и мчаться за океан на целых два года.

– Во-первых, мы уже с тобой мчались через океан – и ничего, домчались и примчались обратно. А во-вторых, я могу остаться здесь, с Катей, мы уже взрослые девушки, не правда ли? А в-третьих…

– Нет! Без тебя я никуда не поеду!

Лидия Стахиевна только улыбнулась: в этой реакции – весь он.

Санин понял, что теперь для радости можно открыть все клапаны. Он быстро побежал за Катей, схватил ее за руку и притащил недоумевающую сестру в малую гостиную.

– Что стряслось, затворники?

– Скажи ей, Лидюша!

– Нет уж, пожалуйста, скажи сам! Ты заслужил это право, – не согласилась Лидия Стахиевна.

Екатерина Акимовна настороженно переводила взор с брата на невестку, пытаясь понять, в чем дело, хотя душа уже подсказывала, что за Александра в очередной раз можно порадоваться.

– Имею честь вам сообщить, что я, Александр Акимович Санин, твой брат, приглашен главным режиссером в «Метрополитен-оперу»! Контракт уже подписан!

Катя бросилась ему на шею:

– Послушай, Америка – богатая страна. Оттуда внимательно следят за всем, что происходит в искусстве, и стараются перевезти за океан все лучшее. Лучшие картины, скульптуры, приглашают лучших музыкантов, певцов и дирижеров. Раз тебя пригласили, это означает, наш дорогой Александр Акимович, Сашенька, что ты в данный момент самый лучший оперный режиссер в мире. И расти тебе дальше уже некуда, в лучшем случае ты лишь можешь остаться на этом уровне! Эх, если бы была жива мама, как бы обрадовалась она этому известию!

Когда все успокоились, Катя обратилась к обоим:

– А теперь обещайте, что пригласите меня в Нью-Йорк на одну из первых премьер! В награду же я, так и быть, помогу вам упаковать чемоданы, а через два года как ни в чем не бывало пущу вас в квартиру!

…Катя ушла, а Лидия Стахиевна подошла к Санину:

– Саша, у меня тоже новость: мне кажется, я его видела.

– Кого? – недоуменно спросил Санин.

– Того русского незнакомца… Саша, я боюсь и хочу скорее уехать в Нью-Йорк. Он шел за нами от дома, потом по Пасси до самого универмага на расстоянии около пятидесяти метров, ни разу не упуская нас из виду. Высокий, бледный, в черном плаще. Один раз я попросила Катю подождать, а сама вернулась, будто потеряла перчатку. Увидев, что я иду назад, он тоже стал удаляться. Я подошла к Кате, он – опять за мной. Мне кажется, он просто нас преследовал, чтобы мы испугались. И я напугана до предела.

Санин обнял жену, она вся дрожала. Как мог попытался успокоить ее.

– Все дело в том, что ты чего-то боишься. Но тебе нечего бояться, вся наша жизнь как на ладони.

Однако сам он теперь точно знал, что это был «тот русский незнакомец», так они прозвали его меж собой.

* * *

Несмотря на воодушевление, с которым «женский собор» воспринял его предстоящую работу в «Метрополитен-опере», оставшись наедине с собой, Санин почувствовал неуверенность – как писатель пред чистым листом бумаги. «Метрополитен-опера» – один из известнейших и крупнейших театров мира: огромная сцена, в зале – более трех тысяч мест. Прекрасные условия контракта. Но это театр звезд – солистов и дирижеров. Режиссер там на второстепенном месте, так было всегда, и вряд ли Санину удастся изменить эту традицию. А кроме того, ставить там придется не любимые русские оперы, а западноевропейских композиторов. Правда, опыт у него уже был, однако одно дело театр «Колон» в Буэнос-Айресе, другое – «Метрополитен-опера». Опростоволоситься в Нью-Йорке – значит опростоволоситься навсегда. Но он знал по опыту – чистый лист бумаги остается таковым, покуда перо не оставит на нем первых слов, первых предложений. И хотя наверняка они будут перечеркнуты, другая мысль родит другие – нужные, единственно правильные слова. А это значит, что все сомнения нужно оставить до Нью-Йорка, до первых шагов по закулисью «Метрополитен-оперы», до встречи с дирижером, хором и солистами. Тогда родится первое слово, которое неминуемо потянет за собой другие…Глаза боятся – руки делают. Он давно знал по себе – новое, как побег из корня, тянется из опыта уже пережитого. И чтобы обрести равновесие в новой сложной ситуации, надо попытаться извлечь из прошлого похожую ситуацию, в которой ты рвал на себе волосы, грыз ногти, лизал задницу одному и мешал с грязью другого, а назавтра – наоборот. И все для того, чтобы добиться нужного тебе результата. По достижении же его тебе все прощалось по одной простой причине: аплодисменты делали героями всех. В этот момент забывались и пот, и слезы, и проклятья в твой адрес. Успех – один на всех, и было неважно, кто и какую цену за него заплатил.

И как ни крути, переезд в Нью-Йорк у него уже был, хотя тогда ему не приходилось пересекать океан, а нужно было просто сесть в поезд в Москве, чтобы через сутки оказаться в Петербурге, в Александрийском театре. В «Метрополитен-опере», кстати, может статься, будет даже легче: в Америке – культ босса. А актеры-александринцы встретили довольно враждебно его, выходца из Московского Художественного театра, театра, который анархически и последовательно разрушал все каноны. Тут не обошлось и без недоразумений. Несмотря на успешные гастроли МХТ в Петербурге, показавшие, что новый театр ставит актера во главу угла, александринцам казалось, что новаторство Санина зиждется не на примах, а на статистах. Каково режиссеру уже на первой встрече с актерами увидеть не только любопытные, но и настороженные, а то и откровенно враждебные взгляды, знает лишь режиссер, переживший это. Слава богу, уже первый спектакль по пьесе Островского «Дмитрий Самозванец» доказал александрийцам обратное: нет второстепенных ролей, если, конечно, в спектакле нет второстепенных актеров.

Да, надо взять перо и написать первое слово, начать. Читая с актерами пьесу, Санин всегда знал, чего он хочет от труппы. А вот понимание того, как этого добиться, всегда приходило во время репетиции, проработки каждой сцены, с каждым статистом и актером. Приходило как озарение, во время работы. Аппетит приходит во время еды, тут уж ничего не поделаешь.

Явление незнакомца

О новом контракте известного оперного режиссера и скором отъезде в Нью-Йорк написала одна из многих русских газет. Отбоя от звонков и поздравлений не было. Однажды, это было за три дня до отъезда, консьержка вручила ему пакет, на котором был их парижский адрес, написанный по-французски, а по-русски добавлено: Лике Мизиновой.

– Габриэль, а как у вас появился этот пакет? – спросил Санин необъятную даму с тяжелой одышкой.

– Да вот минут десять назад его оставил высокий худой господин, довольно симпатичный.

– Он ничего не просил передать на словах?

– Нет, оставил и быстро ушел.

Было совершенно очевидно, что пакет, адресованный жене, на самом деле предназначался ему. Санин вышел на улицу и огляделся. Никого, кто бы его ждал, не было. Он подошел к фонарю, тускло освещающему угол сада, и развернул пакет. В нем была тонкая мужская сорочка с бурым пятном, сшитая по крайней мере в конце прошлого века, если не раньше. Санин не мог и предположить, что бы это значило. После некоторых раздумий он выбросил загадочную посылку в урну. Если бы она попала в руки к Лидюше – беды не миновать. Дома он ничего не сказал, но сам уже знал, что встреча с таинственным незнакомцем неминуема.

Утром следующего дня его позвали к телефону.

– Господин Санин? – спросили по-русски простуженным баритоном.

– Да, это я. Что вам угодно?

– Надеюсь, вы уже понимаете, что нам пора встретиться?

– Где, когда? – только и спросил Санин. – Как я вас узнаю?

– На ступеньках у входа во Дворец инвалидов сегодня ровно в шесть вечера. Извините, но ваш нью-йоркский контракт меня очень торопит. Предупреждаю, если вы дорожите женой, будьте один и обойдитесь без всяких сообщений в полицию. Я подойду к вам сам. До свидания.

Скрытая угроза в словах незнакомца совершенно обескуражила Санина. Странная и загадочная история почему-то начинала перерастать в опасную. С подобными угрозами он еще ни разу не сталкивался. Даже в детстве у него не было ни одной серьезной драки, из всех конфликтов он всегда выходил, как говорится, не теряя лица. С агрессивными людьми, с подонками, которым и руку-то совестно подать, судьба его до сих пор не сталкивала. К тому же он всерьез испугался за Лидию Стахиевну, ибо почувствовал, что дело тут отнюдь не в простом любопытстве к ее жизни. Весь день ему хотелось приблизить эту встречу, которая наконец-то внесет ясность в эту загадочную историю. Надо ли говорить, что Санин был предельно точен?

Ему пришлось подождать минут пять, прежде чем к нему обратился долговязый, атлетически сложенный человек лет сорока с бледным лицом и грустными усталыми глазами под высоким, с залысинами лбом, одетый в черное шевиотовое пальто без шарфа. В правой руке незнакомец держал небольшой саквояж коричневой кожи.

– Господин Санин, прошу меня простить за этот неуместный детектив. Я рад, что вы пришли, эта встреча, уверен, снимет ряд наших общих проблем. Впрочем, познакомимся: меня зовут Николай Арсеньевич, я родом из Старицкого уезда. И этого пока достаточно.

Это было проговорено довольно тусклым голосом. Санин подумал, что так общаются, когда хотят скрыть волнение и неуверенность в себе, а потому извинение ему показалось довольно искренним. Санин вспомнил: в Старицком уезде когда-то находилось поместье родственников Лидии Стахиевны.

– Поговорим здесь или пройдем в кафе? – спросил Санин.

– Вечер на удивление дивный для поздней осени, можем просто посидеть в скверике на скамейке, мы не такие уж добрые знакомцы, чтобы засиживаться в кафе. Как-нибудь в другой раз.

«Либо он чего-то опасается, либо сам чего-то стесняется», – подумал Санин и почувствовал себя немного увереннее. Когда они устроились на скамейке в тихом уголке скверика, возле Дворца инвалидов, Николай Арсеньевич открыл саквояж, недолго порылся в нем и протянул Санину лист пожелтевшей бумаги.

«Лидочка, моя любимая», – прочел Санин обращение, выведенное твердой мужской рукой, и листок задрожал в его руке. Письмо, несомненно, было адресовано его Лидюше. «Я совсем не уверен, что тебе передадут это короткое письмо, но очень хочу, чтобы ты рано или поздно прочитала его. Ты уехала в Париж, и это твой окончательный ответ на мою давнюю любовь. Жизнь моя без тебя бессмысленна.

Не вини себя ни в чем. Во всем виноват я сам: то, что принял за любовь, было обыкновенной жалостью к безнадежно влюбленному, обремененному семьей и долгами человеку. От этого, однако, не легче. Прощай.

Арсений».

– Ну и что? – обреченно спросил Санин. – Что я должен с этим делать?

– Вернуть мне, – странно улыбнулся незнакомец. – Мой отец, Арсений Петрович, покончил жизнь самоубийством, когда мне было десять лет. Я должен выполнить его последнюю волю – передать это письмо вашей жене Лике Мизиновой, Лидии Стахиевне Саниной. Она, не сомневаюсь, была информирована, что поклонник покончил с собой из-за долгов и предстоящего разорения. Но вот его предсмертная записка жене.

Санин прочитал и записку, написанную тем же почерком и, судя по всему, на другой половинке того же листка. Об этой истории он не знал. Да и откуда? Лидюша пережила ее задолго до их знакомства, да и в самом деле, могла быть уверена, что Арсений таким способом бежал от разорения.

– Что же я должен, по-вашему, со всем этим делать? – повторил он свой вопрос.

– Видите ли, впервые увидев записку, адресованную вашей жене, а было это еще в восемнадцатом году, когда мы захватили полицейский архив в моем родном уезде, я всеми силами возненавидел ее. Потому что безумно любил отца, потому, наконец, что похожая история вышла и со мной. И я уже был готов приставить к виску отцовский пистолет, но вспомнил о том, что должен выполнить последнюю волю человека, любимого мной со всей беззаветностью детского чувства… Отец спас мне жизнь, хотя его уже давно нет на свете.

Я знаю о вас и вашей жене все, – продолжал он. – Знаю, что она больна, страдает депрессиями, что это письмо для нее смертельная пуля. Но мне ее не жалко. Нисколько. Однако сам я нахожусь в положении, которое дает вам отсрочку, если, конечно, вы ее купите. В Париже я в командировке. Сейчас до крайности нуждаюсь в деньгах, которые помогли бы мне продолжить порученную работу. Иначе, поверьте, у меня хватило бы решительности поступить по-другому.

– Это – шантаж, – полуутвердительно-вопросительно вымолвил Санин.

– Да, можно и так сказать.

– Но я могу заявить в полицию, и ваша миссия сразу же завершится.

– Вы – разумный человек, Александр Акимович, и никогда этого не сделаете. Я покажу, что вы с супругой являетесь здесь советскими агентами, и, будьте покойны, мне поверят, у меня найдутся аргументы. А потом, если вы поможете моему делу деньгами, вам это зачтется при возвращении в Россию. Между тем это будет только справедливо: вы ведь зарабатываете здесь неплохие деньги, надо делиться со страной, которая вас сюда направила.

– Где гарантия, что вы меня не обманете? Где гарантия, что вы тот самый человек, за которого себя выдаете?

– Гарантий – никаких. Вам просто придется поверить мне и сотрудничать с нами.

– Поверьте, я вовсе не так богат, как вы полагаете, у меня на руках две женщины, – сказал Санин и понял, что таким образом уже согласился на все.

– Мне нужны пятьсот франков наличными завтра и ежемесячные переводы из Нью-Йорка вот по этому адресу, – он подал Санину визитку. – По возвращении продолжите посылать аналогичную сумму во франках до тех пор, пока перевод не вернется невостребованным. И я оставлю вас в покое.

Санин посмотрел на визитку: Сильви Моно, адрес дома на одной из улиц соседнего 16-го округа.

– Дав вам деньги, я, по крайней мере, могу получить это письмо к моей жене?

– Нет, конечно.

Они холодно распрощались, договорившись о встрече назавтра. Санин еще долго гулял по осенним улицам, пытаясь обрести душевное равновесие.

Домой явился поздно, но ничего из пережитого несколько часов назад на его лице прочесть было невозможно. Напротив, выглядел он довольным и оживленным – наконец-то наступила хоть какая-то ясность.

– Лидюша, с русским незнакомцем покончено, – сказал он жене. – Как я и думал, им оказался журналист из «Русских новостей», охотник за твоей прежней жизнью. Извини, но пришлось дать отступного.

– Зря. Что ему помешает явиться еще и еще раз? Лучше бы ты свел меня с ним, у него бы не осталось никаких иллюзий.

«Их у меня не осталось, – подумал Санин. – Как ни крути, от прошлого никуда не денешься, оно не только помогает обрести равновесие, но и подчас выбивает почву из-под ног»…

Через океан

Хлопоты с багажом решились как нельзя лучше: на первых порах было решено взять лишь самое необходимое, да еще какие-то дорогие вещи для каждого и для двоих. Правда, и таких набралось довольно много – на упаковку чемоданов и саквояжей с помощью Полин ушло несколько дней. А потом представители Трансатлантической компании прибыли и забрали чемоданы. Так что поездом в Гавр супруги Санины катили налегке и без остановок.

В порту, привязанный к громадным металлическим столбам-кнехтам, стоял белый корабль-гигант. Казалось, что в Гавре и домов-то таких не было. Уже на пирсе пассажиров встречали галантные стюарды и разводили всех по разным палубам в соответствии с классом билета. Санины путешествовали первым, у них была отдельная двухместная каюта сразу над туристским классом – в компании объяснили, что в ней меньше укачивает даже в шторм. Супруги шли за стюардом и недоумевали: как можно так легко ориентироваться в этом хаосе палуб, необычно широких для корабля лестниц и коридоров, помещений и дверей! Везде невероятная белизна, блеск и чистота. Уже потом они узнали, что членов команды здесь едва ли не больше, чем пассажиров, которых лайнер берет на борт.

В каюту с цифрами 327 на двери они попали через небольшую прихожую, с дверью в ванную комнату справа и встроенным шкафом для одежды – слева. Здесь уже стояли их чемоданы и саквояж, украшенные разноцветными наклейками. Каюта показалась им премиленькой комнатой с довольно широкими деревянными кроватями сбоку от иллюминаторов и мягким ковром меж ними. Был еще стол, застланный белой скатертью, на котором помещалась ваза с цветочками и брошюра с описанием лайнера и услуг для пассажиров и телефонами. В углу – небольшое трюмо. Все, за исключением четырех стульев, было привинчено к полу. Стюард, которого, конечно же, звали Жан, провел небольшую экскурсию по «апартаменту», показал, где должны стоять распакованные чемоданы, продемонстрировал все оборудование в работе.

Через какое-то время стюард оставил их вдвоем, предупредив, что лайнер отойдет от причала только в 12 часов ночи. Они могут отдохнуть и поужинать в ресторане на этой же палубе, могут прогуляться по городу, но на корабле надо быть за час до отправления. О выходе в море их заранее предупредят по радио, и они смогут понаблюдать за выходом в море с застекленной прогулочной палубы.

Лидия Стахиевна вдруг почувствовала себя настолько покойно в этой плавучей гостинице, что ей захотелось позвонить в парикмахерский салон и записаться на укладку волос. Перед отплытием, когда корабль заполнится пассажирами, сделать это будет куда сложнее – она вспомнила свое «аргентинское» путешествие. Взглянула на часы:

– Сашуня, отплытие ровно через восемь часов, в город мне не хочется. Распакуем чемоданы, отдохнем, вечером поужинаем в ресторане, а потом пойдем на палубу и увидим ночной город с высоты птичьего полета. В душ, чур, я – первая.

Когда жена пошла в душ, Санину захотелось пройтись по кораблю. Были здесь магазины, лазарет, библиотека и много всяких салонов. И каждый был оформлен ярко, броско, поднимая настроение. Особенно поразил громадный ресторан со стеклянными стенами – оказалось, самый большой такого рода в мире.

Вахтенный офицер, почувствовав в Санине первопроходца, похвастался еще одним новшеством: «Иль де Франс» оборудован катапультой для запуска гидросамолетов, которые доставляли на берег почту и наиболее нетерпеливых пассажиров, имеющих возможность позволить себе такое удовольствие.

Уже возвращаясь, Санин увидел, как в одну из соседних кают стюард проводил двух дам, одна из которых показалась ему знакомой. Услужливая память тут же подсказала имя той, с которой он не виделся по крайней мере больше тридцати пяти лет. Она промелькнула в его юности, оставив довольно болезненный след, который сумела заживить только Лидюша. Санин был уверен – их попутчицей в Америку стала Алла Назимова. Несмотря на то что сейчас ей, должно быть, уже за пятьдесят, не узнать ее было невозможно. «Зачем судьба посылает мне эту запоздалую встречу? – подумал он. – Только ли для того, чтобы получить ответ на вопрос, который когда-то очень мучил меня, а сейчас спокойно обитает на одной из дальних полочек подсознания?»

Александр Акимович поспешил в свою каюту. Лидия Стахиевна после ванны безмятежно спала. Раскрыв список пассажиров, он увидел то, что уже знал и без того: так и есть, она, Алла Назимова, и Глеска Маршалл. Санин лег на кровать поверх покрывала. Кровать оказалась в меру мягкой и удобной, и он запросто мог уснуть, если бы Лидию не разбудил надрывный кашель.

– А, ты уже здесь…Ну и что же ты там увидел?

– О, это куда грандиозней посудины, на которой мы «мчались» в Аргентину, – потом убедишься сама. У меня для тебя есть новость. С нами плывет Алла Назимова. Представляешь, я ее сразу узнал. Интересно, узнает ли она меня?

Санин вдруг решил поступить так: не звонить и не договариваться о встрече заранее, а столкнуться с Назимовой где-нибудь на корабле. Узнает его – разговор состоится, пройдет мимо – пусть так и будет.

Лидия Стахиевна, конечно же, знала о давнем романе мужа с начинающей актрисой Художественного театра. Во-первых, слышала – тогда многие жалели покинутого Санина, а во-вторых, перед женитьбой он сам ей все рассказал: «Я хочу, чтобы у тебя не было никаких тайн о моем прошлом. Еще хочу, чтобы ты знала: теперь, когда у меня есть ты, – никакого прошлого до тебя не существует».

– Да кто тебя-то не узнает? Слава богу, годы задели тебя рикошетом, оставив осенний след лишь на твоих упрямых волосах. – Лидия Стахиевна не сомневалась: такой комплимент понравится мужу, тщательно сберегающему свою осанку и здоровье, называющему здоровье своим рабочим инструментом. – Она путешествует одна?

– Нет, с молодой дамой, может быть, с дочерью, – Санин протянул жене список пассажиров и прочитал вслух: – Каюта номер четыреста сорок, Алла Назимова, Глеска Маршалл.

– Тебе хотелось бы с ней поговорить?

– Отчего бы и нет? Она – давнишняя американка, а мы – начинающие. Можем услышать много полезного. Да и времени у нас будет хоть отбавляй.

Санин намеренно включил в предстоящую беседу и жену, но уже знал, что обязательно встретится с Аллой тет-а-тет.

– Ладно, а отчего не поговорить? Действительно, Америка для нее – открытая книга.

Она вернула ему список пассажиров:

– Раз ты здесь уже такой всезнающий, разыщи и набери для меня номер телефона парикмахерского салона. Помнишь, перед прибытием в Буэнос-Айрес я так и не смогла сделать прическу: все дни и часы были расписаны еще на берегу.

Пока дамы говорили (а говорили они по-русски), Санин пошел в душ, так как время двигалось к ужину. Сегодня он брился особенно тщательно, особенно пристально вглядывался в свое лицо. И пришел к выводу, что морщин стало больше, а десятилетия занятий искусством не сделали почему-то его простое крестьянское лицо утонченнее. А вот тело не подвело – было крепким, немолодым, конечно, но по-прежнему надежным.

За ужином Аллы Назимовой не было. Санины сидели в полупустом зале. Зато они столкнулись во время прогулки по верхней палубе в ожидании отплытия. Алла шла под руку с молодой женщиной. Обе выглядели одинаково молодо. Встретившись с ним, Назимова, сперва улыбнувшись по-американски дежурно, вдруг озарилась искренней радостью:

– Неужто Саша? – потом, остановив свой взгляд на Лидии Стахиевне, продолжила: – Да, разумеется, это вы, господин Санин! Вы почти не изменились. А вы, конечно же, Лика Мизинова? Но мы с вами, к сожалению, незнакомы, хотя много о вас наслышана!

Вот и опять Лика Мизинова не дает ей покоя, возвращает в прошлое, которое, впрочем, так никогда от нее и не уходило. Санин воспользовался паузой, чтобы познакомить дам, и почти официальным тоном произнес:

– Моя супруга Лидия Стахиевна Санина – Алла Назимова.

– Санин, милый, не дуйтесь, если я что-то брякнула невпопад. То ли еще будет – мы ведь столько лет не виделись!

– Я знаю о ваших достижениях в Америке, – сказала Лидия Стахиевна, – и рада с вами познакомиться!

– О, пресса многое преувеличивает, но Америка, признаться, любит людей успешных. И мне, действительно, кой-чего удалось добиться, хотя миллионершей я не стала.

Ее спутница все это время держала Аллу под руку и с удивлением наблюдала за происходящим. Санину стало понятно, что Глеска Маршалл не понимает ни слова по-русски. Вспомнила об этом и Алла, обратившись к девушке по-английски.

Оказалось, Алла Назимова с подругой отдыхали в Ницце после серьезной и длительной работы над спектаклем «Траур по Электре», премьера которого с успехом прошла в Нью-Йорке. Узнав, что супруги едут не просто познакомиться с Америкой, а Санин приглашен в «Метрополитен-оперу», Назимова пожала ему руку:

– О, это признание! Честно, Санин, я рада вас видеть. Рада, что мы встретились на одном пароходе, рада, что вы плывете навстречу новому успеху, рада, откровенно говоря, что я когда-то в вас немножечко, ну самую малость, ошиблась. Правда, этому есть оправдание. Впрочем, – обратилась она к Лидии Стахиевне, – вы ведь не будете возражать, дорогая, если во время нашего путешествия я, улучив момент, украду у вас мужа на часок?

– Не буду, – просто сказала Санина. – Уверена, и ему будет о чем расспросить вас. В Америку мы плывем впервые.

Дамы удалились, а Санин был благодарен Назимовой за то, что она так легко и непринужденно договорилась о встрече с ним. Что она ему скажет? Столько всего было, слишком много мужчин прошло пред нею, чтобы помнить о каком то помощнике Станиславского, так беззаветно в нее влюбленном.

Они почувствовали, как корабль дрогнул, и увидели, что несколько маленьких, но сильных буксиров поначалу натужно и медленно стали уводить его от пирса. В этом, пожалуй, не было ничего интересного – озеро огней, представляющее собою корабль, медленно отпочковывалось от моря огней, представлявшего собою ночной Гавр. Но черная вода за бортом, темнота, рассекаемая светом, действовали завораживающе и не отпускали пассажиров от борта. Санин и Лидия Стахиевна стояли обнявшись, но мысленно находились сейчас в разных местах – каждый в своем прошлом.

* * *

Санин вспоминал свою последнюю, так много обещавшую ночь с Аллой. В тот раз уже не в дешевой меблирашке на Никитской, а в ее уютно обставленной квартирке на Маросейке, снятой богатым поклонником. Алла уже не боялась быть застигнутой врасплох, ибо решила расстаться с надоевшим стариком навсегда. Санин многое услышал в ту ночь о ней. Открывалась она ему искренне, со слезами на глазах. О том, как в десять лет ее изнасиловал и приобщил к сексу здоровенный умственно отсталый ублюдок, как избивал ее отец, вымещая на ней зло, причиненное неверной женой, ее матерью. А потом горько каялся и задабривал дочь подарками. О том, как научилась она играть на скрипке и с детства пела и играла перед публикой, участвовала в любительских спектаклях. О том, как переехала в Москву, чтобы стать актрисой, и жила в меблирашке, оплачивая жилье уборкой. В особо трудные времена приходилось расплачиваться и телом. Плакал и Санин, как ему казалось, от проснувшейся в ней любви к нему. А как же иначе, коли она ему доверяет всю свою жизнь? Это была какая-то надрывная, мистическая ночь, после которой Санин решил окончательно связать свою судьбу с Назимовой.

Он знал, что эта связь не нравится ни его сестре, ни матери, которые называли Аллу распущенной, грубо чувственной и вульгарной. Но сам Санин видел в Назимовой другое: сильного человека, который, несмотря ни на что, хочет, как и он сам, посвятить свою жизнь искусству. И на следующий же день он твердо заявил сестре, что полон решимости жениться на Назимовой. В каком-то истерическом потрясении он работал не покладая рук, пока Немирович-Данченко случайно не обмолвился, что его ученица Алла Назимова уехала в Бобруйский театр по его рекомендации. Как? Не сказав Саше ни слова? «Как она могла так поступить со мною после той ночи, которая так сроднила нас обоих?» – думал Санин, бегая из угла в угол. Он написал ей письмо в Бобруйск, но оно так и осталось без ответа. Катя торжествовала: сама судьба уберегла брата от этой ужасной особы. А Санина долго не оставлял вопрос: почему? Потом, как ему казалось, он нашел ответ: Назимовой в ее тогдашнем положении нужен был надежный человек, при деньгах, а не помощник режиссера, который даже на сносную роль в спектакле не может ей протежировать.

Спустя тридцать пять с лишним лет он другого, более лицеприятного для себя ответа на тот вопрос придумать не мог. Сейчас у него появилась возможность утвердиться в своей правоте. А зачем, собственно?

* * *

Лидии Стахиевне Назимова понравилась подкупающей простотой и непринужденностью в поведении, в манере вести разговор. В свои пятьдесят лет она выглядела моложавой и очень милой. И все это от уверенности в себе, в своем таланте. «Я растеряла себя, – думала Лидия Стахиевна. – А Назимова выстояла в своем желании стать актрисой», Подумать только, статистка, которую, как и ее саму, практически выгнали из Художественного театра, стала знаменитой американской актрисой! А Санин-то, Санин! Как воодушевился неожиданным свиданием! Действительно, он еще молод, если может так волноваться, встретив бывшую любовь. Ей этого не дано. Давно ушли из жизни почти все ее поклонники. Первым – Исаак Левитан, потом Антон Павлович, потом, совсем недавно, в 1929-м – Игнатий Потапенко отправился на «свидание» с их маленькой умершей дочерью Христиной. Вот еще жив, слава богу, Шаляпин, но он сейчас необычайно далек от нее. Сама же она засиделась на белом свете лишь благодаря Санину, его любви, признательности и заботе.

Нет, Санина она никогда не ревновала. Ни к его прошлому, ни к настоящему. Хотя он как-то и бахвалился – стоило, дескать, жениться, как его тут же стали замечать женщины. До нее доходили слухи, что еще там, в Москве, в него неоднократно влюблялись молоденькие актрисы, случалось такое и здесь, за границей. Но она знала мужа: теперь для него существовала лишь одна женщина, женщина-друг, женщина-бог. «И как же нелегко порой нести эту ношу, соответствовать его любви!» – подумала она и покрепче прижалась к мужу.

Корабль набирал ход, рассекая волны и темноту…

Алла Назимова

Атлантический океан, эта привольно разметнувшаяся между двумя континентами «орясина», здорово дал о себе знать: могучий корабль качало немилосердно. Выходить на палубу уже никому не хотелось. Сотни пассажиров, и среди них Лидия Стахиевна, обреченно лежали в постелях, с отвращением думая о любой еде. Санину же было совестно: он чувствовал себя вполне сносно, даже пытался шутить:

– Все дело в том, Лидюша, что ты – высокая и красивая, а я – широк и приземист. Центр тяжести у меня ближе к ногам, вот и раскачивает меня меньше.

На самом деле еще во время плавания в Аргентину один морской волк открыл Санину средство против качки – она не трогает тех, кто ее не боится и живет своим обычным распорядком. А значит, нужно работать, заниматься физическими упражнениями, увлечься хотя бы детективом и позабыть обо всем, в том числе и о расшалившейся стихии. И организм в большинстве случаев перестает реагировать на изнурительное раскачивание. Проснувшись рано утром, Санин, преодолев отвращение к каким-либо действиям, переоделся и спустился в гимнастический зал. Пробежка по периметру никакого удовольствия ему не доставила, но затем он нашел партнера по настольному теннису. Мячик делал невероятные сальто-мортале, прежде чем коснуться стола, но к этому в конце концов игроки привыкли и позабыли о качке.

Два дня, пока не утих ветер, он ходил в ресторан один. Нельзя сказать, чтобы зал пустовал, сидели американцы – а их можно было легко отличить от французов и других европейцев по развязной манере держаться и по тому количеству спиртного, которое они вливали в себя.

– В Америке сухой закон, месье, – объяснил официант Санину. – Вот люди и расслабляются на корабле. Иные богачи только ради доброй выпивки и отправляются в путешествие.

Санин приносил из ресторана разные вкусности для Лидюши, но даже к сладостям, к которым она по-прежнему питала слабость, жена не притрагивалась. Его советы преодолеть себя и подняться с постели, чтобы выйти, глотнуть свежего океанского воздуха и прогуляться, она не воспринимала. Преодолевать себя она не умела и не желала, Санину это было известно лучше, чем кому-либо другому на свете.

Нет худа без добра: Лидюша ночью стала меньше кашлять. Когда наутро третьего дня Санин проснулся после безмятежного сна и увидел, что Лидюша в ванне, у него возникло легкое подозрение, что океан наконец-то успокоился.

Она собиралась в парикмахерский салон, одевалась тщательно, как будто в гости: расчесала и подобрала по-прежнему густые волосы, уложив их на затылке, забраковала, отложив в сторону, платье, вместо него надела серую юбку, заранее отглаженную, блузку с маленьким стоячим воротничком и трикотажный жакет. Из двух пар одинаковой модели, но разноцветных туфель на низком каблуке выбрала светлые. Санин в халате лежал на кровати поверх покрывала, прикрыв им голые ноги.

– Саша, – обратилась она к мужу, – чтобы не скучать одному, созвонись «со своей Назимовой».

Никакой подковырки в ее словах Санин не почувствовал. Однако Лидюша на сей раз не угадала. Интерес к разговору с американкой у Санина почему-то не то чтобы совсем пропал, но значительно угас. Теперь им двигало скорее любопытство, нежели внутренняя потребность.

– Дорога длинная, еще успеется, – сказал Санин, размышляя о том, почему, собственно, так вышло.

Уже в дверях Лидия Стахиевна остановилась, повернулась к мужу:

– Сашуня, милый, не забудь, пожалуйста, две вещи. Во-первых, ты идешь на свидание с дамой. Во-вторых, мы едем первым классом, что требует определенного лоска. Надень костюм, который мы купили для Нью-Йорка, не забыв правильно застегнуть пуговицы… Кто недавно сказал, что к старости надо опасаться двух самых неприятных для окружающих пороков – неряшливости и скупости? Не ты ли?

Интересно, почему ожидание будоражит, а возможность расхолаживает? Санин размышлял над этим и будто совсем не слышал, что втолковывала ему жена.

– Саша, ты здесь?

– А кто здесь старый? – спросил Санин, демонстративно оглядевшись вокруг. – Не вижу…

– Здесь – никого, – засмеялась Лидия Стахиевна. – Словом, Санин, будь ровен, не выпрыгивай из себя. Не забудь, что ты – преуспевающий режиссер. Ты же еще и великий артист: вот и сыграй преуспевающего джентльмена. Ну, например, того же Немировича-Данченко…

Санин вскочил с постели, обнял жену и, глядя ей в глаза, проговорил:

– Ты не жена – ты ангел, прямо как моя мама переживаешь за меня… И знаешь: одно из двух – или твоя многолетняя и неустанная работа над этим мужланом Саниным уже принесла свои плоды, или, что маловероятно, люди наконец научились отличать зерна от плевел. Иначе никакой карьеры в такой тонкой сфере, как искусство, мне бы не сделать. Согласна? И будь покойна: несмотря на то что я и так уже джентльмен, тем не менее постараюсь исполнить все твои советы наилучшим образом.

Встретились они в небольшом уютном кафе, расписанном под Пикассо. «Иль де Франс» шел ровно, не звенели даже бокалы, как это бывает в поезде. Казалось, что они не на океанском лайнере, а в новом баре на людной улице Пасси в Париже, по соседству с домом. И может, оттого Санин не испытывал никакого волнения. К новому костюму он повязал бант, поцеловал Алле руку, отчего она неожиданно зарделась, заметив, что в Америке это не принято; сказал, что она чудесно выглядит, что было правдой; сам сел напротив и предложил выпить шампанского за встречу.

– Я столько натерпелась от пьянства других, что не пью, – сказала Алла, – но по такому поводу – так и быть.

Они чокнулись хрустальными бокалами, по европейскому обычаю глядя друг другу в глаза. Санину это показалось знаком искренности.

– Саша, я действительно рада нашей встрече. Я не раз думала о тебе, вспоминала наш скоротечный роман. И знаешь почему? Ты был единственным мужчиной, который меня не предал. Или не успел предать. Теперь я благодарна судьбе за возможность объясниться. Ты написал мне тогда, будто я оставила тебя из-за твоей бедности. Ты и сейчас так думаешь?

– Нет. Впрочем, не совсем так. Думаю, ты сочла меня не очень надежным, в том числе и из-за бедности.

– Хочешь правду? Все дело в том, что я не любила тебя. Правда, я поняла это много позже, когда встретила Орленева. Да и ты, как мне казалось, меня не любил. Я многое пережила тогда за свои девятнадцать лет, а ты и в свои тридцать был наивен и чист, как мальчишка. По сути, я была опытнее, старше тебя и понимала, что ты просто внушил себе эту любовь. Как внушил себе любовь к святому и чистому искусству и ходил, опьяненный ею. Если честно, многих в театре раздражала и смешила твоя восторженность. Но ты был хорошим артистом и режиссером, хотя и на вторых ролях, пытавшимся стать наравне с мэтрами. А они не подпускали к себе никого… Я же была никем, никакой актрисой, мне ничего не светило в Москве. Имела ли я право повиснуть на тебе, мешать твоей цели, да еще зная, кем считают меня твои близкие?

Санин был потрясен. Ему, который так тонко чувствует все нюансы на сцене, и в голову не могла прийти такая простая вещь: она его не любила! Ему казалось, что раз отдалась, проплакав у него на плече, то любит, конечно же… Как он был взволнован тогда этим чудесным открытием! И решил, что должен быть на высоте ее чувств, не предать их ни перед мамой, ни перед Катюшей, ни перед Дмитрием. Хотя брат, кажется, понимал его лучше других. А может, она права и в другом – он, художник, фантазер, действительно навоображал себе эту любовь, ведь ему так хотелось быть любимым, что-то значить хотя бы для одной женщины!

– Продолжай, – только и сказал он.

– Я тебя опять расстроила? Брось – все сложилось как нельзя лучше. Ты известный оперный режиссер, я – не последняя актриса в Америке. Мы плывем на шикарном лайнере. Ты женат на замечательной женщине и счастлив. А представь, если бы мы поженились?

– Продолжай, – повторил Санин.

– А еще тогда я начала понимать: никто – ни Немирович-Данченко, ни ты не дадут мне ни роли, ни счастья, если я сама не буду достойна этого. И начинать нужно на периферии. Встретиться с тобой перед отъездом – это еще раз поддаться твоей восторженности и, значит, снова обмануть тебя и себя. Потому и уехала без объяснений.

Алла рассказала о своей трудной любви к знаменитому актеру и режиссеру Павлу Орленеву, приехавшему на гастроли в Кострому, где Алла как московская актриса блистала в местном театре. Она стала его гражданской женой и исполнительницей главных ролей в труппе, которую тот основал.

– Он стал как бы моим личным режиссером, многому научил: виртуозному владению своим телом и голосом, пониманию пьесы, вхождению в роль. Мало кто знает, что труппа Павла во многом держалась на мне: я выхаживала его после запоев, кроила и шила костюмы, заведовала бутафорией и музыкальной частью. А он бил меня по пьяной лавочке, называл грязной жидовкой. Но я все терпела, не только потому, что была благодарна Павлу, я любила его, готова была с ним на край света. И оказалась с ним в Америке… В конце концов он меня бросил, уехал в Россию. Вообще же меня все мужчины предавали. Кроме тебя, да и то…

– Хочешь сказать, что не успел?

– Нет, Саша. Увидев вас вдвоем с Ликой Мизиновой, я так не думаю. Господи, какой она была красавицей! Мне она представлялась олицетворением настоящей русской дворянки, интеллигентки, не зря ее любил Чехов. И зачем ей были нужны театральные подмостки?

И тут Назимова увидела, как Санин изменился в лице:

– Ну вот, я снова испортила тебе настроение. Да, Санин, ты надежен и вовсе не предатель. Помню, я была очень рада, когда узнала, что ты ушел из Художественного. Я сомневалась, что ты способен на такой поступок. Так что, Саша, что Бог ни делает – все к лучшему. Сейчас ты – известный режиссер, я – не последняя актриса в Америке! Еще неясно, что было бы с каждым из нас, если бы мы тогда поженились… Впрочем, это я уже тебе говорила.

В конце концов, они стали рассказывать друг другу о своих успехах, и Санин сказал, что видел ее в кино в «Невестах войны» и еще в ряде фильмов, что она выглядела ничуть не хуже, чем Мэри Пикфорд. И говорил об этом как специалист, дав понять, что и сам снимал кино. Назимова показала фото, подаренное ей немецким драматургом Герхартом Гауптманом, с надписью: «Русской Дузе». И в свою очередь, хвалила Санина, повторив, что контракт с «Метрополитен-оперой» – поистине звездный успех.

Как бы там ни было, в каюту он шел в приподнятом настроении: похвала всегда действовала на него возбуждающе. Он даже попытался скрыть свое воодушевление, чтобы это не покоробило жену.

– Должен сказать, что тебе сделали замечательную прическу, выглядишь ты просто великолепно! А что касается Назимовой, видишь ли, она напрочь разочаровалась в мужчинах, стала… лесбиянкой. Она живет с подругой, которую мы видели.

– Ну, однополой любовью нынче никого не удивишь, – рассмеялась Лидюша. – А что еще нового она тебе сообщила?

– Она жалеет, что у меня не будет возможности показать себя в русских операх. По ее мнению, Америка переполнена евреями – эмигрантами из России, они любят русское искусство, русский язык и сделали бы меня знаменитым. И еще: оказывается, в 1904 году они с Орленевым гастролировали в Ялте и Чехов пригласил их на ужин. Орленев даже вернул Антону Павловичу старый долг. Чехова это растрогало, позабавили рассказы Орленева о бродячей театральной труппе, и Антон Павлович пообещал Орленеву написать специально для него комедию на эту тему…

– Вы говорили о Чехове и обо мне? – насторожилась Лидия Стахиевна.

– Поверь, Лидюша, нет. У нее – небольшое поместье под Нью-Йорком под названием «Хуторок», и она пригласила нас побывать там, когда мы мало-мальски обустроимся.

– А у меня – новое знакомство. Услышав разговор по-русски, ко мне подошла молодая и очень симпатичная особа. Плывет в Нью-Йорк к своему возлюбленному. Сегодня она будет ужинать с нами. Зовут Юлия. Ты не против?

– Я очень рад, надеюсь, вы подружитесь…

Привет из Москвы

Юлия чувствовала себя не в своей тарелке. Похоже, за долгую и стесненную жизнь в Праге, где они с матерью, исполнительницей романсов и народных песен, оказались после Гражданской войны, отвыкла она от людей своего круга и путешествие в первом классе, судя по всему, немало ее смущало. Было ей уже за тридцать, но застенчивость и робость, легкий румянец были ей к лицу и делали моложе своих лет. Санин подумал, что Лида привлекла Юлию не столько родным языком, сколько всегда сквозившей в ее голосе доброжелательностью. И сам он постарался быть как можно проще и гостеприимнее, что, собственно, не составляло для него никакого труда. Он всегда был самим собою.

– Итак, Юленька, – вы разрешите мне вас так называть? – вы простили своего возлюбленного и рискнули отправиться к нему? – спросила гостью Лидия Стахиевна, понимая, что той надо выговориться.

– Не знаю, право, будет ли интересна эта история Александру Акимовичу?

– А вы не стесняйтесь, он – свой, все женские проблемы принимает близко к сердцу. А потом не забывайте, он режиссер, ему интересны нюансы чувств и отношений. К тому же у него всегда наготове хороший совет. А впрочем, он может отвлекаться и ничего не слышать, – легко уколола Лидия Стахиевна мужа.

Санин улыбнулся обеим и стал всерьез изучать меню.

– Собственно, все так и вышло, как Владимир обещал: вызвал меня в Америку, когда встал на ноги. Правда, за эти годы он успел там жениться и сейчас разводится… Простила ли я его? Сама не знаю. С одной стороны, я еду в Америку на его деньги, значит, вроде бы простила. Но, честное слово, я убедила себя в том, что еду не к нему, а к себе. Вы понимаете, у меня нет другого выхода? Умерла мама, в Праге у меня никого не осталось, нет никаких шансов найти работу, научиться чему-нибудь. А в Америке, как он пишет, я могу бесплатно выучить английский, поступить в колледж и стать, например, медсестрой. Как бы там ни было, я так и сделаю. А с него я взяла обещание, что он не воспользуется моей беспомощностью… Как вы думаете, простила я его или нет?

Санин видел: не только простила, но и любит по-прежнему. Эта женская уловка насчет близости по желанию, трезвый расчет на самостоятельность в чужой стране разлетятся в пух и прах при первом же свидании…

– Вы спрашиваете меня? – спросила Лидия Стахиевна. – Мне думается, не только простили, но и все еще любите. Впрочем, давайте отложим наши предположения до берега.

В это время сквозь многоголосый шум ресторана Санин уловил обрывки русской речи. Оглядевшись, понял, что русские сидят в соседнем ряду, через два столика от них. Двое молодых людей в одинаковых серых двубортных шевиотовых костюмах и пара средних лет, в отличие от своих собеседников, одетых неформально. Прислушавшись, он понял, что путь в Нью-Йорк свел вместе двух советских автоинженеров, отправляющихся на стажировку на заводы Форда, и дипломата, возвращающегося с женой из отпуска. Санин так долго не видел соотечественников, что долго боролся с искушением подойти к ним и заговорить. И все-таки подошел.

– Извините, товарищи! Похоже, что вы совсем недавно из Москвы. Я же уже восемь лет работаю на Западе и донельзя соскучился по Родине. Вы позволите отнять у вас несколько минут?

– Пожалуйста, милости прошу, присаживайтесь, – дипломат указал на свободный стул. – Позвольте представиться: Павел Денисович Прохоров, сотрудник инженерного отдела «Амторга» в Нью-Йорке. Моя жена – Татьяна Николаевна. А это, – он указал рукой на своих соседей по столу, – надежда советского автомобилестроения, молодые инженеры Аркадий Федорович Золотов и Александр Петрович Санников.

Санин отметил, что Аркадию Федоровичу и Александру Петровичу было едва ли по двадцать пять, что в своих с иголочки костюмах они чувствовали себя не очень уютно.

– Санин Александр Акимович – театральный режиссер, – представился он, усаживаясь. – Так расскажите же, как там Москва? – спросил он, обращаясь ко всем и ни к кому в отдельности.

– Вы когда уехали из Москвы? В двадцать втором? Так вы ее уже не узнаете. Город отряхивает с себя пыль старых веков, строится, расширяется. В Москву со всех концов страны съезжаются талантливые люди, учатся, строят заводы и фабрики. Скоро откроется первая линия метро, а по количеству автомобилей Москва обязательно перегонит Париж!

Молодой человек выпалил это почти одним духом, а Санин спросил:

– А играют ли мальчишки в снежки? – Ему до сих пор казалось, что игра в снежки – это убедительный показатель безмятежного счастливого детства. В тяжелые послереволюционные годы он ни разу не видел в Москве мальчишек, играющих в снежки. Они ходили вечно голодными, укутанными в тряпье.

– Ну а почему бы им и не играть? Снегу зимой в Москве хватает… Впрочем, у московских мальчишек теперь другие, более полезные занятия – в технических кружках они конструируют модели планеров, подводных лодок, устраивают спортивные состязания – готовятся стать взрослыми и строить новую жизнь.

Татьяна Николаевна заметила, что такой ответ скорее расстроил режиссера, нежели обрадовал. И ей стало немного жалко этого человека, который и спросить-то ничего толком не может о своей бывшей Родине.

И действительно, после такого ответа Санин уже передумал расспрашивать о том, ходят ли сейчас люди в театры, какие пьесы ставятся, как поживают Малый театр, МХАТ… Жаль, что вопрос его оказался невпопад, что разговор не сложился и к нему не подключился Прохоров. Впрочем, ему по рангу без необходимости и не положено вступать в досужие разговоры за границей. А как дипломат он мог бы проконсультировать Александра Акимовича по давно волнующему его поводу: не закрылась ли страна для таких, как он, выехавших за границу легально? На каких условиях и когда можно возвратиться домой?

– А вы, Александр-Акимович, вижу, не из бывших буржуев! – вступила в разговор Татьяна Николаевна. – Те к нам не подходят, общаться гнушаются, – сказала она, видимо для того, чтобы польстить режиссеру. – Где вы работали, как же оказались за границей?

– Извини, Танечка, я тебя перебью, – сказал ее муж и сам обратился к Санину:

– Простите, господин Санин, вам фамилия Шухмина о чем-нибудь говорит?

– Вера Александровна? Конечно же, это замечательная актриса Малого театра, красавица! У нее был огромный успех в роли графини Дианы де Бельфьер в спектакле «Собака садовника»[3]. Представляете, на следующий день после премьеры, в голодном девятнадцатом году, она где-то раздобыла коробку замечательных конфет!

– Значит, это вы! Видите ли, Вера моя двоюродная сестра. И «Собаку садовника» я смотрел по ее приглашению. Вера еще долго уверяла, что Александр Акимович Санин – самый лучший режиссер и что в ее успехе как минимум семьдесят пять процентов вашей заслуги. И очень огорчилась, узнав, что вы уехали за границу. Господи, сколько лет прошло! А конфеты-то, между прочим, помог раздобыть ей я!

– Что ж, в таком случае, хоть и с опозданием на двенадцать лет, я говорю вам большое спасибо! – полушутя-полусерьезно произнес Санин, обращаясь к Прохорову. – Извините, мои дамы просят меня возвратиться. Но я бы хотел, Павел Денисович, продолжить наш разговор. Если вы, конечно, не возражаете?

– Отчего же, с удовольствием. Давайте проводим наших дам, а сами вернемся, посидим в баре, выпьем по бокальчику пивка, вспомним молодость! Вы любите пиво? – И услышав утвердительный ответ Санина, предложил: – Позвоните, когда будете готовы!

Когда Санин подошел к своему столу, Лидия Стахиевна как раз прощалась с Юлией.

– Вы обещаете, что позвоните и приедете в гости к нам, когда мы с Александром Акимовичем обустроимся?

– Конечно же, Лидия Стахиевна, спасибо вам. Как мне было плохо на этом роскошном корабле одной, без друзей и общения – я ведь кроме русского и чешского никаких других языков не знаю! А теперь, нежданно-негаданно, у меня уже есть свои знакомые даже в Нью-Йорке. Уверена, Александр Акимович, мы с Владимиром станем свидетелями вашего триумфа в «Метрополитен-опере»!

* * *

Санин любил пиво и пил его не только в жару, чтобы утолить жажду. Любил за «коммуникабельность, демократичность», за неспешность разговоров под бокальчик доброго пивка. Ни Париж, с его культом сухого вина, ни жена, с ее неприемлемостью этого мужицкого напитка, не сумели погасить в нем любовь к этому напитку. А потому предложение дипломата встретиться в баре он воспринял как добрый знак. Бар поражал простотой оформления: мрамор и дерево стоек, простые столы и стулья, стекло бокалов и иллюминаторов. Такой вполне можно было встретить, например в Мюнхене, Берлине, в Праге и Милане. И тут Санину показалось, что он вполне проник в замысел дизайнеров, оформлявших все на этом огромном лайнере: пассажир должен чувствовать себя уверенно, как на земле. И только огромный ресторан со стеклянными стенами должен поражать воображение океанским раздольем и величием!

Александр Акимович пришел немного раньше назначенного срока. Посетителей в баре было немного, и, выбрав себе удобный столик в дальнем углу зала, он договорился с официантом о том, чтобы счет был подан ему. Павел Денисович появился точно в обусловленное время.

– В благодарность за конфеты пивом сегодня угощаю я, – предложил Санин. – Какое пьете – темное, светлое?

– Что ж, спасибо, – просто согласился дипломат. – Конечно же, светлое. Темное – тяжеловато, не понимаю, почему дамы отдают предпочтение ему.

И тут их вкусы совпали. Санин заказал по бокалу светлого баварского и рыбное ассорти. Когда оба сделали по глотку, Александр Акимович, глядя прямо в глаза дипломата, произнес:

– Откроюсь вам полностью, ничего не тая и не скрывая. Сказать, что я соскучился по Москве, взрастившей меня, давшей мне все – профессию, жену, возможность заниматься любимым делом, – это ничего не сказать! Сказать, как я соскучился по русским людям, – значит ничего не сказать! Почти десять лет я в отрыве от моей благословенной и великой Родины, работаю на Западе, прославляю ее великое искусство, которое бесконечно люблю, которому поклоняюсь. Всякое бывало – болел, впадал в депрессию, но когда сотни людей аплодировали русскому искусству, душа моя ликовала, силушки прибавлялось. Вот сейчас еду в Нью-Йорк, первый русский, который будет там главным режиссером, ставить оперы!

Прохорова буквально захватил горячий поток слов. Он видел перед собой уже далеко не молодого седеющего человека, напору, темпераменту и горячности которого мог позавидовать и иной тридцатилетний. Если говорить честно, его немало смущал прямой взгляд, стесняла речь и сам Санин со всем этим неожиданным и страстным самовосхвалением, которое и слушать-то было неловко. Хорошо, что в такие моменты на помощь приходил бокал с пивом. О своем же Санин, казалось, забыл.

– Но я всем этим счастлив и несчастлив! И сейчас вы поймете почему, дорогой Павел Денисович. Мне очень хочется принять участие в новой жизни моей Родины, очень хочется вслушаться в ее пульс и вновь, как в мои золотые годы в Москве, творить новое в сфере театрального искусства! Я раздираем между жизнью на Западе и моей любовью к Родине. Где бы я ни был, я всегда остаюсь русским, в этом моя гордость и мое счастье! Вы, думаю, знаете, что я не бежал от новой жизни за границу, а уехал законно, с разрешения члена правительства, чтобы спасти мою больную жену. При той медицинской разрухе, которая царила тогда в Москве, уверяю вас, ее уже не было бы со мной. Сейчас она все еще тяжело больна, но по крайней мере жива, плывет со мной в Америку. Ее жизнь, ее здоровье держат меня, глубоко русского человека, на чужбине, поверьте, дорогой Павел Денисович. Я регулярно визируюсь со всеми документами в российских посольствах. Но если была бы хоть какая-то возможность приезжать в Советский Союз, в мою Москву, поработать там ради ее замечательных людей, чтобы не отрываться от их жизни, был бы счастлив!

«Что ему на это сказать?» – пронеслось в голове у Прохорова. В глубине души он был уверен: приехать Санин в Москву сможет, а вот снова выехать поработать за границей – вряд ли, тут уж и болезнь жены не поможет. Сам бы он на его месте уж точно бы не рискнул.

– Если откровенно, не знаю, что вам и ответить, Александр Акимович. Вы ведь когда-то работали вместе с Мейерхольдом, не правда ли? У него сейчас в Москве свой театр, так и называется: Драматический театр имени Мейерхольда. Ставит он современные пьесы, ставит интересно, новаторски.

Он поднял бокал и чокнулся с Саниным, который явно не понимал, к чему клонит дипломат. А Прохоров, сделав несколько глотков и закусив бутербродом с осетриной, который тут же соорудил, продолжал:

– Незадолго перед отъездом видел я там один спектакль драматурга Юрия Олеши – «Список благодеяний». Сюжет ее каким-то образом перекликается с вашей историей. Молодая, но уже известная актриса мечтает о Европе, о Париже, мечтает увидеть свою тень на камнях старой Европы. У нее есть дневник, в котором два списка: один – список преступлений советской власти против личности, другой – список ее благодеяний для народа. Дело, однако, не в дневнике, а в ее двойственном отношении к жизни в Советской стране, которая дала ей славу, но не дала возможности пожинать ее плоды. Актриса, игравшая Гамлета «новому человечеству», живет рядом с нищенкой, в грязном доме. Вот это она считает главнейшим преступлением советской власти против нее лично. И вот эту актрису посылают в командировку в Европу… Она собирается, размышляет, брать ли с собою дневник. И тут появляется представитель рабочих, благодарит за спектакль и вручает на дорогу букет жасмина, ее любимых цветов. Она растрогалась, просит передать рабочим благодарность и заверить, что скоро вернется и очень гордится тем, что она артистка Страны Советов. Хотя сама себе при этом, кажется, не слишком верит. Париж, однако, не оправдал ее ожиданий, более того, пребывание там складывается драматически в результате провокаций русских белоэмигрантов. Актриса решает вернуться в Россию чуть ли не пешком через всю Европу, хотя и чувствует себя предательницей. Но попадает на демонстрацию французских рабочих, которые перечисляют свои требования к правительству. А это не что иное, как уже осуществленное советской властью: практически список благодеяний из ее дневника. Потрясенная, она заслоняет собою французского коммуниста от выстрела белогвардейского провокатора. Смертельно раненная, она просит накрыть ее тело красным флагом.

– Что же, довольно своеобразное возвращение домой, – сказал в задумчивости Санин. – Но должен заверить вас, что я, хотя и жил среди отвратительной пропаганды против моей Родины, никогда, нигде, ни единой мыслью, ни единым взглядом, ни единым побуждением, ни единым словом, а тем более действием, вольно или невольно не позволял выступить против советской власти. И хотел бы когда-нибудь вернуться в Россию живым, с красным, а не под красным флагом.

– Боюсь, я утомил вас этим сюжетом, – усмехнулся Прохоров. – Но позвольте еще несколько слов о реакции общественности на этот спектакль. Среди откликов и рецензий было много таких, что обвиняли и автора пьесы, и режиссера, и исполнительницу главной роли Зинаиду Райх, между прочим, жену Мейерхольда, а заодно и всю «гнилую» интеллигенцию чуть ли не в предательстве интересов рабочего класса. А актрису Гончарову, героиню Райх, сделали прямо-таки записной предательницей…

– Но когда Дягилев представлял свои «Сезоны» в Париже, никто не считал нас предателями… Наоборот, Россия гордилась своим почетным местом в сокровищнице мирового искусства.

– Другое время, другая страна, другое окружение и другие песни… Вот победит мировая революция, и все опять станет на свои места. Поверьте, дорогой Александр Акимович, мне лично жаль, что вы не в Москве. Помню, возвратившись на короткое время с Южного фронта, я видел вашего «Посадника» в Малом. Что знал автор пьесы Толстой о революции? Ничего. Что он знал о нашем времени? Ничего. А мы сидели в зале в потертых шинелях, только что вернувшись с фронтов, смотрели ваш спектакль и чувствовали, что молодая революционная республика победит!.. Мне искренне жаль, что так сложились ваши обстоятельства.

– Спасибо за добрые слова, но откровенно скажу вам: и тогда, и сейчас я меньше всего думал о политике. Я страстно хотел одного – чтобы на сцене возобладала великая правда жизни. Зрительские же ассоциации, поверьте, в мою задачу если и входили, то опосредованно, в последнюю очередь. Хулить или хвалить за них художника несправедливо.

И вдруг Прохоров переменил тему:

– Как вам наш корабль? Вы слышали, что во Франции строится новый, похлеще этого? Что-то вроде «Титаника»? И проектирует его вроде бы русский инженер из эмигрантов, некто Юркевич.

Санин был совсем обескуражен этим. Ясно, что дипломат не склонен продолжать беседу, не склонен ни давать советов, ни тем паче обещать что-либо. Да и легкомысленно было надеяться на это: хорошо, что вообще заговорил, при его статусе и это – риск.

– Нет, знаете ли, не слышал. Я, признаюсь, вообще далек от техники и, честно говоря, с трудом представляю что-то пограндиознее этого колосса. – Тут Александр Акимович вспомнил про свой бокал и поднял его: – Что ж, Павел Денисович, благодарю вас за беседу. Буду рад свидеться, если выберете времечко и приедете в Нью-Йорк на мой спектакль в «Метрополитен-опере». А будете писать Вере Александровне, передавайте привет и пожелания успехов от Санина! Я человек не завистливый, но, поверьте, завидую ей, что она в Москве, среди родных стен и людей!

– Не завидуйте ей и простите меня, что не сказал вовремя: Верочка скончалась еще шесть лет назад, в двадцать пятом году, после в общем-то не очень сложного заболевания, когда, казалось, мы пережили уже самое тяжелое время. Так что вашу заботу о здоровье супруги я вполне разделяю.

Когда Санин возвратился в свою каюту, Лидия Стахиевна поразилась перемене, происшедшей в нем.

– Сашуня, что стряслось? Такое впечатление, что ты собирался прямо с корабля отправиться в Москву, а в кассе сказали – билеты не продаются, потому что Москву снес цунами!

– Знаешь, Лидюша, ты почти угадала, – с грустью признался Санин. – Из разговора с этим в общем-то доброжелательным ко мне человеком стало понятно, что Москва для нас пропала, что путь туда для нас заказан навсегда.

– Я уже говорила тебе: твоя беда и твое счастье в том, что ты – неисправимый фантазер и прожектёр.

– А ты, Лидюша, наоборот, слишком легко поддаешься обстоятельствам, так что наш союз – благотворен. Я устроен так, что делаю все от меня зависящее, чтобы воплотить свою фантазию о будущем в жизнь. Еще мама когда-то говорила: убежишь – не убежишь, а побежать надо. Вот если ты все сделал, чтобы убежать, а убежать не удалось, – тогда обстоятельства. Я тяжело примиряюсь с обстоятельствами. Мне часто видится, что я иду по Москве… И хорошо. Без этой навязчивой фантазии, уверен, никогда России не увижу.

* * *

На четвертые сутки пути на «Иль-де-Франс» сложилась небольшая русская компания, к которой присоединился и француз Виктор. Он с грехом пополам говорил по-русски и был влюблен в русскую оперу, ходил на представления Санина и много слышал о нем. В довершение всего похвастался: у него неплохой бас, а в репертуаре – «Эй, ухнем!», песня, которую он спел для Санина и Лидии Стахиевны по-русски, подражая Шаляпину. Как оказалось, Виктор отвечал за традиционный самодеятельный концерт, представляемый обыкновенно вечером накануне прибытия в Нью-Йорк. Его предложение было неожиданным:

– Мсье Санин, от имени капитана прошу вас быть режиссером и ведущим концерта, который мы обыкновенно устраиваем накануне прибытия в Нью-Йорк. Я дам вам список артистов из команды, мы вместе привлечем таланты из пассажиров…

Санин вопросительно посмотрел на жену, а потом с деланным равнодушием отказался:

– Благодарю вас за оказанную честь. Впрочем, вот разве Лидия Стахиевна согласится принять участие в концерте в качестве аккомпаниатора и исполнительницы.

На репетиции отводился всего один день. Но Санина это лишь подстегнуло. Виктор пригласил артистов на сцену театра. Санин сумел их просмотреть и прослушать. «Профессионалов» из команды из-за нехватки времени счел возможным останавливать. Артисты из пассажиров – а таких набралось почти на полконцерта – стеснялись, но Санин заводил их с полуоборота:

– Вы решительны и талантливы, а это уже успех! – говорил он мужчинам. – Итак, пробуем! Лидюша, аккомпанемент! Замечательно, но свободнее, увереннее! Смотрите, как сделаю я!

– Вы красивы и обаятельны, одно ваше появление на сцене уже вызовет аплодисменты, смелее! – уверял он актрис.

И действительно, появление каждого артиста встречалось громкими аплодисментами: Санин рассадил по определенному плану свободную от работы часть команды и дал каждому строгое указание на этот счет. Но клакеры понадобились лишь на раскрутке, а потом концерт пошел как по маслу.

Очень отличились русские. Лидия Стахиевна не только аккомпанировала, но и с успехом спела романс «Я ехала домой».

Выступила и Алла Назимова, исполнив несколько русских романсов на слова великого князя Константина Романова – поэта К.Р. Один из советских инженеров, оказавшийся родом с Украины, сплясал гопака, и, когда вприсядку прошелся по сцене, зал бисировал.

На концерте случился и небольшой инцидент. Готовясь к выходу на сцену, эквилибрист с огнем нечаянно уронил факел. Вспыхнул небольшой пожар. Кто-то бросился тушить, другие застыли словно в оцепенении. Нельзя было допустить паники в зале. Как раз заканчивался последний номер первого отделения, когда со сцены пахнуло дымком. Санин вышел к зрителям и, широко улыбаясь, объявил:

– Пока наш жонглер с факелами готовит реквизит, я, так и быть, сам тряхну стариной и прочту небольшой монолог Фокерата-отца из «Одиноких» Герхарта Гауптмана. Последний раз я играл эту роль в Ялте в девятьсот первом году.

Память не подвела Александра Акимовича. Закончил он под аплодисменты зала, поклонился, зашел за кулисы и увидел, что огонь легко потушен. Он вышел и объявил антракт:

– А после антракта, как я и обещал, – эквилибрист с факелом Жак Маджи!

Но наибольшим успехом пользовался все же Виктор. Когда он пел «Эй, ухнем, еще разик, еще раз!», Санин заставил весь зал подпевать ему. Вызывали их с Лидией Стахиевной три раза.

– Надо же, никогда не думала, что меня это так увлечет и взволнует, – молодая и совсем здоровая Лида смотрела на него. – Спасибо, что подбил меня на это мероприятие.

За кулисы пришел капитан и признался, что столь успешного концерта на корабле не было за всю историю плавания. Вся русская компания была приглашена в капитанские апартаменты отметить успех бокалом бургундского.

В таможенном зале Нью-Йорка артистов узнавали, подходили, пожимали руки, американцы говорили «Гуд джоб, мистер Санин!» («Хорошая работа»). Вся русская компания на прощанье перецеловалась, обменялись телефонами. Назимова взяла с Саниных обещание посетить ее «Хуторок».

Возлюбленный Юлии, Владимир Гринберг, оказался довольно солидным, уверенным в себе человеком. Все страхи Юлии прошли, и она сумела шепнуть Лидии Стахиевне, что для нее снята обставленная квартира на Стэйтен-Айленд, куда они и укатили на личном автомобиле Гринберга.

В большом зале по выходе из таможни пассажиров ожидали толпы встречающих. Некоторые стояли с небольшими плакатами, на которых крупно были написаны фамилии. На одном, который держал в руках довольно полный негр лет сорока, Санин с удивлением увидел и свою.

– Джошуа Робертсон, – назвал себя встречающий, – помощник мистера Джулио. Он просил извиниться, что из-за срочного дела сам не встретил вас, мистер Санин. Где ваш багаж?

Подошли носильщики-негры, заблаговременно нанятые, забрали чемоданы. Новенький «Форд», также с черным водителем, отвез их в гостиницу в Манхэттене. Оказалось, что их номер за первые три дня проживания театр уже оплатил. Прощаясь, Джошуа Робертсон сказал, что Санину даются два дня на отдых после путешествия.

– Да, с американцами можно работать, – удовлетворенно сказал Александр Акимович жене.

Нью-Йорк поразил их воображение. Они и раньше слышали о небоскребах, об огромном количестве машин на широких улицах, но, оказавшись в водовороте снующих туда-сюда автомобилей и вроде бы безучастных к этой суете людей, белых, черных и желтых, стремящихся куда-то лишь по одному им известному плану, трудно было не поддаться легкой панике. В ровный монотонный гул улицы то и дело врывались крики всезнающих мальчишек и солидных продавцов газет, и казалось, что именно они здесь истинные хозяева, именно по их указаниям движется этот грандиозный беспорядок. Но стоило зайти, например, в кафетерий, как ощущения менялись. Громадный зал, сотни людей, а все – и оборудование, и персонал – действуют четко и слаженно. Посетителей здесь сделали частью этого кухонного конвейера: они сами берут понравившиеся им блюда, ставят на поднос и постепенно движутся к кассе. Позже Санин имел возможность убедиться, что на любом производстве здесь, как в театре у хорошего режиссера, каждый четко выполняет свою функцию, а все вместе являют собой образец слаженности. А взглянув на множество авеню и стрит с высоты «Эмпайр Стейт-Билдинг», он понял, что броуновское движение машин и людей внизу напоминает муравейник, где беспорядок лишь кажущийся.

«Метрополитен-опера»

В кабинете с табличкой «Директор» Санин увидел невысокого полного лысеющего человека в костюме, в жилете, с зализанными вверх редкими волосами. Он с неожиданной для своего возраста энергией, широко улыбаясь, подхватился из-за стола и вышел навстречу Санину:

– Приятно увидеть вас в Нью-Йорке, мистер Санин. Садитесь, пожалуйста. Разрешите называть вас Александр? Итальянцу так проще, да и потом, мы ведь, кажется, ровесники? Как вы добрались через океан? Здорово покачало?

– Океан обнаружил свой нрав лишь в первые дни. Представьте, Джулио, на корабле я встретил свою давнюю приятельницу по Московскому Художественному театру, с которой не виделся больше тридцати лет. Она – американская актриса Алла Назимова…

– Алла Назимова? У нас она слывет кинозвездой и, кстати, одно время была довольно высокооплачиваемой… Надеюсь, вы хорошо устроились и отдохнули? Как чувствует себя ваша супруга после трансатлантического путешествия?

Тут Александр Акимович осознал, что интерес Гатти-Казаццо к нему – не что иное, как формальность, что времени мало и ему не терпится быстрее приступить к делу. И ему уже не удастся начать разговор так, как он собирался вначале.

– Спасибо, все замечательно. Огромное спасибо за встречу, за гостиницу. Признаться, не ожидал.

– Через месяц, когда уже немного освоитесь в Нью-Йорке, вам понадобится небольшая квартира в Манхэттене. Уверен, наше сотрудничество принесет новую славу «Метрополитен-опере».

Нет, видимо, Санин слишком поспешил с выводом. Он чуть не расплакался от неожиданного комплимента и от нахлынувших на него чувств. Встал со стула и произнес с неожиданной патетикой:

– Джулио, вы многое сделали для русской музыки, открыв миру Шаляпина. Надеюсь, что не пожалеете и о том, что пригласили в «Метрополитен-оперу» русского режиссера.

– В «Метрополитен. – опере» свои традиции, но, думается, театру нужны и новации. А вы, Александр, как раз тот режиссер, который способен внести новый дух, сохранив лучшее из традиционных ценностей. Вашим партнером будет Туллио Серафино и другие дирижеры мирового уровня, сделавшие себе имя в Америке… Что предпочитаете: чай, кофе? К сожалению, ничего более крепкого предложить не могу. Вы, наверное, уже осведомлены о взаимоотношениях Америки со спиртным?.. Вот, здесь список опер, над которыми вам придется поработать в эти два сезона.

Гатти-Казаццо протянул Санину лист бумаги: «Симон Бокканегра» Верди, «Лоэнгрин» Вагнера, «Лакме» Делиба, «Сомнамбула» Беллини, «Ночь Цораймы» Монтемецци в сезоне 1931/32 года, «Электра» Штрауса, «Император Джонс» Грюнберга.

Все имена, все оперы были ему в той или иной степени знакомы, кроме «Императора Джонса». Гатти-Казаццо, словно читая и обдумывая репертуар вместе с ним, заметил:

– «Император Джонс» – опера американского композитора Луи Грюнберга. Вы возьметесь за нее впервые, но рядом с вами всегда будет сам Луи. Уверен, вам понравится и музыка и он сам. Зная ваш стиль, мне кажется, что вашим коньком в этом сезоне будет Вагнер.

Конечно же, Санин не мог не спросить, почему в репертуаре нет ни одной русской оперы.

– Я знаю, что в русских постановках у вас нет соперников… Но «Садко» и «Сорочинская ярмарка» были в репертуаре совсем недавно. К сожалению, кассовые сборы оставляли желать лучшего, – директор развел руками.

Санин не мог не вспомнить о триумфе своего «Садко» в Париже, но, естественно, промолчал, пожалев о том, что его не пригласили в «Метрополитен» два года назад.

Потом было знакомство с театром. Увидев громадный зал, огромную сцену, Санин почему-то не испытал священного трепета. Он сразу же подумал о том, что с «Лоэнгрином» здесь есть где развернуться, а вот над тем, как решить в этих условиях мелодраматическую «Сомнамбулу», как добиться гармонии пространства и действия, чтобы не потерять лиричности произведения великого Беллини, конечно же, придется поломать голову.

– Хочу вас сразу предупредить, Александр, – услышал он голос Гатти-Казаццо, – у нас здесь не Европа и не благотворительное заведение. Все стоит денег, за которые платят акционеры театра. А потому количество репетиций надо ограничить, причем режиссерские и музыкальные репетиции желательно совмещать. Но вы – профессионал, а потому такой порядок вас не особенно должен беспокоить.

Позже, рассказывая о первом посещении театра, Санин сказал Лидии Стахиевне:

– Как я понял, главный критерий здесь – не мнение критики и реакция зала, а уровень дохода, который приносит спектакль, и срок его пребывания в репертуаре. Словом, деньги. В связи с этим довольно жестко регламентируются расходы на постановку. А режиссер здесь – что-то вроде подручного дирижера. Во всяком случае, фамилии режиссеров история театра не сохранила.

С присущим ей оптимизмом, когда дело касалось мужа, она предположила:

– Что ж, ты будешь первым, с кого начнется новая история «Метрополитен-оперы».

* * *

Лидия Стахиевна проснулась довольно поздно. Она даже не слышала, как муж собирался в театр, не видела, что он надел, так как ушел необычно рано. Заглянув в шкаф, поняла, что наступили будни: как и в Париже, пошел в изрядно помятых «репетиционных» брюках и толстой вязаной кофте. Все эти дни они много говорили о новом театре. По его мнению, вполне удастся найти общий язык с главным дирижером итальянской труппы Туллио Серафино, да и со всей труппой.

– Понимаешь, Лидюша, несмотря на то что «Метрополитен», по мнению американцев, – лучший из лучших, авторитет «Ла Скала» среди итальянцев непререкаем. Туллио и его земляки наслышаны о нашем сотрудничестве с Артуро Тосканини и об огромном успехе «Хованщины» и других русских опер, поставленных в Италии. Им нравится, что я вполне сносно объясняюсь на их родном языке, нравится даже, когда я в сердцах ругаю их, не подбирая выражений. Мол, он как итальянец – ни за словом, ни за чувством в карман не лезет.

Санин был просто влюблен в Беньямино Джильи, одного из старожилов «Метрополитен», работавшего здесь с 1920 года. Тут он был согласен с американцами, которые в силу своего менталитета стремятся присвоить все и вся – Джильи, артист «их» театра, несомненно лучший тенор в мире, по красоте и силе голоса не уступающий великому Карузо.

Как-то Санин рассмешил Лидию Стахиевну, с удовольствием рассказав ей о своей пикировке с Беньямино Джильи. Режиссеру показалось, что певец недоигрывал в той сцене, где его герой страдает, узнав об измене девушки, с которой был помолвлен. Санин решил показать певцу, как сыграть эту сцену. Добродушный и спокойный Беньямино с искренним восторгом наблюдал за тем, как Санин сидел в трагической задумчивости, как в отчаянии обхватывал голову руками. Еще миг – и из его глаз польются слезы.

– Ну, видишь, как просто. Постарайся, Беньямино, и тебя назовут самым великим оперным актером…

Джильи был потрясен до глубины души. Он восхищенными глазами смотрел на Санина, а потом патетически произнес:

– Гениально, Алессандро! – И, сделав небольшую паузу, добавил: – Но знаешь, что я предлагаю?

– Что же? – спросил заинтригованный режиссер.

– А ты, Алессандро, еще спой, и я с легким сердцем уступлю тебе роль!

Санину нравились в знаменитом теноре неожиданная скромность и трудолюбие. Розыгрыш, который оба еще долго вспоминали со смехом, подружил их. Александр Акимович потом признал: недостатки актерского мастерства Джильи в «Сомнамбуле» с успехом компенсировал недюжинным певческим талантом.

Как-то Санин позвонил и попросил жену включить радио в 5 часов пополудни. В тот день к ней заехала Юлия. Они гуляли по городу вблизи гостиницы, зашли в кафетерий перекусить, а потом сидели на скамейке в Центральном парке. Юлия была очарована Нью-Йорком и своим возлюбленным. Он сразу же согласился с ее планом поступить на курсы английского языка и обещал найти лучшие в Нью-Йорке, а также оплачивать ее обучение.

– Я так рада, – говорила Юлия, – что могу к вам заходить. Сейчас я сидела бы дома: боюсь заблудиться в таком огромном городе. Я бы только и делала, что ожидала Владимира. И умирала бы со скуки.

Это же слово в слово могла повторить и Лидия Стахиевна. Гулять с мужем ей было приятно, но тяжело. Он излучал энергию, мог ходить сколько угодно, ничуть не уставая. А ей через каждые двести метров нужно было остановиться, отдышаться, посидеть на скамейке. Юлия же умела приноровиться к ее шагу, казалось, радовалась неспешной ходьбе и разговору.

– Да, еще, – тараторила Юлия, – мне кажется, Володе очень нравится, что у меня такие знакомые, из-за вас он любит меня еще больше. Я слышала, как он с гордостью сказал своему приятелю: «Мой хороший знакомый работает в «Метрополитен-опере». В общем, Лидочка Стахиевна, у меня все хорошо, и я рада, что могу кому-то рассказать об этом.

В тот день они заговорились так, что Лидия Стахиевна едва не забыла о том, что муж просил ее включить радио. Но они успели. И оказались свидетелями почти исторического события: передавали одну из первых оперных радиотрансляций – «Тоску». Пел Беньямино Джильи, и его голос по радио действительно трудно было отличить от грамзаписи Карузо. Как потом сказал Санин, именно Беньямино Джильи стоял у истоков оперных радиотрансляций, способствовавших переводу этого аристократического жанра в разряд более массовый, демократический.

Но ни радиотрансляция, ни божественный тенор Джильи не могли отвлечь Юлию от устройства своего счастья.

Оказалось, Юлия решила учить детей русских иммигрантов родному языку, создать поначалу небольшой класс из двух-трех учеников, а потом глядишь – и школу можно организовать.

– Ну подумай, Юлия, кому здесь нужен русский? Они все стараются учить детей английскому.

– Не скажите, английский здесь от их детей никуда не уйдет. Мне Володя сказал, что его знакомый из русских князей – они все невероятные патриоты и уверены, что рано или поздно вернутся в Россию, – сам учит русскому своего маленького сына. И ищет себе замену. А в этом Нью-Йорке, где все кипит и бурлит, где за хорошую работу хорошо платят, без дела никак нельзя, иначе потеряешь к себе всякое уважение.

Конечно, Юлия вдохновилась, зажглась новой жизнью. И Санина, слушая молодую женщину, вспоминала свою поездку в Париж с Игнатием Потапенко. Там она только и делала, что ждала его в гостинице… Какие там уроки французского пения! Вообще же, глупо и пошло было ехать в Париж, надеяться, что именно там их затянувшийся роман перейдет в новую обнадеживающую фазу. Впрочем, Париж действительно перевел их роман в новую фазу, сведя его к нулю. Сколько было слез и страданий, но время, оказалось, повернуло все к лучшему. Вот только ее девочки нет, а была бы она сейчас ровесницей Юлии.

Предложение

Однажды в середине дня, когда Санина не было дома, позвонили снизу, из администрации гостиницы:

– Меня зовут Катя, я переводчица. Лидия Стахиевна, вы говорите по-английски?

– К сожалению, нет, – сказала донельзя удивленная Санина. – А что вам угодно?

– С вами хочет встретиться один джентльмен…

– Простите, а ему от меня что надо?

Трубка смолкла. Лидия Стахиевна поняла, что Катя, прикрыв микрофон ладонью, что-то обсуждает с нежданным-негаданным посетителем. Потом трубка опять заговорила:

– Лидия Стахиевна, это содиректор издательства… он просит принять его и обещает все объяснить при встрече. Мы можем поговорить в конференц-зале, здесь сейчас свободно. Или подняться к вам? Как вам удобнее?

Саниной вообще не хотелось встречаться ни с кем. Но что-то помешало ей решительно отказаться от встречи – то ли нежелание прослыть невежливой, то ли любопытство. Кто и ради чего разыскал ее в этой самодостаточной Америке, столь далекой, как ей казалось, не только от всего русского, но и европейского? Немного подумав, она попросила гостей подняться в номер через пятнадцать минут – дома, как говорится, и стены помогают. Здесь только что побывала горничная и царил полный гостиничный порядок. Впрочем, широкий диван с пестрой обивкой и пианино в углу довольно просторной гостиной иногда позволяли забыть про казенный уют.

Лидия Стахиевна подошла к трюмо в спальне. Как ни странно, уже через сутки морского путешествия она заметила, что спать стала лучше. В Нью-Йорке чудо продолжилось, видимо, сказывалась близость океана. Вот и сегодня она прекрасно выспалась, потом спокойно и в одиночестве прогулялась по парку и сразу почувствовала себя посвежевшей и бодрой. Но пудра все же не помешает, подумала она, и легко припудрила еле заметную синеву под глазами, поправила волосы, подернутые предательской сединой. Потом переоделась в строгое серое платье, в котором часто появлялась на репетициях у Санина. «Ну что ж, милости просим, господа американцы. Посмотрим, кто вас принес, Бог или кто-то другой». Едва она успела об этом подумать, как в дверь послышался осторожный стук.

– Проходите, пожалуйста, – сказала она, уступая дорогу.

– Дорогая мадам Санина, спасибо за то, что не отказали мне в визите, – прямо с порога затараторил по-французски, широко улыбаясь, долговязый человек в прекрасно сшитом сером костюме и в галстуке-бабочке. – Я вдруг вспомнил, что вы из Парижа и мы наверняка найдем общий язык! И нашу очаровательную Катю можем даже не затруднять… Я угадал?

Лидия Стахиевна так и не поняла, на что надеется этот господин – на ее французский или на взаимопонимание по той проблеме, с которой пришел.

– Конечно же, вы угадали, мистер…

– О, мадам, простите великодушно, я не представился. Брюс Гудмен, управляющий издательства «Саймон энд Шустер» – одного из крупнейших в Нью-Йорке, да и во всей Америке.

– Лидия Санина….

– Вы – Лика Мизинова, сердечный друг и муза Чехова. О, я много о вас знаю: без вас он не стал бы великим русским писателем. Нельзя не писать о любви и стать великим. Он вас любил, именно благодаря вам слово «любовь» появилось на страницах его дивных повестей и пьес. Уверен, госпожа Санина, вы не пожалеете о нашем знакомстве. У меня есть к вам очень интересное деловое предложение. Но поначалу позвольте сделать вам комплимент. Мадам, увидев вас, я понял, что вы действительно чеховская женщина – вы красивы, вы умны, но глаза ваши полны скрытой печали. Их не озарило даже любопытство, которое я тщетно пытаюсь в вас разжечь.

Тем временем Катя подошла к пианино, раскрыла ноты и стала листать, заинтересовавшись, видимо, музыкальными пристрастиями хозяйки номера. Гостья оказалась симпатичной русской женщиной лет тридцати с короткой стрижкой. Она была явно смущена тем, что осталась не у дел, и Лидия Стахиевна решила выручить ее.

– Мистер Гудмен, вы не откажетесь от чашечки кофе? – И тут же обратилась к Кате по-русски: – А вы, Катенька, не поможете мне его приготовить?

Оба гостя с готовностью закивали головой в знак того, что идея принимается.

– Тогда мы с Катей оставим вас на несколько минут. Я покажу ей кухню, где у нас что лежит, и сразу же вернусь.

На кухне она показала переводчице, где сахар и кофе.

– Он что, хочет заказать мне мемуары? – спросила Санина тихо.

– Да, вы угадали. Если вы согласитесь, мы будем работать вместе. Будут еще и стенографистка, и профессиональный редактор. Уверена, получится сенсационная книга. Ой, я даже не могу себе представить, что говорю с Ликой Мизиновой. Соглашайтесь, пожалуйста, Лидия Стахиевна!

– Хорошо, – вы здесь колдуйте, а я продолжу беседу с вашим шефом.

Мистер Гудмен уже успел разложить на столе какие-то бумаги, его поза была сама решительность и натиск. И никакого сомнения в успехе.

– Мистер Гудмен, я хочу, чтобы вы вспомнили, кто поселился в этом номере – Александр Акимович Санин с женой Лидией Стахиевной Саниной, не так ли?

– Конечно же, мадам, я знаю.

– Тогда вы должны знать и другое: Лики Мизиновой давно нет!

– Я должен понять это как заведомый отказ от сотрудничества?

– Безусловно!

– Но, мадам, почему? Вы ведь даже не знаете наших условий! Почему, мадам?

Мистер Гудмен был явно расстроен и растерян так, как не терялся уже давно.

– Повторяю, я замужем, мистер Гудмен!

– Простите, мадам, но неужели господин Санин до сих пор не знает о ваших отношениях с Чеховым?

– Мне сказали, что меня хочет видеть джентльмен. Меня обманули? – у Лидии Стахиевны потемнели глаза.

– Тысячу извинений, мадам. Но я бы не хотел, чтобы наша беседа протекала в этом русле. Понимаю, вы щадите чувства господина Санина. Но в издательстве я отвечаю и за перспективные проекты. Я готов вам предложить нечто такое, на что вы попросту не сможете не согласиться. Вы работаете с нами…

Перебить его было невозможно, видимо, таков был стиль ведения деловой беседы у этого джентльмена, и этот напор его никогда, похоже, не подводил.

– Диктуете, вернее, максимально откровенно отвечаете на вопросы одного из наших разработчиков, потом читаете стенограмму, подписываете, и она уходит в самый надежный банковский сейф. В контракте вы оговариваете сроки, когда ваши воспоминания можно публиковать. Все мы смертны, мадам, вы можете оговорить любой срок. Предположим… – Он помолчал, глядя в потолок, затем продолжил: – Предположим, это будет срок в тридцать, пятьдесят лет после нашей с вами смерти. Америка, мадам, страна законопослушная, и никто этого срока нарушить не сможет, а наше издательство – самое надежное в стране, мы верим в свое будущее.

Катя поставила перед ним чашку кофе и тосты:

– Ваш кофе, мистер Гудмен…

Тут только он заметил ее и что-то коротко бросил ей по-английски. Это могло вполне означать: «да не лезьте вы сейчас со своим кофе, черт побери!» Интересно, куда девается пресловутое американское джентльменство, когда в недобрую минуту рядом оказывается зависимый от тебя человек? Катя будто бы и не слышала его реплики и преспокойно расставила чашки на столе. Мистер Гудмен почти механически отхлебнул из своей и продолжал:

– Мы подготовили проект договора, его, конечно, нужно подкорректировать с учетом новых обстоятельств, но сумма, которую мы намерены вам предложить, остается прежней – сто тысяч долларов!

Это был аргумент, который, по его опыту и разумению, уж точно должен был сразить эту непреклонную русскую даму наповал. Мистер Гудмен взял свою чашку и на сей раз с явным удовольствием отхлебнул из нее.

– Так что, мадам, сейчас мы, надеюсь, поладим?

Теперь самым решительным могло быть одно слово:

– Нет!

– Нет?!! Вы так богаты, мадам? Подумайте, от чего вы отказываетесь: вы получаете 100 тысяч долларов за то, что неделю, не больше, предадитесь воспоминаниям о своей юности!

– Извините, мистер Гудмен, но эту ситуацию я раз и навсегда обдумала более двадцати лет назад. Деньги, правда, тогда не фигурировали. Нет и еще раз нет!

Мистер Гудмен наконец поверил в то, что произошло. А поверив, изменился так, что его трудно было узнать: прямо-таки – рыцарь, покоренный красотой и умом прекрасной дамы.

– Нет так нет, мадам Санина! Американцы умеют признавать свое поражение. Вы – замечательная женщина, и скажу прямо: завидую тем мужчинам, которых вы любили. Завидую мистеру Санину. Тем не менее я не буду скрывать своего сожаления о том, что мы не договорились. Поверьте мне, через те же лет пятьдесят о вашем романе с Чеховым, да и обо всех ваших увлечениях, будут писать все кому не лень. И перемывать вам косточки, как говорят русские, придумывая бог знает что! И только потому, что вы постеснялись или по другой причине не захотели рассказать правду. Красивую правду, мадам, как бы она вас ни смущала и ни печалила! Извините меня, пожалуйста, за вторжение, за неуместную настойчивость. И спасибо за прекрасный урок, мадам! Мы покидаем вас с мадам Давыдовой, но я не был бы американцем, если бы у меня не осталась доля надежды. Вот моя визитная карточка, если передумаете, позвоните!

Уже в дверях он еще раз поцеловал Саниной руку, а Катя смущенно и растерянно попросила разрешения поцеловать ее на прощанье. И коротким трогательным поцелуем прикоснулась к ее щеке:

– Лидия Стахиевна, я так рада, что встретилась с вами и увидела, какая вы! Мне кажется, Чехов для вас и сейчас жив. Не правда ли?

Санина не ответила. Закрыв дверь, она без сил опустилась на диван. Но – не сиделось. Подошла к роялю, открыла крышку, стала наигрывать что-то печальное эклектичное из Моцарта, Чайковского, Кюи вместе взятых. А может, это было что-то свое?

Как же ее переполошили эти нежданные гости, как всколыхнули былое! А ведь все действительно может так и быть, как предрекает этот мистер Гудмен. Чего только не понапишут, каких только документов не разыщут! Ну и пусть, она к этому будет уже непричастна. Да и в самом деле, она так давно похоронила в себе Лику Мизинову, эту юную мятущуюся и беззащитную, в сущности, девушку. Беззащитную перед своей увлеченностью, добротой и состраданием к мужчине, умеющему излить перед ней свою душу. А кто из них, из тех, кого она знала и любила, этого не умел? Эх, бабушка, бабушка, наверное, только ты одна хорошо меня знала, потому что сама была когда-то такой или почти такой. И конечно, женихи, которых ты мне сватала, были бы для меня хорошими мужьями, но с ними же так скучно!

Пусть пишут, что захотят! Она не подогреет интереса к их роману ни одной своей строчкой! Но коли напишут, что это она сделала Чехова великим писателем, это будет неправдой. Чтобы в этом убедиться, стоит прочесть его ранние письма. Все в нем было уже тогда – уверенность в своем предназначении, неуемное любопытство к окружающим, сострадание к ближнему… А главное: упоение работой, способность подчинять ей все, в том числе и любовь. Нужны были лишь время и жизнь во всех ее проявлениях, чтобы раскрылся его талант. А что она? Она была лишь частичкой жизни, бившей, клокотавшей вокруг него, когда он этого хотел. И затухающей вокруг него, чтобы перетечь на страницы его книг.

О том, что она будет молчать, решено было давно. И обговорено с Саниным раз и навсегда.

– Сашуня, ни о чем не думай. Лики Мизиновой больше нет и не будет. Ни в каких ипостасях, ни для кого. Для меня смена фамилии – акт, не только связанный с замужеством, но и акт символический: я – Санина, твоя жена, была и останусь только ею.

Он не настаивал и не перечил, предоставив решение ей. А когда она его проговорила, безуспешно пытался скрыть свое удовлетворение, а потом махнул рукой и прослезился:

– Я очень любил свою маму, люблю сестру. Я почему-то уверен, что женщины легче и лучше понимают меня. Я очень нуждался в друге-женщине, которая ценила бы и понимала меня, я хотел раствориться в ней, чтобы, как птица Феникс, возникнуть вновь уже другим! С новыми неиссякаемыми силами, с новой верой в себя, в будущее! Но до тебя ни в одну из женщин я не мог поверить до конца!..

Санин пришел с репетиции поздно, она уже легла. Дождалась, когда он довольно шумно принял ванну и вышел к ней в халате. Потом сел на краешек постели и с большим удивлением слушал ее рассказ о сегодняшнем госте во всех подробностях.

– Ай да молодцы американцы! Все-то они знают! Везде норовят успеть, все купить! Положить впрок! Что ж, ты решила по-другому, и я никогда не сомневался в твоей интуиции и в том, что все твои поступки во благо! Спасибо тебе, моя родная!

Он лег рядом, обнял и крепко поцеловал жену, а потом стал гладить ее полные руки. Она смутилась и спрятала их под одеяло.

– А деньги, что деньги? Пока я жив и востребован – заработаю, ты ни в чем нуждаться не будешь! А я еще молод и могуч, – сказал он, шутливо распрямляя плечи и втягивая живот, – посмотри на меня! Так что никаких причин для беспокойства нет! Спи спокойно, завтра я скажу портье, чтобы никакими звонками и предложениями тебя больше не беспокоили!

Они погасили свет, и через каких-то десять минут каждый из них сделал вид, будто уснул. Лидия Стахиевна по обыкновению покашливала. Санин же искусно всхрапывал «во сне», чтобы жена поверила и тоже уснула. «Гостиница, конечно же, неплохое дело, но отдельные спальни после шестидесяти отнюдь не роскошь», – подумал он.

* * *

У него не было особых сомнений, кто навел издателей на его жену. Конечно же, Алла Назимова. Разумеется, ею руководили добрые намерения. При всем при том, что Лидюша была для него любимой женщиной, а потому безупречной, Санин не единожды размышлял о том, почему она зачастую лишь делает вид, что на душе у нее хорошо и покойно. Скрытое томление души, беспокойство, вызванное, как ему казалось, разладом с собой, в немалой степени определялись на самом деле внутренней неудовлетворенностью образом жизни. Исходя из мужской логики, он не представлял себе, как можно жить без любимой работы, без служения искусству. Да еще такому талантливому человеку, как Лида. Бог не дал им детей, воспитание и образование которых оправдывают и делают честь любой женщине. Выходило, что он, Санин, – ее единственное занятие на земле. Если бы Лидюша чем-нибудь по-настоящему увлеклась, если бы стала что-то делать, ну хотя бы давать уроки музыки детям бедных русских эмигрантов, как планировала когда-то, глядишь, жизнь чаще бы улыбалась ей. А без таких улыбок она становится тягостной и унылой, как ни скрывай это под показным благодушием. Не отсюда ли идут и ее хвори?

Лидюша и литературно – очень талантливый человек. Редакторская правка его статей приводила Санина в восхищение. А ее письма к Чехову? Безусловно, их перепиской будут зачитываться, как заслушиваешься иной раз разговором двух равных, умных и интересных собеседников. Если бы она взялась за перо, это бы действительно могло перевернуть ее жизнь!

Он и раньше советовал ей попробовать написать рассказ, она однажды даже взялась, но дальше двух-трех страниц дело не пошло.

Не люби так и не знай он так Лиду, Санин посоветовал бы ей принять это американское предложение, как порекомендовал бы сделать это любому постороннему человеку. Дело не в деньгах, конечно. Высказавшись обо всем, она могла бы снять всю тяжесть со своей души. На этом же строится сейчас вся психиатрия. Но он не сомневался: если выскажет такое мнение Лидюше, у нее рухнет последняя опора – забота о нем, его душевном благополучии, без которого, как она считала, да так думал и знал он сам, его не станет как режиссера, не станет его искусства. Во всяком случае, такая опасность действительно существует.

Лидия Стахиевна знала, что Саша не спит, хотя его посапывание было очень похоже на естественное. А собственно, почему она не хочет засесть за воспоминания, как сделали это многие подруги и знакомцы Антона Павловича? Да, из-за Санина. Но это лишь часть правды, и положа руку на сердце – удобная для нее часть правды. Другая же ее часть состоит в том, что писать не всю правду о своих взаимоотношениях с Чеховым, лукавить значило бы оскорбить его память. А писать все – и о себе, и о нем – она не может. Не может даже думать об этом. Почему? Она ни разу не смогла ответить на этот вопрос даже себе. Не может, и все. Как будто табу, запрет свыше…

Перед тем, как уснуть, она вспомнила слова переводчицы Кати: «Мне кажется, Чехов для вас и сейчас жив. Не правда ли?» Да, это правда. В самом деле, Антон Павлович жив для нее и сейчас! И будет жить до тех пор, пока она сама не погубит их жизнь досужим словом.

Камышников

Нью-Йорк, как и Париж, в тридцатые годы был полон выходцев из России. Одни отправились в Америку в поисках лучшей жизни еще при царе, другие бежали от революции. Людей от искусства – художников, композиторов, музыкантов, а также писателей и журналистов, как и Санина, занесла сюда творческая судьба. Даже в «Метрополитен-опере» длительное время работал известный в зарубежье художник Сергей Судейкин. Была здесь и труппа «Русская опера», на Бродвее с успехом шли спектакли театра «Летучая мышь» под руководством блестящего юмориста Никиты Балиева, которого Санин знал еще по Москве. О жизни довольно многочисленной русской колонии в Америке подробно писала газета «Новое русское слово», ее Санин стал покупать чуть ли не с первого дня проживания в Нью-Йорке. О Советской России газета писала враждебно, как и большинство эмигрантских газет в любой стране мира. Но статьи об искусстве, о выставках, спектаклях и концертах, подписанных «Л.Камышников», были обстоятельны и компетентны, чувствовалось, что автор хорошо знаком с традициями русского драматического и оперного театра. Вот почему, когда журналист позвонил и сказал, что хочет представить нового директора-режиссера «Метрополитен-оперы» русскому читателю, Санин не раздумывая согласился. Тем более что Камышников, по его словам, знал Санина еще по России. Александр Акимович не признался, конечно, что не помнит обстоятельств, при которых они встречались.

Лев Маркович Камышников оказался невысоким седовласым господином с улыбчивыми карими глазами. Весь его облик излучал неподдельный интерес к собеседнику и уверенность в себе человека, изрядно пожившего в Америке. Он сразу дал понять, что знает о Санине как будто бы все, начиная с его фамилии Шенберг, времени сотрудничества со Станиславским и заканчивая гастролями в Буэнос-Айресе в антрепризе князя Церетели. Как оказалось, родился и вырос Лев Маркович в Одессе, закончил в юности художественное училище, потом стал известным одесским журналистом, одно время редактировал газету «Южная мысль». С двадцатых годов сотрудничал в Америке в разных русских газетах и журналах и даже сам издавал журнал. Он признался Санину, что в середине ноября исполнится ровно 30 лет с того времени, как он опубликовал свою первую театральную рецензию.

– Прямо вам скажу, я не эмигрант, – заявил журналисту Санин, – намерен в будущем вернуться и жить в России, мне не хотелось бы, скажем так, светиться в антисоветском издании. Только ваше доброе имя подвигло меня на интервью «Новому русскому слову», но, предупреждаю, в статье не должно быть никакой политики, ни одного нелояльного России слова.

– Вполне понимаю вас, Александр Акимович, – кивнул Камышников. – У меня в газете особый статус – никакой политики от меня и не ждут. А потому мне дают интервью даже советские артисты, писатели и художники, приезжающие сюда. И ваши бывшие коллеги из МХТ в двадцать третьем году общались со мной и не пожалели об этом. А вообще, Александр Акимович, меня по-настоящему восхищает ваша творческая и человеческая судьба! Уйти от Станиславского и достичь совершенства на абсолютно другой стезе, в «другой опере», как говорится! Но вы все время на колесах. Как вам такая жизнь?

«Чему другому, а располагать к себе – учить этого человека не надо, – подумал Санин. – Да и вопрос он предложил такой, на который я и себе самому боюсь ответить: да, мне уже за шестьдесят, давно надо было где-то остановиться, получать стабильный доход, спокойно жить и радоваться жизни. А приходится жить от контракта до контракта, считать каждую копейку и ждать нового договора в любом конце планеты как манны небесной. Действительно, «как мне такая жизнь» и сколько так еще можно жить?»

– Признаюсь, господин Камышников, но это не для печати. Тяжеловато физически, возраст уже не тот. Но иногда куда тяжелее морально: хочется пожить на одном месте, в своей квартире – в Париже сейчас у нас замечательный дом, с любовью обихоженный супругой и моей сестрой. Ох, как часто хочется вернуть прошлое, возвратиться в Москву, на Арбат! Что поделаешь? Но, признаюсь, есть в такой жизни моменты, которые не только компенсируют эти неудобства, но делают жизнь прекрасной. Я – русский художник, патриот, влюбленный в русские традиции, русское искусство.

И представьте себе ощущение режиссера, когда где-нибудь на краю света, в той же Аргентине, в которой я и не чаял в молодые годы побывать, когда в этой Аргентине тысячи людей встают со своих мест и аплодируют Римскому-Корсакову или Даргомыжскому и русским певцам в твоей постановке! В такие моменты, поверьте, забываешь обо всех тяготах и невзгодах своей цыганской жизни. Нет, служить России на международной сцене – это радость, восторг, которого не передашь. Это великая нравственная миссия.

Санин сказал – как выдохнул. И увидел, что растрогал Камышникова, который записал эту его патетическую речь в своем блокноте какими-то закорючками. Стенография, какая-то своеобразная скоропись? Но следующий вопрос журналиста в буквальном смысле опустил его на землю.

– Как вы устроились в Нью-Йорке, как вам город?

– Город невероятный. С одной стороны – каменные джунгли, но уж очень хорошо обустроенные. Ритм здесь такой, что некогда остановиться, оглянуться. Вперед и вперед… И еще, смотрю я на этот град небоскребов и думаю, что, в сущности, в суждениях об Америке очень много пристрастного и неверного. Не верю, что та расчетливая долларовая психология, которую приписывают американцам, могла бы создать эту феноменальную страну. Полагаю, то, что движет Америку, лежит за пределами сухого расчета и говорит о силе полета и об инициативе незаурядной. Кроме деловой удали, кроме широты натуры, не умещающейся в схему голой наживы, нужен какой-то взлет духа, который парит над материей. Это тот молодой гениальный народ, который кончил великую войну и сейчас печется о братском и окончательном примирении народов.

– Вы не только художник, вы еще и философ, умеющий подметить детали и сделать обобщения, – польстил Санину Камышников. – Я тоже отношусь к той категории русских, которые приемлют Америку, ее характер и взгляд в будущее!

– А какая замечательная здесь театральная массовка – белые, черные, разноцветные люди, потрясающее многоязычие на улицах – настоящая Вавилонская башня, опрокинутая на землю. И каждому есть дело, и никому нет дела до каждого. Иногда задумываешься: что же их всех сюда тянет?

– А вот это самое и тянет: каждому есть дело и никому нет дела до каждого. Никто ни у кого не спрашивает, еврей ты или русский, мусульманин или адвентист седьмого дня, коммунист, социалист или гомосексуалист, на каком языке говоришь. Живи как можешь, работай, где устроишься, только не нарушай законов…

– Странно, газеты полны сообщениями о мафии, убийствах и ограблениях, а на улицах спокойно…

– Знаете, у меня создалось впечатление, что обычному законопослушному человеку мафия не страшна, есть, правда, опасность случайной пули, но и под машину ведь можно попасть случайно. У мафии свои правила, и каждый мафиози, выбрав такую жизнь, знает, на что подписывается. Квартиру-то вы уже сняли?

– Да, спасибо. Нам, можно сказать, повезло – довольно просторная, с двумя спальнями, здесь, неподалеку от театра, на Тридцать седьмой улице. И с роялем – квартира досталась нам от одного музыканта, переехавшего в Европу. И признаюсь, что меня радует в Нью-Йорке – множество российских продуктов, к американской еде, честно говоря, мы привыкаем с трудом…

– Да, русская икорка для одних средство от ностальгии, для других – наоборот, ее обостряет. Но действительно, русских продуктов здесь много – «Амторг» старается. А взамен вывозит в Россию «фордзоны» и другую технику. Со временем выкроите денек-второй, дорогой Александр Акимович, и поездите по Америке – очень живописная страна, доложу я вам.

– Могу похвастать: при всей моей занятости неделю назад мы совершили трехдневное автомобильное путешествие в Бостон с одним русским американцем, удачливым инженером Гринбергом и его невестой. Он ехал в Бостон в командировку и предложил нам с супругой составить им компанию. Конечно, мы с благодарностью приняли его приглашение. Видели в пути удивительные по красоте места – горы, леса с невероятным разноцветьем осенних красок, такое в Европе редко увидишь. А в Бостоне спустя десятки лет я встретился с Сергеем Кусевицким, в двадцать третьем году мы с ним ставили «Хованщину» с французами в «Гранд-Опера». Сейчас он руководит Бостонским симфоническим оркестром…

– О, Сергей Александрович Кусевицкий и его оркестр очень популярны! Так с чем вы прибыли в «Метрополитен-оперу», маэстро?

– За много лет у меня выработалось свое отношение к постановке оперных спектаклей. Когда бы опера ни была написана, ставим мы ее для современников. В этом – ключ проблемы. Представьте, я бы взял да и скопировал миланскую «Сомнамбулу» столетней давности, которую видел и одобрил сам гениальный Винченцо Беллини, на которой, по воспоминаниям Глинки, в зале лили слезы слушатели, растроганные этой мелодрамой влюбленных из швейцарской деревни. Скажите, пожалуйста, взволновала ли бы эта история американцев в «Метрополитен-опере»? Нет, и еще раз нет. За это время люди пережили величайшие потрясения, революции, мировую войну – все это изменило не только мир, но и людей. Отсюда следует, что гениальная музыка сегодня должна быть сыграна и услышана по-другому, а главное, оперный спектакль сегодня должен отличаться от того костюмированного музыкального представления, которое устраивало современников Беллини. Как? Вот над этим мы сейчас и думаем: ясно одно – опера должна быть не только пропета и исполнена оркестром, а еще и сыграна. Вот здесь основная сложность для оперных певцов. Кроме того, встает вопрос: как обращаться с авторскими указаниями в процессе новой постановки?

Камышников слушал и думал о том, что ему, журналисту, на сей раз крупно повезло с интервьюируемым. Как часто бывало: знаменитый художник или музыкант, когда дело касается его творчества, становится настолько косноязычным, что плутает в двух-трех мыслях, как в трех соснах. И тогда приходится додумывать и писать за него самому. А тут только успевай записывать, хотя стенография представляется занятием нудным, хочется просто слушать. Создается впечатление, что Санин все, что говорит, глубоко прочувствовал и продумал. А Санин тем временем продолжал:

– Мне ошибочным всегда казалось, занудным и преступным соблюдать авторские предпосылки, наставления к исполнению всех его оперных произведений – блюдите, дескать, лишь музыкальную канву! Человек брал живые трепетные темы, волнующие сюжеты, создавал изумительные образы, писал ко всему этому гениальную музыку и требовал, чтобы… его творения обращали в некоторую «ораториальную отвлеченность». Море, свобода творчества и какие-то алгебраические формулы, тригонометрические перегородки!.. Нет, тысячу раз нет! Весь Римский-Корсаков полон стихийной русской жизни! Живой жизни! Да-да-да, я убежден, что если бы наш гениальный композитор, который так возвеличил творчеством свою Родину, пережил со всей Россией нашу грозную эпопею и дожил с нами до наших дней, он первым бы под натиском жизни уничтожил свои указания!

Согласитесь, уважаемый Лев Маркович, не понять, не склониться перед велениями жизни, не слышать ее голоса могут лишь «человеки в футляре», слепые и глухие, от которых так далека жизнь, ее задачи, завоевания, так далек сияющий, вечный, всепоглощающий бег творчества, искусства. Вот одна из тех точек творческого отправления, к которому я сейчас пришел!

– Да, но в «Метрополитен» вас пригласили ставить не русскую классику, которую вы так знаете и понимаете…

Санин испытующе посмотрел на Камышникова, а потом понимающе улыбнулся:

– Вы меня подначиваете, провоцируете? Что ж, пожалуйста! Я вам изложил инструмент, с которым подхожу к любому классическому произведению. Тут – свои секреты, и раскрывает их музыка, ее надо уметь слышать и помогать ее восприятию выразительными, живописными и объемными, «диагональными», что ли, мизансценами. На сцене не должно быть равнодушных статистов, тут нужен целеустремленный, бурлящий, наэлектризованный, темпераментный организм, рвущийся к действию. Каждому на сцене нужно придумать свой образ, свое дело, каждого нужно научить жить в этом образе, выполнять свое дело так, как это делает гениальная массовка на вашем Бродвее.

– Есть ли в «Метрополитен» условия для такого подхода к оперным представлениям?

– В Нью-Йорке, как и в Греции, есть все. Замечательная итальянская труппа, гениальный дирижер Туллио Серафино, гениальные солисты, с которыми приятно работать – Беньямино Джильи, Лоуренс Тиббет, Лили Понс, Элизабет Ретберг – их и других вы знаете не хуже меня. Но у меня создается впечатление, что «Метрополитен» замечательно жил и без Санина, что Санин с его идеями – лишняя головная боль, лишние хлопоты и расходы. Ведь если говорить об идеальном режиссере, то он одновременно должен быть и психологом, и портным, и трибуном, и бутафором. А здесь это далеко не все понимают.

Впрочем, об этом писать не надо, наоборот, подчеркните, что Санин доволен профессионализмом и труппы, и администрации, что меня здесь приняли очаровательно. Впрочем, может, я и ошибаюсь, времени прошло еще не так много.

– Не беспокойтесь, Александр Акимович, я обязательно ознакомлю вас со статьей перед публикацией. Еще один вопрос: если ваша творческая жизнь сложится в Нью-Йорке благоприятно, вы останетесь в Америке?

– Вряд ли. Хотя могу с удовольствием сказать вам, что самочувствие моей жены здесь улучшилось. Не далее как вчера она согласилась давать уроки музыки сыновьям какого-то русского князя. Словом, я бы хотел пробыть здесь столько, чтобы благоприятные изменения в ее самочувствии более-менее стабилизировались. Но я – русский человек, не эмигрант, я не бежал из России и хотел бы жить и работать на Родине. Буду несказанно рад, если бы это в конце концов случилось. Так и напишите.

Через несколько дней Камышников разыскал его в театре и показал свою статью «Новый режиссер «Метрополитен-оперы» Александр Акимович Санин». Свое слово он сдержал, сообщив, что Санин доволен плодотворными отношениями с труппой и администрацией театра. «…Санин не эмигрант в пореволюционном смысле, – читал режиссер о себе. – Он избег печальной участи вынужденного изгнания из родной страны. А.А. Санин, оставляя Россию, имел за собой Родину, воспитавшую его, вселившую в него веру в силу русского гения и, что важнее, признание этой Родины. И в Европу Санин пришел как почетный и прославленный гость. Есть огромное отличие в истории санинского «исхода» из России от того исхода, который породил эмиграционный дух, со всеми его печальными для русских явлениями. Таких неэмигрантов, как Санин, было немного. Одним из самых замечательных русских деятелей за рубежом был покойный Сергей Дягилев. И неспроста он первым привлек Ал. Ак. Санина к работе за границей. Санин относится к числу русских художников, несущих миру богатство своей Родины и отдающих человечеству то, что посеяно и взрощено на родной почве, но что не утратило аромата прошлого и творческой силы для будущего, и он ждет новой встречи с Родиной».

Особенно польстило Санину сравнение с покойным Дягилевым, которого он очень уважал и ценил. Перед тем как дать статью для прочтения жене, он обратил ее внимание на один абзац:

– Знаешь, что меня порадовало? Вот этот отрывок: «Я смотрю на Александра Акимовича и вижу перед собой все того же молодого, бодрого, полного энергии и сил человека, которого знавал когда-то в России. Голубые глаза его сосредоточенно смотрят на собеседника, и в них нет того характерного беспокойства, с которым вот уже много лет смотрят русские глаза на чужбине. У него нет сомнения в правильности намеченных им путей, нет колебаний в выборе средств для их осуществления. Он служит русской культуре и верен заветам Гоголя, видевшего в творчестве единственную задачу – выявление высшей правды в человеке, а в театре – очищающий и поучающий душу алтарь». Видишь, Лидюшенька, посторонний человек говорит: молод Санин и полон творческих сил!

Оставалось только пожать руку Льву Камышникову. Впрочем, было одно место в статье, которое всерьез огорчило Санина: говоря о его отъезде из Страны Советов, Камышников ни словом не упомянул болезнь жены. «…В России я прожил до 22-го года, когда уже дальше выносить оставалось невозможным, и вопреки Вольтеру, я все-таки выбрался оттуда на волю. Хорошо поел, наконец, в Ревеле и попал в Берлин…»

После выхода газеты Санину стали звонить русские. Одним из первых был Прохоров из «Амторга»:

– Прочитал замечательную статью о вас в «Новом русском слове», Александр Акимович. Неплохая рекомендация для Америки. Мне кажется, было бы полезно опубликовать ее в одной из советских газет. Вы не возражаете, если я возьму на себя посредничество в этом деле?

Возражать Санину было неловко. Пришлось согласиться, хотя вышеупомянутый абзац мог сослужить ему плохую службу. Но вряд ли какая-нибудь советская газета согласится на перепечатку из эмигрантской. Так оно и вышло: месяца через три Прохоров сообщил о провале своей издательской миссии.

Юбилей

Июнь в Нью-Йорке выдался жарким и напоминал Лидии Стахиевне медовый месяц в Ялте, когда они уговорились, что день своей свадьбы всегда будут отмечать 17 июня. Правда, тогда ей не надо было останавливаться чуть ли не каждые пять-десять минут, чтобы отдышаться, как сейчас, на беспощадной американской жаре. Все для юбилейного торжества в их доме было готово. Лидия Стахиевна решила сходить в ближайшую аптеку за лекарством. И вдруг увидела на тротуаре большого черного кота, который сидел, не обращая никакого внимания на прохожих. «Ну вот, наверняка случится какая-нибудь пакость», – подумала она и решила обойти кота со стороны улицы. Маневр почти удался, но тут черный предвестник беды бросился ей под ноги и стал пересекать улицу. Одна машина с визгом затормозила, но кот не повернул назад, как того ожидала Лидия Стахиевна, а лениво продолжил свое гнусное шествие, остановив движение на всей 38-й улице. Оказавшись на другой стороне улицы, кот уселся на тротуаре и, как показалось Лидии Стахиевне, стал смотреть на нее.

Нужные таблетки, как ни странно, в аптеке все же оказались. Дома Лидия Стахиевна сказала мужу, расставлявшему по всей квартире великолепные розы:

– Знаешь, у меня создалось впечатление, что этот противный кот специально сидел и ждал, чтобы перебежать дорогу именно мне. Если бы в аптеке лекарства не оказалось, я бы успокоилась. Как долго, по-твоему, действует эта примета?

Санин только посмеялся в ответ. Он знал, что «плохой» сон и перешедший дорогу черный кот могут испортить Лидюше настроение не на одни сутки.

– Похоже, ты теперь собираешься ждать неприятностей всю жизнь. Забудь, раз сразу примета не сработала, значит – все. Но на всякий случай скажи или подумай: «чур меня и моих близких».

– Правда? «Чур меня и моих близких, чур меня и моих близких!» – как молитву произнесла она и виновато обратилась к Санину: – Не смейся, пожалуйста, но этот противный кот напомнил мне о том человеке, который преследовал меня в Париже.

– Лидюша, перестань. С этим покончено раз и навсегда. Да и вообще у нас сегодня праздник! Не будем омрачать его никакой мистикой…

Лидия Стахиевна обняла мужа и, глядя ему в глаза, сказала:

– Сашуня, тридцать лет! Подумать только – тридцать лет! Это все благодаря тебе! Ты единственный на земле человек, с которым мне можно было прожить тридцать лет! Я не заблуждаюсь насчет себя: далеко не идеальная жена, с массой комплексов, болячек и упрямства. Но ты всегда был так исключительно бережен ко мне, словно изучил все их и боишься задеть, словно моя боль отзывается и в тебе! Спасибо тебе, мой дорогой и самый любимый человек!

Санин растрогался. Он встал пред нею на колени, нежно прижался к ее ногам и молчал, пока справился с волнением. А потом поднялся и обнял жену:

– Ты – единственная на земле женщина, способная целых тридцать лет терпеть меня, неуправляемого и неряшливого мужлана! Ты единственная на земле женщина, умеющая одним словом, одним мановением ресниц превратить меня и в исполина, способного перевернуть мир, и в кроткого агнца, и в трепетную лань! Поверь, Лидюша, я до сих пор жив тем чувством, тем счастьем, которое испытал, когда ты согласилась стать моей женой! И до сих пор я самый счастливый малый на свете!.. А это – мой подарок! – продолжил он, поцеловав жену. И извлек из кармана изящную коробочку, в которой лежал золотой кулон на тонкой золотой цепочке.

Лидия Стахиевна надела его и подошла к зеркалу.

– Мне очень нравится! Похожий был когда-то у мамы, и она очень гордилась им. Ты купил его еще в Париже? Это знаменитая парижская фирма! Санин, я потрясена и пристыжена одновременно – я ведь не подумала о подарке для тебя!

– Ну и слава богу, – улыбнулся Александр Акимович. – Ты же знаешь, с детства я всем подаркам предпочитал билет в театр! А теперь я могу ходить в театр без билета!

Александр Акимович приготовил еще один сюрприз для супруги (но молчал о нем) – тот самый альбом в переплете вишневого бархата, который он, не удержавшись, показал ей в Париже. Теперь он был закончен – на последней странице их совместный снимок, сделанный уличным фотографом в Бостоне, во время поездки к Кусевицкому. А начинался альбом с раздела «Александр Санин (Шенберг)». Затем следовали «Лидия Мизинова» и «Лидия и Александр Санины». Внимательный созерцатель, перелистывая альбом, обязательно должен был обратить внимание на то, что Александр Акимович и Лидия Стахиевна длительное время до брака вращались в одной и той же среде, среди одних и тех же людей. И как бы сама судьба готовила их встречу. В альбоме помещались не только фотографии, но и отрывки из писем, переписанные размашистым и неэкономным санинским почерком.

На юбилейное тридцатилетие было решено пригласить Юлию и Владимира Гринберга и новых друзей – Михаила Михайловича Фивейского с женой Лидией. Владимир, получив приглашение, робко поинтересовался, как с шампанским. В Америке царил сухой закон, и Санин был вынужден признаться, что пока – никак. Гринберг попросил не беспокоиться и скоро завез к Саниным пару бутылок шампанского и несколько бутылок красного и белого вина.

С Фивейским Александр Акимович сблизился неожиданно легко. Дирижер и блестящий пианист оказался в Нью-Йорке еще в двадцатые годы, прибыв сюда с оперной труппой Федорова после гастролей в Японии. Певцы и музыканты зарабатывали себе на хлеб кто как мог, пока опять не объединились для постановки оперы Дмитрия Шостаковича «Катерина Измайлова». Спектакли «Русской оперы» в зале «Мекка Темпл» Санину так и не удалось посетить из-за занятости в «Метрополитен». Фивейский позвонил сам, прочитав статью Камышникова в «Новом русском слове».

Обе пары пришли с цветами: Фивейские – с довольно скромным, но изящным букетом, непривычно сочетавшим в себе полевые цветы и яркие розы. Владимир Гринберг вручил Лидии Стахиевне огромную охапку из тридцати белых роз. Тридцать ярко-красных роз Юлия преподнесла Александру Акимовичу. А в подарок Санины получили часы: Александр Акимович карманные, Лидия Стахиевна наручные. При этом Юлия торжественно произнесла явно заготовленное дома пожелание:

– Пусть эти часы отсчитают по крайней мере еще тридцать лет вашего счастливого супружества!

– Ну, это уже тост! – сказал Михаил Михайлович.

И все направились в гостиную, где был накрыт стол для праздничного ужина. Санин достал из ведра со льдом бутылку шампанского и наполнил бокалы.

– Итак, еще за одно счастливое тридцатилетие! – провозгласил Михаил Михайлович, самовольно присвоивший себе роль тамады.

Санин поднял бокал:

– Друзья мои! Бытует представление, что поэт, вступивший в брак, неминуемо становится прозаиком! Мой личный опыт категорически опровергает, а моя душа энергично протестует против такого рода домыслов и вымыслов. Все наоборот: Лидия Стахиевна, став моей женой, раскрепостила меня, открыла во мне такие духовные и нравственные силы, такое стремление служить русскому искусству, русской музыке, которых я, драматический артист и режиссер, даже не мог предполагать в себе! Она стала не только любимой женой, но и моим лучшим, всепонимающим другом, и благодаря своему разностороннему таланту – самым компетентным советчиком и помощником. И я с удовольствием сегодня открываю для вас профессиональный секрет: соавтором в большинстве моих лучших постановок. Посредственные же целиком на моей совести. Хочу пожелать долгих лет тебе, Лидюша. А вам, друзья мои, такого же счастливого семейного долголетия!

Лидия Стахиевна не раз поражалась своему мужу. Сколько сказано, переговорено за эти годы! А он всякий раз умеет найти слова, которые трогали бы до слез. Санин – награда ей от Бога, только за что?

– Спасибо тебе, милый! Полностью покорена образом, который ты здесь нарисовал, и поверь, очень хочу соответствовать ему!

– Дорогие мои, – заторопился Санин, – поцелуями сыт не будешь, особенно когда за ними только наблюдаешь. А потому считаю официальную часть законченной и попрошу обратить внимание на стол. Уверяю вас, не пожалеете!

Гости ели, нахваливали. Шел разговор об особенностях эмигрантской жизни, о том, что она труднее для тех, кто живет с оглядкой назад, о странностях американской дружбы, которая вовсе и не дружба, а что-то вроде делового партнерства. Мужчины делились новостями из России, дамы советовали Юлии не зацикливаться на княжеских детях, а с будущего года заняться собственным бизнесом, основав класс по обучению детей русскому языку и чтению.

И тут на сцене появился тот самый вишневый альбом с желтыми металлическими застежками. Лидия Стахиевна совсем забыла про него и, когда Юлия воскликнула: «Ой, ваш семейный альбом! Можно посмотреть?» – чрезвычайно удивилась, думая что реликвия осталась в Париже. Оказалось, спокойненько лежит себе на книжной полке. Очевидно, муж то ли случайно, то ли специально оставил его на виду. Первым ее побуждением было сказать «нет», но с какой такой стати запретить гостям на юбилее смотреть семейный альбом?

– Конечно же, Юля, – сказала Лидия Стахиевна с удивившим ее спокойствием. И тут же поняла, что альбом – сюрприз Санина к этому юбилею, и на полке он оказался совсем не случайно.

Юлия уселась на диване и раскрыла альбом. Тут же вокруг собрались все остальные.

– Ой, Александр Акимович, эту фотографию подарил вам сам Чехов? А эту – Шаляпин? Вы были дружны с Собиновым и Качаловым? – этими вопросами Юлия будоражила всех.

Санин с деланной скромностью рассказывал об обстоятельствах своего знакомства и партнерства со знаменитостями. Как ни странно, и Фивейские смотрели на Санина с новым интересом.

Сам он с явным волнением ожидал, когда альбом откроется на странице «Лидия Мизинова». Ведь там были недвусмысленные доказательства ее дружбы и с Шаляпиным, и с Левитаном, и с Потапенко, и, конечно же, с Чеховым. Не придется ли ему пожалеть о своей задумке? Одно дело сделать альбом для них двоих, другое – оставить на видном месте. Была у Санина своя цель: избавиться от теней прошлого, победить их, остаться наконец наедине с любимым человеком. Для этого нужны были свидетели. Нынешняя компания за их юбилейным столом – самая подходящая.

– Лидия Стахиевна, а ваша девичья фамилия Мизинова? – спросила наконец Юлия.

Лидия Стахиевна внутренне напряглась, но виду не подала, а спокойно сказала: «Да, Мизинова».

– Надо же, какая интересная фамилия! Ни разу не слышала такой. Да и отчество у вас какое-то не русское, только сейчас обратила внимание. А какой интересной вы были в молодости! И сейчас, глядя на вас, очень легко представить, что в юности вы были невероятной красавицей!

Санин спокойно открывал очередную бутылку с вином и спрашивал Гринберга о его изобретении, которое может облегчить маневренность самолета.

– Какая интересная старая фотография! – воскликнула Лидия Фивейская, увидев юбиляршу в кругу семьи Чеховых. – Когда она сделана?

Лидия Стахиевна вспомнила: сфотографировалась она с Чеховыми перед отъездом Антона Павловича на Сахалин. «Лишь только к нам зазвонит Лика, мы все от мала до велика…», – вспомнила она, снова увидев их всех молодыми, уверенными в себе, у крыльца дома в Садово-Кудринском – Иван, Михаил, Александр, Маша и он, Антон Павлович, со взглядом, устремленным то ли внутрь, то ли уже на Сахалин, в одинаковых с его братом полосатых брюках.

– По-моему, весной девяностого года, когда мы провожали Антона Павловича на Сахалин…

– Подумать только, в тот год я только родилась! Здесь есть и Чехов? – удивилась Фивейская.

– Здесь – все Чеховы, Антон Павлович на первом плане, а еще три его брата, сестра, с которой мы были очень дружны, мать, отец и дети домовладельца, не помню его фамилии.

«Подумать только, – мысленно повторила Лидия Стахиевна, – подумать только, появилось уже несколько поколений, которые не только не знают о Мизиновой и Чехове, но и которым нет никакого дела до их романа. Все, все кануло в Лету. А я все эти годы мучилась, представляя, будто все кругом только и озабочены моими отношениями с Чеховым, только и размышляют над тем, почему я не стала его женой».

– Володя, иди посмотри, тут Лидия Стахиевна вдвоем с Чеховым! Как влюбленно вы на него смотрите! Но я вас понимаю. Признайтесь, вы были влюблены в Чехова?

Это было уже позже, в Мелихове. Они сидят с Антоном Павловичем на скамейке в саду, он все такой же худой, а она уже немного располневшая матрона, в длинной юбке темного бархата и белой шелковой блузке свободного покроя… Как ни странно, она совсем не помнит этой фотографии, где же Сашуня только раскопал ее?

– В Чехова все женщины были влюблены. – Она сама удивилась, как спокойно сказала это. Как будто речь шла не о ней самой, а о платонической влюбленности какой-то юной сумасбродки в Пушкина, Гоголя, Тургенева или в какую-то другую абстрактную знаменитость.

– А здесь отрывок из его письма к вам: «Милая Лика, Вы легки на помине. Здесь концертирует Шаляпин и С[екар]-Рожанский, мы вчера ужинали и говорили о Вас. Если бы Вы знали, как я обрадовался Вашему письму!..» Как интересно, но на этом цитата кончается. Вы переписывались? О чем? – не уставала вопрошать Юлия.

Лидия Стахиевна заметила, что краем уха к ним прислушивается Санин, хотя и делает вид, что занят столом. Похоже, у него есть все основания быть довольным: разговор на прежде больную и запретную тему она ведет без всяких признаков душевного волнения.

– Антон Павлович по преимуществу учил меня жить… А потом ему это надоело, к тому же он встретил женщину, у которой мог и сам поучиться. И наша переписка закончилась.

– У вас и теперь есть его письма? – спросила на этот раз уже Лидия Фивейская. – Вы не написали воспоминаний?

– Практически нет, я передала их его сестре Марии Павловне. Большинство из них опубликованы в пятнадцатом году в нескольких томах его переписки. А воспоминаний об Антоне Павловиче – пруд пруди. Да и позабыто почти все, ушли из памяти детали, а кому интересны общие фразы?

Здесь, среди людей, впервые услышавших ее девичью фамилию, слукавить было легко и просто. Саша же наверняка не выдаст. У него и так небось сердце в пятках от своей необычной смелости.

– Ну, не скажите, – не согласилась с ней Лидия Фивейская. – В великом человеке интересен каждый штрих…

Эту рискованную беседу неожиданно прекратил Гринберг. Он подошел к Юлии, взял из ее рук альбом, демонстративно закрыл его и сказал:

– Дорогие Александр Акимович и Лидия Стахиевна! Я благодарен трансатлантической компании за то, что она свела вас и мою жену на одном корабле! Я благодарю Бога за знакомство с вами! Признаюсь, столь интересных людей я встречаю впервые в жизни и горжусь этим знакомством! От всей души поздравляю вас с замечательным юбилеем, желаю сибирского здоровья и грузинского долголетия!

Вечер у Саниных закончился совершенно неожиданно для Александра Акимовича. Во время какой-то неловкой паузы, которая иногда случается в застольях такого рода, Михаил Михайлович постучал вилкой по бутылке с вином, требуя внимания:

– Друзья мои, теперь, когда мы узнали творческий секрет этого театрального дуэта, хочу поздравить Саниных с успешным завершением первого сезона в «Метрополитен-опере». Поставлено пять опер! Мы с женой были на всех премьерах, зрители неистовствовали от восторга! Я читал почти все рецензии и доложу вам: все они – хвалебны! Сегодня мы поздравляем наших молодоженов еще и с большим творческим успехом в Америке! Насколько мне известно, послезавтра они направляются в гастрольную поездку по крупнейшим городам Соединенных Штатов. Пожелаем же им очередного медового месяца! Горько! А теперь с вашего позволения, дорогие молодожены, вечер у Саниных объявляю закрытым!

Гринберги смущенно переглянулись. Больше всех обескураженным выглядел Александр Акимович, не знавший, что и подумать. Он посмотрел на жену, та загадочно улыбнулась ему.

Довольный произведенным эффектом, Фивейский продолжил:

– А сейчас предлагаю покинуть этот гостеприимный дом и бодро и весело отправиться в гости к нам, это рядом. Там вас ждет фруктовый и кофейный стол, а также фортепианно-поэтический концерт в честь этого замечательного юбилея. Концерт будет дан силами пианиста Михаила Фивейского, а также Лидии Фивейской, поэтессы и балерины…

Когда Санины поздно вечером вернулись в свою квартиру, Лидия Стахиевна поцеловала мужа:

– Замечательный получился юбилей! Давно у меня не было так хорошо и спокойно на душе. А теперь давай вдвоем перелистаем альбом, и ты мне расскажешь, где разыскал все эти фотографии, а главное – как у тебя хватило духу оставить его на виду?

Тень Потапенко

У Санина был свой способ собираться в дорогу, позволяющий никогда ничего не забывать и не брать с собой ничего лишнего. За несколько дней до поездки он начинал составлять список необходимых вещей. На первом месте – билет, затем паспорт, деньги. Постепенно список додумывался и пополнялся, в него скрупулезно вносилось до мелочей все необходимое в дороге, в другом городе или стране. В день или ночь отъезда все вещи аккуратно выкладывались на диван, и каждая, появляясь на свет божий, вычеркивалась из списка. Оставалось самое простое – аккуратно все запаковать в чемодан или саквояж. Санинский багаж обычно был в готовности за день до поездки, хотя один из чемоданов стоял открытым до самого выхода из дома.

Но сколько Санин ни бился, ему так и не удалось приобщить к этой системе Лидию Стахиевну. Она собиралась в дорогу в последний день, и в этот момент в доме царил настоящий хаос: стояли нараспашку все шкафы, многое по нескольку раз переосматривалось, перепримерялось, откладывалось в сторону и снова примерялось. В такой момент Санин старался уходить из дома, забрав с собой оба паспорта, билеты и деньги. Собственно, из этого преддорожного хаоса и возникла впервые эта Хаосенька, имя, которое поначалу умиляло жену, а потом стало раздражать, став для нее синонимом того хаоса, который, как ей самой казалось, царил и в ее душе.

Вот и сейчас она стояла перед зеркалом и решала – брать или не брать? Она не особенно спешила, так как на этот раз решила удивить Санина: впереди были еще сутки, поезд уходил в третьем часу пополудни. И тут раздался телефонный звонок, который отчего-то показался ей неожиданным и тревожным. Она сняла трубку.

– Лидия Стахиевна, это вы?

«Ну вот, этот премерзкий кот все же дал о себе знать», – первым делом промелькнуло в голове.

– Я, я. Юля, дорогая моя, говорите скорее, что случилось?

– Все рухнуло. Вы разрешите мне пожить у вас, пока будете в отъезде?

– Конечно. Но что случилось?

– Можно я приеду прямо сейчас? Я не хочу оставаться здесь ни минуты.

Она появилась часа через полтора, с отекшим от слез лицом и замазанной йодом ссадиной на правой скуле. Была она в том же плаще, в котором приехала из Европы. Увидев ее, Лидия Стахиевна сама чуть не заплакала от жалости. Водитель внес ее чемоданы.

– Что, он тебя ударил? – спросила Санина.

– Нет, что вы, он на это не способен. Но лучше бы ударил, мне было бы легче… Я, я… беременна, Лидия Стахиевна…

– Разве можно так расстраиваться из-за этого? Наоборот, радоваться надо.

Но Юлия рыдала, и конца этому было не видно. Наконец Лидия Стахиевна не выдержала и обратилась к молодой женщине с необычной для нее суровостью:

– Все. Давай успокоимся и начнем все по порядку.

Оказалось, в десятом часу дня Юлия на улице потеряла сознание. Упав, она обо что-то ударилась, а очнулась уже в автомобиле, который куда-то ее вез.

– Выпустите меня, все уже – о’кей, – пыталась я уговорить молодого человека, сидевшего за рулем, но он все твердил: госпиталь, госпиталь. Как выяснилось, этот парень, видевший, как я грохнулась на тротуар, втащил меня в свой припаркованный тут же автомобиль и сейчас вез в больницу. Уговорить его не делать этого было невозможно. Я объяснила ему как могла – донт мани, донт мани, но он твердил свое – уеs, it’s о’kеу, it’s о’kеу. Ссадина оказалась пустяковой, но мне объяснили, что я беременна, что еще пару месяцев мне не рекомендуется ходить одной…

– Успокойся, стоит ли из-за этого так расстраиваться? Не ты первая, не ты последняя. Уверена, Владимир обрадуется такому известию.

– Нет, он об этом никогда не узнает. Мне он не нужен, я знать его не хочу теперь. Я видела Владимира под руку с женщиной, в которой по фотографии узнала его жену. Значит, все обман, обман и ложь. Что любит меня, что разводится, что мы скоро будем жить вместе. Что он сегодня не будет ночевать со мной, потому что ему нужно срочно подготовить какие-то чертежи и сдать завтра в конструкторское бюро. У него и раньше бывали эти ночные работы. Все, с меня достаточно – пусть чертит с кем хочет и сдает что хочет. Спасибо вам за приют, за это время я что-нибудь себе подыщу…

Лидия Стахиевна уговаривала Юлию не пороть горячку: дескать, все утрясется, сейчас не надо нервничать, надо думать о будущем ребенке, но и она сама не верила в то, что говорила. Потому что вспоминала парижскую гостиницу, как сидела там одна и ждала Игнатия Потапенко. А он забегал на полчаса, сообщал, что не хочет нервировать жену, лепетал, что не сегодня-завтра обязательно скажет ей о разводе и они будут вместе. И ей было почему-то жалко не себя, а его, растерянного, разорванного на две половинки. И так было не раз и не два, а она все ждала, на что-то надеялась. А надо было вот так же, как Юля, бросить все и уехать домой. Тогда можно было хотя бы сохранить уважение к себе.

Пришел Санин, и Лидия Стахиевна с порога объявила, что никуда не едет, а ее билет надо срочно сдать. Супруги говорили шепотом, зная, что в американских домах все слышно. Санин категорически не верил в то, что Гринберг оказался лжецом.

Гринберг позвонил около одиннадцати, тысячу раз извинился за беспокойство.

– Лидия Стахиевна, я очень встревожен. Скажите, пожалуйста, с Юлией все в порядке? Не томите, пожалейте меня, она у вас?

– Да, Юлия у нас, – подчеркнуто сухо ответила Санина. – Но она не хочет ни видеть вас, ни разговаривать с вами!

– Боже, но почему? Чем я провинился перед нею?

В его голосе было столько недоумения и отчаяния, что Лидия Стахиевна поняла: прав Санин, все выяснится и кончится хеппи-эндом.

– Она видела вас возле больницы с женой.

– Извините ради бога! С ней действительно все в порядке? Что она делала в больнице?

– Не беспокойтесь, с ней все в порядке, – все так же сухо ответила Лидия Стахиевна.

– Да, я был там вместе с бывшей женой. Ее мать при смерти, она хотела видеть нас вдвоем, так как дочь, чтобы не волновать мать, не сообщила о нашем разводе… Понимаете?

– Приезжайте, – только и сказала Санина. Потом пошла в спальню и осторожно разбудила Юлию. – Одевайся, сейчас здесь будет Владимир. Жди его здесь, он тебе сам все объяснит.

Гринберг приехал не один, а с высокой темноволосой женщиной примерно Юлиного возраста.

– Елена, – представил он ее Саниным. – Моя бывшая жена. Я ее выручил, а сейчас она согласилась помочь мне.

Уезжали они втроем. Юлия – умиротворенная и почти счастливая. Владимир был с ней особенно бережен, и Саниным стало ясно, что она проговорилась Гринбергу о том, что он станет отцом. Когда за ними закрылась дверь, Лидия Стахиевна сказала мужу:

– Вот они какие, нынешние молодые – без всяких комплексов! Бывшая жена мчится спасти новое счастье бывшего мужа. Интересно, это американская специфика или признак нового времени?

– Знаешь, мне кажется, что Юлия с его бывшей женой, скорее всего, подружатся, – думая о своем, предположила Лидия Стахиевна. – А знаешь, Сашуня, я в кои-то веки решила тебя послушаться и собраться в дорогу заблаговременно, но у меня ничего не вышло…

Вечера с Фивейским

Михаил Михайлович оторвался от рояля и подошел к окну. Словно обрадовавшись, что музыка отзвучала, в комнату сразу же ворвался гул вечно грохочущего Нью-Йорка. Фивейский так долго и грустно смотрел на яркие пляшущие огни рекламы, на освещенные окна шестидесятиэтажной гостиницы напротив, что Санин, стряхнув с себя очарование скрябинского этюда, подошел к нему.

– Знаете, Александр Акимович, что подкупило меня в вашем интервью? – спросил Фивейский и сам же ответил: – Тоска по Родине. Это чувство созвучно и мне, уже, можно сказать, американскому старожилу. Оттого-то я вам и позвонил тогда. И, знаете, чем дольше я живу здесь, тем острее хочется домой, в Петербург…

Но там ведь все изменилось, – продолжил он после небольшого раздумья. – Боюсь, приеду и окажусь чужим в родной стране. Быть чужим здесь, это естественно, понятно, но оказаться чужим, не принятым в родной стране – невыносимо. Но знаю одно: долго здесь не выдержу, вернусь на Родину, как только позволят обстоятельства…

Санин молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Он сразу почувствовал в Фивейском родную душу и обрадовался знакомству. В первый раз они пришли к Фивейским с Лидией Стахиевной и провели чудесный вечер в русской обстановке, за русским столом с чаем и разговорами. Михаил Михайлович в тот вечер много музицировал, играл по заказу гостей. Он уговорил сесть за рояль и Лидюшу, а потом хозяин не поскупился на комплименты ее игре. Скоро Санина стало тянуть в этот гостеприимный дом, и он стал заходить сюда после спектаклей, когда Лидюша наверняка уже спала. Фивейские же ложились поздно и были рады гостю. Замечательный дирижер и пианист, Михаил Михайлович очень тонко понимал и хорошо знал оперную классику, западноевропейскую и русскую, и охотно обсуждал с Саниным все постановочные перипетии и детали.

– И еще. Я долго размышлял над вашим подходом к авторским предпосылкам Римского-Корсакова. Вы ведь осведомлены, я был учеником Николая Андреевича, довольно хорошо знал его. Не уверен, что он согласился бы с тем, чтобы постановщики и дирижеры попросту игнорировали его указания, тут вы излишне категоричны. Но, безусловно, он был бы не против, чтобы предпослания эти были творчески переосмыслены в связи с велениями времени. Мне кажется, собственно, это вы и имели в виду… Иначе, выходит, противоречите сами себе. Вот послушайте. – Он взял газету и прочитал: – «Когда подходишь сейчас к какому-нибудь из наших классических произведений, то просто диву даешься, до чего каждое из них – злободневно, современно, полно настоящего пророчества!.. Мало того, в каждом таком творении уже намечаются и чувствуются, уже горят те черты родного духа, характера, те стороны родной жизни, которые потом должны были привести, да и привели, к тем или другим последующим историческим событиям…»

Честно говоря, Санин никакого противоречия не видел, но спорить не стал. По большому счету, они были единомышленниками в своем подходе к русской классике, да и не только русской. Фивейский, например, высоко оценил намерение Санина ввести массовку, толпу в первом акте «Лоэнгрина»:

– Все правильно и замечательно: в первом акте у гениального Вагнера чувствуется какая-то искусственность в развитии его великолепного крещендо в музыке, в действиях, в эмоциях, заканчивающихся внезапно остановкой движений, когда герой тихо начинает свое знаменитое прощание с лебедем. И толпа, ее движения могут не только сгладить эту искусственность, но и усилить впечатление от этой сцены. Как она у вас будет вести себя, эта толпа?

На репетициях Санин самое большое внимание уделял этой сцене, пытаясь добиться достоверности и от массовки, и от участников хора. Не все шло гладко, репетиции затягивались, их требовалось больше, чем планировалось администрацией и дирижером. Санин попытался было поговорить об увеличении количества репетиций с заместителем директора театра, но тот был непреклонен: каждая репетиция стоит денег, а финансовые затраты заранее согласованы с акционерами «Метрополитен-оперы». И так было при каждой новой постановке. Приходилось работать очень интенсивно, с необычайной самоотдачей и нервным напряжением. К тому же Санин, как делал это не раз и в Париже, и в Милане, сосредоточил в своих руках все нити по подготовке спектакля. Он занимался светом как художественным компонентом спектакля, чем приводил в изумление электриков, подбирал реквизит, взял в свои руки хор и учил каждого хориста непривычным мизансценам, чтобы не только играть в драме Лоэнгрина роль, предписанную Вагнером, но и создать красочную эмоциональную обстановку для главных героев трагедии.

После таких репетиций Александр Акимович был настолько опустошен, что боялся в таком виде появляться дома. И был благодарен Богу, что он послал ему Фивейских с их русской привычкой к ночной жизни, с потребностью Михаила Михайловича просиживать за роялем. Александр Акимович с удовольствием рассказывал Фивейскому о своих идеях, об успехах, но театральных проблем старался не касаться. Но однажды не выдержал:

– Американские толстосумы скупятся дать деньги на лишнюю репетицию. Все здесь приходится делать наспех, все – кое-как! Они знают, что я – мастер массовых сцен, тратят хорошие деньги на меня, а проявить свое мастерство не дают никакой возможности. Никому здесь не нужны наши художества. Я знал, что главное для них «стар», звезда, примадонна, но не думал, что до такой степени! Они идут слушать знаменитого певца, а не композитора, не оперу. Их интересует одно: возьмет ли верхнюю ноту их фаворит, а на музыку – наплевать! Знаете ли вы, что я не раз становился перед ними на колени, чтобы добиться необходимого мне для успеха постановки? Я – Санин, унижался как последний попрошайка во имя чистого искусства, но чаще унижался впустую!

Надо знать темперамент и искренность Санина, вообще в таких случаях склонного скорее преувеличивать, чем преуменьшать ущерб, нанесенный своему самолюбию, но он не сгущал краски, когда говорил о преклонении американской публики перед звездами, а соответственно и пренебрежении администрации театра к другим участникам и элементам постановки. Чтобы успокоить его, Фивейский перевел ему несколько строк из статьи в одной из американских газет, где, по сути, говорилось то же самое: «С приходом Санина у критики и публики появились надежды, что «Метрополитен» перестанет ставить оперы так, как они ставились четверть века назад, поручая их режиссерам, которые ошибочно принимают театральные условности, имеющие только временные ценности, за традиции, имеющие ценности постоянные».

Михаил Михайлович усадил его в глубокое кресло, хозяйка предложила чай с бубликами. Санин пил чай и слушал замечательную игру замечательного пианиста, постепенно приходя в себя. И уже потом, как всегда, шел к себе домой, тихонько раздевался, чтобы не разбудить жену, и отправлялся в свою спальню.

Как-то утром, когда Санин с отличным настроением и удовольствием поднимал гирю в прихожей перед зеркалом, Лидия Стахиевна, понаблюдав за ним минуту-другую, сказала ни с того ни с сего:

– Ну, глядя на тебя сейчас, полного силушки, я надеюсь, что Бог не пошлет мне такого наказания – умереть после тебя, Сашуня.

Он сразу даже не понял, отчего же его скорее обрадовала, чем огорчила эта фраза Лидюши. А потому, что в тоне, с которым она ее произнесла, уже не было той фатальной обреченности, с которой жена прежде заводила разговор о смерти.

– Нет-нет, Лидюша, меня это не устраивает. У тебя – бездна вкуса, ты замечательно оформишь мою могилку и спроектируешь памятник…

– Ну, спасибо, дорогой, за комплимент! Памятник тебе, великому режиссеру, воздвигнут благодарные потомки, а спроектируют лучшие архитекторы…

Служба Санина в «Метрополитен-опере» складывалась, как ему казалось, довольно удачно. Постановки шли одна за другой, зал аплодировал, рецензенты были благожелательны, называя его режиссуру действенной и творческой. На премьере «Лоэнгрина» он не пожалел, что так долго бился над сценой в первом акте: зрители встретили окончание спектакля бурными и продолжительными аплодисментами. А ключевую сцену критик газеты «Тhе Моrning Теlеgrаff» описал так: «Как будто пламя зажигает языческий дух толпы, и она начинает кидаться в разные стороны в состоянии истерики с какими-то бессвязными возгласами. Вагнеровская дикая партитура, его грохочущие духовые инструменты, взвизгивающие струнные, преувеличенно доведенные до наивысшего звукового эффекта, делают эту сцену самой выдающейся во всей опере». А весь спектакль, по мнению газеты, «явился новой концепцией или, вернее, истинной концепцией вагнеровской первой лейтмотивной оперы так, как она представляется глазами Санина, поставившего ее…»

По такому случаю Санины собрали небольшое «раrtу», как говорят американцы, у себя на 37-й улице. Были Джильи, Серафино, баритон Лоуренс Тиббет, с которым Санин начал репетировать «Императора Джонса» американского композитора Луиса Грюнберга, и еще трое актеров из «Метрополитен». И конечно же, Фивейские. Кухня была русская, водка тоже.

Конечно же, газетные похвалы льстили самолюбию Санина, но куда больше радовало стабильное и неплохое, аккуратно выплачиваемое жалованье. Хватало и на довольно безбедную нью-йоркскую жизнь, на содержание парижской квартиры и Екатерины Акимовны. Скрепя сердце Санин ежемесячно шел на почту и отправлял сто долларов известному ему адресату, оплачивая, как он надеялся, и будущий покой Лидюши. Дело шло к окончанию контракта, и Санин начал уже подумывать о том, что было бы неплохо продлить спокойную и благоприятствующую здоровью Лидюши американскую жизнь еще на год-второй. Была еще одна причина, и заключалась она в грандиозном музыкальном проекте Михаила Михайловича.

Фивейский был влюблен в Скрябина настолько, что его супруга не раз говорила Александру Акимовичу о том, что муж ради Скрябина готов забыть и ее. Михаил Михайлович часто играл Скрябина в концертах, но и этого ему казалось мало. Чтобы пропагандировать идеи великого русского композитора и музыканта, опередившего свою эпоху, он мечтал организовать в Нью-Йорке Скрябинское общество. Ему помогали, но с этой идеей ничего не вышло. Как и с другой, которой Михаилу Михайловичу удалось зажечь не только Санина, но и балетмейстера Михаила Фокина: осуществить грандиозную постановку симфонической поэмы Скрябина «Прометей», соединив в ней все жанры и виды искусств. Александр Акимович даже обсуждал проект с Гатти-Казаццо, но все опять-таки уперлось в деньги и осторожность акционеров «Метрополитен-оперы».

Репетиции «Императора Джонса» шли довольно тяжело и нервно. Санину нужно было не только вживаться в новую для него музыку с ее современными блюзовыми ритмами и додекафонией, передающими и характеры героев, и галлюцинации, и даже тени и запах джунглей, но и осваивать новые для него пейзажи и антураж. Действие оперы происходит в джунглях на Карибских островах, куда бежал из тюрьмы негр убийца Брутус Джонс, объявивший себя императором острова, населенного исключительно аборигенами. Все роли, за исключением главной, исполнялись черными актерами «Метрополитен-оперы». Императора играл Лоуренс Тиббет. Конечно же, требовались дополнительные репетиции, их давали, но Александр Акимович чувствовал, что администрацию театра его претензии раздражают все сильнее. Однако Санин был не уверен, что успех первой американской оперы, в чем он сомневался, покроет все «грехи»: дескать, победителей не судят.

Премьера состоялась 7 января 1933 года. Зал был переполнен, присутствовало свыше 15 тысяч зрителей. Все они были потрясены, долгими аплодисментами вызывали всех участников спектакля на сцену. На следующий день «Nеw Yоrk Тimes» и другие американские газеты вышли с восторженными рецензиями. Отмечалось и то, что американскую оперу поставил русский режиссер. А одна из газет вышла с настоящим панегириком Санину: «Публика, настоящая публика, а не надоевшая нам пошлая «клака», на этот раз восторженно и горячо аплодировала всем участникам этого замечательного спектакля, который явился новым живым уроком и для сцены, и для дирекции «Метрополитен».

Опера выдержала в театре 10 постановок. Ее показывали на гастролях «Метрополитен-оперы» в Сан-Франциско в ноябре 1933 года, но уже без Санина. Похоже, дирекция газет не читала и никакого урока из спектаклей, поставленных русским режиссером, не извлекла. За месяц до окончания срока контракта ему было сообщено, что продлевать его администрация не собирается.

Александр Акимович бросился к Гатти-Казаццо, напомнил ему об успехах у публики, у американской критики. Директор молча выслушал, но был непреклонен. Тогда Санин сказал о том, что в Нью-Йорке его больная жена как бы обрела второе дыхание и что, по мнению ее лечащего врача, нужен еще хотя бы год, чтобы закрепить успех. Гатти-Казаццо категорически ответил «нет».

– Вы у себя в Европе оцениваете успех спектакля по аплодисментам публики и газетным статьям. Имеете право. Но здесь, при хороших голосах и дирижере и при сносной постановке, я приглашу клакеров, и зал будет неистовствовать. При желании смогу обеспечить и нужные отзывы в печати. Вы замечательный режиссер, господин Санин. Приглашая вас, я и сам надеялся, что вы, выдающийся мастер, поможете изменить сложившийся менталитет американской публики, заставите ее понять, чем отличается хорошая постановка со звездами от плохой с ними же. К сожалению, не получилось…

Мы платим вам хорошие деньги, куда больше, чем любому другому режиссеру, кассовая же выручка от ваших спектаклей и от прежних остается практически на одном и том же уровне. А мои акционеры умеют хорошо считать. В том числе и деньги, которые платят мне.

В тот вечер Санин явился к Фивейским эдаким наигранным бодрячком. Но, увидев Лидию Яковлевну и Михаила Михайловича, который, как всегда, вышел ему навстречу, еле сдержался, чтобы не разрыдаться:

– Друзья мои, самые близкие мне друзья, посочувствуйте! Сегодня меня прогнали из «Метрополитен». Не поверите, по сути я стоял на коленях перед Гатти-Казаццо, умоляя его оставить меня еще на один сезон! Плакал перед ним. Не помогло – прогнали…

Он вкратце передал разговор с Гатти-Казаццо. На что Михаил Михайлович сказал:

– Вас не прогнали. Вы просто отработали свой срок. Все дело в том, что опера в Америке по-прежнему считается роскошью. И публика в театре – одна и та же, за исключением приезжих, но они погоды не делают. А потому, что бы им ни показывали, аншлага не будет. Вы не обратили внимания, что в истории «Метрополитен-оперы» ни одному режиссеру как не было, так и нет места?

Это было хотя и слабое, но утешение. Лидии Ста-хиевне Санин решил не говорить о том, что упрашивал Гатти-Казаццо продлить контракт. Тем более что с ней он никогда не обсуждал своих намерений остаться в Нью-Йорке еще на сезон. Жена была хорошо осведомлена, что его приглашает театр «Колон» в Буэнос-Айресе, ждут в Риме. Что он – нарасхват…

Так и вышло. На пристани «Френч Лайн» Саниных провожали Гринберги с годовалой Лидочкой на руках и букетом роз, а также Фивейские. Немного опоздав, приехал и Камышников:

– Жаль, жаль, что вы уезжаете, – сказал он, обнимая Санина. – Еще немного, и вы приучили бы американских снобов к хорошим оперным постановкам. Завидую аргентинцам и итальянцам, которые вас ждут. Надеюсь, что хоть на гастроли к нам будете заглядывать.

Лидия Стахиевна плакала, прощаясь с Юлией, обцеловывала маленькую Лидочку, она стала ее крестной матерью. Санину было ясно, кого она потеряла и через многие годы обрела вновь.

– Не забывайте же нас, Лидия Стахиевна, – а мы с доченькой будем помнить нашу крестную и бабушку. А там, глядишь, и в Париже ей покажемся. Правда, мое солнышко?

Фивейский, обнимая Санина, проговорил:

– Дай бог свидеться нам на Родине, дорогой Александр Акимович!

– Ох, дай-то бог, Михаил Михайлович!

Женщины

Осень в Париже стояла желтая, теплая, с легкими, как кисея, туманами по утрам.

Екатерина Акимовна однажды и скрылась в этом тумане, чтобы осмотреть близлежащие магазины и лавочки, узнать о возможности заказов на дом.

Лидия Стахиевна разбирала вещи. По правилу, которому ее учила бабушка Софья Михайловна, решила прежде всего определить место документам, важным бумагам, фотографиям и книгам, а во вторую очередь – постельному и столовому белью. Баул с бумагами подтащила к дивану. Тяжесть неимоверная! Говорят, великий князь Кирилл Владимирович, покидая Россию, взял с собой всего лишь небольшой саквояж с царскими и великокняжескими документами, и они легли в основу огромного русского Архива в Сен-Бриаке, в нормандском городе, климатом, воздухом и светом похожем на Петербург.

А у них бумаг – на трех великих князей…

Пачки писем, фотографий никто не удосужился перевязать тесьмой. Прислуге не поручишь, да и в Советской России иметь ее было и неприлично, и подозрительно. Саше всегда некогда. А она, Лида, – Хаосенька! И этим все сказано. Сядет на диван с длинной папироской и как бы исчезнет для всяких дел, даже тех, которые строго планировала сделать.

Лидия Стахиевна нахмурилась. Придвинула к себе пачку конвертов. На верхнем стояло: Лион. Боже, как давно Санин писал ей эти письма!

<…> «Я слежу за собой, берегу себя, но что же делать – в эти годы сердца, натуры не переделаешь, не переделаешь и своего отношения к моему делу… С голодухи, пережив томление неуверенности, мучимый терзаниями, страшно самолюбивый (первый ученик), увлекаемый громадным успехом, я, как боевой конь, почувствовавший запах дыма, понесся и загарцевал… Безумного внутреннего потрясения стоило это мне <…> Все с ума сходят от моей молодости, но это призрачно: мне почти сорок четыре года – я это чувствую, и чувствую порой жестоко, до обидности жестоко. Каждому человеку суждено что-то в жизни сделать и чего-то не сделать. «Необъятного не обнимешь». Но тут-то и является та обидная мысль, тот внутренний ропот, в котором исповедуюсь перед Вами: Господи! Довольно бурь, взлетов, перелетов (уж им отдал я дань: была в этом и сила и прелесть) – хочу тихой, обеспеченной работы, труда правильного, размеренного. Сил нет, слабею, сердце опять останавливается. А сейчас, когда все уже поставлено, сердце опять забилось, и жизнь опять возвращается. Конечно, это болезнь, психоз, то, над чем Патик [Катя – сестра] «мефистофельски» хохочет. Но с этим приходится жить, с этим приходится работать. Довольно экзаменов, испытаний. Ведь ужас!!! Проезжаю Париж. Всюду встречают как генерала, туза, как «mаitr’а», а в душе ад, поджилки трясутся – и никто не видит: говорят лишь о дивной молодости Санина. Я знаю, что те две женщины (да мой братик…), которым я сегодня пишу, единственные меня в мире любят… Пусть они, в меня искренне верящие, за меня порадуются. Им я могу все искренне рассказать. Я их опять не обманул. Да, мои дорогие (оставим мое нытье, оставим нервы, сердце!!), я – режиссер «Божьей милостью», я имею то «нечто», чего не купишь ничем… Изучи сто книг, сделай ширмы, выпусти людей из оркестра, сделай лестницу в первый ряд… Все это отлично… А представьте себе иную картину… В большой французский театр, большую солидную рутину, со своеобразным строем, распорядком труда, обязанностей, строем «Синдикатов» (оркестр, хоры, монтировочные части), в совершенно оригинальный мир вдруг с неба, как снег, сваливается какой-то некрасивый, приземистый человек. Приходит в черном, обращается без всякой подготовки ко всем. Говорит без запинок… часами. Память… сумасшедшая. Говорит живо, интересно, смешно, увлекательно, сильно. В один день забирает весь театр в свои руки и делает на другой же день все что хочет. Всем мне дорогим клянусь – что это так! Увлек, заинтересовал, потащил и тащу. Бегают за мной, глядят в лицо. Интерес, успех – громадны. В труппе есть и громадные известности, голоса первого сорта, и молодежь, живая, талантливая, ищущая (только провинция может дать такие силы), и все работают, соmmе des negres. Женщины стелятся, кокетство, сумасшествие, авансы.

«Мое» личное, «мои» слова, «моя» манера, «мой» огонь действуют неотразимо. Может быть, здесь, в опере, среди французских корсетов и французских туфель… – моя вера, мои слова, моя работа еще важнее, еще интереснее, еще новее… Повторяю – успех громаден, даже больше, чем в Париже. Рутина бесконечна, а силы – свежи, непочаты, от сюда такой взрыв интереса, увлечения, безумия…

…В Ницце серьезно говорят о «Садко»… Но посмотрим, прежде всего, что будет с «Борисом» [ «Борис Годунов» – опера]… Надо все это соединить. И пуститься тогда с Мизиночкой в tournée…

Надо мне рассказать еще о внешней стороне «Бориса». Приезжаю… декорации уже сделаны. Я говорю, как так?.. Едем к художнику… Мне просто дурно сделалось. Что-то невероятное, оскорбительное, истинно варварское. Заговорило во мне совершенно примитивное чувство русского достоинства, гордости, самоуважения. Вспомнилось гимназичество, Карамзин, любовь к отечеству. Да что же это такое?! Пушкин чувствовал и Коран, и Шиллера, и Шенье, и Байрона… да, но то ведь – «гений». Но почему же мы, простые смертные, чувствуем и Шекспира, и Шиллера, и Гюго, и Мольера, а господа просвещенные французы, искренне нами и нашей поэзией и музыкой увлекающиеся, до сих пор от нас, нашей жизни и культуры отгорожены «какой-то стеной»? Ведь существуют же реликвии, святыни поэтические. Что бы сказал Париж, если бы, ставя «Орлеанскую деву», я не знал Реймского собора!.. Но вместо Грановитой палаты соорудить какую-то залу Вартбургскую в духе «Тангейзера» (хор для бояр – вроде мест в нашей Государственной Думе) – это уже невозможно, неприлично…»

Лидия Стахиевна улыбалась и улыбалась. Любила и чувствовала, как любила и любит своего Сашу.

Ну кто, кто бы еще мог написать ей такое письмо?! Она открыла другое, десятилетней давности и тоже из Лиона:

<…> «Сейчас я затих. Я люблю этот период, – когда я вправе себе сказать: «Кажись, все сделано. Совесть моя чиста». А сделано много… В этом – мое призвание. Еще раз резко, ослепительно, [неразб. сл.], трогательно, глубоко, явственно до боли показал мне это Лион, и я опять не боюсь жизни, будущего, бедствий. Не может быть, чтобы этот дар, который мне Бог дал, не эксплуатировался, не нашел себе сбыта. Но «это» есть, «это» – неоспоримо, «это» – действительно акции, Лидичка. Не хочу никаких всемирных завоеваний и почетов а lа Марджанов – не хочу, не могу, не мое это дело. Пусть фантазирует, азиатствует, получает миллионы. Меня заботит моя семья. Надо тихо, ровно жить, лечиться, баловать «все свое» – вот что надо. А летать по воздуху и опасно, и поздно. Но второе условие – все-таки присутствие многих талантливых людей, настоящих, сумасшедших, как я, рвущихся, влюбленных в меня… Со всеми я работал. Все – молодцы, все – выше себя, своих возможностей. Все – просты, в жесте, манере, в мизансценах, все – психологически верны. Рядом: текущий репертуар – это что-то далекое, совсем из иного мира. Счастье, что у меня оказался громадный авторитет, музыкальный, что оркестр дивен, а Ридер [дирижер оркестра Лионского оперного театра] служит передо мной, как Джемка. Пою, свищу, толкую оркестру мои виды, планы и задачи…»

Он был тогда в Лионе, ставил «Бориса Годунова» Мусоргского на французском языке. Время тянулось долго – с месяц, и он скучал по жене и сестре. Писал часто, и все заглядывал вперед, – гнала его вперед в каком-то святом безумии любимая работа и любовь к милым женщинам его семьи. Так было в детстве, в его родном доме, где женщин боготворили, ждали от них духовного света и умной помощи и охраняли от жизненных напастей.

Как она была благодарна ему с первых дней их совместной жизни за это доверие! В Петербурге, в Императорском театре, ему было трудно и одиноко. Он видел театральную «ретроградную болотную муть». Но как справиться с ней, как справиться с «мохерами, ремесленниками, которые в сфере искусства – чистой, незапятнанной – научились на всех подворотнях делать карьеру, создавать себе имя, устраивать делишки»? Предстояло бороться, но осторожно, мягко… И он обратился к ней за помощью и советом. Сказал: «Здесь верховная цензура моей жены», – потому что обладает она умным, но добрым сердцем.

Сидела она над его рукописью о драматической школе. Выискивала суть среди эмоций и восклицательных знаков.

– «Лида была жестока и безжалостна с рукописью», – говорил он, не стесняясь «каблука жены», оказаться под которым боятся большинство мужей.

Ей вспомнилось его живое лицо, когда они большой русской компанией сидели в каком-то маленьком недорогом ресторанчике в Мариенбаде, и он рассказывал своим хрипловатым голосом, вполне сохраняя серьезность на круглом лице и в круглых глазах, смешные истории. И все хохотали, а Станиславский почти до слез. И какая-то странная незнакомая дама шепнула ей: «Я думаю, вы счастливы, живя не с занудой».

Он был многоречив, изобретателен в словах, шутках, затейлив, темпераментен, несдержан, порою грубоват и нетактичен, любил возвеличить себя, – тем дороже была для нее его щепетильность и сдержанность.

Вскоре после их женитьбы Императорская Александринка поручила ему поставить пьесу Игнатия Потапенко «Высшая школа». Это была комедия, написанная с талантом и блеском, свойственным популярному беллетристу. Ее бабушка тоже восхищалась произведениями Потапенко: «Вот так писатель! Так типично, верно описывает. Так и видишь всех пред собою». Санин поставил пьесу, и она имела успех. Но он работал раздраженно, мрачно, не словоохотливо – все ему было не так. И хотя он всегда был щедр на комплименты себе – в тот раз нигде и ни с кем он не промолвил слова об этой весьма удавшейся постановке. Быть может, думал о своей Лиде… Она была в этом совершенно уверена.

Шнурком от ботинка она перевязала пачку писем, адресованных ей, и увидела «Мизиновой» на другой пачке. Крупно, размашисто, с наклоном вправо. Однажды мать отдала ей письма Санина: «Сохрани. Он большой человек и войдет в историю искусства. Я многих знаменитостей видела на своем веку. У меня есть нюх». Потом они – дочь и мать – Лидюша и Лидия долго говорили об этом в Покровском, имении Мизиновых. Был август с темно-синим небом в крупных звездах, пахло первым прелым листом, белели, качаясь на длинных стеблях, астры. Они сидели на цветочном балконе и радовались счастью, выпавшему Лидюше.

– Лидочка, ну что же ты – только в дом и сразу из дома? Саша тебя балует. Ни один муж не потерпел бы такой жены-вертопраха.

– Ты знаешь, что он написал актеру Лужскому? Я подсмотрела, он ведь все бросает на столе. «Скажу тебе как истинному другу, что я бесконечно счастлив с Лидочкой. Это покойная мама мне ее прислала».

– О господи! Они, видимо, все обожали друг друга – и мать, и отец, и дочь, и сыновья. Не так часто искренняя и добрая любовь братьев проливается на родных сестер, как это я наблюдаю у Саниных – твой Саша и Митя дрожат над Катюшей. Он как-то пишет, что хочет выписать к вам в Петербург свою сестричку. И как об этом ласково говорит: «Не видал я ее, соскучился и хочу, чтобы моя Катюня пожила у нас, присутствовала на моих первых опытах в театре». Как хорошо, что ты попала в этот круг обожания. Понимаешь, Лидюша, – достойного… обожания.

– По-моему, и ты в нем находишься. Я возвращаюсь из Мариенбада – ах, как там изумительно красиво, чисто, привольно! – а он дождаться не может меня в Петербурге. Садится в поезд и едет в Лугу меня встречать. Об этом пишет тебе, потом сидит на станции и опять пишет тебе уже в Луге. Да еще Качалову. И все обо мне. Представляю, что он написал Василию Ивановичу Качалову, если тот ответил так: «Поздравляю тебя с твоей большой радостью встречи с Лидой, а Лиду с благополучным возвращением в родные объятия. Приезжала ли Катя? Целую и ее, и Лиду, и тебя крепко и горячо, как люблю». Словно нас обнаружили где-то в Каракурумах – и мы наконец едем!

А потом, через неделю, мне говорит: «Приглашай маму, нашу мамосю в Петербург погостить у нас. Зачем ей сидеть в деревне и слушать, как лает Джемка…»

«…Ах, вот почему у меня в голове эта наша собака Джемка из 1905 года, из Покровского! Он вспомнил ее в Лионе в 1913-м, а я читаю о Джемке в его письме сейчас».

Она разворачивала и пробегала глазами письма своего мужа, адресованные ее матери. Действительно, он включил Лидию Александровну в круг своего почитания и обожания.

«Ужасно сказать, но мое вступление в театр, в труппу – дело давно минувшее!… Встретили меня в труппе мило, внимательно, с уважением и интересом. И это все, начиная со стариков… И кончая молодежью. Все тут так примитивно, просто, лишено художественной подкладки, что я себя среди стариков, квазиавторитетов, чувствую легко, уверенно, спокойно… После декабря ставлю новую пьесу Горького «На дне».

…Я выхлопотал эту пьесу для Императорского театра… Это будет для меня праздником – так я люблю Горького и его Музу. Мой любимец написал вещь сильную, человечную, смелую и жалостливую. Все это пишу тебе потому, что ты интересуешься…»

В другом:

«Весна у меня выпала лютая, деятельная – затормошился я совсем… Кроме школы, где мне пришлось подвести итог за год (матери это было более чем понятно, ей приходилось каждый год подводить итоги и кого-то переводить в другой класс) и перевести молодежь на 3-й курс, у меня были частные уроки, я ставил «Не в свои сани не садись», участвовал в двух комиссиях: в репертуарной и по пересмотру правил управления драматической труппой. Тут же мне пришлось сдать уже монтировку «Калигулы», обстановочной громады из римской жизни… Это тяжкая, громадная работа… Дорогая моя художница, представь себе, мне удалось «Саням» («Не в свои сани не садись») Островского придать каше архаической прелести… Помнишь патриархальные купеческие сцены на картинах Федотова, Перова – вот эту черту поэзии удалось уловить…»

И еще:

«Вчера шло, наконец, «Горячее сердце»… Последние дни были тревожные. Заработался крепко. Плохо спал. Я неисправим…» Дальше пишет об успехе спектакля и с укором о молодежи, которая играет слабее, потому что от ее наблюдения уходит и быт и люди прошлого…

«О своей неисправимости он мог бы написать и сегодня…» – подумала Лидия Стахиевна ворчливо о муже и со светлой печалью – о матери. Было матери, кажется, тогда уже лет 60 – стареющая женщина, которой не очень везло в жизни – с мужем, с достатком, с нею, дочерью своевольной. Она много работала и много болела.

В ежедневнике бабушки только и читаешь, что Лидия Александровна нездорова, что комната у нее холодная, чувствует она себя так плохо, что не может ходить, что настроение у нее грустное, что по приезде в Покровское все время от слабости спит или гуляют они с бабушкой «по саду до ямки и обратно». Потом тихо идут на цветочный балкон, чтобы, как говорит бабушка, жить воспоминаниями.

Саша все понял. Он обогрел Лидию Александровну сыновней любовью. Дал ей возможность вспомнить свою художническую душу и найти ей применение. Сделал незаменимым человеком в семье. Советовался, жаловался, хвастался, просил о помощи в своих трудах, трудах очень уважаемого и известного человека. Он любил свою жену и любил ее мать, что более закономерно, чем принято считать в расхожих анекдотах о тещах.

Лидия Стахиевна еще раз как бы взглянула в бабушкин ежедневник и, увидев строки «о гулянии до ямки», вдруг горько заплакала. Екатерина Акимовна, вернувшись с увязанными лентой коробочками, застала ее на диване, среди конвертов и фотографий, всю в слезах. Слова и слезы перемешались. Но Катя все поняла и, целуя Лиду в мокрое лицо, сказала:

– Какой же Саша умный, что женился на тебе!

Славянка с серыми глазами

Она сказала, что плачет о маме, бабушке, о себе; что слезы хлынули от любви и милосердия Саши «ко всем нам». Она не решилась упомянуть Машу Чехову, но о ней она тоже плакала.

Судьба когда-то познакомила их, сблизила не просто в угоду веселой молодой дружбе, а как бы в назидание кому-то, в нравоучение, как урок. Подруги были не похожи ни в чем. Одна – ослепительная, пышная, яркая. Другая – тонкая, сероглазая, в ней все и на ней все в приглушенных тонах. Одной были суждены романы страстные, мучительные, громкие, эпатажные. Другой – тихие, почтительные, смущенные. Ими увлекались часто одни и те же мужчины, чему можно было, несмотря на разность натур, найти причину: в каждой было много «своего», особенного, природой не растиражированного.

Лидой Мизиновой Левитан увлекался громко, бурно и театрально, а перед Машей где-то в поле или саду упал на колени и просто сказал: «Милая Мара (картавил), каждая точка на твоем лице дорога мне». Александр Санин, будущий муж Лиды, назвал Машу Чехову «славянкой с серыми глазами» и позвал замуж. Пережив отказ, влюбился в Лиду Мизинову, подругу Маши, и, собрав в букет все лучшие эпитеты в русском языке, женился на ней.

Шло время. Выходили замуж и женились Машины друзья. Даже мелиховские крестьянские девушки, водившие хороводы вблизи дома Чеховых и любившие Машу, отпев свою последнюю песню в хороводе:

Люблю я цветы полевые,

Люблю по полям собирать,

Люблю я глаза голубые,

Люблю по ночам целовать… —

одна за другой выходили замуж. А она, стройная, элегантная, с безупречным вкусом, изящно одетая в серые, лиловые, коричневые тона, оставалась на службе у любви к брату Антону. Она вела его дом, создавала ему комфорт, обеспечивала светскую жизнь, знакомила с красивыми и умными подругами, создавая фон для писания – это когда играют, поют, веселятся, – так он любил, ведь в доме не было ни молодоженов, ни детей. Была странная семья, как говорят о таких, «инвалидная»: взрослый сын без жены, взрослая дочь без мужа и без голосов детворы. Не потому ли он так чудно – уютно – писал о Сереже Киселеве, маленьком гимназистике, жившем у Чеховых однажды зимой? «Каждое утро, лежа в постели, я слышу, как что-то громоздкое кубарем катится вниз по лестнице и чей-то крик ужаса: это Сережа идет в гимназию, а Ольга провожает его. Каждый полдень я вижу в окно, как он в длинном пальто и с «товарным вагоном» на спине, улыбающийся и розовый, идет из гимназии. Вижу, как он обедает, как шалит»…

И Книппер он однажды сказал-написал: «А мы с тобой оба недоконченные какие-то».

Маша старалась заменить брату всех, обо всем заботиться. Строила Мелихово, «разводила» огороды, возила из Москвы лопаты и тяпки для хозяйства, пекла капустный пирог для МХТ, посещала пьесы, собирала общество, строила опять же ялтинскую дачу – все дела ее никогда ни в одном мемуаре не будут сочтены.

Пока брат писал знаменитые слова о том, что «русская возбудимость имеет специфическое свойство: ее быстро сменяет утомляемость», – Маша доказывала обратное: нет никакой особой русской возбудимости и совсем не обязательна утомляемость. Сама она говорила тихим голосом, ходила легко, но спокойно, терпела без обид сухость писем Антона, не спрашивала лишнее о романах, особенно с Ликой Мизиновой, была не гневлива, не раздражительна, ее неутомимости и неутомляемости хватило на 90 с лишним лет. Странно, как брат, чувствующий в своих рассказах тончайшие движения человеческой души, в очень важных жизненных моментах не понимал сестру? Или не хотел понимать?

Она, такая хрупкая, держалась в истории с переездом в Ялту как стойкий оловянный солдатик. Даже брат Михаил объяснил ее слезы, когда Антон Павлович повез сестру на Верхнюю Аутку, тем, что участок некрасив. Сам Антон Павлович писал знакомым, что для сестры и матери Мелихово утратило всякую прелесть – так ему казалось. Он не спросил Машу, так ли это, а просто поставил перед фактом, сказав, что участок куплен и надо его посмотреть.

На склоне лет она проронила правду: «Я поняла, что вопрос о переселении в Ялту уже решен. И сердце мое тоскливо сжалось; мне стало жаль наше поэтическое Мелихово, на благоустройство которого мы, и я в особенности, отдали столько своих трудов».

Он же считал, что сестра не желает и собственного личного счастья, не хочет любви земной и грешной, не хочет мужа, детей. Она выбрала, похоже (иногда сомневался, но молчал), другую судьбу.

Слава брата, болезнь брата, комфорт знаменитости и таланта требовали жертвы от нее.

И не хотел он замечать, что она носит, не снимая, на безымянном пальце левой руки кольцо с круглыми зелеными камнями, подарок красавца Константина Коровина… Что в день своего рождения надевает необычный бриллиантовый кулон. Его преподнес ей Иван Алексеевич Бунин. Он был в нее влюблен и предложил ей руку и сердце, – по календарю это было 13-е число. Оно же – это число – стало поводом для отказа: мол, число несчастливое и жизнь будет такой. Через 13 лет Бунин присылает Маше бриллиантовый кулон в виде цифры 13. Но так как однажды эта цифра не принесла ей счастья, она просит ювелира поменять местами цифры, чтобы вместо 13 получилось 31 – по старому стилю день ее рождения. Брат Миша комментировал эту грустную историю так: «Эта трансформация не смогла ей вернуть прошлого. И этот кулон стал походить на красивый надгробный памятник, под которым лежит навеки скончавшаяся любовь… Сколько вокруг нас трагедий, которых мы не замечаем…»

Имел ли Михаил Павлович в виду запланированную незамечаемость – трудно сказать. Но слова «чтобы не бросить Антона и найти благовидный предлог для отказа» произнесены.

Бунин посвятил Маше Чеховой рассказ «Свидание». «Хочется плакать от одиночества… Близких людей у меня на всем свете не более десяти. Вы одна из них, и вчера я даже хотел снова приехать к Вам, так как было страшно одиноко», – писал он ей.

Но наступает день, когда ее обет, данный внутренне брату и всем окружающим? ясный, подвергнется опасности. Она влюбилась в того, кто тоже полюбил ее. Это был помещик Александр Смагин. Познакомилась она с ним, когда все Чеховы снимали дачу в усадьбе Линтваревых, где и вокруг которой были запущенные сады, пели соловьи, стояли грустные старые усадьбы – «там жили души красивых женщин», в вечерней тишине слышалась музыка и густо пахло свежим сеном, а над головой светилось теплое вечернее небо с томным и грустным закатом, отражавшимся в речках и лужицах. Так или почти так описывал в своих письмах брат Антон эти места. В этих местах стояло и имение родственников Линтваревых – братьев Смагиных, Сергея и Александра. Имение было велико и обильно, поэтично, грустно и красиво, но, как заметил Чехов, запущено гнездами соловьев в комнатах. Но знакомство и встречи были сердечными, радостными. И красавцы братья Смагины, Сергей и Александр, положительно очаровали Чехова.

Маша Чехова влюбилась в Александра.

Когда-то Лика Мизинова, влюбившись страстно и не безответно, отстранила все на пути этой любви: приличие, ужас матери, сплетни родственников и знакомых, ненависть жены, которой изменил Игнатий Потапенко, и даже долгую, терпеливую, изматывающую надежду «на блаженство» с Антоном Павловичем! Маша Чехова, полюбив красивого и достойного человека, просившего ее о чести быть его женой, пошла спрашивать разрешения: «Знаешь, Антоша, я решила выйти замуж». Он знал – за кого, ничего не ответил, новость была неприятна. «Растерянной, беспомощной я вышла из кабинета и долго плакала в своей комнате… Прошло несколько дней, Антон Павлович ничего мне не говорил, был сдержан при обращении ко мне» – так она вспоминала причину своего отказа, свое горе тех дней и свою, как считала, вину перед братом.

А брат, между тем, писал Суворину так: «Сестра замуж не вышла, но роман, кажется, продолжается в письмах. Ничего не понимаю. Существуют догадки, что она отказала и на сей раз. Это единственная девица, которой искренно не хочется замуж!»

Она со странным чувством прочитала эти строки через двадцать лет, когда издавала эпистолярное наследие А. П. Чехова…

Прошло еще тридцать лет. Ей прислала письмо женщина, хорошо знавшая Чехова.

«…Я жила летом и осенью на даче под Полтавой. Познакомилась с Александром Ивановичем Смагиным. И вот он признался, что любил Вас всю жизнь. «Не только любил, а люблю». И если бы Вы видели его лицо при этом признании. Теперь он умер».

Закрыто и сурово было в иных случаях сердце брата Антона. Быть может, оно не чувствовало реальности, потому что мучительно двоилось сознание между реальностью и ее литературным отражением, которое всегда не реальность.

Его любимая Лика, подруга Маши, была на грани самоубийства. Надеялась, что Антон спасет ее, ведь поучал он «прекрасную Лику» с таким умным верховенством! Надеялась, что женатый, значит свободный от нее, пайщик Художественного театра Чехов попросит пайщика и друга Немировича оставить ее в театре, хотя бы статисткой. Не сделают ее безработной в 30 лет.

Не спас и не помог.

Две подруги. Одна все же обрела свою личную жизнь и себя в ней. И даже имя вернула. Стала Лидией, как нарекли при крещении. Другая навсегда потеряла личную жизнь.

Как всякий одинокий человек, Маша Чехова искала дружества, теплой привязанности. С Ольгой Книппер она познакомилась на спектакле знаменитой «Чайки». Стала встречаться помимо театра. Дружба складывалась сама собой, легко, непринужденно. Весной пригласила, конечно, с позволения брата, которому Книппер очень понравилась в спектакле «Царь Федор», в Мелихово. Запомнился ее звонкий голос и смех в тихой усадьбе. После этой весны брат Антон начал переписываться с Ольгой Леонардовной. Она была предприимчива и энергична, как литературное течение у немцев.

Предложила Антону Павловичу встретиться в Новороссийске, когда он из Таганрога, куда ездил по делам, отправится к себе в Ялту. Так оно и случилось. Они были только вдвоем. Море. Сильно, но тихо идущий пароход, луна, сбросившая свою золотую лестницу с высоты в воду. Россыпь звезд, ее белое платье… В Ялте они встречались каждый день и много гуляли.

Знала это Маша или нет, но только в Москве Ольга стала ее самой близкой и лучшей подругой. Это дружество глубоко поселилось в Машином сердце. Они бывали в театрах, клубах, ночевали то у Чеховых, то у Ольги. В редком письме к брату сестра не упоминала имени подруги, – это была ее личная жизнь, овеянная человеческой привязанностью, любовью, каким-то собственническим радостным чувством.

И вдруг странное письмо, то ли юмор очередной, то ли намек. «Врач посылает меня на кумыс. Но «ехать одному» скучно, жить на кумысе скучно, а везти с собой кого-нибудь было бы эгоистично и потому неприятно. Женился бы, да нет при мне документа, все в Ялте в столе».

Через день телеграмма: «Милая мама, благословите, женюсь. Все останется по-старому. Уезжаю на кумыс. Адрес: Аксеново, Самаро-Златоустовской. Здоровье лучше. Антон».

Маша написала брату: «Хожу я все и думаю, думаю без конца. Мысли у меня толкают одна другую. Так мне жутко, что ты вдруг женат! Конечно, я знала, что Оля рано или поздно сделается для тебя близким человеком, но факт, что ты повенчан, как-то сразу взбудоражил все мое существо, заставил думать и о тебе, и о себе, и о наших будущих отношениях с Олей. И вдруг они изменятся к худшему, как я этого боюсь… Я чувствую себя одинокой более, чем когда-либо. Ты не думай, тут нет никакой с моей стороны злобы или чего-нибудь подобного, нет, я люблю тебя еще больше, чем прежде, и желаю тебе от всей души хорошего, и Оле тоже, хотя и не знаю, как у нас с ней будет, и теперь пока не могу отдать себе отчета в своем чувстве к ней. Я немного сердита на нее, почему она мне ровно ничего не сказала, что будет свадьба, не могло же это случиться экспромтом. Знаешь, Антоша, я очень грущу, и настроение плохое… Видеть хочу только вас и никого больше, а между тем все у всех на глазах, уйти некуда…»

После смерти брата она вся уйдет в дело сохранения gамяти о нем. «Строитель Сольнес», как в шутку звали ее дома, снова проявит свою страсть к созиданию. Она получит от Ялтинского военно-революционного комитета Охранную грамоту, документ, положивший начало организации Дома-музея А. П. Чехова. И будет счастлива, когда в 1926 году музей передадут Государственной библиотеке СССР им. В. И. Ленина. «Теперь я спокойна», – будет повторять она. Но одиночество, совершенное одиночество подступало все ближе – схоронила мать, умер брат Иван, застрелился его сын Володя. Остались только она и брат Михаил, писавший ей: «Моя милая одинокая сирота… Мы оба уже стары, но нас крепко связует наше общее детство и равенство характеров». Он просил ее собрать силы для «новой жизни». Собственно, она уже жила ею, и труды ее были частью этой жизни.

В Ялте в 1927 году – землетрясение. Мария Павловна вела экскурсию. Начали прогибаться потолки, дом затрещал, запрыгал, лампы описывали круги, посыпалась штукатурка. Казалось, под ногами колеблется весь земной шар. Вся экскурсия падает на пол. Бледная как полотно Маша упрямо стояла в дверях дома брата Антона. И было ясно, что, если дом разрушится, она этого не переживет. Дом был для нее всем. Одинокая, бездетная, она относилась к нему, как к живому существу. Так думал Михаил Павлович, сидя с ней в доме в одну из страшных ночей землетрясения.

«Две старые совы – я и Миша».

Уцелело тогда лишь то, что было выстроено, как и дом Чехова, из цельных глыб камня.

* * *

Куприн писал ей, любя ее, что думает о ней часто-часто. Рад, что она позволяет ему это. И еще: «Вы помните, Бодлер как-то сказал, что каждый раз, когда он встречает чистую изящную женщину с нежной душой, ему хочется носить ее на руках и плакать от умиления? Нечто подобное я всегда испытывал к Вам».

В жизни, кроме матери, ее никто не носил на руках. В смерти ее гроб несла огромная толпа, чествуя ее справедливо, но коллективно.

Ее подруга Лика Мизинова не узнает, умрет раньше, что в день похорон Маши одна хорошая певица в Москве в Брюсовском переулке будет стоять у рояля и петь два часа в память об ушедшей. И споет романс, который пела Лика Мизинова в доме у Маши для ее брата Антона Чехова:

Листья шумели уныло в дубраве ночной порой.

Гроб опустили в могилу, гроб, озаренный луной.

Тихо, без плача зарыли и удалились прочь.

Только, склонясь над могилой,

листья шумели всю ночь.

Стихи были положены на музыку Мусоргского, любимого композитора Санина…

Череда больных воспоминаний

Летом тридцать четвертого года, после трудного сезона в Риме – Санин поставил здесь десять спектаклей, – Лидия Стахиевна и Александр Акимович прибыли в Верону. Жара, небо чистейшей синевы без облаков, в дневные часы город, сраженный зноем, засыпает, но вечером в огнях и звуках музыки веселится. На открытой сцене в огромном, на 20 тысяч мест, театре «Арена» Санин ставил знаменитейшую оперу Джордано «Андре Шенье». Она обошла все сцены мира и в ее постановке сложились свои традиционные приемы и трактовки.

– Я покажу «Андре Шенье» иначе. С другой мыслью в этой знаменитой «оперной голове», – говорил Санин жене в душный и жаркий полдень, когда его будущие зрители, веронцы, сладко спали, завесившись кисеей от мух.

– Ты хочешь нарушить традицию?

– Господи, ну что такое традиция? Это трафарет, над которым работали в большинстве случаев талантливые люди и в котором много прекрасных для своего времени зерен. Оживить их можно, только перебрав всходы и отсеяв плевелы. На красавца Андре Шенье, французского поэта, смотрели всегда как на молодого романтического героя, воспевшего начало Великой французской революции, а потом во имя истины отступившего от нее. И в опере Джордано превалирует романтический взгляд на героя.

Судьба лелеяла мою златую младость;

Беспечною рукой меня венчала радость,

И муза чистая делила мой досуг.

На шумных вечерах друзей любимый друг,

Я сладко оглашал и смехом и стихами

Сень, охраненную домашними богами.

Это Пушкин об Андре Шенье. Разве не романтично?!

– Романтично. Только у Пушкина, Лидок, Шенье говорит и другое:

Оковы падали. Закон,

На вольность опершись, провозгласил равенство,

И мы воскликнули: Блаженство!

О горе! о безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор.

Я скажу в своей постановке о горе и жестокости, которые обрушивают на людей общественные катаклизмы и идеологические дрязги.

– Тебе напомнят, что ты из России, где произошла революция. И что взгляд твой субъективен.

– Я ее видел и ощутил на себе…

Он хорошо помнил толпы народа на улицах, выстрелы, аресты, пустые дома, очереди за хлебом, беспризорных детей, все и вся сдвинулось с места, куда-то ехало, перебиралось, пряталось. Красный цвет – основной, он как море разливанное. И он, Санин, с ужасом смотрит на квитанцию с цифрой подоходного налога, с тем же ужасом на цену сажени дров, на самого себя, скалывающего лед на Арбате вместе с другими жильцами по разнарядке домового комитета. Кое-кто из театралов его узнавал и спрашивал: «Как поживаете, Александр Акимович?» Не скажешь «голодаю», как-то стыдно – недоедали все. Правда, после постановки пьесы «Посадник» в Малом театре, имевшей огромный успех, паек ему увеличили. И все равно приходилось продавать вещи или Лидины драгоценности, но только те, которые дарил ей он, а не семейные, доставшиеся от бабушки. Что и говорить, жизнь была сложной, унылой и непредсказуемой. Спасала работа, театр. И признание. Призвание – и признание. Вспомнилось, как он стоит перед актерами, бледными, замерзшими, полуголодными, и гипнотизирует их своим напором, страстью: «Да, на дворе революция, и жизнь тяжела, в стране голод, разруха, холод, но театр не должен жалеть себя для своих тоже голодных и плохо одетых зрителей. Не должен жалеть для них ярких красок, цветов, песен. И особенно обязаны быть прекрасны и изящны актрисы». На каждой репетиции он провозглашал: «Забыть голод, забыть, что кишки трещат, забыть, что не во что одеться!»

И актеры забывали. И великие, как Остужев, и скромные, с ролью в одну фразу – и играли поэтичный, праздничный, великолепный спектакль испанца Лопе де Вега. Горели, словно пронизанные солнцем, декорации К.Юона. Звучали серенады в исполнении струнного оркестра, и зал влюблялся в красавицу актрису Веру Шухмину, игравшую капризную гордую графиню Диану, влюбившуюся в собственного секретаря, и сочувствовал их роману.

Актриса после спектакля подарит ему, своему режиссеру, «большому, чудесному художнику» (так она напишет) коробку конфет, как «самое большое внимание», ибо достанет ее в голодной Москве с таким же трудом, с каким, работая над ролью, завоевывала доверие и похвалу Александра Акимовича.

А молодые актеры, мечтающие о карьере режиссера, в который раз станут говорить, что если быть режиссером, то только таким, как Санин.

Буйный же режиссер, «кричащий, хохочущий, плачущий, не стесняющийся воспитанных умников, не боящийся прослыть дикарем, наделенный богатой фантазией и темпераментом, нарушавший академическую тишину во имя трепета, молодости и жизни», придет вечером в свою холодную и полутемную квартиру, где все сильнее кашляет жена и рецепты врача лежат не отоваренные, потому что нет лекарств, и грустно станет думать о судьбе людей, которых видел в зале и которых видел на сцене.

Как же они талантливы душой и сердцем! И те, кто отдает себя людям, и те, кто понимает это, воспринимая с благодарным счастьем этот труд и талант. Но низвергнуты те и другие в хаос, разруху, нищету…

Об этом Санин и сказал на огромной открытой сцене театра в Вероне в опере Джордано «Андре Шенье». Прозвучала его мысль горестно и неистово. Рецензенты писали, что великое знание Саниным революции, пережитой у себя на Родине, стряхнуло пыль с романтичных постановок великого Джордано. Сам Джордано был потрясен суровым реализмом русского художника.

Верона наградила режиссера золотой медалью «Санину – творцу спектакля». Но хотя в Вероне, под ее «божественным Южным небом», как нигде, почувствовалось, что «Бог подарил людям искусство и театр на радость и счастье» (так или почти так Санин писал своему учителю Станиславскому, лечившемуся на юге Франции), – подоспела пора проститься с Вероной и ехать на лечение и отдых в Мариенбад.

* * *

Красиво угасал сезон в Мариенбаде. Там Санины встретили Леонида Собинова с женой Ниной Ивановной и четырнадцатилетней дочерью Светлашей. Собинов приехал тоже на лечение. Но он приехал из России, новой России, которую Санин теперь знал лишь понаслышке – двенадцать лет не был в ней. Для Саниных эта встреча стала счастьем, везением, удачей: родные русские люди, родная речь и общие воспоминания – как лучшее богатство. Москва, университет, где они оба учились, Общество искусства и литературы, где всегда встречались. Собинов тогда учился петь, Санин – ставить спектакли и играть в них. Дом Станиславского, где вечера с музыкой, пением, представлениями, в которых участвовал Санин, интересными разговорами, или его дача в Любимовке, сад, река, гостиная с керосиновой лампой под абажуром, фортепьяно, и «очаровательно, молодо и свежо» молодой Собинов поет романс «В тени задумчивого сада…». Собинова всегда и все знавшие его будут любить – такое счастье подарит ему судьба. Он был красив, талантлив и щедр. Санин помнил, что в одном только 1902 году Собинов дал около пятидесяти концертов в пользу нуждающихся студентов. О Собинове будут писать, что он не был бы великим артистом, дававшим столько счастья, если бы ему не было свойственно такое благожелательство к людям. Стиль его искусства был так благороден, потому что был благороден он сам. Никакими ухищрениями артистической техники не мог бы он выработать в себе такого обаятельно-задушевного голоса, если бы этой задушевности не было у него самого. В созданного им Ленского верили, потому что он и сам был такой: беспечный, любящий, простодушный, доверчивый. Оттого-то стоило ему появиться на сцене и произнести первую музыкальную фразу, как зрители тот же час влюблялись в его игру, в его голос, но главным образом в него самого. Собинов, как и Санин, был неимоверным тружеником. Мог работать по 12 часов в сутки, доводил себя до крайней усталости. Его как-то пригласили петь в Киевской опере на украинском языке. Он, коренной ярославец, стал учиться читать и говорить по-украински. Часами сидел над спряжениями глаголов. «Я бачу, ты бачишь, вiн бачить» (видит), – аккуратно записывал он в школьную тетрадку…

– Вы, Сашенька и Леонид Витальевич, не умеете сбрасывать лишнее в трудах и проблемах – вот и говорите теперь о болезнях… – вздыхала Лидия Стахиевна и смотрела на совсем еще юную дочку Собинова, которую предстояло ему растить и поднимать.

– Лидия Евстафиевна (так Собинов звал Лидию Стахиевну, вернув ее, как говорил, к русским корням), скажите, дружочек, когда еще «силушка по жилушкам, – как говорит Саша, – разливается», как не в молодости?! Стоит ли ее экономить, ведь сама по себе исчезнет…

– Вот ты, не жалея себя, и мотался по гастролям в жутких восемнадцатом, двадцатом годах, когда я в Большом театре работал и мечтал о твоем голосе, – ворчал Санин.

На мариенбадской фотографии Санин и Собинов идут по бульвару, где фланируют или просто стоят курортники. Деревья в полной зелени, но осень, видимо, подступает – Санин в демисезонном пальто, оба в шляпах по моде. У Собинова – грудь колесом, он подчеркнуто элегантен, Санин небрежно элегантен. У него в руках кружка с лечебной водой. Лица улыбающиеся, счастливые. Кто знает, о чем они говорили до и после щелчка фотоаппарата, но «птичка вылетела» и оставила нам мгновение их жизни.

По вечерам они сидели в недорогих кафе. Санин веселил компанию, рассказывая анекдоты, истории. Они были не последней свежести. Но мимика, голос, жесты! Предстал перед всеми друг Санина Федя Шаляпин в своей первой серьезной роли на оперной сцене. Поет, делает барственный жест польского магната, потом опускается в кресло и… на сцене при публике садится мимо. Хохот, и все же 5 рублей прибавки к жалованью Федя именно за эту роль получает от антрепренера. Не за хохот, а за прекрасное пение. Потом Санин вспоминает старого актера, носившего табакерку из папье-маше с портретом Наполеона на крышке. Ее увидел император Николай I, любивший бывать за кулисами своих императорских театров.

– У тебя есть свой император. Отчего чужого носишь? – спрашивает царь актера.

– Не годится здесь быть своему.

– Почему же?..

Санин, как актер из анекдота, достает кошелек, держит его, как табакерку, и перед тем как понюхать, стучит двумя пальцами по носу Наполеона. Потом кошелек-табакерку раскрывает, нюхает, чихает и говорит: «Здравия желаю, Ваше Императорское Величество!» На внутренней крышке – портрет русского царя.

– Изобразите Каратыгина! – просят дамы.

– Ну сколько можно? – ворчит Александр Акимович.

– Пожалуйста!

Голосом сказителя Санин начинает. Во время антракта Николай I подошел к великому Каратыгину. Голосом царя: «Вот ты, Каратыгин, очень ловко можешь притворяться кем угодно. Это мне нравится». – «Могу играть и нищих и царей, ваше величество». В голосе – лукавство, в осанке – достоинство, в лице – любезность. «А вот меня, пожалуй, не сыграл бы», – вроде бы шутит император. «Если позволите, сию минуту изображу!» Это с закрытыми глазами, как прыжок в ледяную воду. «Ну, попробуй», – добродушно, но с тайной угрозой и недоверием позволяет царь.

Каратыгин-Санин становится в позу, характерную для Николая I. Обязательно полупрофиль. И царственно говорит Собинову (он – вроде бы Гедеонов, директор Императорских театров): «Послушай, Гедеонов. Распорядись завтра в 12 часов выдать Каратыгину двойной оклад». – «Гм, гм… Недурно играешь», – озадаченно поднял брови царь.

На следующий день Каратыгин, отбиваясь от изумленных товарищей по сцене, пересчитывал пачку двойного оклада.

– Но у меня этих денег нет, – под общий хохот заканчивает представление Санин.

– А знаешь, жена дорогая, почему в вашу Тверь Николай Первый никогда не ездил?

Лидия Стахиевна машет рукой:

– Ты все выдумываешь…

– Не я, а народ. И все потому, что анекдоты составляют ум для стариков и прелесть для детей. Так изящно утверждали в старину. Так вот. В тридцатые годы Николай Павлович ждал в Твери переправы через Волгу. Была непогода. Поставщик стола Государя, тверской купец-богач подал такой счет за кушанья, что в свите царя все изумились.

«Неужели в Твери все так дорого?» – «Нет, слава богу, – перекрестился богач. – Но для государя цены особые, нельзя же ему продавать как всякому прочему».

Николай I пожелал видеть купца:

«Значит, с меня надо брать как можно дороже?» – «Точно так, ваше величество. Товар и цена всегда по покупателю». – «Пожалуй, у вас в Твери жить мне было бы не по карману», – сказал царь и никогда больше не останавливался в Твери.

– Анекдот адрес перепутал, – воспротивилась Лидия Стахиевна. – Это о купце вятском, человеке хватском…

Санин, как всегда, легко с ней согласился, откинулся на спинку стула:

– Хорошо бы Лене Собинову русский романс спеть, – вздохнул и поднес руку ко рту.

– Саша, ты не граф Петр Иванович Панин, который все ногти сгрыз, пока слушал «Устав о соли», сочиненный Екатериной II, – шепнула ему жена, и он отдернул руку.

Романсы пели уже у Собиновых. Это был настоящий русский вечер. Говорили о России. О друзьях, которые живы и которых нет. Родной язык, русская музыка, череда московских воспоминаний. Леонид Витальевич и Лидия Стахиевна пели. Она была оживлена, красива, словно за окнами сад, аллеи, русские соловьи, а за плечами нет прожитых лет и потерь.

Наутро Собиновы уезжали в Италию. Они побы вали в Венеции, наслаждаясь dolce far niente (блаженным бездельем), прочитывали от корки до корки русские газеты, приходившие из Советской России в Мариенбад и пересланные в Венецию Саниным. Потом отправились в Милан и были совсем близко от Саниных, которые, закончив лечение, «давшее блестящие результаты», тоже обосновались в «благодатной и лучезарной Италии» в Мерано, откуда Александр Акимович пишет Собинову строки, вырвавшиеся из самых глубин его тоскующей по Родине души. Он пишет, что бегут дни, а его друг отдаляется от него и от Лиды все дальше и дальше, и ему от этого все горше и горше. Он пишет, что в мире стало тяжело, нескладно, утомительно, что люди дошли до звериного недружелюбия, нация нации – волк, все забаррикадировались, – каждый живет в своей хижине в этом тревожном 34-м году. А между тем, пишет Санин, жизнь прекрасна, пленительна: как красиво угасал сезон в Мариенбаде, как исправно светит солнце, и в окно глядит лето, почти московское лето перелома июня и июля, примерно на Петра и Павла.

«Ах, люди, людишки!! Что за приятность осложнять свое существование, портить себе жизнь?!!» – расстраивается этот русский человек, чувствуя приближение погибельной войны. И дальше: «Не хочется кончать письма, а надо!! Самое дорогое, важное, трогательное, что ты мне за эти дни сказал, – это то, что я «остался Русским»! Да, это так!! И не только со стороны внешней! Верую в спасительную, гуманизирующую, высококультурную роль и силу искусства!! Подхожу к моей задаче и творю мое дело, как могу, но всегда по-русски – и в этом черпаю и вдохновение, и огонь, и смысл всего моего существования!.. Кланяюсь земно Родине Великой, Москве моей ненаглядной, меня взрастившей!! Не забудь передать бесценному моему Константину Сергеевичу все то, что я тебя просил! Христос с тобой, и дорогой Ниной Ивановной, и со Светлашей!!

Твой искренне А. А. Санин.

Моя Лидюша всех Вас, всю «тройку», сердечно приветствует и нежно целует».

Еще одно письмо – 8 октября – он отправит Собиновым, ехавшим в это время в Россию через Ригу. В Риге Собинов умрет.

Санины узнают это вскоре в Париже, куда «настоящая осень» погнала их из Италии.

Страх

Это была страшная для них утрата. Связь последняя по времени, живая, проникновенная, многообразно притягательная – оборвалась. Еще одна – между ними и Родиной.

И вдруг все страхи, как волки, набросились на душу Лидии Стахиевны. Все ощутимей становилось одиночество в чужих странах, над которыми сгущалось нечто необъяснимое. Санин ворчал, что это озверение, разгораживание, превращение Европы в шахматную доску – результат Первой мировой войны, но не вторая ли такая – или еще пострашней грядет? А они так далеки от дома. Его затягивала эта беспощадная жизнь: приглашения, выражение внимания, похвалы, комплименты, успехи, дифирамбы, триумфы. Он еще чувствует себя миссионером, полпредом русского искусства в чужеземном мире. Все повторяет: «Я – русский. Я остался русским. В этом моя гордость, мое счастье». Лидия Стахиевна не раз замечала, что в рецензиях он прежде всего ищет подтверждения того, что его художественное творчество родилось и живет на его Родине. Работает он без передышки, хотя ни добра, ни сбережений нет как нет – потребности дня, и только. Но, главное, не думает совершенно о здоровье. Не стало вот милого дорогого Леонида Витальевича… Казалось, здорового и жизнестойкого… «А ведь Саша, – думала она со страхом и горечью, – очень тяжело переболел – год ушел на выздоровление». Недаром только вернулись в Париж, раздался звонок доктора Пасси:

– Ничего особенного не замечено? Никаких рецидивов? Чего-то похожего? Пять лет прошло. Да-да, круглая дата, юбилейная и говорящая о полном вы здоровлении. Но бдительности не теряем, мадам!

После пережитого она бы и хотела забыть о бдительности – не получается. Эта сцена на многолюдной улице, когда ее муж зонтом-тростью стал сгонять в группы людей, требовать от них жестов, поз. Он кричал, что они срывают репетицию, что нет темперамента, воображения, дара… Что-то сам пытался представлять. И это в центре Парижа… Его забрала карета «скорой помощи». Лидия Стахиевна пыталась с ним говорить. Но наступила слабость, безразличие.

– Déрrеssion nеrvеusе, – заключил толстый мягкий и спокойный Пасси. Выспросив все, что только можно о Санине, укоризненно добавил: – Перенести то, что вы перенесли в России, вполне достаточно для нервного срыва. Смена всех абсолютно жизненных обстоятельств – тоже стресс немалый. И, скажите, как можно было в таком возрасте пять раз пересечь океан, поставить в чужих условиях все эти громоздкие оперы – и остаться целым и невредимым? Нервная система у творческих людей всегда с надломом, изъяном, короче, слаба. Неимоверные нагрузки, и все рвется. Прогнозов дать не могу. Но надеюсь.

– Скажите, не повторится ли то, что случилось с Нижинским? – со страхом спрашивала она.

– Мы будем вести себя с больным иначе, – задумчиво ответил доктор.

Год продолжался этот кошмар. Санин не спал, не ел, не говорил. Все покинуло его душу – семья, жена, друзья, искусство, сама жизнь была в тягость. Все, что он любил, чему поклонялся, – исчезло. Лидия Стахиевна тоже как бы распрощалась со всем окружающим и сосредоточила свою жизнь у кровати мужа. Мало кто узнал бы в ней резвую красавицу Лику Мизинову, любившую щеголять в голубом шелке в театрах и в Филармоническом обществе. Да и красивая парижская дама мало угадывалась в утомленной, кашляющей, бледной женщине, почти не выходившей из больницы. Даже когда ее приходила сменить Екатерина Акимовна, она не покидала мужа.

– У Нижинского тоже все началось с нервного срыва, а закончилось тяжелым психическим расстройством. Почему? – Врач нарисовал в воздухе вопросительный знак. – А потому, что Нижинский был лишен стимула к выздоровлению. Было все, кроме главного: зачем надо выздоравливать! Он сидел в золотой клетке и чахнул. Жена пыталась его удержать только для себя. А он был артист. Когда что-то поняла, позволила Дягилеву привезти Нижинского в театр, в «Русскую оперу» на балет «Петрушка», в котором Нижинский блистал у вас в России… Было поздно. Лицо больного было серым, взгляд бессмысленным. Он снова вернулся в клинику Сен-Морис.

– Грустная история… Но кто может упрекнуть жену Нижинского за способ, который она избрала сохранить его для себя?.. – возмутилась Лидия Стахиевна.

– Мы не должны повторить ошибку Нижинских. И я думаю, у нас несколько другой случай. Когда лечили Нижинского, прояснились некоторые детали, важные для медицины. Он был робким, апатичным, малоразвитым. В эмоциях не адекватен. Улыбался, когда ему говорили, например, о смерти отца. Не по его психическим силам оказались слава, непростая женитьба, требования Дягилева. Нет, здесь у нас другой случай. Здоровый, сильный человек устал. Ему кажется, что он ни на что не способен. Неврастения, но глубокая.

И она поняла, что клин надо вышибать клином. Никогда она ему не говорила – забудь об опере, отдохни. Наоборот, сообщала обо всем интересном, тормошила его:

– Выздоравливай, тебя ждут в Барселоне, Милане, Риме. Подумай, в Риме! Ты там еще не был, ты всех удивишь. А я хочу у фонтанов постоять… В Милане ты снова будешь сидеть в своем любимом угловом кафе около аптеки, если стать лицом к театру «Ла Скала», а спиной к Леонардо да Винчи – оно будет слева. Ты всегда говорил: «Это моя любимая «дыра», сколько я тут просидел, ставя в «Скала» «Хованщину», «Бориса Годунова», сколько спустил пота и сколько взамен вместил жидкости!» Ты выздоровеешь, и мы пойдем в эту твою «дыру» в Милане.

Он понял, улыбнулся, и это было началом медленного выздоровления. И тогда она ему сказала, что его приглашают в родную Москву, чтобы поставить фильм «Война и мир». Советское правительство перевело на его имя 500 долларов специально на лечение. Она говорила о «Войне и мире» и боялась, что он убежит из клиники. Санин этого не сделал только потому, что у него еще не было сил.

Потом на семейном совете и по совету толстого, милого Пасси решено было отправить его долечиваться в санаторий в Вогезах. Он хорохорился, говорил, что приехал лечиться «от здоровья».

Но если совсем серьезно, то считал, что «во-первых, случилось Божье чудо – от болезни и следа не осталось». И во-вторых: «Лидюша моя бесценная, ангел и спаситель мой, буквально заклавшая себя из-за меня, – все время от меня не отходила и таки отстояла свой «Верден».

Он сравнил вахту жены у своей постели с победными боями французов у крепости Верден.

* * *

Она прочитала эти строки в письме мужа, написанном дочери Ермоловой в 1929 году. Вспомнила их и теперь улыбнулась усталой, но какой-то победительной улыбкой, делавшей ее красоту неотразимой. И тотчас обосновавшаяся, таившаяся где-то на периферии, в тайниках, в «задних мыслях», та единственная, время от времени выплывавшая мысль опять овладела сознанием: «Я бы вылечила Чехова, выходила. В крайнем случае, продлила бы ему жизнь». Мысль появилась «не вдруг» и не оттого, что дата памяти – тридцать лет, как его нет, – а потому, что мучилась все эти годы несвершенностью дела, которое могло бы быть осуществленным.

В Москве Чехову жить было нельзя: «пока ехал на Сахалин и обратно, чувствовал себя вполне здоровым, теперь же дома происходит во мне черт знает что. Голова побаливает, лень во всем теле, скорая утомляемость, равнодушие… перебои сердца». В Мелихово донимали гости, разрушали режим, «помогали» забыть, что болен. Она, словно Антон Павлович был жив, записывала в книжечку:

«Можжевеловая роща в Форосе, дышать по 2 часа в день. Утром на лодке далеко в море – дышать. Гимнастика для груди. Нутряной жир с медом. Никаких частых переездов: из Москвы в Петербург, в Богимово, в Лугу, в Мелихово, в Венецию (вода, сырость, не показаны грудным больным), Австрию, Берлин, Ялту. Одно-два места. Постоянных. С комфортом для сосудов, без инфекций, сквозняков, простуд».

Жутким был календарь его переездов:

декабрь – из Ялты в Москву;

январь – премьера и чествование, стресс и усталость;

февраль – из Москвы в Ялту;

апрель – болезнь, кашель, климат Ялты, считает он, этому способствует;

май – из Ялты в Москву. Простудился. Тяжелый плеврит;

июнь – из Москвы в Берлин, Баденвейлер. Жара неимоверная;

1–2 июля – умер в Баденвейлере.

И при всем этом: без особого успеха прошла премьера «Вишневого сада». Чествование утомило. Последнюю пьесу писал торопливо, подгонял театр, а сам болел, стал кашлять, ослабел. Жена жаловалась «на одиночество и никому не нужное существование», но молодая, здоровая, в бальном платье, возбужденная, ездила с Немировичем на концерты. Его же возила на писательский ужин, вела под руку, худого, с впалой грудью, с лицом серо-зеленого цвета, ветхого, отстраненного. Доктор Шуровский советовал ехать на кумыс. И он поехал. И был результат: «Я на кумысе жил хорошо, даже прибавил в весе, а здесь, в Ялте, опять захирел, стал кашлять и… даже поплевал кровью». Книппер будет говорить, что Антону Павловичу нравилась природа в Аксенове на кумысе. Нравились длинные тени по степи, фырканье лошадей в табуне, река Дена и санаторий, который стоял в дубовом лесу. Но пришлось за подушками ездить, и кумыс Чехову надоел… Сбежали. На следующий год на кумыс не поехал. Не повезли дышать сухой степью и пить целебное молоко. Он не просил, понимал, что скучное дело – сопровождать больного в жаркое захолустье.

«Я бы поехала. Повезла. Заставила. Пусть оправдала бы карикатуру на себя в одном из его писем: стала бы крикливой, упрямой бабой в халате, драла бы за уши мальчишек, которые мешали бы его отдыху. Сидела бы у постели, грела ноги, вливала в него этот кумыс – и год, и два, и три. Сколько надо… И выбивала бы из него дурацкую мысль, что если послать больного интеллигента в степь и заставить его там жить с мыслями о болезни, письмах, газетах, развлечениях, то он ничего не будет испытывать, кроме злобы. Просто интеллигент не должен быть флегмой!»

Лидия Стахиевна медленно, как бы устав, закрыла записную книжку. Память ловила разрозненные отголоски прошлого. Подбиралась смерть, а он собирался в редакторы отдела в журнале, готов был ехать врачом на фронт, артисту Орленеву для зарубежных гастролей пообещал новую пьесу, Плещееву – водевиль. В Ялту планировал возвращаться из Триеста мимо Греции и Афона. Хотел в Италию, да-да, культуру которой, как говорили, он якобы не понял, не оценил. «Меня неистово тянет в Италию», – жаловался замученный болезнью.

«Не мог остановиться…» – подумала она, борясь в себе с чем-то не очень хорошим. И вдруг словно вышла из тени, поняла: это его дух рвался ввысь, ширился в желаниях, когда земная судьба стесняла в возможностях…

Голоса из России

Слово «чужбина», которое Санин услышал, резануло по сердцу. Конечно, Барселона была чужбиной. Париж остается ею. Милан с «Ла Скала» – тоже чужбина. Что скрывать! Но ему вспомнилась история в Барселоне. Санин тогда был крайне заинтересован в приглашении на работу в Испанию. Надеялся на сухой, жаркий климат, который мог бы помочь выздороветь Лидии Стахиевне. Театры там были с хорошей репутацией, русское искусство совершенно незнакомо, что обещало сенсацию и успех. Но главный оперный театр «Реаль» в столице Испании сгорел. Силу набирала Барселона. Она стала центром оперного искусства в стране. Барселона, теплая, богатая, промытая морским воздухом, сама представляла театр, созданный воображением великого архитектора Антонио Гауди. Когда Санины приехали в Барселону, Гауди еще строил в «пламенеющем» стиле модерн этот фантастический город у моря. И они, как многие, рассматривали дом под названием Каса Мила. Он поражал волнообразным фасадом, вертикально вытянутыми коваными балконами, скульптурами на крыше – своеобразный декор. Они были в Парке Гуэля и сидели на извивающейся, подобно змее, скамье, украшенной мозаикой. И, конечно, как все, стоя перед гигантским Храмом Саграда Фамилиа, гадали, когда же закончит Гауди этот великолепный «Дом для Бога», который он начал возводить еще в прошлом веке – в 1883 году.

А на дворе стоял 1925 год, и Санину нужно было показать испанцам «Сказку о царе Салтане». Его попросят остаться и на 1926 год – поставить «Майскую ночь» боготворимого им Римского-Корсакова. И Санины станут очевидцами горя барселонцев – Гауди погибнет под колесами трамвая, первого пущенного в Барселоне. И «Дом для Бога» так и останется недостроенным…

В Испанию Санина пригласит сын великого грузинского поэта Акакия Церетели, крупный импресарио Алексей Церетели. Он организовал так называемые «Русские сезоны» в Испании. И семь лет Санин будет их участником. Работать ему придется с русскими солистами, но с испанским хором и оркестром. На смеси всех языков он будет очаровывать, ругать, требовать, просить своих подопечных петь и играть хорошо. Он будет кричать о правде чувств. Ner, vеrо е il bеllо – только правда прекрасна. Об идеальном принципе, который должен лежать в основе успешной работы. О таланте в содружестве со спасительной силой труда. Он будет хвалить, вдохновлять и Педро, и Хуана, и Эмильо, и Мигеля, которые были до появления этого русского в театре общим, лишь «открывающим рот» местом. И они будут теперь знать, что русский композитор Римский-Корсаков был благородно сдержан в своей великолепной музыке… В Санина все были влюблены. И он наслаждался этим чувством, обращенным к нему.

Его только смущало, мешало что-то не очень ясное и тревожное. На репетициях появлялся человек, ему незнакомый, но кого-то напоминающий. Он тихо сидел один в стороне, молчал. Незаметно исчезал. Санин каждый раз решал прояснить, кто это. Но забывал. И снова тревожился, заметив его. Однажды человек не ушел, а дождался Санина.

– Александр Акимович, вы меня, конечно, не сможете вспомнить, – сказал он по-русски.

– Кто вы? – пытался поймать тень прошлого Санин. А речь могла идти только о прошлом, он это почувствовал.

– Я соловьевец. Вы помните таких? Московские студенты, подрабатывающие в Малом театре статистами. А заведовал нами Соловьев. Кажется, Александр Сергеевич или Семенович.

– Помню такую гвардию! Но не каждого в лицо, простите. В спектакле вас было иногда 225 человек – как запомнить! И чего же я от вас хотел? – засмеялся Санин.

– Грации и изящества, когда я давил или душил кого-то на сцене.

– Да ну! – с сомнением посмотрел Санин на весьма упитанного собеседника.

– Представьте себе! Вы заявили нам, что весите пять пудов, а деретесь на сцене, как фея, как балерина Гельцер. И тут же это продемонстрировали, закричав: «Смотрите: я не дерусь, я танцую…»

– И правда, зачем голый натурализм? А иначе можно друг друга прикончить, позабыв, что это театр. А вы что же, забросили подмостки?

– О, я надеялся быть великим актером. Или режиссером, как вы. Это – не лесть. Вы были кумиром многих. Но… события, вам известные, погнали меня из России. Помогла уехать одна дама. Расстались мы с ней в Берлине, «круг бега завершив». Знаете, не смог я жить в Берлине. Полная раздвоенность существования: духовная нега русских знаменитостей – и нищета. Русские эмигранты как остов в вакууме, болезненная связь с коренными жителями, немцами. Испания – не родина, но здесь все отчетливей, здоровей.

– И давно вы из России? – голос Санина дрогнул.

– Да нет. В двадцать пятом уехал. Пойдемте ко мне, посидим. Я покажу вам свежие газеты, – он засмеялся, – годичной свежести…

Санин и Евгений Петрович (так звали незнакомого знакомца) спустились к окраине города, где тот снимал две комнаты. Они были уютными и не грязными. На окне цвел красными звездочками ванька-мокрый.

– Откуда? – Санин улыбнулся.

– Вез в консервной банке. Он неприхотливый. Сам иногда плачу, когда на него смотрю. Цветет, паршивец…

Они сидели за столом, что-то пили и говорили все больше о Москве, потом о политике, потом опять о Москве, называя друг другу фамилии с одним вопросом: «А вы знали такого?» Наконец, и о театрах. Евгений Петрович, не став актером, заделался завзятым театралом. Он бывал в опере Зимина на Б. Дмитровке, в Зимнем театре Эрмитажа, где смотрел комедию Биссона, в Каретном ряду в Эрмитажном Зеркальном театре слушал оперетты, называл Московский вольный театр, рассказал о нашумевшей ревизии Большого театра, где расходы превысили доходы, где раздуты штаты, оклады выше всяких законных норм. «Знаете, советские газеты ругали дороговизну постановочной части и, – Евгений Петрович вздохнул, – и упоминался театральный гардероб с огромным количеством дорогих костюмов. Старые гардеробные книги, которые велись с 1856 года, то ли украли, то ли потеряли, а новых не завели. Хаос – и только!»

– Ну, а МХТ? Мейерхольд? Мы с ним вместе уходили из Художественного. Нельзя сказать, чтоб без обиды.

– Мейерхольда только ругают. А если и похвалят, то тут же найдут, за что укорить. Я вам сейчас прочитаю, вырезки делал…

– Зачем?

– По старой привычке, и тоска одолевает. Ну так слушайте: «Обойдем молчанием «приспособляющихся Вов», – Немировича-Данченко имеют в виду, вы поняли? – которые сводят материалистическое понимание истории к знаменитому принципу: бежать за колесницей победителя, независимо от того, кем и над чем одержана победа. Вчера «Коль славен». Сегодня – «Интернационал. Кормимся, Ваша милость!» Будем говорить о людях, чьи старания связать театр с революционной современностью не возбуждают сомнений. Не во всем эти люди сходны, но одно можно признать без колебаний: исключительное влияние на все эти группы Мейерхольда. И когда говоришь о левом участке театрального фронта, то совершенно естественно сосредоточить внимание на самом выдающемся, самом талантливом из театральных новаторов – на человеке, стоящем во главе двух театров, убежденно считающем эти театры революционными.

На страницах наших театральных журналов, разбирающихся в сложных запросах современности, можно найти чрезвычайно ценный материал, во многом освещающий работу Мейерхольда. Я имею в виду опыт коллективной оценки, данной Мейерхольду московскими рабкорами, устроившими с этой целью специальное совещание. Вот эта оценка:

– Вы говорите: биомеханика, но «биос», т. е. жизнь, и ущемляется. Мейерхольд увлекается цирковыми приемами – и зритель, смотря на сцену, забывает о сущности. (Поздняков).

– В постановках Мейерхольда нет ничего цельного. Много несуразного. В «Озере Люль» революционеры представлены жуликами. В «Земле дыбом» много акробатического и надстроенного. Даже понять трудно. Например, сцена убийства вождя. Я так и не понял, зачем его убивают. (Рабкор Голландский).

– Я дал нашим бабам билет на «Смерть Тарелкина», и потом пришлось скрываться три дня: хотели избить. (Полосихин).

Даже рабкор Шмель, наиболее доброжелательно относящийся к Мейерхольду, не пошел дальше указания на «большие технические завоевания».

Короче, речь идет о новшествах, а где же новь? Это все равно как сравнивать титаническую борьбу классов с кучкой заговорщиков, шляющихся по кабакам…

– Да, трудно Мейерхольду. Но он талантливый мужик, выйдет на дорогу.

– А вот вам о МХТ. Этот театральный еженедельник называется «Новый зритель», июль 1924 год. Речь идет об оперной постановке Немировича-Данченко «Кармен». Я слушал. Следил за прессой: меньше чем за месяц 12 рецензий, и только одна хвалебная. Мне понравилось, хотя чего-то истинно оперного в спектакле все-таки не было.

Санина покоробил заголовок, хотя он был в кавычках, ибо это была цитата из Аркадия Аверченко. Но все же грубо: «А ты чего же смотрел?» И дальше текст:

«Так вот, очень напрашивается такого рода оклик по адресу Художественного театра после постановки «Кармен».

В самом деле. Из «интересных объяснений В л. И. Немировича-Данченко явствует, что:

1. Пессимистическое впечатление, получаемое от спектакля, является результатом спешки, приведшей к некоторой скованности спектакля.

2. Мрачность в спектакль вносят отчасти декорации художника И. Рабиновича.

3. Вопреки желаниям В. И. Немировича-Данченко, жизнерадостность толпы на первых спектаклях не была достигнута.

4. Лейтмотив «жизнь-игра», по мнению Немировича-Данченко, звучит пошловато, почти опереточно и отдает «Стрельненской» философией. Слова хора «жизнь-игра» не должны звучать пошло, а выявлять мысль упоения в борьбе.

Ну как же тут не спросить у Немировича-Данченко:

– А ты чего ж смотрел?!

Или, применительно к европейской вежливости, маститости вопрошаемого и званию Народного Артиста Республики:

– А вы чего ж смотрели?! Неужто вам нужны были все разносы критики, чтобы увидеть 5 недостатков – и каких недостатков! – постановки? А если заметили, то зачем же обнародовали спектакль?

Спешка! Пожалуй, это новое слово. Применительно к работам Художественного театра. Наш брат фельетонист чуть ли не «испокон веку» острит насчет длительной беременности Художественного театра и вдруг – на тебе: спешка.

А ведь ряд защитников МХТ – в их числе и нарком А. В. Луначарский, – сдаваясь на доводы о несовременности его репертуара, обычно толкуют об ювелирных приемах художников.

А впрочем, о какой спешке можно говорить, ежели пресса сообщала о предварительной поездке В. И. Немировича-Данченко в Испанию еще прошлым летом?»

– А? Как вам?

– Грубое, хамское панибратство, – ответил Санин и сник. Он не мог связать эту словесную пошлость с театром, где прежде все было овеяно интеллигентностью, энтузиазмом, демократичностью. С театром, где действовало обаяние чеховской культуры, ее эстетическое чудо, чья история была пронизана чеховской интонацией.

– Но как же Немирович с его несгибаемостью?

– Невозможно не гнуться. Необходимо слушаться: революционизировать музыку оперы «Кармен», хору дружно «выявлять мысль упоения в борьбе» и заботиться о «заострении классичности, народности, оптимизации» и тому подобное.

В памяти перед Саниным предстал Немирович-Данченко 1902 года. Одет с иголочки, одеколон, смотрит в глаза и говорит: «Санин и Мейерхольд не включены в состав сосьетеров… Да они и сами с удовольствием из МХТ уходят…»

Последнее не было правдой, т. к. «удовольствия от ухода» уходившие не испытывали. И Станиславский потому не мог себя заставить сделать такое объявление. Труд исполнил Немирович. Смотрел холодно, спину держал прямо…

«Тяжело гнуться такой спине… – уныло думал Санин. – Приедут художественники в Европу – надо ободрить…»

Своим женщинам – жене и сестре – Санин ничего о встрече и разговоре с «соловьевцем» не сказал. Не хотел огорчать, не хотел посеять в их душах сомнения о возвращении на Родину, не хотел бросать тень на свою работу за рубежом, которую считал очень необходимой новой России.

Так и осталось о Барселоне только лучшее в памяти его близких.

Зачем мы все куда-то переехали?.

В конце лета 1937 года, когда парижане стали возвращаться с дач, курортов и деревень, среди русских эмигрантов прошел слух, что в Париж на гастроли едет Художественный театр. Санин взволновался, ждал, горел от нетерпения увидеть знакомые лица, напоминающие молодость, услышать со сцены родную речь, готов был соглашаться со всем увиденным, все принять, хотя, зная свою натуру, понимал, что ввяжется в полемику обязательно. Хотелось услышать истину о жизни в Советской России из первых рук и уст…

Волновали его всякие мелочи: по-прежнему ли нетерпелив и требователен Станиславский на репетициях, по десять раз заставляя актера повторять реплику «дайте мне чашку чаю», чтобы чувствовались в ней барство и светскость? Так ли сдержан и покоен Немирович в работе с самым бестолковым актером? Санина радовали слухи, что МХАТ ставит много классики, но репетиции «Талантов и поклонников» Станиславский по нездоровью ведет у себя дома в Леонтьевском переулке – и это огорчало. Зато, говорят, «Мертвые души» покорили публику. И именно в этом спектакле, на зависть «оперному» Санину, была лучшая массовая сцена в репертуаре театра. В картине губернского бала Станиславский добился непрерывного движения и единого дыхания.

– Ах, ах, – стонал Санин, – статисты растеряют это чудо по своей лени и разгильдяйству.

Санин представлял, как Станиславский сидел в своем кресле, неизменно элегантный и красивый, с бабочкой у воротника. Сидел так, как когда-то в молодости учил сидеть и Санина. Одна нога немного впереди, кисть руки на подлокотнике расслаблена, лучше других виден указательный палец. Говорили, что приедет вдова Чехова, знаменитая Ольга Книппер, Василий Качалов, Нина Литовцева, дорогая подруга Лидочки, новая «звезда» Алла Тарасова. Но не будет друга гимназических лет, артиста Художественного с самых первых дней 1898 года Васеньки Лужского, не будет Володи Грибунина, мужа Веры Пашенной, которая играла Электру в спектакле, поставленном Саниным в Малом театре. Нет их больше на этом свете.

– Лидочка, ты знаешь, как расширился и разбогател Художественный? – спрашивал он жену, которой каждый день приносил новости о предстоящих гастролях и об актерах. – Представь себе, у них теперь кроме основной сцены есть филиал в бывшем театре Корша в Богословском переулке. А там ведь уникальная акустика, уютные уборные для актеров, совершенно особый уклад. А на Тверской, 22 организована Оперно-драматическая студия имени Станиславского. Она ему нужна как практика для теоретической книги, которую пишет Константин Сергеевич: «Работа актера над собой». Не помню, что было в этом доме, но там огромный зал с зеркалами, золотая лепнина. Вспоминаю, как нам пришлось мыкаться по разным адресам и арендам. Вот вам и советская власть, ее отношение к культуре!

– Я видела афишу, Саша. Странный репертуар, по-моему. Они привезли «Врагов» Горького, какого-то Тренева. С трудом сообразила, что Любовь Яровая – это имя и фамилия героини. Не смейся. Но звучно, что-то о ярости говорит. И – ничего себе, – поставили «Анну Каренину»!

– Инсценировка романа. Но, согласись, идея замечательная. Как раньше никому не пришло в голову исполнить такой сюжет?

– Но сыграть Каренину… Это как бы заговорить, задвигаться, засмеяться… да-да, засмеяться Пушкиным, крупный риск для актрисы. Хорошо бы увидеть, – каким-то странным голосом сказала Лидия Стахиевна.

– И увидим, Лидусь! – Санин хлопнул в ладоши. – Я кое-что узнал об актрисе. Алла Тарасова пришла в театр через два года после нашего отъезда из России. Говорят, что автор инсценировки и Тарасова едва уговорили Немировича делать «Каренину». Он долго не соглашался. Тарасова тайно, подпольно репетировала, чтобы ему показать. До этого в каком-то клубе выступала с отрывками. Уговаривая Немировича, сказала, что, читая роман, нашла в нем много общего со своей жизнью. А Книппер будто бы по-хорошему позавидовала, что Тарасова «станет творить такой художественный образ».

– Слово-то какое – «творить»…

– Обычная ее псевдозначительность, но завидовать-то ей смысла нет: разница в возрасте огромная…

Оставаясь одна, Лидия Стахиевна с грустью думала: что же они Чехова-то не привезли? Но она не могла при этом с уверенностью сказать, что хотела бы увидеть на сцене и как бы снова пережить собственную давнюю жизнь, особенно «Чайку», с канувшими в Лету разговорами вокруг этой пьесы.

Если сознаться честно, она никого не хотела видеть, не только потому, что постарела, подурнела и была больна. У нее всегда было ощущение, что именно с Художественным театром связаны все ее несчастья. Провал «Чайки» в Петербурге был предзнаменованием будущих бед. Она помнила ту жуткую премьеру: странный гул в зале, смех, ропот, враждебное неприятие, возмущение, свист, хохот публики, тонкие усмешки и реплики: «выскочка, таганрогский провинциал, зазнался, пора урезонить…». Конечно, смеялись над автором и пьесой. Но и ей хотелось спрятаться, исчезнуть. Так много было разговоров о злосчастном ее романе с Потапенко, так искали прозрачные аналогии с нею – в Нине Заречной, Потапенко – в Тригорине, что ей казалось, будто вся она со своей жизнью выставлена на осмеяние, на поругание. Знали бы, где она спряталась в театральном полумраке, показывали бы пальцем, оглядывались. Еще один «сюжет для небольшого рассказа»: романтичная девушка, попавшая в пьесу известного драматурга и писателя…

А ведь Немирович однажды защитил ее, сказав безапелляционно: «Назвали девушку, якобы послужившую моделью для Нины Заречной, подругу сестры Антона Павловича. Но и здесь черты сходства случайны. Таких девушек в те времена было так много…» Вот именно!

И все-таки она всегда станет плакать на «Чайке»… и никогда-никогда не будет радоваться этой пьесе – даже в ореоле ее успеха, ее предназначения в истории русского и мирового театра. Она будет пугаться, бояться «Чайки», как если бы пугалась неожиданного перевоплощения белокрылой птицы в черную ворону, накаркавшую смерть ее маленькой дочери.

И сколько бы Санин ни звал ее на новые удивительные трактовки – бытовые или экзистенциальные, – она не хотела смотреть «Чайку».

После злополучной премьеры в Петербурге Антон Павлович стал чахнуть, таять как свеча. Он изменил ей, Лике, с театром и с другой женщиной – лучшей в этом театре. Театр увлек его – но и заарканил. Когда-то, в пору их влюбленности, она написала Чехову: «А как бы я хотела (если б могла) затянуть аркан покрепче! Да не по Сеньке шапка! В первый раз в жизни мне так не везет!»

Смогли затянуть аркан покрепче. Театр и его прима. Да еще как! Требовали от него пьесу к каждому сезону! Его не жалели, но о любви говорили. И преувеличивали успех пьес. Впрочем, успех все равно громко проявится в будущем…

Она тоже хотела быть в этом театре. Не побоялась неприятия, властной силы этой примы, и не будучи тщеславной, самолюбивой и агрессивной, соглашалась даже на самое малое место в Художественном. Но театр отверг ее.

Смешно и странно: театр отверг и одного из своих основателей, словно чувствовал, что суждено стать ему – основателю – мужем Лики Мизиновой.

Пожалуй, этот театр – не учреждение, не обобщенный образ, а индивид, лукавый и живой, отнюдь не всегда исполняющий священные заповеди, но имеющий крепкий желудок…

Лидия Стахиевна улыбнулась – спокойно и добродушно.

* * *

Санин заехал за нею вечером, чтобы отправиться в театр. Лидия Стахиевна была не одета.

– Хаосенька, милый, что же ты?

– Я не поеду. Я не хочу никого видеть.

Он онемел. Не мог даже сказать что-либо. Бедный! Он ждал радости, воспоминаний, объятий, дружеских слов, счастливых слез – ведь они не были в России целых 15 лет!

Только то, что переживалось с женой вместе, доставляло ему высшее блаженство. Сейчас она оставляла его в одиночестве. На глазах у Санина выступили слезы. А Лидия Стахиевна вынесла из соседней комнаты небольшой, в тонком бумажном кружеве, цветочный горшок с нежно-розовым гиацинтом.

– Это для Тарасовой. Он напомнит ей детство, весну, Пасху. Пусть ей все видится в розовом свете. Она любит гиацинты. Видишь, и я кое-что знаю о советской Анне Карениной…

Лидия Стахиевна поцеловала мужа и выставила за дверь.

– Ну что там? Как? – спрашивала она мужа после спектаклей.

– Тарасова мне понравилась, – говорил он не без обиды на жену, оставившую его в театральном одиночестве. – Есть красота, стать и благородство. Но все немного помпезно, высокопарно. Ну, это если применительно к Художественному, где всегда стремились к мягкой естественности. Знаешь, позавидовал тому, как сделана массовая сцена в картине «Скачки». В хорошем мхатовском духе. Трибуны, движение на них, щебет дам, все глаза направлены на бег лошадей – это как бы край амфитеатра. Вдруг падение Вронского – общий испуг, потом взгляд на Анну и затем на спину Каренина, уводящего со скачек Анну. Чудо как хорошо! Нервно, живо, достоверно. И при очень красивых декорациях. Ты знаешь, Лидочка, мне кажется, мы видели Тарасову в фильме по пьесе Островского «Гроза». Она играла Катерину. Не помню, где это было – в Венеции, Париже или Лондоне… Во всяком случае, в восторге были итальянцы. Они любят эмоции.

– Она красивая?

– Ты лучше. Но и она хороша. Особенно глаза, взгляд, что-то трагическое. Иногда строгое. Но очень русское. Она и в горьковской пьесе на месте. Ну, там вообще прекрасный ансамбль: Качалов, Книппер, Хмелев, Болдуман.

– А «Любовь Яровая»? – Лидия Стахиевна улыбнулась.

– Мне кажется, милая Лидюша, не столько пьесу зрители смотрят, сколько спорят о политике. Каждый о своем: революция – страшная полоса препятствий… Знаешь, у этой обласканной советской властью и почитаемой Тарасовой есть сестра, здесь, в Париже. Работает официанткой, а муж – шофер… стал им. Живут в микроскопической квартирке, а мхатовская примадонна – в Глинищевском переулке – помнишь его? – в огромном актерском доме с отличными квартирами. Жаль, ты спектакля не посмотрела. Ты у меня ведь лучший рецензент – что ум, что душа – такие славные!

– Я увижусь с Ниной Литовцевой. Она придет ко мне, – тихо сказала Лидия Стахиевна.

«А Вася Качалов?» – хотел спросить Санин о муже Литовцевой и друге их семьи. Но посмотрел на свою измученную болезнью Лидюшу и ничего не спросил.

* * *

Нина Николаевна Литовцева пришла около пяти вечера. В тот день она была совершенно свободна. Купила странный букет из астр и георгинов, но он был в тон начинавшейся в Париже осени и напоминал дачные палисадники в Подмосковье.

Лидия Стахиевна сама открыла дверь. И ее подруге, Нине Литовцевой, всего на год младше, пришлось сдержать печальный возглас: перед ней стояла старая, очень больная женщина, дышавшая тяжело, со свистом и хрипом. От былой красавицы остались лишь огромные прекрасные глаза, теперь печальные и измученные.

Обнимая и целуя друг друга, они горько плакали и никак не могли перейти из прихожей в гостиную.

Там топился камин, горели лампы, хотя предвечернее солнце еще лежало на паркете и картине Коровина. По-русски сервированный стол виднелся через открытую дверь в столовую.

Наконец они устроились в креслах. И, конечно, не могли – ни та, ни другая – сразу заговорить о сокровенном: об уходящей жизни, о пережитом, о прошлом с его лицами, голосами, потерями и счастьем. Легче всего было говорить о гастролях.

Нина Николаевна хвалила Аллу Тарасову, ее талант, красоту, ее дивный голос («поет не хуже тебя», – сказала своей подруге, осторожно прокладывая мостик в прошлое). Рассказывала о своей работе с актрисой над образом Карениной, об успешной, московской премьере, на которой было все правительство и сам Сталин, волнение, страх. Ночью звонок: Тарасовой и Хмелеву присвоили звание Народных артистов СССР. Ходили слухи, будто бы Сталин, увидев Тарасову в фильме «Гроза» и в «Анне Карениной», заметил, что она может играть и светскую даму, и деревенскую бабу одинаково убедительно.

«Как жаль, что ты не посмотрела этот спектакль», – хотела сказать Литовцева своей дорогой Лиде, но не решилась, а быстро перешла к Станиславскому, который обижен на театр, совсем не ладит с Немировичем, а все больше занят молодыми студийцами, видя в них свою смену.

– Не понимаю, Лида, отчего здесь прохладно встретили пьесу Горького. В Москве «Враги» имели успех. Мы даже отмечали его дома у Аллы Тарасовой. И мой Василий был в настоящем ударе – сидел на полу, на белой медвежьей шкуре, и читал, читал стихи без конца. Я боялась, что он потеряет голос и не сможет вечером играть. А Немирович заворчит: «Качалов опять занимался не тем делом».

– Помнишь, такая же история случилась, когда он играл что-то Островского? Накануне мы собрались у вас на даче. И Вася читал стихи, а я пела. Потом я музицировала на фортепиано, а он опять читал. И так до утра.

– А я помню…

– У Саши в альбоме есть фотография: мы все у вас на даче. Дети, собаки, ваша прислуга…

– А я помню вашу квартиру в Петербурге, на Екатерининской. Кого там только не было! Москвин, Грибунин, Суллержицкий, Александров, Гречанинов, Кугель, Волынский и, конечно, Чеховы…

Плотину чувств прорвало. Волна воспоминаний освежила их души. Они сидели в креслах, переходили в столовую, ели, опять возвращались в гостиную. Потом уставшая Лидия Стахиевна лежала на диване, а Нина Николаевна сидела у ее ног, поправляла подушки, когда начинался приступ кашля. Говорили ворчливо о мужьях, о собственных глупостях, но и о своих талантах, хвалили друг друга, шептались о потаенном.

Нина Николаевна объясняла, где они в Москве теперь живут, сколько раз переезжали, как молодо и весело жили в Камергерском переулке, в каменном старом доме возле театра, превращенном в подобие общежития для актеров. И им, Качаловым, принадлежала бывшая дворницкая, выходящая во двор, где заливали каток или играли в волейбол.

– А потом мы переехали и отяжелели. – Нина Николаевна, задумчиво улыбаясь, гладила руки любимой подруге. – Но все равно вы приедете к нам зимой, чистой свежей зимой. Тебе это будет полезно…

Лидия Стахиевна, прикрыв глаза, словно во сне видела московскую улицу и старинный каменный дом на ней. Мещанский, летом занесенный тополиным пухом, а зимою – снегом. Такие бывают в уездных городках, возможно, в Старице, но и в центре Москвы: с козырьком-кепкой у парадного, с нелепой сонеткой, с крылечком в три ступени, рассохшимися дверьми, с низким входом, облепленным крупным мягким снегом.

– Зачем мы все куда-то переехали? – горестно вздохнув, прошептала она…

Актриса обдуманного вдохновения

Она все чаще оставалась дома. Обычно, чтобы утром унять астматический свист и хрип в груди, требовалось немало времени и усилий. Но выпадали дни, когда она чувствовала себя почти здоровой, без одышки, без «пенья соловьев в груди». Как ни странно, она вполне довольствовалась своим времяпрепровождением. Полюбила сидеть в кресле у окна и наблюдать за парижской улицей. Много читала. Муж был ласков, веселил ее, но испуг в его глазах появлялся все чаще. Оно и понятно – она устала бороться с болезнью.

После долгого перерыва со спокойным любопытством читала написанное Чеховым о ней. Перечитала «Чайку», хотя знала ее почти наизусть. И снова не пожелала себя узнать в целеустремленной Нине Заречной. Канва же событий не нова – женская судьба давно получила от Бога эту шаблонную метку: «женщина, брошенная с ребенком». Здесь Антон Павлович ее не пожалел… В рассказе «Ариадна» он многое угадал, оттого был этот рассказ всегда неприятен ей. В одном из писем к Чехову она дала ему понять, что узнает себя в несимпатичном портрете героини. Но зачем было так стараться: не будут же на нем, как на портрете Дориана Грея, уродливо и страшно отражаться ее проступки и дурной характер?

Она и сейчас готова была поспорить с милым ее душе автором. Конечно, не с дифирамбами ей: «была она дивно красива, ласкова, разговорчива, весела, проста в обращении, и душевный склад ее отличался богатством оттенков». Но в герое «Ариадны», то есть в Антоне Павловиче, ее раздражали флегматичность, привязанность к тихим занятиям, удочка в руке, корзинка для грибов, гуляние по аллеям сада. Многие говорили об этой его флегматичности, неподвижности. Кто-то обмолвился, что у него было много свободного времени, и он скучал. Слова «скука» и «праздность» весьма часты в его обиходе: «Я злился и скучал», «в случае скуки камо пойду», «жениться я не прочь, становится скучно», «хочу быть праздным». О себе в 39 лет сказал: «Я теперь подобен заштатному городу, в котором застой дел полнейший». Не раз она его звала то на Кавказ, то в Париж, то в Швейцарию, даже в Москву – всего-то из Мелихова.

И потом с обидой упрекала, что его не сдвинешь с места, что он любит, чтобы другие приложили усилия к делу. «Приезжайте к нам, хорошая Лика, и спойте. Нет возле меня человека, который разогнал бы мою скуку». Вот так! Увеселение с доставкой на дом!

Не умел он безумствовать, делать ошибки, увлекаться, страдать. А она, Лика – Ариадна, считала, что мужчине положено быть таким. Тогда и не придется упрекать женщину в холодности, непоэтичности, в неумении быть страстной.

Сейчас, спустя годы, ей представлялось, что их многолетний, мучительный роман оброс житейской прозой, увяз в мелочах, никуда не двигался, ничем не вдохновлялся… А может, прав Чехов? Были они ослабевшим, опустившимся поколением неврастеников, нытиков, кисляев? Ох, уж это слово – кисляй, киснуть, скисла! Оно кочует по газетам и журналам, в письмах ее, Лики Мизиновой, подруги Тани Куперник, Антона Павловича, Екатерины Саниной, подруг Маши Чеховой… Не слово – целая эпоха! Странно, что оно не прозвучало в «Чайке». Было бы весьма уместным…

Могла его сказать и Маша в «Трех сестрах»… Но нет, в пьесе упомянуто другое: зеленый пояс на розовом платье, как некое безвкусие. Литературной добычей стал для Чехова гардероб «милой Лики». Она любила зеленые пояса, желтые ленты. Над этим пристрастием смеялись. Сплетничали. И он тоже – сплетничал!

Как жаль, что у нее не хватило смелости однажды сказать ему: «Пожалуйста, не пишите обо мне. Мы дружим, привязаны друг к другу. Оставьте нашу дружбу свободной от подсматривания и наблюдений. Я – не подручный материал… Это больно. Особенно, если ты не идеал».

В конце концов, он должен будет признаться: «Наружность ее я знал хорошо и ценил по достоинству, но ее душевный, нравственный мир, ум, миросозерцание, частые перемены в настроении, ее ненавидящие глаза, высокомерие, начитанность, которою она иногда поражала меня… – все это было мне неизвестно и непонятно. Когда в своих столкновениях с нею я пытался определить, что она за человек, то моя психология не шла дальше таких определений, как взбалмошная, несерьезная, несчастный характер, бабья логика – и для меня… этого было совершенно достаточно».

Но случалось так, что одних «признаний» иногда оказывалось недостаточно. Приходилось ему оправдываться, объясняться. Иногда и «убивать» себя, конечно, в литературном произведении. Как бы наказывать за совершенный грех.

Так было и в истории с первой невестой Антона Павловича.

* * *

Все вокруг Чехова, друзья, приятели – женились. Он сам побывал шафером на трех свадьбах. Поветрие любви и жизненного устройства. «Нужно жениться, если мне не найдут невесты – застрелюсь!» – то ли в шутку сказал он, то ли всерьез, конечно, о невесте. Невестой стала подруга Маши Чеховой. Они учились вместе на женских курсах Герье. В свой день рождения – 17 января – провожая девушку домой, Антон Павлович сделал ей предложение. «Хочу из огня да в полымя. Благословите жениться!» – просит он друга. Но не прошло и месяца, как сообщает тому же другу: «С невестой разошелся окончательно. Вернее, она со мной разошлась. Но я револьвера не купил и дневник не стал писать». Она оставила красивого, тогда еще здорового, остроумного молодого человека. Восходящую звезду русской литературы.

В отместку ей он написал рассказ «Тина». Подарив опубликованный рассказ актрисе Каратыгиной, оставил автограф: «С живого списано». Списано было с красавицы с черными очами, темпераментной, эмансипированной, своевольной, своенравной – Дуни Эфрос, дочери богатого еврейского адвоката, потомственного почетного гражданина Москвы. Трудно сказать, в чем заключался конфликт двух воль. Быть может, в том, что Дуня не захотела принять православия, или в том, что Антона Павловича отталкивали устои старобуржуазной семьи невесты, или их бесконечные ссоры и примирения, длившиеся полтора года, хотя решено было разойтись через месяц. Он понимал, что несхожесть характеров, мировосприятия, его эмоционально-неуверенное отношение к богатству невесты и ее национальности, даже при сильном чувстве к экзотической «Риве – Хаве – черным очам» (так называли Дуню Эфрос в кругу друзей Маши Чеховой), ни к чему хорошему бы не привели в их совместной жизни. Но отказ невесты ранил его самолюбие. «Я очень самолюбив», – не единожды говорил он о себе. Остался и голод по экзотике.

Лидии Стахиевне припомнилась его обычная игра в слова о женитьбе: «не создан для обязанностей и священного долга», «оттого, что я женюсь, писать лучше не стану», «счастья, которое продолжается изо дня в день, я не выдержу», «жениться невозможно, потому что жены дарят мужьям ночные туфли».

На Дуне Эфрос он хотел жениться. Она ему отказала. Самолюбивый рассказ о героине с чертами невесты получился – хоть и о другом, но таким злым и ядовитым, что автора осудили все близкие и знакомые. Родная сестра была возмущена и продолжала демонстративно дружить с Дуней Эфрос…

Лидия Стахиевна вспомнила, что, будучи в Берлине в 1922 году, она купила книжку фельетонов некоего Жаботинского. И там было написано: что Чехов по сути своей был наблюдателем, не ведавшим ни жалости, ни гнева, не любившим ничего, кроме красоты «вишневого сада», поэтому, мол, еврейские персонажи написаны им с обычным правдивым безразличием.

– Не знаешь, что выбрать, – проворчала вслух Лидия Стахиевна, – «правдивое безразличие» или запоздалое чувство вины, извинение. Как и в истории с Потапенко, он боялся, что тот узнает себя в Тригорине; как и в истории с Левитаном, в его романе со смешной и милой художницей Кувшинниковой («Попрыгунья»), толстым актером Ленским, так и в случае с Дуней Эфрос, Антон Павлович оправдывался и доказывал, что его невеста не имеет отношения к героине «Тины».

«Только предо мною не посчитал нужным оправдаться. Легкая добыча, безнаказуемая. И… перед Книппер. Но она, правда, не мелькнула ни в одном его сюжете»…

Зато он дарил ей роли. И среди них – как дивный цветок – обольстительную Машу в «Трех сестрах».

* * *

Женщина, подводя итоги, думает прежде всего о жизни сердца. Редко о карьере в общественном, художническом или научном служении. Есть еще «служение» детям, надежда видеть их особо одаренными. Это бесконечный труд души с обидами, надеждами, несовпадениями. Но следует заметить: большинство знаменитых детей делятся своими лаврами только с матерью, к ее ногам кладут их. И лучшего итога быть не может.

У Лидии Стахиевны сложилась своя судьба, в которой не было цельности, но было многообразие. Она могла вспоминать лица, души, характеры и поступки тех, кто встретился ей на жизненном пути, кто любил ее, звал в жены, был нежен и терпелив в дружбе, кто раздвинул рамки ее духовной жизни своим божественным даром: Шаляпин, Собинов, Мамонтов, Левитан, Качалов, Станиславский, Фигнер, Эберли, Шехтель… Сейчас она может позволить себе погрузиться в тот мир, в котором, за давностью его, можно перебирать, встряхивать воспоминания, как жемчужные горошины. В них лишь одно лицо являлось ей особняком. Лицо Антона Чехова. И она вновь задавалась тем же вопросом: почему же не ее, не свою долгую ласковую привязанность к ней выбрал он? Но задавала этот вопрос не дрожащей от страстей и обид душой, а покойно-раздумчиво.

Из всей кипы писем она особенно любила два письма Чехова. Помнила их наизусть. В одном из писем, присланных ей из Ялты осенью, за три года до его женитьбы, были знаковые слова: об «актрисочках», о «просьбах, которые остаются всегда без удовлетворения», о женитьбе. Ох, почувствовать бы ей это тогда!

«Милая Лика! Вы легки на помине. Здесь концертируют Шаляпин и С. Рожанский, мы вчера ужинали и говорили о Вас. Если бы Вы знали, как я обрадовался Вашему письму! Вы жестокосердечная, Вы толстая, Вам не понять этой моей радости. Да, я в Ялте и буду жить здесь, пока не выпадет снег. Из Москвы не хотелось уезжать, очень не хотелось, но нужно было уезжать, так как я все еще пребываю в незаконной связи с бациллами – и рассказы о том, будто я пополнел и даже потолстел, это пустая басня. И то, что я женюсь, тоже басня, пущенная в свет Вами. Вы знаете, что я никогда не женюсь без Вашего позволения. Вы в этом уверены, но все же пускаете разные слухи, – вероятно, по логике старого охотника, который сам не стреляет из ружья и другим не дает, а только ворчит и кряхтит, лежа на печке. Нет, милая Лика, нет! Без Вашего позволения я не женюсь, и прежде чем жениться, я еще покажу Вам кузькину мать, извините за выражение. Вот приезжайте-ка в Ялту!

Буду с нетерпением ожидать от Вас письма и карточки, где Вы, как пишете, похожи на старую ведьму. Пришлите, милая Лика, дайте мне возможность увидеть Вас хоть на карточке. Увы, я не принадлежу к числу «моих друзей» и все мои просьбы, обращенные к Вам, всегда оставались без удовлетворения. Своей фотографии послать Вам не могу, так как у меня ее нет и не скоро будет. Я не снимаюсь.

Несмотря на строгое запрещение, в январе, должно быть, я уеду в Москву дня на три, иначе я повешусь от тоски. Значит, увидимся? Тогда привезите мне 2–3 галстука, я заплачу Вам.

Из Москвы я поеду во Францию или Италию. У Немировича и Станиславского очень интересный театр. Прекрасные актрисочки. Если бы я остался еще немного, то потерял бы голову. Чем старше я становлюсь, тем чаще и полнее бьется во мне пульс жизни. Намотайте это себе на ус: Но не бойтесь, я не стану огорчать «моих друзей» и не осмелюсь на то, на что они осмеливались так успешно.

Еще раз повторяю: Ваше письмо меня очень, очень порадовало, и я боюсь, что Вы не поверите этому и не скоро ответите мне. Клянусь Вам, Лика, что без Вас мне скучно.

Оставайтесь счастливы, здоровы и в самом деле делайте успехи. Вчера за ужином Вас хвалили, как певицу. И я был рад. Храни Вас Бог.

Ваш А. Чехов».

После славного осеннего он пишет ей весеннее письмо. И осень и весна в Ялте превосходны. Разве не так?

«Милая Лика… Здесь в Крыму так хорошо, что уехать нет никакой возможности. Мне кажется, было бы лучше, если бы Вы, вместо того чтобы поджидать меня в Париже, сами приехали в Ялту, здесь я показал бы Вам свою дачу, которая строится, покатал бы Вас по южному берегу и потом вместе отправились бы в Москву.

Новость!! Мы, по-видимому, опять будем жить в Москве, и Маша уже подыскивает помещение. Так и решили: зиму в Москве, а остальное время в Крыму. После смерти отца Мелихово утеряло для матери и сестры всякую прелесть и стало совсем чужим, насколько можно судить по их коротким письмам!

В самом деле, подумайте и приезжайте 10–15 апреля старого стиля. Если надумаете, то телеграфируйте мне только три слова Jalta Тсhеkhоff, Тrois, т. е., что третьего апреля Вы приедете. Вместо trois поставьте 8,4… или как хотите, лишь бы я приблизительно знал день, когда Вас ждать. С парохода приезжайте прямо на Аутскую, дача Иловайской (извозчик 40 коп.), где я живу; потом вместе поищем для Вас квартиру, потом пошлем на пароход за Вашим большим багажом, потом будем гулять (но вольности Вам я никакой не позволю), потом уедем вместе в Москву на великолепном курьерском поезде. Ваш путь: Вена, Вологинск, Одесса, отсюда на пароходе – Ялта. Из Одессы пришлете телеграмму: «Ялта Чехову. Еду». Понимаете?

Купите мне в Лувре дюжину платков с меткой А, купите галстуков – я заплачу Вам вдвое.

Как вы себя ведете? Полнеете? Худеете? Как Ваше пение? Будьте здоровы, прелесть, очаровательная, восхитительная, крепко жму руку, жду скорейшего ответа.

Ваш А. Чехов».

В этом мартовском письме ей читалось все потаенное, глубинное, близкое и серьезное, что было в их отношениях. А сколько нетерпения, настойчивости, он почти умоляет ее!..

Но вот уже в июле он пишет письмо другой женщине: «Да, Вы правы: писатель Чехов не забыл актрисы Книппер. Мало того, Ваше предложение поехать вместе из Батума в Ялту ему кажется очаровательным. Я поеду, но с условием, во 1-х, что Вы, по получении этого письма, не медля ни одной минуты телеграфируете мне приблизительно число, когда Вы намерены покинуть Мцхет… Во 2-х, с условием, что я поеду прямо в Батум – и встречу Вас там, и в 3-х, что Вы не вскружите мне голову…»

Он лукавил: кружение головы началось раньше, гораздо раньше, когда он посмотрел в Художественном театре «Царя Федора Иоанновича». «Меня приятно тронула интеллигентность тона, и со сцены повеяло настоящим искусством, хотя играли и не великие таланты. Ирина, по-моему [ее играла Книппер], великолепна. Голос, благородство, задушевность – так хорошо, что даже в горле чешется. Лучше всех Ирина. Если бы я остался в Москве, то влюбился бы в эту Ирину», – писал он Суворину. И недели через две уже Немировичу: «Но отчего не пишут об Ирине – Книппер? Ирина казалась необыкновенной… Теперь же о Федоре говорят больше, чем об Ирине».

Потом была первая встреча. Актриса Ольга Книппер пришла в Охотничий клуб на Воздвиженке, где репетировалась «Чайка», и ее представили писателю Чехову. Он приглашает ее в Мелихово. Они договариваются вместе поехать пароходом в Ялту. Но он ставит свои условия.

Легко заметить в письмах Антона Павловича двум женщинам разницу в интонации. В письмах к Мизиновой, особенно во втором, – расслабленность, нежность, доверчивость, открытое желание быть вместе. В письме к Книппер наигранная сдержанность, энергичная готовность, согласие, но с «условием»…

Реакция женщин была столь же различной. Лидия Стахиевна по инертности, конечно, не поехала к нему из Парижа в Ялту, не искала вместе с ним квартиру, не посылали они на пароход за ее багажом, не смотрели его дачу, не гуляли в садах, не катались по Южному берегу Крыма и не уехали вместе в Москву в великолепном курьерском поезде… Казалось ей тогда, будто ничто от нее, очаровательной, восхитительной, никуда не уйдет…

Другая же, приняв все условия, быстро и точно прибыла в Ялту и талантливо выполнила всю ту программу, которая была обещана златокудрой Лике.

* * *

Лидия Стахиевна стала усердно загибать пальцы.

Первое: Чехов всегда был аккуратен, обязателен и любил эти качества в других. Обнаружил их в Книппер. Говорили, что она сохранила их до старости. Приезжая в гости, всегда брала с собой серебряный стаканчик, белую салфетку, угощение и никогда не опаздывала. Ему же в ту давнюю пору перед дорогой в Ялту вручала корзинку с красиво уложенной снедью под кружевным полотенцем.

Второе: В ее аккуратности, пунктуальности, хозяйственности было много немецкого. Он так и писал ей: «Немочка моя прекрасная». Впрочем, там скорее была венгро-немецкая кровь (так говорили) – темные глаза, темный густой пушок над некрасивой, тонкой (мысленно уточнила Лидия Стахиевна) верхней губой. Некая экзотика, как когда-то у Дуни Эфрос. В этом смысле голод был утолен. Задетое самолюбие могло успокоиться. Но экзотика Эфрос вызывала легкое раздражение. Ольга Книппер – восхищенное любопытство. Оно «художнически» возбуждало его.

Третье: В ней не было того, что Шаляпин, говоря о русском человеке, называл «физической застенчивостью», когда «душа свободнее ветра, в мозгу орлы, в сердце соловьи поют, а в салоне опрокинется стул, на банкете двух слов не свяжется». «Шустрая девочка (слова А. П.)», острая и быстрая в реакции, умная, трезвая, самостоятельная и мыслящая – она была женщиной европейского образца. Он был восхищен и заинтригован.

Четвертое: Она умела «подталкивать» жизнь, чуть-чуть управлять ею, быть нужной в определенной ситуации. Конечно, как Лика Мизинова, она не везла лопаты и тяпки на телеге в Мелихово или забытые Антоном Павловичем в поезде вещи после провала «Чайки» в Петербурге. Свою заинтересованность и нужность она обставляла во вкусом, интеллигентно, очаровательно. Узнав, что сестра Чехова пришла в театр познакомиться с актерами, она, тридцатилетняя, запрыгала от радости, как девочка. Тем и запомнилась. Мария Павловна о запомнившемся написала брату, просила поухаживать за Книппер и представляла ее как лучшую и первую подругу. Немудрено, что в Ялте во время гастролей МХТ она почти хозяйкой на Белой даче писателя помогает накрывать столы для гостей. Потом было приглашение в Мцхет, «случайная» встреча в поезде Тифлис – Батум, поздравительная телеграмма с днем именин, подписанная не только Ольгой, но и ее матерью, братом, дядей (подпись: «дядя Саша» – то ли дядя Ольги, то ли готовность стать родственником А. П.).

Пятое: Я не смогла, не сообразила, не умела ввести его в круг своей семьи, родственников, знакомых. «А это были интересные и достойные люди», – грустно думала Лидия Стахиевна, как бы чувствуя свою вину перед уже ушедшими из этой жизни. Вспомнилось, как бабушка Софья Михайловна и тетушка Серафима Александровна читали подаренную ей Чеховым книгу рассказов, и кто-то из них сказал: «Ты бы познакомила нас, Лидюша, с известным писателем…»

Шестое: Ольга Книппер быстро стала для известного писателя зеркалом, которое его возвеличивало, поднимало его общественный статус, подчеркивало достоинства и талант. Не держала в секрете, что ее семья приближена ко двору. Что брат матери, контр-адмирал Зальца, является начальником Кронштадтского порта; что ее мать часто бывает у Великой княгини Елизаветы Федоровны, жены московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Из великокняжеской гостиной через актрису до Антона Павловича дошли слухи, что Великому князю Сергею Александровичу понравилась «Чайка».

Все это его бодрило, заостряло интерес к жизни и, конечно, к Ольге Книппер.

Седьмое: Но кому, как не ей, Лике Мизиновой, было известно и знакомо его одиночество? И как часто, к сожалению, она не слышала позывных этого одиночества! Кольцо с надписью «Одинокому – мир пустыня» казалось ей кокетством, игрой. А одиночество, порожденное болезнью, снедало его не меньше самой болезни. Особенно плохо ему было в Ялте, куда она, Лика, так и не выбралась. «На горах снег. Потягивает холодом, – жаловался он сестре. – Ты пишешь про театр, кружок и всякие соблазны, точно дразнишь, точно не знаешь, какая скука, какой гнет – ложиться в 9 часов вечера, ложиться злым, с сознанием, что идти некуда, поговорить не с кем и работать не для чего, т. к. все равно не видишь и не слышишь своей работы. Пианино и я – это два предмета в доме, проводящие свое существование беззвучно и недоумевающе: зачем нас здесь поставили, когда на нас некому играть». Ему было скучно, как он замечал, не в смысле Weltshmerz (мировая скорбь), не в смысле тоски существования, а скучно без людей, без музыки, без женщины, без жизни. «Со мной вы не будете одиноким», – если и не говорила так, то давала понять ему взглядом, кокетством, живостью, умом – не она, Лика, а Ольга Книппер, актриса обдуманного вдохновения. И он, знаменитый писатель, медленно погружающийся в небытие, взывал к ее силе, жизненной яркости. «Когда приеду, пойдем опять в Петровско-Разумовское? Только так, чтоб на целый день и чтобы погода была очень хорошая, осенняя и чтобы ты не хандрила и не повторяла каждую минуту, что тебе нужно на репетицию». Он боялся этой ее хандры. Он может ей предложить свою известность, но не молодость, свежесть здорового мужчины. «Я пока ехал в Ялту, был очень нездоров… Это я скрывал от Вас, грешным делом». Скрывал, потому что хотел соответствовать ее цветущей силе. Он вспоминал дивный, жаркий до синевы крымский день, и они в мягкой коляске по дороге в Бахчисарай, и кто-то машет им руками, и они думают, что это сумасшедшие из земской больницы в Кокозах. А это персонал, узнавший известного писателя, приветствует его. Она хохочет, «милая, необыкновенная актриса, замечательная женщина». И он тихим баском вторит ей. Сколько надежд! Но забыться ему невозможно.

* * *

Лидия Стахиевна долго всматривалась в ялтинскую фотографию 1902 года.

Мать Антона Павловича в спокойной, не лишенной изящества позе, в ней какая-то странная отрешенность от всех забот. Сестра, как всегда, элегантна и аккуратна до излишества. На лице озабоченность повседневности. И лучезарная Книппер, вся светится своим волнующим счастьем и победительностью.

Чехов же – сама болезнь и тоска. Особенно невыносимы, до спазма, до боли душевной, его глаза. Один из его докторов сказал: несчастьем Антона Павловича было счастье, выпавшее на его долю к концу жизни, – женитьба и театр. Несчастье? Как сказать… А может, шанс? Актриса и театр помогли еще раз собраться с силами? «Без тебя я бы постарел и одичал, как репейник под забором», – писал он своей актрисе.

«Ему было бы мало моей красоты, забот и даже умных разговоров, и даже умения быть поэтичной (чему бы я научилась для него), – поняла, угадала, как ей казалось, Лидия Стахиевна. – Ему необходимо было дело! А Ольга Книппер одушевила это дело. Им стал театр, возбудивший его интерес. Она в Москве. Он в Ялте. Но им есть о чем говорить. Они оба в счастливой театральной лихорадке».

«Художественный театр – это лучшие страницы той книги, которая будет когда-нибудь написана о современном русском театре». Вот куда он залетает! И своей «необыкновенной, знаменитой актрисе», «актрисище лютой», «великолепной женщине», дает десятки советов: оставить панические мысли об успехах и неуспехах, быть готовой к ошибкам, неудачам, гнуть свою линию. Советует, как играть Сарру в «Иванове», Машу в «Трех сестрах», Аркадину в «Чайке»… Он ворчит: «Успех вас избаловал, и вы уже не терпите будней». И себя не жалеет: «…говорил со Станиславским, дал ему слово окончить пьесу к сентябрю… Пьеса начата, кажется, хорошо, но я охладел к началу, оно для меня опошлилось… Все время я сидел над пьесой, но больше думал, чем писал»… Доктора последнюю в его жизни зиму разрешили провести в Москве. Он умилялся морозу, снегу, саням, скрипевшим полозьям, розовому солнцу, мохнатым елкам. Он радовался своей новой шубе и бобровой шапке. Он счастлив был ходить на репетиции…

…Говорили, будто бы Мария Андреева и Ольга Книппер, две красавицы актрисы, разыграли меж собою двух драматургов – Горького и Чехова.

«Если это и так, – поставила точку в своих размышлениях Лидия Стахиевна, – стало быть, они обе хотели славы театру».

Сколько достоинств и ухищрений…

Сколько спорного и безусловного…

Сколько искреннего и смоделированного…

И все это сложилось в венчанную совместную жизнь на 41-м году жизни Чехова.

Он – Книппер: «Ты адски холодна», – и грустный комментарий: «как и подобает актрисе».

Книппер о нем: «Я чуяла в нем человека-одиночку».

Но смысл всего этого был прост: он влюбился в Ольгу Леонардовну. Ощущал с ней то, что человек с нежным сердцем чувствует в золотую пору детства. Она же взяла в руки не новую роль или роли – взяла его сердце.

У сердца два закона: любовь и смерть. Это с ним и случилось…

* * *

Лидия Стахиевна почувствовала усталость: как же дорого обходятся выяснения отношений с прошлым!

Смерть

…Боли во всех уголках тела вдруг ушли разом, как сговорившись. Пропала боль душевная – от предчувствия конца и осознания неудавшейся жизни. Исчезло ощущение места – больничной палаты с ее слежавшейся духотой и запахами витавшей рядом смерти – и времени: Лидия Стахиевна оказалась как бы нигде и одновременно везде. И в прошлом, и в настоящем, и в будущем. И знала ответы на любые вопросы о себе, которые так мучительно искала в жизни. Вопросов, собственно, никаких не было, только твердое знание – и никаких сомнений.

Был момент, когда Антон Павлович действительно мог решиться на брак с нею. Стоило ей лишь продемонстрировать готовность соответствовать тому образу любимой женщины и жены, который сложился к тому времени в его голове и в сердце. Но это было выше ее душевных сил и возможностей. И даже желания: никакой совместной жизни с ним она и представить себе не могла. С кем угодно – да, с ним – нет. Теперь она удивлялась, что сумела так долго быть прибежищем интереса человека, судьбой ей не предназначенного, общаться с ним на равных и даже по-женски ставить на место. Удивлялась и тому, что так долго считала неудавшейся собственную жизнь. Как глупо! Жизнь дана Богом и уже поэтому удалась.

Собственно, все ее мужчины так или иначе ожидали от нее соответствия. За исключением одного, Санина, который, как она со всей отчетливостью поняла, и был ее судьбой. Он не требовал от нее никаких метаморфоз, довольствовавшись лишь одним ее соответствием – самой себе. А это и есть настоящая и чистая любовь, которая случается только в детстве. Его любовь и жертвенность примирили ее и с жизнью, и с собой. Как жаль, что она только сейчас поняла, что это и было тем самым счастьем, которое находилось с ней всегда, но которого она почему-то не замечала. И заметила только сейчас, когда умирала.

В чувство ее привел запах, который раньше она считала запахом смерти. Ее широко открытые глаза увидели стеклянную стенку, которой она была отгорожена от большой больничной палаты, наклонившуюся над ней сиделку с ватным тампоном в руке и мужа с запавшими глазами. По-прежнему она не чувствовала никакой боли, лишь легкость во всем теле.

– Милая, ты меня видишь? Ты знаешь, кто с тобой говорит?

– Знаю, Саша. Ты примирил меня с жизнью и с собой. Не плачь. Я не могу долго говорить… Тот русский незнакомец больше не будет донимать тебя. Он прислал мне письмо…

Это были ее последние слова. Она умерла 5 февраля 1939 года. Не Ликой Мизиновой, не Чайкой, а Лидией Стахиевной Саниной.

* * *

– Вы передавали мадам Саниной какое-то письмо? – собрав все силы, спросил Александр Акимович у медицинской сестры.

– Нет, оно пришло два часа назад, но мадам Санина его не видела, она была без сознания… Письмо в ее тумбочке, извините, сегодня был трудный день, и я забыла вам про него сказать.

Санин нашел конверт. На нем был парижский штемпель и адрес больницы с номером палаты и фамилией адресата, написанный по-французски. Санин нашел в нем давнее знакомое ему письмо самоубийцы из Старицкого уезда. И больше ничего.

Значит, сын все же выполнил волю отца и передал письмо женщине, из-за которой застрелился отец. Вот почему последний перевод вернулся к Санину невостребованным…

…Когда Санин понес в редакцию извещение о ее смерти и похоронах, то увидел в свежем номере в рубрике «Происшествия» сообщение о загадочном самоубийстве русского Николая Арсеньевича Байковского, урожденного Старицкого уезда. Теперь Санин знал, что в Россию ему уже не вернуться. Знал и то, что до конца дней своих не свыкнется он с этой мыслью.

* * *

Земные пути всех троих главных героев этой истории окончились на чужбине.

Писатель Антон Чехов умер в Германии, похоронен в Москве на Ново-Девичьем кладбище. На могиле – безвкусный провинциально-разночинный памятник. С Чайкой.

Женщина, вошедшая в историю русской литературы как муза Антона Чехова, лежит на парижском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. На могильной плите – лаконичная надпись:

Лидия Стахиевна Санина.

Родилась в Москве 8 мая 1870 года,

волею Божьей скончалась в Париже

5 февраля 1939 года

Артист и режиссер Александр Санин нашел упокоение на кладбище Сан-Паоло в Риме. Могилу венчает православный крест. В изголовье – эпитафия из Гоголя:

«Театр… это такая кафедра,

с которой можно много сказать миру добра…»

Жизнь, которой нет конца во времени и в поколениях, упрямо и с любовью соединяет их имена.

Москва – Бостон – Нью-Йорк

Примечания

1

В том, что касается театральной деятельности А. Санина, авторам оказала огромную помощь книга Н. Килькулькиной «Санин».

2

Этот зеленый пояс, видимо, остался в памяти у Чехова, и он вставил его в пьесу «Три сестры». «На вас зеленый пояс!» – испуганно восклицает Ольга, впервые увидев Наташу в доме Прозоровых, будто в предчувствии, что ничего хорошего ни от этой девицы, ни от ее зеленого пояса на розовом платье им ждать не приходится (Ред.).

3

Речь идет о комедии Лопе де Вега «Собака на сене», название которой тогда было переведено с испанского неверно (Ред.).

Content

Элла Матонина, Эдуард Говорушко
Чехов и Лика Мизинова

Дама укатила в Париж

Незнакомец

Альбом

Он бы на колени пред Чайковским не упал

Фарс

Чеховские пьесы

Марино Фальери

Мороз и солнце,день чудесный!

Воспоминания о Петербурге

Приковать золотыми цепями

Зеленые платья и зеленые пояса

В Америку, в Америку

Явление незнакомца

Через океан

Алла Назимова

Привет из Москвы

«Метрополитен-опера»

Предложение

Камышников

Юбилей

Тень Потапенко

Вечера с Фивейским

Женщины

Славянка с серыми глазами

Череда больных воспоминаний

Страх

Голоса из России

Зачем мы все куда-то переехали?.

Актриса обдуманного вдохновения

Смерть

Примечания