Константин Соловьев

Канцелярская крыса

Том 1

© Константин Соловьев, текст, 2024

© goldeldarka, иллюстрация на переплете, 2024

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2024

Часть 1

Джентльмен в саржевом костюме

Человек может поверить в невозможное, но никогда не поверит в неправдоподобное[1].

Оскар Уайлд

«Мемфида»[2] подошла к причалу тяжело и грузно.

В ее старом и порядком проржавевшем корпусе не было изящества морской нимфы, скорее она напоминала уставшую и неуклюжую морскую корову, дотянувшую наконец до привычного стойла и удовлетворенно в нем замершую. Герти ощутил, как задрожала под ногами раскаленная палуба. Дрожь эта передалась его телу, от нее приятно и сладко заныли кости.

«Мемфида» качнулась своим неуклюжим, изъеденным океанской солью телом. На берег, разворачиваясь, потертыми шнурками полетели швартовы.

На причале, чудом не сшибаясь друг с другом, сновали портовые рабочие – десятки гибких тел в комбинезонах цвета хаки. Они показались Герти стаей вертких дрессированных обезьян вроде тех, что карабкались по решеткам вольеров в лондонском зоопарке. Суета, многоголосый хор, в котором решительно невозможно было разобрать отдельные слова, мельтешение тел… Но этот хаос был упорядочен, просто по своим, непонятным новичку законам. Не прошло и минуты, как канаты оплели швартовочные тумбы, а с бока корабля свесился длинный язык трапа.

Герти через силу сделал глубокий вдох. Приятное возбуждение сменилось приступом подавленности. Словно это не «Мемфиду», а его самого привязали к острову прочными канатами. Светло-серый сюртук из хлопчатой саржи[3] («Прекрасный выбор для джентльмена в тропическом климате! Немаркая и легко дышащая ткань!») показался тяжелым и неудобным, как рыцарская кираса. Саквояж и чемодан, которые он механически продолжал сжимать в руках все то время, что швартовался корабль, делались все тяжелее с каждой секундой.

– Добро пожаловать в Новый Бангор!

Герти поспешно обернулся. Наблюдавший за швартовкой офицер шутливо отдал ему честь. На рукаве кителя мелькнул знак: кругляш и две линии под ним. Лейтенант? Сублейтенант? Герти никогда толком не разбирался в морских званиях.

– Благодарю, – пробормотал он и, не зная, что сказать еще, на всякий случай добавил: – Прекрасная, кажется, погода?

– Если верить термометру, девяносто градусов[4] с самого утра. Не завидую я здешним курам. Должно быть, они несут готовый омлет, успевай лишь подставлять тарелки…

– Жарковато, – признал Герти, обливавшийся потом, и оттянул врезавшийся в шею галстук.

– Полинезия, – сказал офицер таким тоном, будто это все объясняло. – Привыкайте. Здесь такая погода царит примерно четыреста семьдесят дней в году.

– Но в году лишь триста шестьдесят пять дней.

– Только не в полинезийском, – усмехнулся офицер. – В полинезийском гораздо больше. Здесь время тянется куда дольше, чем на континенте. Тропики.

Не зная, что на это ответить, Герти огляделся.

И первое, что он вынужден был отметить: раскинувшийся в бухте Новый Бангор решительно не походил на те изображения колониальных городов, что прежде ему попадались на открытках и в газетах. Остров не окаймляли рощи кокосовых пальм и песчаные, медового цвета пляжи. Не было видно и крытых тростником хижин, которые в представлении Герти были неотъемлемым атрибутом всякого колониального острова, пусть на дворе и конец девятнадцатого века. Не было даже леопардов, на которых Герти с удовольствием бы посмотрел – разумеется, в том случае, если бы эти леопарды находились на надежной привязи.

Новый Бангор с первого взгляда показался ему огромным и шумным. Рассыпанный по бухте и тянущийся, сколько мог охватить глаз, этот город словно изображал один из районов Лондона, с поправкой разве что на тропический климат и не вполне привычную архитектуру. Он был пестрым, невыразимо пестрым, и Герти подумалось, что город похож на самую настоящую свалку вещей, высыпавшихся через прореху в мешке старьевщика.

Не в силах сосредоточиться на чем-то одном, он блуждал взглядом без всякой системы, выхватывая из этого пестрого вороха то один предмет, то другой, точно жадная хозяйка, вытягивающая предметы из тачки старьевщика. Новый Бангор – настоящий, а не тот, что представлялся Герти во время долгого пути, – появлялся перед ним кусками, причем куски эти оказались нагромождены друг на друга. Старые, выгоревшие под солнцем коробки портовых складов; кажущиеся ржавыми кирпичные постройки; спицы телеграфных столбов; покачивающиеся, точно сытые гуси в пруду, корабли…

Герти почувствовал легкое головокружение, которое списал скорее на слишком большую порцию свежих впечатлений, чем на отчаянно воняющий рыбой, краской, водорослями и металлом порт. Никогда прежде не покидавший Лондона, он оказался подавлен незнакомым ему городом – огромным, шумным и состоящим из великого множества частей. Это был совсем не тот тихий сонный колониальный городок, что он представил, едва взяв в руки командировочное удостоверение.

Герти промокнул платком вспотевший лоб.

– Никогда не были в тропиках? – поинтересовался офицер, про которого Герти уже успел забыть.

– А? Нет, не доводилось.

– Этот климат здорово выматывает, особенно с непривычки. Старайтесь не проводить много времени на солнце и пейте лимонный сок.

Герти улыбнулся. У его улыбки оказался столь кислый привкус, словно он уже съел лимон целиком.

– Это поможет?

– Главное, разбавлять его джином в нужной пропорции. Не волнуйтесь, Новый Бангор – вполне милое местечко, если обвыкнуться. Здесь нет малярии, а это уже многого стоит, уж поверьте.

– Не сомневаюсь, что в этой части света даже малярию приходится доставать с трудом…

Офицер с удовольствием рассмеялся. Зубы у него были крупные и белые, как выбеленные океаном кости китов.

– Сберегите свое чувство юмора, приятель. Здесь такого не найти, английский товар… Вы из Лондона?

– Да.

– Я отчего-то так сразу и подумал. Странно, ваше лицо мне незнакомо. А я считал, что видел всех пассажиров на «Мемфиде».

– Признаться, большую часть времени я провел в своей каюте. Эта качка и, знаете, океанский воздух…

– Да, нашу старушку «Мемфиду» качает, как ирландского пьяницу в пятничный вечер, это правда. Простите, как вас зовут?

– Уинтерблоссом, – Герти улыбнулся, как и полагается вежливому молодому человеку, каким он себя искренне считал, – Гилберт Уинтерблоссом.

– Что ж, мистер Гилберт Уинтерблоссом, желаю вам приятного отдыха в Новом Бангоре!

Герти нахмурился, немного уязвленный. Он знал, что его молодость подчас слишком бросается в глаза, несмотря на строгий деловой костюм и шляпу-котелок, как и то, что она часто производит невыгодное впечатление на собеседника. Наверняка этот офицер решил, что Герти относится к сорту молодых людей, что колесят по колониальным городам южного полушария, мня себя поэтами в поисках вдохновения, но на деле оказываются самыми легкомысленными гуляками.

– Я здесь не для отдыха, – внушительным тоном заметил Герти, немного надвигая котелок на глаза, чтоб выглядеть солиднее.

– Никогда бы не подумал, что вы здесь по делам службы. Вы торговый агент? Каучуковые плантации? «Рэндольф и сыновья»?

– Нет, не имею никакого отношения к торговле.

– И вы не инженер?

– Я деловод.

– О, – сказал офицер.

Это «О» показалось Герти окружностью увеличительного стекла, сквозь которое его вежливо рассматривают, от подметок начищенных лаковых ботинок до верхушки котелка.

– Извините, – сказал наконец офицер. – Редко приходится видеть здесь на палубе клерка. Не самая ходовая профессия на острове, если позволите заметить.

Извинялся он зря, в его тоне не было ничего оскорбительного. А вот во взгляде промелькнула толика легкой презрительности. Для расшифровки которой Герти не понадобилась бы энциклопедия всех видов человеческой презрительности.

Этот офицер, пропахший океаном и табаком, отлично сложенный, чувствующий себя как дома на скрипящей и обжигающей палубе, не мог испытывать иного чувства к племени деловодов – прикованных к печатным машинкам рабов пыльных контор. Он был слеплен из совсем другого теста, из которого, вероятно, выпекают дубовой твердости корабельные галеты. Если так, Герти на его фоне должен был выглядеть рассыпчатым пшеничным бисквитом.

Герти постарался незаметно расправить плечи и придать лицу несколько расслабленное выражение.

– Все в порядке, нашествие деловодов на остров не причинит серьезного вреда, – сказал он небрежно. – В конце концов, надо же чем-то платить за отсутствие малярии?

Офицер улыбнулся шутке, как улыбаются люди, много времени проведшие наедине с океаном, – широко и открыто. Болтая с ним, Герти старался уверить себя, что вовсе не тянет время, отсрочивая тот момент, когда ему придется ступить на узкую ленту трапа, подвязанную к борту подобно переломанной руке на повязке.

По трапу уже бежали матросы и портовые рабочие, тащили какие-то звенящие ящики и свертки, сдавленно ругались, обменивались шутливыми тычками и замечаниями. Портовые краны неспешными стервятниками разворачивались, издавая отрывистые возгласы хриплыми железными голосами. Чайки хлопали крыльями над океанской гладью – они напоминали ворох вытряхнутых с небес плохо выстиранных полотенец.

В порту кипела работа, оживленная, полная звона, гомона и суеты. Работа, которая мгновенно поглотила всех присутствующих, но никак не затрагивала Гилберта Уинтерблоссома, обтекая его, как вода в ручье обтекает валун.

– И надолго вас сюда? – спросил офицер с необычным для постороннего человека участием.

Герти пожал плечами.

– Бессрочно. Вполне может быть, что я и состарюсь на этом острове.

– Во имя Святого Павла! Что в наше время надо натворить в метрополии, чтоб заработать подобную ссылку? – притворно испугался его собеседник.

– О, это не наказание. Я сам выбрал Новый Бангор в качестве места службы. Мне показалось, это отличный способ набраться новых впечатлений.

– Насчет впечатлений можете быть спокойны. Новый Бангор предоставит вам исчерпывающий список. В какой-то момент вы даже можете решить, что с избытком. Но неужели вам не тяжело было оставлять Лондон?

– Каждому плоду приходит время оторваться от ветки. – Герти попытался изобразить короткий вдохновенный жест, чему сильно помешал прижатый к боку увесистый саквояж. – Лондон, бесспорно, хорош, но свет на нем клином не сошелся, верно?

– А семья? Вы уверены, что она переживет долгую разлуку так же безболезненно? Впрочем, вы молоды и, должно быть, еще не женаты.

Герти немного помрачнел. Он привык к тому, что выглядит излишне моложаво, и терпеть не мог разговоров о своем возрасте.

– Так и есть, я холост.

– А родители? Друзья?

– С этой стороны я тоже избавлен от беспокойства. Я сирота.

Про друзей Герти не сказал ничего. По той простой причине, что считал себя не обремененным ими, как и семьей. Были приятели-сослуживцы из лондонской канцелярии, были вчерашние сокурсники, были шапочные знакомые в различных министерствах и ведомствах, но назвать кого-то из них другом Герти, всегда сохранявший искренность перед самим собой, не смог бы.

Наблюдая с палубы корабля за суетливой жизнью, кипящей в Новом Бангоре, Герти с грустной усмешкой, не отразившейся, впрочем, на его лице, подумал о том, что в Полинезию он и в самом деле прибыл налегке, не отягощенный никакими семейными, родственными или дружескими связями.

«Это и замечательно, – подумал он. – Нелегко, должно быть, живется людям, вынужденным тянуть на себе подобный багаж. Я же молод, свободен и легок, как пушинка, которую одним только дуновением ветра перебрасывает через океан, на другую сторону земного шара. Будь я прикреплен корнями к чахлой британской почве, едва ли подобная перемена обстановки далась мне так просто».

Видимо, его новый знакомый истолковал задумчивость Герти как подавленность и отчасти был прав.

– Ну, здесь вы не пропадете, мистер, – сказал он, поправляя фуражку. – К слову, Новый Бангор отнюдь не край мира, каким, наверно, сейчас вам кажется. Это большой и современный город. Может, он уступает иным городам в метрополии, но в то же время немало из них способен заткнуть за пояс. Мельбурн, например, по сравнению с ним просто дыра. Много ли вы городов знаете в Англии, где есть метрополитен?

– Вы это серьезно? Метрополитен? Тут?

– Настоящий. Двенадцать станций. Тринадцатую откроют через полгода.

– Потрясающе! – искренне сказал Герти. – Не думал, что технический прогресс добрался и до Океании.

– Уж он-то распространяется даже быстрее, чем грипп, – хмыкнул офицер. – На дворе, если вы не заметили, тысяча восемьсот девяносто пятый год, а не какое-нибудь Средневековье. Здесь хватает всяких технических штучек, есть на что посмотреть. Одних только локомобилей, кажется, несколько тысяч…

– Что вы говорите? Локомобили?

– А вы полагали, здесь все передвигаются на собачьих упряжках или чем-то в этом роде?

– Ну, готовясь к путешествию, я читал брошюры… М-м-м… «Нравы Полинезии» Спенсера и О’Коннора, «Тысяча островов» Блуминга…

– Используйте их на самокрутки, – благодушно посоветовал офицер. – За последние двадцать лет здесь все здорово изменилось. Это уже не медвежий угол в Тихом океане, знаете ли. В одном только Новом Бангоре живет триста тысяч душ, из которых не менее половины – подданные Ее Величества.

– А остальные? – зачем-то спросил Герти.

Офицер пожал плечами.

– На острове можно найти больше народов, чем тараканов на камбузе «Мемфиды». Американцы, германцы, итальянцы, голландцы… Переселенцы, чиновники, фермеры, работники фабрик, торговые агенты, хозяева лавок, отставные военные… Новый Бангор за последние полвека приютил немало европейцев, сэр. Хватает также осси и киви[5], от этих больше хлопот, чем пользы, но, как правило, они безвредны как овцы. Но больше всего, понятно, полли.

– Полли?

– Полинезийцы, – пояснил офицер. – Здешние аборигены. Преимущественно из племени маори, но бывают всякие, от самоанцев до таитян. Мы их всех называем полли. Славные ребята.

– Дикари? – уточнил Герти настороженно, чем сразу заслужил насмешливый взгляд офицера.

– Ваши Спенсер с Блумингом, небось, считают их поголовно каннибалами?

– Н-ну… – пробормотал Герти неуверенно.

Соответствующие абзацы в брошюре были давно обведены им чернильным карандашом, а на полях, похожие на зловещие копья дикарей, торчали восклицательные знаки.

– Это все вздор, – решительно сказал офицер. – Просто… Уилкинс! Попробуй еще раз уронить этот ящик, и я взыщу с тебя три шиллинга! Нет, сэр, каннибалов среди них не больше, чем у нас в Палате лордов. Хотя, понятно, и среди полли попадается всякий сброд… Как правило, они совершенно безобидны, хоть и простоваты. Не обижайте их. И, к слову, можете сразу учить маринглиш. Это здешняя жуткая смесь из маорийских и английских слов, повсеместно в ходу.

– Не уверен, что захочу изучать что-либо подобное.

– У вас будет время найти себе занятие по душе. В следующий раз «Мемфида» зайдет в Новый Бангор только в январе. Думаю, мы с вами еще свидимся и пропустим по стаканчику. В здешнем Шипси есть чудесные места, например «Дубовая затычка»… Куда послать весточку при случае? Где вы будете служить?

– В канцелярии, полагаю.

На лице офицера не шевельнулась ни одна мимическая мышца, но Герти отчего-то ощутил произошедшую в нем мгновенную перемену. Должно быть, опытные моряки подобным образом чувствуют приближающуюся грозу по ясному еще небу.

– Простите? – переспросил офицер, зачем-то понизив голос.

– Я направлен в канцелярию, – сказал Герти. – В здешнюю колониальную администрацию. Должно быть, весьма пыльное и скучное местечко. Вы же знаете эти заштатные канцелярии, в которые даже почта приходит раз в месяц…

Офицер взглянул на него с каким-то новым выражением, которого Герти не понял.

– Доброго пути, мистер Уинтерблоссом, – сказал он голосом холодным и сухим. – Надеюсь, вам понравится в Новом Бангоре.

Герти немного растерялся. Перемена в дружелюбном и словоохотливом собеседнике, который минутой раньше приглашал его опрокинуть стаканчик, показалась ему странной и даже необъяснимой.

– Уверен, мы с вами еще встретимся. За полгода я определенно соскучусь по новостям из Англии! Признаться, я начал скучать по них еще прежде, чем спустился на берег…

Но швартовочные концы, что он метал, падали в холодную океанскую воду, бессильные за что-либо зацепиться.

– От лица экипажа «Мемфиды» желаю вам приятного пребывания. Извините, я занят, надо следить за разгрузкой.

Офицер отвернулся и тотчас стал руководить спуском какой-то пузатой бочки, уйдя в этот процесс мгновенно и с головой. Было видно, что к Герти он больше не повернется.

– Морская обезьяна!.. – пробормотал Герти себе под нос, подхватывая саквояж и чемодан. – Подумать только!

Судя по всему, служба в губернаторской канцелярии считалась среди морских офицеров чем-то вроде синекуры для столичных хлыщей, которым доктора прописывают морской воздух. Если так, Герти не собирался вступать в спор, чувство собственного достоинства решительно противилось этому. В конце концов, джентльмен всегда остается джентльменом, даже тогда, когда ему приходится четыре недели торчать в ржавой железной коробке вроде «Мемфиды».

Трап ужасно раскачивало и время от времени било о борт корабля. Герти спускался медленно, стараясь балансировать саквояжем, и все равно едва не скатился кубарем. То-то был бы повод для смеха самодовольному офицеру!

На берегу, с удовольствием ощутив твердость камня под ногами, Герти вытер лицо платком, но только растер пот по коже. Солнце лишь двигалось к наивысшей точке в зените, но расточаемого им тепла хватало для того, чтобы камень пирса обжигал даже сквозь подошву. Воздух плавился и стекал вниз, в его мареве Новый Бангор дрожал и оплывал подобно позабытому в печи пудингу.

Пожалуй, первым делом стоит заглянуть в магазин головных уборов и присмотреть себе легкую шляпу-канотье. Если он еще час проносит на голове котелок, голова превратится в сваренное вкрутую яйцо.

Но Герти решительно оборвал эту мысль. Шляпу придется оставить на потом. Прежде всего надо разыскать канцелярию и доложиться по всей форме. Возможно, тамошнее начальство уже знает о том, что «Мемфида» бросила якорь, и ждет не дождется своего нового деловода. Заставлять ждать в первый же день службы – дурной задел для репутации. Испытывая сдержанное удовольствие от собственной ответственности, Герти зашагал по причалу в сторону, противоположную океану, где должен был находиться выход из порта.

В жизнь Нового Бангора он окунулся мгновенно, сам того не заметив.

Спустя каких-нибудь десять минут Герти уже чувствовал себя так, словно провел здесь целый год. И весь этот год он уворачивался от портовых рабочих в грязных робах, норовивших огреть его связками ржавого лома, перепрыгивал мазутные лужи и лавировал между пыхтящими грязным паром гусеничными погрузчиками. Здешний порт совершенно не отличался от знакомых ему портов Англии, он был беспорядочен, грязен и суетлив. Он походил на бродягу – тот особенный тип бродяги, что подвизается на сезонных работах и имеет обыкновение производить впечатление упорно и даже напряженно работающего, но на деле тратящего больше сил на видимость работы, чем на саму работу.

На будущее Герти наказал себе начать путевые заметки со слов «Порт Нового Бангора жил своей особенной жизнью…» – и даже попытался мысленно сплести первые несколько предложений, но скоро бросил эти попытки. Когда двигаешься в лихорадочном и быстро меняющемся узоре из человеческих тел, сложно мыслить гладкими книжными строками.

Ничего, у него будет еще время после того, как схлынет накипь первых впечатлений, багаж будет распакован, бумаги оформлены, а ужин съеден. Не случайно в его саквояже помещались три толстых разлинованных блокнота для записей и набор американских чернильных ручек «Уотермэн». Для себя Герти уже решил, что будет исписывать по странице в день. Страница – всего лишь две-три сотни слов, не так уж и много.

На прежнем месте работы, в лондонской канцелярии мистера Пиддлза, сослуживцы уверяли, что у мистера Уинтерблоссома из отдела документооборота весьма легкое перо, вот и будет возможность это проверить. Сначала, наверно, будет получаться неуклюже, но упорная работа – залог успеха. Уже через пару месяцев можно будет попробовать послать что-то из заметок о колониальной жизни в «Атенеум»…[6]

Задумавшись о записях, Герти не заметил, как налетел на матроса. Это было бы сложно, занимай тот вертикальное положение подобно прочим. Однако матрос полулежал на груде каких-то канатов, легкомысленно вытянув ноги в вонючих стоптанных веллингтонах[7]. Герти зазевался и прошелся прямо по ним, в придачу зацепив матроса углом чемодана по уху.

Сизое то ли от грязи, то ли от копоти лицо матроса мгновенно налилось зловещим багровым цветом.

– Киа экара пару![8] – рявкнул тот так, что Герти чуть не отшвырнуло, подобно мошке от паровозного ревуна. – Глазами шарь, куда плывешь! Ногами на рабочего человека… Рыбы, что ли, объелся? Шляпу нацепил и идет!..

Герти не стал останавливаться, но идти на всякий случай начал быстрее. Вне сомнения, некоторые элементы английской культуры проникают в глухие уголки Тихого океана быстрее, чем блага цивилизации и технического прогресса. Ругаться с портовыми грузчиками с тем же успехом можно где-нибудь в Портсмуте. Кроме того, Герти не без оснований опасался того, что у подобных людей грубость словесная редко расходится с делом. И, судя по жилистому и тяжелому, как старая коряга, телу матроса, дело могло принять дурной оборот.

Нет, прочь из порта! Прочь от моря, от его изъеденной тысячами перьев романтики, вездесущего запаха гниющих водорослей и дымящих котлов! Про море пусть пишут молодые недоумки с чахоточным румянцем, воспевающие сладкую, как розовое шампанское, юность рассветов над океанской гладью. Он, Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом, порядком хлебнул этого моря за последние четыре недели и нашел его утомляющим.

Вперед, к каменным устоям цивилизации и ее порочным отпечаткам в виде мощеных улиц и уютных ресторанов, где можно съесть сочный бифштекс и выкурить трубку! Долой застоявшуюся рыбную вонь!

К рыбе за последние четыре недели у Герти накопился приличный счет. Дело в том, что на борту «Мемфиды» по какой-то так и не выясненной им причине рыбу подавали с удручающим постоянством. Герти всегда считал, что не имеет ничего против морской кухни, но путь из Лондона в Новый Бангор заставил его в этом усомниться самым серьезным образом. Прежде он был не прочь съесть ломтик хорошо прожаренной стерляди с лимоном или отведать свежей форели, особенно с подходящим гарниром. Однако же камбуз «Мемфиды» по какой-то причине из всех рыбных блюд мог предложить своим пассажирам только тушеную макрель, что и совершал – с обескураживающей настойчивостью.

Сначала это не казалось Герти очень уж досадным обстоятельством. Тушеная макрель не самая скверная штука, тем более если принимать ее после брошюры Спенсера о некоторых аспектах традиционной полинезийской кухни. Однако изо дня в день тушеная макрель настигала Герти с неумолимостью рока, постепенно сделавшись его злым ангелом. Тушеная макрель подавалась на завтрак, с тостами и фасолью. Или на ланч, с сырными крокетами и пудингом. Но если каким-то образом Герти удавалось разминуться с тушеной макрелью в первой половине дня, во время ужина она непременно настигала его и брала реванш, безжалостный, как атака кавалерии Сомерсета при Ватерлоо.

В течение первой недели Герти, маявшийся от морской болезни, еще не видел в диктатуре макрели серьезной угрозы, питаясь преимущественно чаем с галетами. Но уже под конец второй недели плаванья зловещий призрак макрели стал явственен и осязаем. Коротая третью, Герти почти уверился в том, что «Мемфида» от носа до кормы забита макрелью, которую во что бы то ни стало надо успеть скормить пассажирам, прежде чем корабль зайдет в Новый Бангор.

Тушеная макрель преследовала Герти подобно нелюбимой жене, от общества которой невозможно надолго отделаться и которая неизбежно встречает тебя всякий раз, когда переступаешь порог дома. Чем бы ни занимался Герти, рано или поздно навязчивый запах проклятой макрели безапелляционно вторгался в его мысли, безжалостно ломая их строй.

Когда до Нового Бангора оставалось всего три или четыре дня, Герти не выдержал. Он нашел стюарда и осторожно поинтересовался (Герти всегда отчего-то робел перед стюардами, официантами, швейцарами и лифтерами, быть может, из-за их грозной униформы, напоминающей уланские мундиры), отчего пассажирам каждый день дают макрель.

Стюард не удивился этому вопросу, лишь выкатил прозрачные невыразительные глаза.

– Это же рыба, сэр. Все едят рыбу.

Больше ничего добиться от него не удалось. К тому моменту, когда Герти ступил на трап, макрель вела счет с разгромным преимуществом. Герти поклялся, что отныне и в рот не возьмет рыбы, пусть даже придется умирать с голоду. С рыбой покончено. Отныне его верные спутники – ростбиф, эскалоп, гуляш, яичница с беконом и колбаса.

Покидая порт, Герти улыбался. Несмотря на саднящие с непривычки подошвы, на невыносимую жару, на тяжелый саквояж и душащий галстук, он ощущал себя в начале нового пути. Это неизведанное доселе чувство оказалось достаточно возбуждающим, чтобы тело перестало замечать мелкие неудобства, а сознание преисполнилось трепета.

«К дьяволу Лондон! – решительно подумал Герти, проталкиваясь к выходу из порта. – С его зловонным смогом, сыростью и ужасной стряпней. Здесь начнется моя новая жизнь, свежая и полная новых впечатлений. Впору выкинуть сомнения и нерешительность. В бой, Гилберт Уинтерблоссом, покори этот остров, как твои предки покоряли все прочие острова, встреченные на пути!»

* * *

В город Герти влился почти мгновенно, сам не заметив как. А может, это город всосал Герти, мигом превратив его из вольной морской пылинки в часть огромного воинства внутренних его организмов.

Привыкший к тесноте каюты Герти обнаружил себя посреди вымощенной улицы, промеж прохожих, локомобилей, гужевых повозок и витрин. Прежде чем он успел свыкнуться с этим, какой-то мальчишка плюнул ему под ноги, дама обругала чурбаном, а подвыпивший мастеровой попытался выклянчить пенни.

Офицер-хам с «Мемфиды» оказался прав, Новый Бангор отнюдь не походил на медвежий угол. В нем было что-то одновременно и безнадежно-провинциальное, с запахом затхлости, и свежее, ни на что не похожее.

Многоэтажные каменные и кирпичные дома сверкали тысячами стеклянных глаз, и все эти глаза с любопытством смотрели на Герти. Здесь было маловато свежей краски и деревьев, но в целом город производил благоприятное впечатление, ничем не уступая Хаммерсмиту или Стратфорду[9], разве что тут было поменьше полицейских и бродячих собак.

Народ здесь был преимущественно рабочий, что не удивило Герти, все-таки сказывалась близость порта. На фоне потертых пиджаков, латаных штанов и бесформенных кепок его собственный саржевый костюм-тройка выглядел, пожалуй, несколько броско, пусть даже обильно перепачканный в городской пыли.

– Скажите, – обратился Герти к случайному прохожему, не выпуская клади из рук, – простите… Не могли бы вы подсказать дорогу?

Тот остановился, оглаживая основательную полуседую бороду. Судя по застрявшей в бороде стружке, прохожий работал то ли плотником, то ли мебельщиком. В подобного рода вопросах Герти разбирался не лучше, чем в морских званиях.

– Да, дружище?

– Мне надо в канцелярию. Не могли бы вы…

Прохожий уставился на Герти с таким видом, будто тот предложил ему на паях съесть прямо здесь дохлую кошку из своего дорожного саквояжа.

– Что?

– Канцелярия. Не подскажете, как я могу побыстрее туда попасть?

Щеки прохожего порозовели, точно он опрокинул в себя рюмку доброго шотландского виски.

– По-твоему, это смешно?

– Простите, я…

– Думаешь, значит, это смешно – цепляться к людям и морочить им голову?

Прохожий сделал шаг к Герти, его борода задрожала от гнева так, что из нее выпало несколько аккуратных деревянных стружек.

– Что вы, сэр! Я ничуть не думал над кем-то…

– Займись работой, сопляк! Канцелярию ему! А будешь шляться по улицам и издеваться над людьми, сам не заметишь, как там окажешься!

Прохожий двинулся прочь, оставив Герти в немом изумлении смотреть ему в спину. Нет, все-таки это не Хаммерсмит и не Стратфорд.

Следующим прохожим оказался долговязый тип лет двадцати пяти, похожий на великовозрастного студента. Судя по неуверенной походке, за сегодняшний день он пропустил примерно равное количество лекций и кружек пива.

– Извините, сэр, на минутку! Вы не подскажете, как я могу попасть в здешнюю канцелярию?

Долговязый захихикал.

– Куда? В канцелярию?

– Ну да.

– А вы, значит, не знаете?

– Знал бы – не спрашивал! – немного раздраженно ответил Герти. – Вы можете указать мне путь?

– Фьють! – Студент рассмеялся, хлопая себя по ляжкам. – Вот те на! В Канцелярию собрался, а куда – не знает! Ну ты и жук, приятель.

– Неужто сложно сказать?

– Стало быть, решил в крысиное логово сунуться?

Герти нахмурился, пытаясь казаться старше и солиднее.

Он терпеть не мог, когда его называли канцелярской мышью, а уж крысой…

– Соизвольте ответить на вопрос, сэр, или не тратьте мое время! – отчеканил он.

– Впервые вижу, чтоб человек сам шел в Канцелярию. Зачем вам?

– По службе, – с достоинством ответил Герти. – Собираюсь приступить к работе.

К его удивлению, со студентом произошла та же метаморфоза, что и с офицером на палубе «Мемфиды». Он враз сделался холоднее, недружелюбнее и как-то не по-хорошему напряженнее.

– Ах, по службе… – сказал долговязый… и больше ничего не сказал. Но так внимательно посмотрел на Герти, что тот почувствовал себя неуютно и поспешил вновь подхватить чемодан.

Судя по всему, в этом городе считается доброй традицией дурачить приезжих. Мальчишеские забавы. С некоторой ностальгией Герти вспомнил, как и сам откалывал подобные фокусы в бытность безусым юнцом. Нет ничего смешнее, чем отправить приезжего откуда-нибудь из Сандерленда, желающего попасть в Южный Кенсингтон, куда-нибудь в Ист-Энд[10] и наблюдать за тем, как бедняга мучится, пытаясь отыскать там музей естествознания. Если новобангорцы считают, что могут навешать лапши на уши коренному лондонцу, то придется им утереться.

Не теряя достоинства, Герти двинулся вверх по улице.

Наконец ему улыбнулась удача. Среди скопления людей он разглядел высокий шлем полисмена, выделяющийся подобно пирогу на праздничном столе. Здешние «бобби»[11] носили знакомый мундир, лишь немногим посветлее цветом. И профессиональное подозрение, которым полицейский окатил Герти, тоже показалось ему знакомым. Обижаться на него было бы столь же нелепо, сколь обижаться на собаку за то, что она лает. Просто все полисмены в мире так устроены.

– Простите, констебль, но мне нужна помощь.

– Слушаю вас, сэр.

– Мне надо отыскать дорогу к канцелярии…

– К канцелярии, сэр? – переспросил полицейский, внимательно разглядывая Герти.

– Именно так. Видите ли, этим утром я прибыл из Лондона. На «Мемфиде», она еще стоит в порту, и мне надо…

Герти очень не понравилось, как мясистая ладонь полицейского легла на оголовье висящей на ремне дубинки. Что-то подсказывало ему – это не было случайным жестом.

– Зачем вам нужна Канцелярия?

Герти хотел было возмутиться подобным вопросом, но под тяжелым взглядом полицейского покорно ответил:

– Я, видите ли, переведен туда по службе.

– Переведены в Канцелярию, сэр?

– Да уж не в пожарную часть! – Герти позволил голосу прозвучать немного дерзко. – Или мне стоит показать вам бумаги?

Он мог бы и показать бумаги, тем более что далеко лезть за ними не требовалось. В кармане его сюртука лежал хорошо ощущаемый сквозь подкладку добротный бумажник из хорошей кожи, основательный и солидный, как и полагается бумажнику серьезного джентльмена. В этом бумажнике, помимо нескольких банкнот и чеков, имелись все необходимые документы, а именно: командировочное удостоверение, заверенное печатью мистера Пиддлза и свидетельствующее о том, что мистер Г. Н. Уинтерблоссом, двадцати двух лет, деловод третьего класса при администрации Совета лондонского графства, переводится для исполнения им своих надлежащих обязанностей в том же чине в канцелярию при городе Новый Бангор. Количество печатей и штемпелей, которым было украшено это удостоверение, было столь солидным, что не могло не вызвать невольного уважения даже у самого сурового констебля в южном полушарии.

– Не надо, сэр, – почему-то ответил констебль, отстраняя руку Герти. – Не надо бумаг. Так бы и сказали, что из Канцелярии… Что ж я, не понимаю? Канцелярия, значит…

К удивлению Герти, констебль выпрямился во весь рост, задрал подбородок и заложил руки за спину. Словно он стоял на плацу перед самим сэром Гербертом Генри Асквитом[12], даже пуговицы на его мундире заблестели как-то торжественнее.

Подобное проявление уважения польстило Герти. Привычный к тому, что лондонские «бобби» взирают на клерков весьма пренебрежительно, он тоже приосанился, рассудив, что колониальные порядки, как бы их ни ругали в столичных газетах, иной раз могут дать фору лондонским. Здесь, по крайней мере, уважают простых служащих, даже если они не увешаны орденами, как рождественская елка игрушками, и не имеют полковничьих лампасов.

– Мне надо попасть к новому месту службы. Буду очень признателен, если вы…

– Конечно, сэр. Сейчас подскажу, сэр, – с готовностью сказал полисмен, вытягиваясь. – Вы сейчас в Клифе. А вам, стало быть, надо в Майринк. Другой район. Это добрых миль пять. Лучше бы вам взять кеб или спуститься в метро. Так быстрее выйдет.

– Пожалуй, метро мне подойдет. Где ближайшая станция?

– В двух кварталах отсюда. Вам туда. – И он указал рукой.

Шагая в указанном направлении, Герти не мог избавиться от ощущения, что полисмен пристально смотрит ему в спину. Неприятное оказалось ощущение, словно дубинку торцом к позвоночнику прижали. Поэтому Герти с большим облегчением разглядел наконец оранжевый указатель «Станция Клиф. Метрополитен Нового Бангора. Лошади, собаки и угольщики не допускаются».

Метро было не сравнить с лондонским, но при этом станция оказалась отделана с определенным старанием и даже вкусом. Спускаясь по широким каменным ступеням, Герти слышал доносящийся из-под земли лязг вагонных сцепок – звук, всегда казавшийся ему почти мелодичным.

Станция «Клиф» своими размерами едва ли могла впечатлить. Герти опустил пятипенсовую монетку в никелированный ящичек, тот коротко звякнул, разрешая выйти на перрон и присоединиться к джентльменам, ожидающим поезд. Еще за два пенса Герти купил в киоске свежий номер газеты, но читать его не стал, сунул под мышку. И улыбнулся, вспомнив слова мистера Пиддлза, своего прежнего начальника и секретаря лондонской администрации: «Настоящий джентльмен, даже если окажется выброшенным на берег после кораблекрушения, очнувшись, первым делом не начнет строить шалаш, а спросит номер “Голоса необитаемого острова” – и еще оскорбится, если номер окажется несвежим».

Коротая время в ожидании поезда, Герти с интересом разглядывал карту Нового Бангора, мастерски выполненную в две краски и нанесенную на стену. Если ей верить (а не верить у Герти не было оснований), весь город разделялся ровно на десять административных районов и на каждый в среднем приходилось по станции метро. Разглядывать схему было не менее интересно, чем изучать контуры незнакомого континента.

Район Клиф Герти нашел сразу же – это была широкая подкова, опоясывающая порт. В таких районах, как он знал по опыту, редко располагается что-то интересное, они заняты портовыми складами, верфями, ремонтными мастерскими и прочим хозяйством, которым всякий порт обрастает с той же неумолимостью, с которой днище корабля обрастает ракушками.

Нечто похожее, тянущееся по окраине города, именовалось Лонг-Джоном, хотя, с точки зрения Герти, справедливее было бы назвать его Бесформенным Джоном[13]. Прочие названия мало что ему говорили – «Редруф», «Шипспоттинг», «Айронглоу», «Майринк», «Миддлдэк», «Форсберри», «Коппертаун», «Олд-Донован»… Все они были лишь невыразительными контурами на карте, способными вмещать в себе что угодно.

Заучив все названия, Герти принялся разглядывать станцию, но это занятие быстро ему наскучило: в этом отношении «Клиф» мало что мог ему предложить. К примеру, для чтения газеты освещение было весьма тусклым, а зрением Герти привык дорожить. Профессиональный деловод бережет остроту своих глаз не меньше, чем опытный охотник.

– Скажите, далеко ли до Майринка? – спросил Герти у пожилого элегантного джентльмена с тросточкой, читавшего на лавке газету.

– Станции три или четыре.

– А долго ли ждать поезда?

Джентльмен пожал плечами, не отрываясь от газеты. За свое зрение он явно не беспокоился.

– Когда как. Обычно с четверть часа. Если эти бездельники не объявляют забастовку.

Герти достал из жилетного кармана увесистый медальон беккеровских часов[14], взглянул на циферблат.

– Ждем уже двадцать пять минут.

– Бывает.

Джентльмен с газетой явно не испытывал неудобства от долгого ожидания. Поэтому Герти удивился, когда тот встрепенулся и поднялся со скамейки.

– Поезд. Слышите?

Герти прислушался и сам уловил звук приближающегося состава. Сначала это была едва различимая вибрация камня под ногами, но уже спустя несколько секунд она превратилась в далекий гул. Из темной норы, словно проточенной в бетоне огромным подземным червем, повеяло холодным воздухом. Герти поставил саквояж и чемодан поближе, чтобы не пришлось с ними маяться, заходя в вагон. Будучи по своей натуре человеком осторожным, он убедился, что стоит по крайней мере в пяти дюймах от жирной красной черты, проведенной вдоль перрона.

Что-то в приближающемся звуке показалось ему странным, но что именно, он и сам не мог сказать. Возможно, на здешние паровозы ставят более мощные двигатели, оттого приближающийся гул казался не монотонным, а рыкающим, неравномерным. Таким, который обычно не издает хорошо отлаженная машина.

Неожиданно странным образом повел себя пожилой джентльмен с газетой. Несколько секунд он, как и Герти, вслушивался в приближающийся звук поезда, а потом вдруг воскликнул:

– Святой Павел! Опять!

Герти собирался было проигнорировать этот возглас, чтобы джентльмен понял, каково это, когда твои слова пропускают мимо ушей. Но тот не собирался успокаиваться.

– Эй вы, в котелке! Отойдите! Отойдите от рельс! Живо!

– Что такое? – поинтересовался Герти и для верности скосил глаза. Как и прежде, от платформы его отделяло солидное расстояние.

Удивительно, но прочие пассажиры, ожидавшие поезда на перроне, и в самом деле стали отодвигаться подальше, опасливо придерживая шляпы. Гул тем временем все нарастал и в какой-то момент стал даже не гулом, а дребезжащим рокотом, катящимся по тоннелю. Герти с неудовольствием отметил, что рокот этот делается все более и более пугающим. Было в этом дребезжании что-то зловещее, причем зловещее не на механический, а на животный лад. В нем не ощущалось монотонности, которая отличает работающие станки и агрегаты. Скорее, в нем было что-то яростное, хрипящее, рвущееся, что-то, на что не способен обычный металл…

Прежде чем Герти успел осведомиться, что происходит, пожилой джентльмен неожиданно прытко подскочил к нему и, сдавив предплечье, заставил отшатнуться от рельс. Герти открыл было рот, чтобы поинтересоваться, какого черта он себе позволяет, но не успел.

Из округлого зева тоннеля пахнуло воздухом, но в этот раз воздух был горячий, как из домны. Он нес тяжелый запах раскаленного металла и дыма вроде того, что окутывает аппараты гальванической сварки во время работы.

А потом на станцию вырвалось нечто.

Оно было огромным, скрежещущим, рассыпающим вокруг искры, дымящим, стонущим на сотню металлических голосов, смрадным, закопченным, яростным. Рельсы под ним звенели и ходили ходуном, едва не скручиваясь, отлетающие от шпал болты шрапнелью рикошетили по стенам тоннеля.

Подземный демон, заточенный в толще земли, наконец обрел свободу и рвался к ней, сокрушая все на своем пути, упиваясь собственной мощью и не замечая ничего вокруг. Во лбу демона горел свернутый на бок глаз, хлещущий по перрону обжигающим светом, в жилах демона клокотал огонь, вырывающийся наружу сквозь трещины в стальной шкуре шипящими паровыми змеями. Из-под лап демона в обе стороны хлестали фонтаны оранжевых и синих искр. Демон выл от снедающей его ярости, трясся и несся вперед, как безумный, за ним тянулись рваные хвосты гремящих цепей. Под потолком станции беззвучно лопались лампы, осыпая скорчившихся пассажиров мелким стеклянным снегом.

Если бы Герти оказался на полметра ближе к рельсам, демон выпотрошил бы его, как цыпленка, высосал пустую оболочку и украсил искореженные шпалы дымящимися внутренностями. Но демону не хватило всего немного.

Он промчался мимо Герти по стонущим и скрежещущим, как заживо раздираемые мученики в аду, рельсам, обжег лицо облаком смрадного пара и в две секунды миновал станцию, скрывшись в другом тоннеле. За ним тянулись искореженные и потерявшие форму осколки каких-то конструкций, крушащие шпалы подобно десятку дьявольских плугов. Станция наполнилась дымом, цементной пылью и вонью сгоревшего угля.

Только когда рев подземного демона сделался едва слышимым, Герти сообразил, что стоит подобно истукану, прижавшись к колонне одеревеневшим телом. Станция метро, сокрушенная чудищем, выглядела декорацией авангардного театра, вдобавок густо укутанная туманом дымовой машины. Медленно оседали облака пыли, ссыпалось откуда-то сверху стекло плафонов, трещали опаленные дьявольским огнем шпалы. Задыхаясь в этом чаду, Герти обернулся, с ужасом ожидая увидеть результаты кровавой жатвы, собранной на станции. Неподвижно лежащие тела, расплывающиеся под ними лужи и окровавленные лохмотья одежды, разбросанные по перрону…

Но ничего подобного он не увидел. Кашляя и отплевываясь, люди сдавленно ругались и махали в воздухе зонтами и чемоданами, тщетно пытаясь осадить клубы густой каменной и цементной пыли. Выглядели они до крайности раздосадованными, но не удивленными и не испуганными.

«Да ведь это был поезд!» – озарило вдруг Герти. Душа его, все еще дребезжащая после встречи с подземным монстром, будто бы сорванная с креплений, постепенно укоренялась в привычном положении. Ну конечно же, поезд! Потерявший управление механизм, едва не размоловший станцию со всеми ее пассажирами. Самым естественным образом машинист утратил контроль над огнедышащей махиной, и та рванулась вперед, круша тоннель метрополитена на своем пути… Тут он вспомнил ярость, с которой чудовище набросилось на перрон, самую настоящую животную захлебывающуюся ярость, от которой его самого чуть не вывернуло наизнанку. Может ли быть такое, чтобы бездушный аппарат обладал подобной аурой? Ведь он сам неполную минуту назад готов был поклясться, что видит оскаленный адский лик, от одного созерцания которого лопаются в животе крошечные сосудики…

– Что у вас на плечах, тыква? – Пожилой джентльмен, оттащивший Герти от шпал, сердито протирал очки, больше размазывая по стеклам пыль, чем убирая ее. – Вы, молодежь, надо сказать, отличаетесь каким-то редкостным наплевательством к окружающей жизни. Еще немного, и вас бы размазало по шпалам!

Герти даже не подумал о том, что стоило бы поблагодарить своего спасителя. Его все еще шатало от волнения и пережитого страха.

– Простите, я же не думал… не ожидал…

– Да уж ясно, о чем вы думали! О девицах небось, – продолжал распекать его джентльмен. – Вот под ноги и не смотрите. А кто вашей матушке соболезнования писать будет? Уж не я ли? Или, быть может, железнодорожная компания?

– Но что это было, Бога ради?

– О чем вы?

– Только что, здесь. Какая-то авария? Катастрофа?

– Безумный поезд это был, юноша. Впрочем, учитывая вашу рассеянность, вы могли бы упасть с Луны и сами того не заметить…

– Раньше-то были почаще, – заметил другой джентльмен, так густо припорошенный пылью, что казался седым. – Считай, раза два или три в неделю… Станцию на Айронглоу вообще чинить не успевали. А сейчас что… Хорошо, если раз в неделю пронесется. За пару часов рельсы отремонтируют, и снова движение восстановят.

– Три года назад один такой слетел с полотна и снес фундамент дома на Клеменс-стрит. Половина дома под землю ухнула!

– Кто ж не помнит… Да, тогда с ними тяжелее приходилось. Хотя и сейчас не сахар… Гляньте на мои ботинки!

Герти сам собой выпал из разговора, а точнее, даже и не успел в нем поучаствовать.

Безумный поезд! Судя по тому, с каким жаром два джентльмена вспоминали подобные случаи, такие происшествия в Новом Бангоре не были чем-то примечательным. Безумный поезд? Какое странное слово. Может, имелся в виду безумный машинист?

«Самым естественным образом, – подтвердил бесплотный голос. – Сел пьяным за рычаги, или что у них там в паровозе, развел пары, а потом котел в голове и рванул… Обычное дело!»

Но это едва ли могло служить подходящим объяснением. По два-три безумных машиниста в неделю? Мыслимо ли? К тому же Герти был почти уверен в том, что джентльмен сказал именно «безумный поезд», а вовсе не «безумный машинист». Кажется, ему нужно немного свежего воздуха, проветрить мысли…

– Пожалуй, возьму кеб, – пробормотал он.

Никто не обратил на него внимания. Пошатываясь и отплевываясь соленой цементной пылью, Герти поднялся на поверхность.

Здесь решительно ничего не переменилось, Новый Бангор жил своей обыкновенной жизнью, не подозревая о страшных вещах, живущих в его недрах. Толстый швейцар беседовал о чем-то с продавцом мороженого. Утомленный зноем мальчишка-газетчик, спрятавшись под козырьком аптеки, потягивал из бутылки сельтерскую. Трое джентльменов с внушительными кожаными папками под мышками прошли мимо, оживленно разговаривая, то и дело упоминая прошлогодние сметы и хитрого ловкача Рюса, который, конечно, умыл все правление вместе с председателем, да без мыла…

Отчаянно захотелось завернуть в первый попавший ресторан и спросить полпинты хереса. Где-то Герти слышал, что херес рекомендуют употреблять морякам, долгое время плавающим в экваториальных широтах, для скорейшей акклиматизации организма. Герти тяготило ощущение того, что его собственный организм, даже окунутый в духоту Нового Бангора, все еще не успел акклиматизироваться и оттого работает, как выражаются операторы аппарата Попова, на иной волне.

Поразмыслив об этом, Герти лишь вздохнул. Употреблять херес перед официальным представлением в канцелярии явно не годилось. Подумают еще, что из столицы прислали пьянчугу, молодого бездельника, который, чуть пристал корабль, первым делом махнул в паб. Что было совершенно недопустимо. Герти собирался сделать так, чтобы у его будущего начальства и сослуживцев с первых же минут возникло в отношении нового работника самое серьезное впечатление. Смахнув со лба пот и по возможности очистив костюм от подземной пыли, Герти двинулся на поиски кеба.

Кебов не было. То ли жители Нового Бангора научились обходиться без этих скрипящих рессорами чудовищ, управляемых вечно неопрятными, хамски воспитанными и ленивыми кебменами, и в этом случае Герти оставалось только поздравить их. То ли кебы в городе все же существовали, но в полуденный зной укрывались где-то в тени на боковых улочках. Как бы то ни было, Герти не заметил ни одного за последующие четверть часа.

По мостовой ползли, кряхтя старческими голосами, тяжелые паровые махины-локомобили, судя по надписям на борту, принадлежащие бакалейщикам, зеленщикам, мясникам и газетным издательствам. Время от времени их обгоняли старые потрепанные мотоциклеты на бензиновом ходу, нетерпеливо крякавшие клаксонами. Всем им не требовалась акклиматизация, они привыкли жить в палящем тропическом зное, а их жестяные тела не нуждались в хересе. Герти же чувствовал себя так, словно тело его было вылеплено из свечного стеарина, уже наполовину растаявшего и слипшегося с костюмом.

Чтоб взять передышку, Герти решил заглянуть в ближайшую лавочку. Не столько для того, чтобы осмотреть ассортимент колониальных товаров, сколько для того, чтобы провести несколько минут в благословенной тени. Уже взявшись за медную рукоять первой же попавшейся двери, он обнаружил, что, повинуясь порыву, выбрал не лавочку, а парикмахерскую. Но резонно рассудил, что парикмахерская, пожалуй, даже придется кстати. Вполне можно воспользоваться случаем и освежить прическу, заодно приведя ее в соответствие со здешними представлениями о моде.

Волосами своими Герти втайне гордился. Пусть они и обладали вздорным нравом, покоряясь отнюдь не каждой щетке, их природный блеск производил самое благоприятное впечатление на особ прекрасного пола, а редкий оттенок, который торговцы краской для волос именовали «персидским каштаном», добавлял образу дополнительный штрих.

Идея насчет парикмахерской была и в самом деле хороша. Как известно, парикмахеры – люди скучающие и в силу занятий болтливые. Пока мастер будет работать над его волосами, из него выльются все местные новости за последний месяц. Это может оказаться полезнее газеты. Герти решительно отворил дверь.

И чуть не заорал от ужаса в следующую же секунду.

Из неосвещенных глубин парикмахерской к нему двинулось что-то огромное, скрипящее и шипящее, вдобавок раскачивающееся и тяжело ступающее. Герти испытал ужас, от которого его тело, мгновенно забыв про жару, оказалось пронзенным изнутри тысячей ледяных иголочек. Существо, надвигавшееся на него, одновременно и было человеком, и не было. Оно, без сомнения, было человекообразно, Герти мог разглядеть и голову, которая болталась где-то в десяти дюймах над его собственной, и конечности. Только вот ни голова, ни конечности не были человеческими. Слишком неправильные пропорции, слишком резкие и порывистые движения. В мгновение ока Герти осознал весь страх Дона Хуана, за которым явилась статуя командора с намерением утащить его в ад.

– Д-д-д-добрый день, с-с-с-сэр! От-от-отличная погода сегодня, не правда ли?

Какая-то разумная частица в Герти, не проникнутая смертельным ужасом, осознала всю нелепость данного замечания. Слишком прозаично для столь роковой минуты и к тому же предельно неуместно, учитывая здешний климат. Герти осторожно попятился, вынуждая странное существо приблизиться к двери и встать в пятно света. Существо с готовностью последовало за ним, выбираясь из своего логова.

Сначала Герти показалось, что перед ним глубоководный водолаз в полном своем обмундировании, вынырнувший прямиком из океанской бездны. На голове – шлем, похожий на перевернутое ведро, все члены непомерно раздуты, а ступни своей основательностью напоминают опоры тяжелого моста. Но кому придет в голову натягивать на себя в такую жару подобное облачение? Ведь это, несомненно, мучительно и свыше человеческих сил! Человек, напялив на себя столько железа и резины, обречен погибнуть в самом скором времени от теплового удара. Уже не говоря о том, что шутка получилась какой-то дурацкой, самого нелепого тона…

– До-до-добро пожаловать в собственную парикмахерскую ми-ми-мистера Тайта, сэр. Вы записаны на стрижку?

– Нет, – машинально произнес Герти, разглядывая странного шутника и все еще пятясь.

Только сейчас он сообразил: то, что стояло на пороге парикмахерской, вовсе не было человеком в водолазном костюме. На шлеме его не было стеклянных глазков, какие обыкновенно бывают у водолазов. Вместо этого на металлической поверхности, порядком потертой, а местами и поцарапанной, чернели несколько округлых отверстий. Не было и шлангов. Из бочкообразного торса торчало несколько патрубков неясного назначения, а внутри него что-то постукивало, тихонько шипело и позвякивало, как бывает во внутренностях работающих станков или швейных машинок. Руки странного существа казались несоразмерно большими и дергались обособленно друг от друга.

Кроме того, Герти отметил, что в животе обитателя парикмахерской находится вентиляционное отверстие, не без изящества забранное узорной решеткой, похожей на каминную, а сочленения конечностей прикрыты резиной. Будучи по своей природе довольно наблюдательным, Герти усмотрел еще одну деталь, также ничего не объясняющую, но имеющую, должно быть, определенный смысл: на груди у великана имелась вызолоченная и полустертая надпись «Братья Бауэр, модель пять».

– Все в по-по-порядке, сэр, – возвестил странный привратник, склонив свою монструозную голову. – Заходите и располага-га-гайтесь со всем удобством, ма-ма-мастер Тайт примет вас с минуты на минуту. Чтобы вы не ску-ку-кучали, сэр, у нас есть подборки журналов и га-га-газет, а также автомат с лакричной водой.

Герти готов был поставить соверен[15] на то, что произнесено это не человеком. Голос напоминал запись с граммофонной пластинки, надиктованную астматиком, но даже астматики знакомы с правилами интонирования, голос же был монотонен и выдавал слова безо всякого выражения и размеренно, как фабричный конвейер выдает заготовки.

Двигалось это существо не менее странно. Пальцы в тяжелых латных перчатках то и дело дергались, как если бы перебирали клавиши невидимого рояля, а само тело, позванивая, потрескивая и полязгивая, кренилось то в одну сторону, то в другую, казалось, едва удерживаясь от падения. Выглядело все это столь невозможно и дико, что Герти лишь хлопал глазами.

– По-по-пожалуйста, проходите, сэр! – Существо сделало нелепый до карикатурности приглашающий жест. – Мастер Тайт делает все мо-мо-модные стрижки этого сезона, включая французские. По-по-позвольте предложить вам закурить, сэр!

В металлической груди со щелчком распахнулось отверстие, обнажая узкие папиросные гильзы. Пребывая в странной рассеянности, Герти даже протянул к ним руку, когда закованное в металл существо вдруг выкинуло следующий номер. Оно обмерло, точно его хватил удар, потом вытянулось во весь рост, а голова его вдруг свесилась набок на гофрированной резиновой шее. В голове что-то тихо задребезжало, как могло бы задребезжать в ведре, наполненном множеством крошечных стальных пружинок, если бы кто-то походя пнул его.

– Ка-ка-ка-какака…

Герти на всякий случай попятился. Он не имел ни малейшего представления, что выкинет это существо в следующий миг. И дорого бы дал, чтобы никогда этого не узнать.

– Ка-ка-ка-как вы тут оказались, юная мисс?

Лоток с папиросами захлопнулся, и Герти поблагодарил судьбу за то, что не воспользовался угощением, иначе вполне мог бы остаться без пальцев. Пустое металлическое лицо с отверстиями вместо глаз нависло над ним. Оно оказалось так близко, что Герти ощутил исходящий от него запах окислившейся меди. И ровно ничего человеческого за ним не было, Герти понял это каким-то внутренним чутьем, которого прежде в себе не ощущал. Ничего человеческого. Только металл и резина. От осознания этого факта он почувствовал, как волоски на его затылке стали подниматься врастопырку, а между ними, казалось, заскользили гальванические разряды.

– П-п-п-пппрошу меня извинить, юная мисс, я не заметил, куда делись ваши родители. Не сто-сто-сто-стоит волноваться, мы их разыщем! Можете подождать их у мистера Тайта, только не плачьте, прошу вас. Вы сегодня прекрасно выглядите. Я принесу вам мороженое!..

От позорного бегства Герти спас окрик, раздавшийся из глубины парикмахерской:

– Асклепиад! Асклепиад, с кем это ты там болтаешь, разбойник ты старый? Почему пол до сих пор не прибран? Асклепиад!..

С невероятным облегчением Герти увидел человеческое лицо в проеме двери. Лицо это выражало явственное раздражение, но в тот момент, когда в поле его зрения попал Герти, раздражение превратилось в озадаченность.

– О, простите, сэр, не приметил вас сразу. Уж извините этого железного дурака, надеюсь, он не смутил вас. Его хлебом не корми, дай поприставать к прохожим. Асклепиад, ржавая ты консервная банка, чем это ты тут занимаешься?

Большое и тяжелое тело Асклепиада каким-то образом приняло позу, которая у человеческого существа изображала бы крайнюю степень смущения.

– Хозяин Тайт! – В механическом голосе Герти почудилось облегчение. – Вы здесь! Тут произошло нечто странное. Сперва пришел один джентльмен, чтобы подстричься. Потом джентльмен куда-то пропал, а вместо не-не-не-него оказалась эта юная мисс. Возможно, он ее бросил и скрылся? Ужасный случай. Этот джентльмен сразу показался мне подозрительным. Же-же-желаете, чтобы я нашел полисмена?

Парикмахер еще раз взглянул на Герти и коротко вздохнул.

– Кажется, кто-то опять перегрелся. Стой на месте!

Движением, выдающим определенный опыт, он схватил своего слугу за затылок. Щелчок, и в его руках оказалась изогнутая металлическая пластина. Герти не поверил своим глазам. В голове облаченного в железный доспех существа не оказалось того, что содержится в человеческой голове. Скорее, она походила на пустой шлем.

Впрочем, не такой уж и пустой.

Там, где у человека располагался бы мозг, у Асклепиада вращались на изящных латунных валах какие-то колки, крючочки, шестеренки и зубчатые передачи. Это походило на хронометр в миниатюре, разве что было несоизмеримо более сложно устроено. У Герти захватило дух, когда он оценил все то, что помещалось внутри железной головы.

Начищенные металлические детали скользили в неразрывной связке друг с другом, периодически отзываясь мягким звоном. Время от времени доносилось приглушенное дребезжание – судя по всему, за время эксплуатации некоторые фрагменты этого сложнейшего механизма успели немного разболтаться.

Парикмахер зачем-то принюхался, потом запустил толстые пальцы в затылок своего слуги, к чему-то прикоснулся, сосчитал беззвучно, одними губами, до трех…

– Предохранитель спекся, – пояснил он Герти, встретив его изумленный взгляд. – В третий раз на этой неделе. Перегревается, чтоб его… Сколько раз я твердил этому олуху не стоять на солнцепеке! Тут и у нормального человека вся черепная внутренность в печеный тыквенный пирог превратится, что уж говорить об Асклепиаде. Не самая, знаете ли, надежная модель, литера «А», как ни крути. Уж сколько раз хотел заменить – на модель «Биант»… Толку от него нет, одни убытки. Примется за уборку – расколотит половину стекол. Попрошу выправить бритву – сломает ее пополам. Так уж устроен.

– Он…

– Но и избавиться от него не могу. Пусть он небольшого ума и вечно выкидывает фокусы, но как-то, знаете, привык я к этому остолопу. – Парикмахер ласково похлопал полированную макушку. – И мне еще, надо сказать, повезло. Да уж, сэр. На соседней улице стоит парикмахерская Арли Своуна, так знаете, чего он удумал? Купил себе последнюю модель от «Вестингхауса»[16]. Литера «С» – «Стратон». Сертифицирована для прислуживания, манипуляций любой сложности и прочих полезных надобностей. Это я вам из буклета цитирую. А Арли, он иногда тоже фокус может откинуть. Веселый парень. Пришел к нему, значит, клиент, этакий хлыщ из Шипси. И просит подровнять ему макушку. У нас это запросто, сэр. А Арли, значит, решил номер отколоть. «А ну-ка, чурбан железный, подровняй мистеру голову!» – приказал. Ну а тот и подровнял. Махнул бритвой – начисто всю голову по самые плечи смахнул. Силищи-то в нем как в муле… Ну и покатилась голова по полу. Да уж, сэр. Оказывается, ему на заводе не ту ленту в головешку вставили. Не для «манипуляций любой сложности», а для садовника. Ну, он и подровнял по своему разумению… Пришлось бедолаге Своуну свое дело закрывать. Мой-то Асклепиад смирный, да и к клиентам я его стараюсь не подпускать…

– Потрясающе. – Герти наконец смог разомкнуть зубы. – Вы хотите сказать, что этот механизм понимает все, что сказано? И выполняет ваши приказы?

– Механизм?.. Обычный автоматон, сэр, гражданской модели. Обошелся, если память не врет, в полсотни фунтов. Зато единственный на всей улице. Толку с него немного, сами видите, зато какая-никакая, а реклама…

Парикмахер принялся что-то закручивать в механической голове. Судя по всему, работа была тонкая, но привычная. Герти неотрывно следил за ним, будучи потрясенным до глубины души.

Ему приходилось слышать о новых автоматических станках на йоркширских фабриках или о механических статуях животных, способных совершать простейшие движения, стоит лишь опустить в прорезь пенни, но здесь…

Здесь перед ним предстало нечто совершенно иное. Не станок, не музыкальный автомат, а самый настоящий голем! Удивительно было представить подобное достижение человеческой мысли, и не на большой земле, а здесь, посреди дикой и нецивилизованной Полинезии! Появись такой металлический остолоп в Лондоне, газеты трещали бы полгода без умолку, восхваляя плод человеческого разума и науки, ну а здесь, кажется, они в порядке вещей, и внимания на них обращают не более, чем на бродячих котов. Поразительно. Вот вам, мистер Уинтерблоссом, и медвежий угол. Вот вам, франт столичный, и дыра на краю Тихого океана. Съешьте-ка…

– И много… много у вас в городе таких… автоматонов? – борясь с пересекающимся дыханием, вопросил Герти.

– Много ли?.. Ну, душ двести наберется, пожалуй. У нас в Новом Бангоре, если вы, мистер, не знаете, сразу две фабрики по их сбору. «Вестингхауса» и братьев Бауэр.

– Но это же невероятно! У нас в Лондоне и слыхом не слыхивали о подобном достижении науки!

Парикмахер пожал плечами, не отрываясь от работы.

– Должно быть, товар не ходкий. Сами видите, сколько от них толку… Так вы, значит, из самого Лондона? То-то я вижу, прическа у вас чудная.

– Только что с корабля.

– Как поживает Ее Величество?

– Хворает, – вежливо ответил Герти. – Но прогнозы благоприятные.

– Вот как, значит…

– Скажите… А как устроены ваши автоматоны?

Парикмахер нахмурился.

– Устроены? Да уж как устроены… Обыкновенно устроены. Я, видите ли, людскими головами занимаюсь, а не чугунными, сам-то науке автоматической не обучен. Для этого инженеры на фабриках есть.

– Ну хотя бы в общих чертах? – продолжал настаивать Герти. – Для меня это представляет огромный интерес.

– Спро́сите тоже… Знаю только, что у них там внутри валик специальный двигается. Латунный, хитрой формы. На этот валик крепится лента. Точнее, это даже не лента, эта такая, понимаете ли, здоровенная катушка с бутылку размером, а уже на катушке этой лента… На ленте хитрыми машинами выбиваются дырочки, и мелко-мелко так, словно воробьи поклевали. Лента, значит, крепится на раздвижном валике, а к этому валику бронзовые молоточки прилагаются подпружиненные, штук, наверно, с дюжину. И, значит, бегут эти молоточки по валику и попадают в дырочки… Ну а там известно, что происходит. Какую бобину вставишь, такое и следствие. Да, сэр. Бывает, что ленту зажевывает валиком или она там от старости ветшает, тогда у этих ребят начисто мозги отшибает. Хотя они и так не большого ума, как вы заметили. Собака и та умнее будет, пожалуй. У моего кузена, который всю жизнь на флоте Ее Величества плавал, был славный пес, который, хотите верьте, хотите нет, умел выть на мотив «Моллюск-Билл моряк»[17]. А эти… Эти… Ах ты ж, рыбье брюхо!

Из затылка автоматона стрельнула сухая белая искра, парикмахер выругался и отдернул руку. Едва его не опрокинув, механическое подобие человека выпрямилось во весь рост, даже бочкообразную грудь выкатило, ни дать ни взять барабанщик Королевского Уэльского полка на смотре. Несколько секунд оно изучало с высоты своего роста обоих людей, затем с лязгом открыло рот и громогласно произнесло, совершенно не заикаясь:

– Пожалуйста, кланяйтесь от меня герцогине! Ее шерстка особенно хорошо смотрится при лунном свете. Если понадоблюсь, я буду на борту своей яхты. И помните, что чернила для лиц высшего духовного клира надо подавать охлажденными, с долькой выжатого лимона!

По-кавалерийски лихо развернувшись на пятках, автоматон скрылся в парикмахерской, откуда секундой позже раздался грохот, смешанный со звоном битого стекла. Парикмахер лишь всплеснул руками и страдальчески скривился.

– А вы еще спрашиваете, сэр, отчего их нет в Лондоне. Известно отчего… Впрочем, виноват, вы, кажется, собирались постричься? Проходите, за десять минут обстряпаю вас в лучшем виде.

Герти достал часы. Они показывали четверть второго. Времени было упущено уйма.

– Ах, извините, я ужасно тороплюсь. Но в следующий раз непременно. Будьте добры, подскажите мне, где можно разыскать кеб.

– Кеб? Вниз по Моттли-стрит двести ярдов, сэр. Они обычно там дежурят.

– Спасибо, очень вам признателен.

Герти продолжил путь, не глядя по сторонам. Новая мысль, родившаяся только что, заняла весь объем головы и теперь крутилась там, как дырявая бобина на валике. Поразительно, что ученые добились подобных успехов, и все это при полном молчании газетчиков! И он-то еще считал себя хорошо осведомленным о последних мировых технических открытиях! Уму непостижимо…

И ладно бы подобные автоматоны родились в недрах Королевского научного общества, так ведь нет. Где-то на краю света, посреди Тихого океана, в окружении полинезийских джунглей, на крошечном форпосте Англии уже установлены две фабрики! Вот уже и тема для разгромного газетного очерка, подумалось Герти, клеймящего медлительных, пресытившихся славой ученых метрополии. А он еще удивлялся метрополитену!..

* * *

Увлеченный собственными мыслями, Герти пролетел двести ярдов, не чувствуя под собой ног, за каких-нибудь три минуты. И только уткнувшись носом в стоянку кебов, вспомнил, что заставило его тронуться в путь.

Кебы оказались громоздкими паровыми аппаратами, на взгляд Герти, весьма анахроничными, что-то среднее между паровым катком и бензиновым автомобилем. Похожие на больших ленивых бегемотов, они льнули друг к другу грязно-желтыми тушами, примостившись в тени дома. Огромные раструбы напоминали лениво пялящиеся в небо стволы орудий. Кебмены расположились неподалеку. Все в полинявших и обильно сдобренных машинным маслом робах, на Герти они взглянули с неприкрытым раздражением, точно он виноват был в том, что ему надо было куда-то ехать.

– Садитесь, – буркнул один из них, с усами столь неровными и грязными, что казалось, будто под носом у него висит предназначенная для протирки двигателя тряпочка. И сам он был как тряпочка – какой-то потертый, вялый, распространяющий вокруг едкий химический запах.

В его обществе Герти почувствовал себя сдавленно, но пути обратно не было.

– В канцелярию! – сказал он преувеличенно бодрым тоном. – Пять пенсов на чай, если успеем до двух часов.

Кебмен уставился на него с таким выражением, что Герти сделалось совсем уж неуютно, будто куда-то под печенку воткнули и покрутили острую косточку.

– Рыбы объелись, мистер? Или шутите так?

– Вовсе не шучу, – сказал Герти, стараясь улыбаться открыто и уверенно. – Мне и в самом деле нужно в канцелярию.

– Вызвали, что ли?

– Отчего же вызвали? Самому надо. Дело у меня.

– Дела в канцелярии не начинаются, а заканчиваются, мистер.

Но Герти уже водрузил свою кладь в багажное отделение кеба. Кебмен потер пятерней лоб и зачем-то принюхался.

– Черт знает что… – пробормотал он. – Вы, мистер, чешуей не поросли ли?

Его дружки отозвались из тени гадостным протяжным смехом.

Ну разумеется, подумал Герти. Как же иначе без этих шуточек про тех, кто только недавно ступил ногой на твердую землю.

– Порос или не порос, да только вас это, кажется, не касается, – отчеканил Герти с достоинством. – Я плачу деньги за ваш кеб и желаю отправиться в путь, если у вас на борту хватит угля. Мы можем выехать немедленно? Или мне стоит связаться с вашим начальством?

Кебмен шмыгнул носом, несколько секунд разглядывал Герти в упор и сплюнул под брюхо своего желтого бегемота.

– Шиллинг, – кратко сказал он, запрыгивая на свое место. – Довезу вас до Майринка. А там уж сами, как хотите.

Это прозвучало оскорбительно, но Герти обоснованно предположил, что прочие кебмены не проявят к нему большего участия. Поэтому ему ничего не оставалось делать, как забраться в пассажирское отделение. Подъем дался ему нелегко. Кеб и в самом деле был большим, с крутыми боками, а поручни оказались ужасно маленькими и неудобными. Оказавшись на нем верхом, Герти не смог побороть мысль о том, что восседает на огромной, поставленной на рессорные колеса паровозной топке.

Кебмен невозмутимо запустил машину и медленно поднял давление пара в котле. Труба подобно дешевой сигаре выбросила из себя струю грязного дыма, кеб тронулся с места и грузно пошел по мостовой.

Некоторое время Герти с удовольствием, которого не портила даже изрядная тряска, рассматривал город из своего нового положения. Город этот решительно ему нравился. Подобно многим путешественникам, не отягощенным жизненным опытом, Герти находил в Новом Бангоре нечто неуловимо-знакомое – чувство, известное всем, кто впервые оказался вдалеке от дома. Знакомое и в то же время совершенно иное. Так за привычной обложкой может прятаться книга, текста которой никогда не видел. Все, что пролетало мимо кеба, в чем-то было знакомо Герти: и каменные дома, почти точные копии тех, что ему приходилось видеть в Лондоне, и бесформенные запущенные палисадники, и телеграфные столбы, и бродячие кошки. Но вместе с тем все это несло на себе невидимый отпечаток чего-то незнакомого сродни своеобразному акценту.

Размолвка с кебменом тяготила Герти. Как и все мнительные, неуверенные в себе люди, он крайне нервно переживал любые открытые противостояния, пусть и происходящие в полнейшем молчании. Всякий раз, с кем-нибудь знакомясь, Герти старался произвести наилучшее впечатление и искренне радовался, если это ему удавалось. Также он всегда старался наладить искренние отношения с людьми, отдаленными от него в своем социальном положении, как то: садовники, сторожа, продавцы и истопники, – стараясь держаться с ними наравне и даже с некоторой либеральностью. По природе своей он был довольно робок и в обществе людей высшего круга часто терялся, ощущая себя скованно и неуверенно, как в чрезмерно жмущем костюме. Люди же низшего сословия, как правило, его вниманием были польщены и сами немного робели в общении с хорошо одетым и умеющим себя вести джентльменом. Это помогало Герти чувствовать себя некоторым подобием мецената, безвозмездно ссужающим людям маленьким и необязательным свое внимание и дружеское участие, и даже отчасти социалистом.

Он ощутил потребность разговориться с кебменом, чтобы сгладить возникшую между ними с самого начала неловкость. Кроме того, как известно, никто не знает про город лучше кебменов.

– Хороший у вас паромобиль, – одобрительно сказал Герти, похлопав по борту.

Прозвучало это немного искусственно, старый изношенный котел паромобиля гудел натужно и тяжело, а передачи менялись с ужасающим скрежетом.

– Угу, – сказал кебмен сквозь зубы. – Мы их тут называем локомобилями.

– У нас в Лондоне таких нет. Уже нового образца, сплошь на бензине и керосине. И, надо сказать, весьма интересные аппараты. Некоторые по двадцать миль в час выдают! Паровых уже почти и не встретишь, прошлый век…

Тут кебмен, как человек не чуждый техническому прогрессу, должен был восхититься этим несомненным достижением британской промышленности и выразить свое безмерное к ней уважение. В ответ Герти уже заготовил небольшую сентенцию относительно того, что во всем хороша мера и вовсе не обязательно нестись к техническому прогрессу сломя голову. К примеру, керосиновые автомобили при лондонской погоде долго заводятся и имеют обыкновение окутывать всю улицу своими ядовитыми парами, что тоже создает известное неудобство. В этот момент кебмен должен был поинтересоваться, как вообще обстоит жизнь в столице метрополии, как поживает Ее Величество и барон Китченер, не наглеет ли по своему обыкновению немец и не собирается ли в этом году месье Мельес[18] порадовать публику очередной блестящей кинолентой. Герти вкратце перескажет ему передовицы лондонских газет, перемежая их собственными точными и аккуратными рассуждениями, после чего они с кебменом, довольные обществом друг друга, смогут уже вступить в обстоятельную беседу.

На деле же вышло иначе.

– Лондон? – Кебмен лишь презрительно скривился. – Черт его знает. Может, там, в Лондоне, и коровы яйца несут…

Таким образом, диалог закончился, даже толком не начавшись, а новой темы для разговора Герти подобрать не смог. Поэтому он стал смотреть вокруг.

Странное дело, только оказавшись в парокебе, Герти обратил внимание на то, что прежде ускользало от него. Район, по которому они ехали, предстал перед ним в новом свете, и свете, признаться, весьма дурном. Только сейчас он заметил, что дома здесь стоят невысокие, преимущественно деревянные, а если и каменные, то осевшие и оплывшие, как дряхлые уродливые старухи. Мостовая зияла выбоинами, которые кеб пересчитывал колесами с таким усердием, что Герти уже всерьез стал опасаться, как бы не выбить себе коленями челюсть.

Мало того, и люди здешние совсем ему не понравились. Слишком много среди них было такого рода, что Герти только взгляд отводил. Всклокоченные пьяницы, бредущие куда-то вслепую и тянущие страшными голосами матросские песни полувековой давности. Мальчишки в лохмотьях, шныряющие дикими зверятами по подворотням с самым что ни на есть подозрительным видом.

Чем дальше они отъезжали от порта, тем неуютнее делалось кругом. Вскоре стали попадаться и вовсе подозрительные типы. Тощие, в какой-то холщовой рванине и обмотках, они провожали кеб стылым равнодушным взглядом, от которого у Герти сама собой случалась изжога. И таких здесь было много. Даже у женщин, как правило бледных и рано постаревших, таилось в глазах нечто нехорошее, какая-то разновидность не то усталости, не то смертной досады. Встречая такие глаза, Герти смущался и делал вид, что занят газетой, хотя читать при такой тряске нечего было и думать.

Все больше он ощущал себя так, словно двигается вдоль рыбных рядов на рынке, где, распластанная по прилавку, валяется медленно гниющая рыба, такая же бледная, немощная, глядящая в пустоту своим мертвым рыбьим взглядом…

На одном из пустырей, что они проезжали, шла драка. Впрочем, это едва ли можно было назвать дракой. Не было слышно ни возмущенных выкриков, ни издевательских смешков, ни треска отлетающих пуговиц, словом, ничего такого, что обыкновенно сопутствует обычной лондонской потасовке. Дрались молча, как осатаневшие от ярости уличные псы, хрипя и тяжело дыша. Двое мужчин в потрепанных кепках повалили на землю третьего и теперь охаживали его подошвами тяжелых ботинок, отчего тот всхлипывал и дергался. Дважды или трижды раздался тошнотворный хруст костей.

«Отвратительные здесь порядки, – подумал Герти, ощущая ужасную неловкость от необходимости созерцать это. – Был бы у меня револьвер, я бы непременно прекратил это. Приказал бы кебмену остановиться, поднял бы повыше ствол и…»

Револьвера у него не было. Да и будь он под рукой, едва ли у Герти хватило бы духу. Поэтому он, испытывая крайнее смущение, попытался глядеть в другую сторону. Кебмен на драку посмотрел равнодушно, как на вещь досадную, неприятную, но, в общем-то, его не касающуюся.

– Интересный район, – выдавил Герти с нервным смешком, когда локомобиль удалился на некоторое расстояние.

Кебмен пожал плечами.

– Клиф, – сказал он так, будто это все объясняло.

– Здесь всегда так?

– Бывает. Клиф же. Живут тут обыкновенно портовые работяги, докеры и всякий сброд. Душегубов мало, но дурных голов хватает. А если в дурную голову опрокинуть пару пинт джина… Известно, что будет.

– Ночью, должно быть, здесь совсем скверно?

– Угадали. Ночью здесь гуляют бонни.

– Кто это?

– Молодняк. Из портовых. Наберутся после работы в пабе и шляются по улицам. Кулаки у них чешутся, значит… Могут просто бумажник оторвать, ну а если кто упрямый, то и камнем, бывает, прикладывают… А что тут. Клиф. Одним клоком в порту больше…

– Каким еще клоком?

– Обычным. Это их словечко, уличное. «Клок, клок» – с таким звуком утопленники головами о дно судна бьются, если, значит, к ногам пару камней привязать, да на мелководье…

– Ах вот как, – произнес Герти, ощущая некоторую нервную щекотку. – Очень интересно. Значит, с бандитами в Клифе дела обстоят не очень?

– Это в Клифе-то? Бог с вами, мистер. Это не бандиты, это бонни. Хотите бандитов посмотреть, направляйтесь в старый добрый Скрэпси. Хоть днем, хоть ночью. Там и верно паскуднейшее местечко. Каторжник на каторжнике, а кто не каторжник, тот головорез, рыбак или беглый. А то и угольщик. Только тут я вам не помощник, сами топайте. Может, шапчонку вашу недели через две на ком-то и найдут…

Кебмен грубо хохотнул, и Герти предпочел не развивать эту тему. Не желая больше смотреть по сторонам, он развернул газету и попытался читать. Но из обрывочных сведений, которыми полнился номер, вынести что-то полезное было затруднительно.

Так, он узнал, что третьего дня из Веллингтона[19] пришел цеппелин «Граф Дерби» с сорока пассажирами, в очередной раз продемонстрировав Новому Бангору, что воздушное средство перемещения не только безопасно и комфортно, но и весьма выгодно. Билет первого класса обойдется рачительному джентльмену всего в восемьдесят пять шиллингов, в стоимость входит ежедневное питание с десертом и фруктами.

Во время приема на Друри-стрит у баронета сэра Клоусберри случился конфуз. Механический камердинер сэра Клоусберри, демонстрируемый хозяином как последнее достижение инженерной мысли, сделался буен и сорвал с леди С. ее вечерний туалет к величайшему смущению прочих гостей. Виной этому, по всей видимости, стало магнитное поле, образованное в доме баронета из-за новомодного гальванического освещения и вызвавшее разлад во внутренностях автоматона. К сожалению, найти причину поломки специалисты «Вестингхауса», скорее всего, не смогут, поскольку баронет Клоусберри, оскорбленный подобной выходкой, выхватил автоматический пистолет и всадил в механического камердинера все семь зарядов, непоправимо повредив его корпус и сложное механическое устройство.

В Коппертауне произошла авария на металлоформовочном заводе, но, по счастливому стечению обстоятельств, обошлось без жертв. Четырех рабочих ошпарило, еще двое находятся в госпитале с переломами. Это уже шестая авария на заводе в этом году. Во время предыдущей, как помнят читатели, погибло пять человек, преимущественно из полинезийских рабочих.

Жеймс Тумм, которого репортеры окрестили Жеймс-Семь-Пуль, совершивший дерзкое ограбление Второго Тихоокеанского банка в Айронглоу неделю назад, до сих пор не предстал перед правосудием. Последний его налет, как и все предыдущие, повлек значительные человеческие жертвы. Действуя в своей обычной манере – с невероятной наглостью и презрением к закону, – Жеймс-Семь-Пуль проник в помещение банка и наставил на клерка револьвер. Он потребовал выдать ему всю содержащуюся в банке наличность, а также векселя на предъявителя и прочие ценные бумаги, находящиеся в залоге. Несмотря на то что его требование было безоговорочно выполнено, грабитель, получив деньги, без всякой на то причины пустил в ход оружие. Следствием этого стало трое погибших: банковский клерк, его помощница и случайный прохожий. Налетчику с деньгами удалось в воцарившейся суматохе скрыться.

В Германии после нескольких задержек пущен Канал кайзера Вильгельма[20], который несомненно станет одним из крупнейших судоходных каналов Европы. Его длина составляет почти сто километров (шестьдесят с лишним миль), работы по его созданию велись восемь лет.

Герти уже перешел к следующей новости о проводимой в следующую субботу общественной ярмарке, вся выручка от которой будет направлена в пользу детского приюта, когда газета самым непочтительным образом оказалась вырвана у него из рук.

– Сэр! Сэр!

Увлекшись чтением, Герти не заметил, как парокеб сбавил на углу скорость, готовясь повернуть. Воспользовавшись этим, какой-то мужчина вскочил на подножку и грязной рукой схватил Герти за лацкан сюртука.

– Ради всего на свете, сэр! Монетку!

Разило от него невероятно, хуже, чем от помойного ведра. Судя по замызганной одежде, ночевал этот джентльмен на улице, и не одну ночь. Мало того, и лицо у него было отталкивающее. Грязное, гримасничающее, вдобавок покрытое частыми черными точками и немного раздутое. Уж не оспа ли это? Герти инстинктивно сжался, пытаясь отстраниться от наглого попрошайки. Ужасное лицо оказалось возле его собственного. Настолько близко, что Герти ощутил еще один запах, прежде скрытый помойными наслоениями: сладковатый, знакомый и какой-то неуместный. Что-то вроде того запаха, что издает жир, капающий с мяса на уголья. Можно было подумать, что бродяга спал в обнимку с копченым окороком…

– Отстаньте от меня! – отчаянно воскликнул Герти, тщетно пытаясь вжаться в сиденье. – Отстаньте, слышите?

Он попытался оторвать чужую руку от своего сюртука, схватив бродягу за запястье, и поразился тому, как она горяча. У здорового человека никогда не бывает такого жара. Судя по всему, лихорадка, а то и что-то пострашнее. Удивительно, как этот человек вообще сохраняет способность передвигаться, а не мается в бреду!

– Монетку, сэр! Один медный пенни! Кхэ-э-э-х…

Бродяга хотел сказать что-то еще, даже распахнул грязный, с черными губами, рот, но тут его скрутил спазм. Он хрипло и лающе закашлялся, и Герти с ужасом заметил, как из распахнутого рта бродяги с каждым приступом кашля вылетают облачка крохотных черных снежинок, мельчайшая черная пыль. Герти растерянно заморгал. Померещилось ему, что ли? Но нет, черная взвесь, пусть и едва заметная, парила в воздухе перед его собственным носом. Этот попрошайка что, от голода грызет уголь?.. Или это проявление какого-то серьезного и опасного заболевания? Тропическая форма туберкулеза?..

Кебмен резко потянул рычаг, и локомобиль, отрыгнув дымом, ускорился. Не ожидавший этого бродяга, все еще кашляя, скатился на мостовую. Где и остался сидеть, сотрясаемый бесконечными спазмами. Герти даже пожалел, что не дал ему пару пенсов. Он попытался разгладить помятый отворот сюртука и обнаружил, что сладковатый запах паленого жира успел въесться в ткань. Как только он доложится в канцелярии и обретет крышу над головой, надо будет немедленно вымыться с антисептическим мылом…

– Не беспокойтесь, скоро выедем из Клифа, – сказал через плечо кебмен. – Там этой публики поменьше.

– Ерунда, – сказал Герти, стоически улыбнувшись. – Меня это ничуть не беспокоит.

И, кажется, солгал. Беспокойство, причины которого он не понимал и не мог нащупать, уже свернулось где-то в уголке его души, точно драный бродячий кот, самовольно устроившийся в гостиной.

* * *

Постепенно Герти и сам стал замечать, что портовый район потихоньку выпускает их из своих владений. Дома по сторонам улицы делались не то чтобы богаче, но, по крайней мере, аккуратнее и чище. Пропали с тротуаров вяло копошащиеся пьяницы, а дети уже не напоминали шныряющих по помойке бродячих котов. И подворотни более не казались распахнутыми гнилыми ртами. Герти поклялся, что больше никогда без насущной необходимости не сунется в Клиф. Пусть бульварные писаки с придыханием расписывают романтику портовых пабов, суровую мудрость здешних обитателей и особый уклад жизни, воспитанному джентльмену крайне опрометчиво появляться в подобных местах.

Движение в этой части города было не в пример оживленнее. Транспортные средства еще не теснили друг друга, как в Лондоне, но все же составляли заметное большинство на дороге, безжалостно оттесняя к обочинам вяло плетущиеся ландо и гужевые кебы. К разочарованию Герти, почти все здешние автомобили были на паровом ходу, отчего улицы казались затянуты легким колышущимся туманцем. Лишь изредка встречались «Бенцы» и «Роже», легко заметные по сизому бензиновому выхлопу и тарахтению, а кое-где попадались даже и американские «Олдсмобили». Судя по всему, Новый Бангор лишь вступал в эпоху автомобильного транспорта – только этим можно было объяснить такое обилие устаревших и даже допотопных моделей, использующих уголь. Это несколько разочаровало Герти. Удивительно, что город, в котором действуют фабрики по выпуску столь сложных автоматонов, с таким упорством цепляется за пережитки прошлого!

В потоке локомобилей все чаще стали встречаться другие кебы, возницы которых, кажется, все знали друг друга в лицо. Даже говорили они на общем наречии, отрывистом и сумбурном, похожем на диалект какого-нибудь племени Полинезии. Может, кебмены и в самом деле составляют в городе обособленное племя, со своими устоями, законами и традициями? Герти улыбнулся этой мысли.

Не замечая его улыбки, а точнее, не замечая и всего Герти целиком, кебмены при всякой возможности перебрасывались с коллегами приветствиями и замечаниями, которые со стороны звучали сущей тарабарщиной:

– Встретимся в Шиме в три! Везу два кэппи в бочку!

– Илли, где ты пропадал, старик? Рыбу поди жрал?

– Тере! Тере![21] Куда лезешь!

– Эх, не видел ты, как вчера этот киви накрысячился!

– Гони к Окурку! Окурок! Там все веселье нынче!

– Под Ржавым Рубцом слетело корыто. Два часа возился…

– Вчера снова досталась мне на ужин холодная телятина, вакааро?[22] Ну, если не сподобится на нормальную жратву, сегодня-то я точно ее оприходую по высшему разряду, пусть хоть сам Эйк за мной явится!..

Не слушая их, Герти озирался, рискуя вывихнуть натертую галстуком шею. Новый Бангор окружал его со всех сторон, и так плотно, что грозил раздавить. Город больше не был сонным, каким казался с борта «Мемфиды». Он гремел вокруг Герти лошадиными подковами, шелестел шинами и газетными листами, сверкал хищными оскалами витрин, трещал человеческими голосами и пыхтел паровыми трубами. Все здесь двигалось, и всякая, даже самая мельчайшая деталь жила тут своей собственной жизнью, пока еще непонятной Герти, но обособленной. Пожалуй, такого оживления ему не приходилось видеть даже на Ломбард-стрит в часы пик.

Сердце Герти позванивало, как полнящийся шампанским бокал. Неправы были те, кто утверждал, будто бы белому джентльмену никак невозможно выжить на таком удалении от цивилизации, в сердце дикой Полинезии. И Новый Бангор вовсе не захолустье, прав был странный офицер, тысячу раз прав! Здесь, на краю мира, тоже кипит жизнь, обжигающая, пенящаяся и манящая. Надо лишь встроиться в эту жизнь, стать естественной ее частью…

Воображение Герти, обретшее неожиданную легкость, заскользило лебединым пером среди окутанных дымом локомобилей, рисуя картины дальнейшего его будущего. Вот он, приятно утомленный после рабочего дня, сидит в уютном ресторане, попивая содовую со льдом и лениво ковыряясь в десерте. На нем легкий летний льняной костюм с расстегнутой на одну пуговицу – единственная уступка послеполуденному зною! – рубашкой.

А вот он в театре, в собственной, взятой в абонемент на весь сезон, ложе, глядит на сцену, слыша волнующий шелест бархата. На нем, разумеется, новенький, с иголочки, фрак, лоснящийся, как мокрая тюленья кожа. В пальцах сжата холодная ножка бокала, прелестные юные дамы из соседних лож заинтересовано глядят на него, стеснительно скрадывая взгляды густыми ресницами…

Вот он на службе. Удобно и со вкусом обставленный кабинет, со всех сторон Герти обволакивает мягкий шелест бумаги. На столе перед ним возвышается никелированный монстр, большой тяжелый четырехрядный «Ремингтон». Строгая и спокойная атмосфера канцелярии, коллеги за другими столами собранны и благожелательны. Секретарь с благодарной улыбкой принимает у него документы в тисненной золотом кожаной папке. Его собственный стол обставлен со всем удобством: промокательная бумага, пресс-папье, набор чернильных перьев, остро отточенные карандаши, журналы. Работа двигается легко, как минутная стрелка в хорошо смазанных часах, слышны лишь скрип стульев да покашливание. Герти легко обрабатывает входящую корреспонденцию, сверяясь с внутренним справочником. Делает отметки безупречным каллиграфическим почерком. Вдохновенно составляет докладные записки…

Ему всегда нравилось работать в канцелярии, нравилась ее особенная атмосфера, сдержанная, отдающая некоторой прохладцей. Нравилось возиться с бумагами. Бумаги лишь поначалу кажутся одинаковыми, невыразительными и скучными. Герти умел находить с ними общий язык, а со временем обнаружил, что каждый документ, будь он стенограммой, протоколом или деловым уведомлением, имеет собственное уникальное лицо. За этими бумажными лицами он с годами научился угадывать и чувства. Чувства были самые разнообразные. Иногда он держал в руках депешу, со страниц которой грозно глядели самые неприятные слова и формы, внушительные и опасные. Но стоило присмотреться повнимательнее, как делалось очевидным, что депеша эта слаба и не уверена в себе, что человек, ее писавший, суть человек маленький, сам боящийся ответственности. Бывали и другие бумаги. Иногда, скользя взглядом по простой записке, исчерченной летящими завитушками – явно женский почерк, Герти замирал, отчего-то ощущая смертельную опасность, заключенную в ровных строках.

Герти не сомневался в том, что на новом месте обустроится с наибольшей для себя выгодой. Он знал свои силы. Каких-то двух дней ему хватит, чтобы полностью войти в дела канцелярии Нового Бангора, а уже через месяц он определенно затмит всех здешних делопроизводителей своей целеустремленностью и упорством. Ничьи бумаги не будут находиться в таком образцовом порядке, как у Гилберта Натаниэля Уинтерблоссома. Никто не будет обладать лучшей репутацией, чем Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом. И его, Гилберта Натаниэля Уинтерблоссома, будет вспоминать начальство в первую очередь.

Надо работать? Пусть! Он будет работать, въедливо, дотошно, как охотничий терьер. Будет оставаться после окончания службы и первым же приходить в кабинет. Карандаши на его столе всегда будут отточены на зависть стрелам полинезийских дикарей. Он будет бросаться в битву, не щадя сил, и язвить невидимых противников идеально подобранными формулировками. Будет с точностью арифмометра высчитывать пеню и акцизы. Через год он станет помощником конторского управляющего. Через три – ответственным столодержателем. Через пятнадцать, когда «персидский каштан», верно, окажется уже пронизан нитками изящной седины, он будет занимать кресло начальника отдела корреспонденции, а может, и внешних сношений, самый молодой в истории канцелярии Нового Бангора.

Только тогда в Лондоне опомнятся. Через моря и океаны полетят панические сообщения, переданные десятками аппаратов Попова, полные отчаянья и недоумения. Как мы могли отпустить его, господа? Как мы могли отпустить с континента этого прекрасного специалиста, безупречного работника и квалифицированного чиновника? Какому барану пришло в голову отправить его в Полинезию? Да вы с ума сошли! Немедленно вернуть мистера Уинтерблоссома в Лондон! С извинениями! Назначить триста фунтов оклада в год! Предложить любой пост на выбор! Поставить главой лондонской канцелярии вместо этого старого гуся Пиддлза, наконец!

И тогда мистер Уинтерблоссом собственной персоной, сидя в кабинете, отделанном ореховыми панелями, погасит в пепельнице толстую сигару, устало усмехнется и скажет…

– Вылазьте, мистер!

– Что? – встрепенулся Герти.

– Майринк. Таэ[23]. Давайте монету и ступайте себе. Канцелярия – это там, за оградой…

Парокеб, оказывается, давно остановился, едва не уткнувшись тупой мордой в живую изгородь. Герти и не заметил, как они добрались до места назначения. Все еще испытывая сладкое онемение, как после хорошей послеобеденной дремы, он выбрался из кеба. Конечно же, кебмен не помог ему сгрузить кладь. Тем не менее Герти, рассчитываясь, дал ему два шиллинга вместо обещанного одного. Он надеялся, что кебмен искренне поблагодарит его и ощутит некоторую толику христианского раскаяния или же просто приподнимет кепку. Это было бы добрым знаком в новой жизни мистера Уинтерблоссома.

Но кебмен ничего такого делать не стал. Даже не взглянув на Герти, он бросил монеты в карман, крутанул рычаги и тотчас отбыл, оставив своего пассажира глотать зловонный угольный дым. Без сомнения, человеческая справедливость, давно покинувшая суетную столицу, не свила себе здесь, посреди океана, надежного гнезда…

Герти оглянулся в поисках того, что могло бы быть административным зданием канцелярии. Прослужив три года в лондонских клерках, он научился мгновенно определять казенные учреждения по одному лишь ему ведомым причинам. У него и вправду выработалось чутье на этот счет. И скорее домашняя мышь перепутала бы коробку от белого дерберширского стилтона[24] со шляпной картонкой, чем Герти спутал бы учреждение Ее Величества с обычным зданием. Было во всех канцеляриях что-то неуловимо-общее, вне зависимости от даты постройки и архитектурного стиля. Но, оказавшись на месте, Герти ничего подобного не обнаружил.

Дома, которые его окружали, выглядели обыденными и ничем не примечательными. Край многоэтажных кирпичных глыб остался в другой части города, здесь начинались владения невысоких приземистых сооружений, выполненных в манере полувековой давности. Герти подумал о том, что Майринк похож на поле, захваченное угрюмыми гномами, окаменевшими с рассветом. Если в прочих районах Нового Бангора дома, не смущаясь обществом друг друга, норовили захватить побольше места, без церемоний отодвигая соседей, здешние выглядели чопорными и полными собственного достоинства, как джентльмены в траурных костюмах на затянувшихся и скучных похоронах.

Лишь одно здание выдавалось из общего фона. Но, бросив на него короткий взгляд, Герти сразу понял, что как раз оно быть канцелярией никак не может. Выстроенное в четыре этажа из темно-серого камня, это здание возвышалось над прочими, но даже окажись оно ниже, все равно подавляло бы весь окружающий архитектурный ансамбль.

Оно было возведено в духе старомодного и тяжеловесного ампира, столь же неуместного в тропическом климате Нового Бангора, как надгробная плита в летнем саду. Своим величественным уродством здание прямо-таки притягивало взгляд. «Экая же толстокожая уродина, – подумал Герти, против воли разглядывая фасад. – Не иначе построили еще во времена Георга Четвертого, это как раз в духе старика. Просто удивительно, какая монументальная дрянь… Наверняка внутри очень тяжелый и сырой воздух».

Здание и выглядело непомерно тяжелым. Выдававшиеся из его серой туши контрфорсы навевали мысли о раздувшейся грудной клетке. Монументальный фронтон человеку с болезненным воображением показался бы замершим в воздухе лезвием огромной гильотины. Все в этом здании было каким-то тяжелым, ужасно старомодным и даже пугающе-равнодушным. Герти подумалось, что, если бы это уродливое здание, доставшееся острову от предыдущей эпохи, и столь же мрачное, оказалось бы вдруг человеком, это был бы сгорбившийся могильщик в тяжелом непроницаемом плаще, с лицом мертвым и пустым.

Похороны, могильные плиты, могильщики… Герти посмеялся над своей мнительностью. Излишне живое воображение не лучшее подспорье для ответственного молодого клерка. Нет уж, мистер Уинтерблоссом, фантазировать вам придется на досуге. Сейчас же лучше побыстрее отыскать канцелярию и приступить к выполнению своих обязанностей.

Прохожих в этой части города практически не было, это несколько удивило Герти. Он привык к тому, что поблизости от всякого рода чиновничьих помещений всегда находится множество людей. В Майринке же, который прежде представлялся ему административным центром города, оказалось на редкость безлюдно. Ни вечно спешащих курьеров с набитыми сумками, ни степенных стариков, которые собираются обыкновенно возле всякого государственного учреждения, просто чтобы поболтать в очереди, ни профессионально-равнодушных чиновников в деловых синих костюмах… И это в разгар рабочего дня, в два часа пополудни!

Может, дерзкий кебмен нарочно завез его не туда? Ну разумеется, шутка вполне в его дурном вкусе. Взял и отвез пассажира к городскому моргу. Выкуси, мол, столичный хлыщ…

– Черт знает что, – пробормотал Герти себе под нос. – А шуточка-то, между прочим, обошлась мне в два шиллинга…

Тут он наконец увидел прохожего и, позабыв про все, устремился к нему.

– Сэр! Уважаемый сэр! Минуточку!

Прохожий остановился. Был это потрепанного вида мужчина средних лет, сразу удививший Герти своей апатичностью. Глядел он сонно и без интереса, словно существующий мир уже явил ему все свои чудеса, так что теперь бытие в нем оставалось пустой и утомительной обязанностью.

– Слушаю вас.

– Майринк! Не подскажете, как добраться до Майринка? Похоже, негодяй кебмен высадил меня не в том месте. Ушлый такой малый, чтоб его…

– Майринк? Не пудрите мне мозги, вы и так в Майринке, приятель. И если этот Майринк вам не подходит, ничем не могу помочь. Другого такого в Новом Бангоре нет.

– Вот как? Тогда, должно быть, это какое-то недоразумение. Не подскажете, где я могу найти администрацию?

– Какую еще администрацию?

– Колониальную, конечно. Какую же еще?

– Ну, мне-то откуда знать… Не слышал о такой.

Герти отчего-то не хотелось употреблять слово «канцелярия», он уже успел заметить, что это слово отчего-то производит на людей тяжелое и даже гнетущее впечатление. В какой-то момент ему, человеку мнительному, даже показалось, что слово это и верно отдает чем-то жутковатым. Канцелярия. Есть в нем, пожалуй, что-то грозное, пугающее, как в глухом медицинском боксе, внутри которого лежат до поры невидимые хирургические инструменты.

– Мне нужно место, где сидят чиновники, – осторожно сказал Герти. – Секретари, деловоды, прочие. Понимаете?

– Так бы сразу и сказали. Это вам Канцер нужен.

– Что еще за Канцер?

– Канцелярия, Канцер, не все ли равно?

Герти не нашелся, что возразить. На его памяти канцелярию так еще не именовали. Однако он нашел, что от созвучия веет чем-то зловещим. Медицинским словечком «канцер»[25], обозначающим губительную смертоносную болезнь…

– Насколько быстро я могу до нее добраться? – спросил он.

– Примерно за половину секунды, если повернетесь. Канцелярия за вашей спиной, вот что.

Герти развернулся. И уставился прямо на фасад серого и жуткого дома, того самого, что походил на старого могильщика. Еще одна дурацкая шутка. Поразительно, до чего колониальные города набиты доморощенными шутниками. Видимо, тропический климат как-то благотворно на них сказывается…

Герти откашлялся.

– Простите, вы… уверены? Это действительно канцелярия?

Прохожий взглянул на Герти как на круглого дурака.

– Хотел бы я быть уверен в этом менее. Но, увы, ничего не могу поделать. Она самая и есть.

– Благодарю, – сказал Герти, приподняв на дюйм шляпу. – Вы очень мне помогли.

Внутренне недоумевая, он двинулся к зданию, ощущая, как по всему телу под костюмом гуляют холодные и тревожные сквознячки. Здесь должна быть какая-то ошибка. Герти буквально кожей ощущал исходящую от здания эманацию чего-то тяжелого, липкого и темного, похожего на прикосновение пальцев к клоку паутины в подвале. Не иначе разыгралось воображение, взволнованное чередой новых событий.

Герти знал, что воображение у него излишне живое, даже болезненное, но научился сдерживать его порывы, для чего рутинные канцелярские процедуры были наилучшим средством. Здесь же, в жарком воздухе Нового Бангора, воображение, кажется, стремительно отвоевывало позиции.

– На случай если пригодится, ближайшая церковь, Святого Иоанна, в четырех кварталах отсюда! – крикнул ему в спину прохожий. – Повернете вот за тем углом и идите дальше, там увидите.

Это несколько удивило Герти и даже заставило сбиться с шага.

– Зачем мне может понадобиться церковь?

– Ну… – Прохожий пожал плечами. – Например, сможете поставить свечку, если выберетесь из этого здания живым.

Прохожий зашагал по своим делам, и Герти мысленно обозвал его ослом. К тому, что граждане относятся к чиновникам без излишнего почитания, он уже привык. Но на этом острове, судя по всему, за административным аппаратом и в самом деле укоренилась какая-то чересчур дурная слава. То-то все встреченные им люди при одном лишь упоминании канцелярии приходили в замешательство, словно он говорил о чумном карантине.

Приближаясь к канцелярии, Герти беззаботно вертел головой и даже насвистывал нарочно бодрую мелодию. Между тем каждый шаг давался ему изрядной ценой. Он ощущал себя так, точно двигается по морскому дну на огромной глубине и с каждым шагом глубина эта увеличивается, отчего перед глазами все более темнеет, воздух становится все труднее пропихнуть в легкие, а на позвоночник давит многотонный столб воды; вот уже и позвонки жалобно затрещали…

Вблизи дом производил еще более гнетущее впечатление. Окна его, узкие и редкие, оказались забраны тяжелой чугунной решеткой. Каменная шкура, издалека выглядящая серой, вблизи обнаруживала сходство с кожей покойника, на которой трупными пятнами высыпали многолетние проплешины. Водосточные трубы, изломанные и ненадежные, тянулись вверх уродливыми жестяными деревьями.

Должно быть, ужасно работать в этом здании ежедневно, подумал Герти, оно ведь подавляет всякую работу мысли. Нелепый архаизм. На континенте административные здания давно уже строят в совершенно другом архитектурном стиле, они просторны, светлы, хоть и строги контурами. Эта же каменная уродина, вероятно, перекочевала из тех времен, когда каждая администрация была одновременно и крепостью, и тюрьмой, и пыточным арсеналом, явственно внушая всему окружающему величие Британской Короны.

Под стать была и дверь. Окованная бронзой, без всяких украшений, с литым молоточком, она должна была весить фунтов триста[26]. И, конечно, она была заперта. Это почему-то обрадовало Герти. Радость была какая-то постыдная, напоминающая радость школьника, прогулявшего дневной урок. Канцелярия закрыта. Что ж, ничего не поделаешь, придется уходить. Он вернется сюда, скажем, завтра и… «Нет уж! – рассердился Герти, железной рукой подавив эту мимолетную и трусливую радость. – Никуда я не уйду. Местечко и верно немного мрачновато, ну так и ты уже не сопляк, мистер Уинтерблоссом! Нельзя показать себя тряпкой с первого же дня, иначе все время об тебя будут вытирать ноги. Вперед!»

Он прикоснулся к дверному молоту и ощутил, как его ладонь делается такой же холодной, как сам металл. Удивительно, и это при такой-то жаре… Герти постучал. Два удара получились решительными и мощными, третий – коротким и неуверенным.

Канцелярия молча ждала, из ее каменных внутренностей не доносилось никаких звуков, свойственных всякой канцелярии Ее Величества и досконально изученных Герти на прежнем месте службы. Не было слышно дружного стука печатных машинок, которые утвердились в кабинетах, как пулеметы в траншеях, и слаженно поливают неприятеля беглым огнем. Не доносились оживленные восклицания курьеров и кокетливые замечания секретарей. Словом, вообще никаких звуков из канцелярии во внешний мир не поступало.

Поэтому Герти едва не вскрикнул от неожиданности, когда дверь, завизжав металлическим голосом, вдруг приоткрылась.

Изнутри, как из погреба, дохнуло тяжелым, прелым, застоявшимся – скверным влажным запахом земли с нотками отсыревшей бумаги.

Человек, отперший дверь, внимательно взглянул на гостя. И приветственная улыбка на лице Герти увяла и сморщилась, как цветущая роза, схваченная внезапным осенним заморозком.

– Слушаю вас.

Из пьес и беллетристики Герти был известен типаж мужчины неопределенного возраста, который он всегда полагал надуманным и нереалистичным. Встречаются в жизни молодящиеся старики или рано постаревшие юнцы, но возраст всегда можно вычислить по косвенным признакам, которые порой явственнее седины и морщин. Походка человека, жестикуляция, голос, глаза – все это выдает истинные года.

У человека, отпершего дверь канцелярии, возраста не было. Волосы у него были – черные и набриолиненные. Глаза – очень спокойные и холодные. Голос низкий, с хрипотцой. Что же до жестов, их не наблюдалось, поскольку привратник стоял в совершеннейшей неподвижности, как статуя.

– Добрый день, сэр! – со всей возможной искренностью произнес Герти. – Я…

Еще идя к двери, он составил экспромтом небольшой спич в легком ироническом ключе. Насчет того, какие негодяи здешние кебмены, как прекрасна погода и как он, Герти, рад оказаться здесь в эту минуту. Спич этот должен был сломать возможный ледок по отношению к новоприбывшему и способствовать установлению атмосферы теплой и даже несколько неформальной.

Чтобы его не приняли за равнодушного рафинированного чиновника из столицы, Герти даже заготовил пару подходящих острот. С первых же минут пребывания он рассчитывал поставить себя человеком бойким, но вежливым, а также уверенным в себе, воспитанным, но не лишенным некоторой раскованности. Подобный типаж входил в моду на континенте, и Герти полагал, что он окажется уместным и в колониальном закутке империи.

Спич этот умер, даже не родившись. Скомкался, смялся, рассыпался мелкой золой.

– Слушаю вас, – равнодушно повторил человек.

Он был бледен, даже болезненно-бледен, отчего его лицо, состоящее из одних только острых черт, выглядело жутковато, как мумифицированная голова, не сохранившая под кожными покровами ни грамма жира. Мимика его была невыразительна, если вообще присутствовала, а взгляд казался равнодушно-влажным, как у пережидающей в тени жаркий день змеи. От взгляда этого у Герти стало покалывать в подмышках.

– Я… кхм… Видите ли, я только что с… Прибыл недавно, на «Мемфиде». И…

– Вы посетитель? – спросил человек, не сводя с Герти своего змеиного взгляда.

Впрочем, нет, взгляд был не змеиный. Такой же холодный, как у змеи, определенно животный, но…

«Крысиный, – подумал Герти, безотчетно вжимая голову в плечи. – У этого человека взгляд голодной дрессированной крысы, черный и немигающий».

– Я? Нет, что вы. Дело в том, что я в некотором роде… По службе. Переведен из Лондона. Деловод. Могу сказать, у вас тут ужасные кебмены!..

Слова сыпались из Герти кое-как, вперемешку, тщательно отрепетированные конструкции теряли изящество, сталкиваясь друг с другом. Спич летел кувырком, как пьяный акробат с трапеций.

Смущала Герти и одежда чиновника. Тот был облачен в плотный черный люстриновый костюм-тройку и выглядел по-траурному торжественным. Невозможно даже представить, что человек может находиться в таком облачении целый день и не погибнуть от теплового удара. Однако же перед Герти стояло живое тому подтверждение. Окончательно смутило его то, что костюм чиновника находился в идеальном состоянии. На черной ткани не было ни единой пылинки, не говоря уже о прорехах или складках; костюм выглядел не просто чистым, а каким-то неестественно-чистым, к тому же превосходно выглаженным.

Сочетание глухого траурного костюма с холодным крысиным взглядом подавляло и лишало воли. За то время, что ушло у привратника, чтобы обдумать услышанное, Герти успел изойти по́том, то холодным, то обжигающим, а также трижды проклясть себя.

– Переведены, сэр? Я понял. Если у вас есть соответствующие бумаги, пожалуйста, передайте их мне, я вручу их начальнику отдела.

– Конечно-конечно… Сейчас.

Герти запустил руку в карман сюртука, чтоб вытащить бумажник. И обмер. Он еще не понял, что произошло, еще улыбался чиновнику, а тело уже мгновенно все сообразило. И покрылось слизкой ледяной испариной.

Бумажника не было.

Рука трепыхалась в кармане пиджака, как фокстерьер в пустой лисьей норе. Тщетно. Чувствуя, что безотчетно краснеет под внимательным взглядом чиновника, Герти проверил другие карманы. Больше для того, чтобы выгадать немного времени и привести мысли в порядок. Он неизменно носил бумажник в одном и том же кармане уже много лет.

– Ерунда какая… – пробормотал он. – Быть того не может.

– Что-то случилось, сэр?

– Представляете, какая история… Документов нет.

Где он мог обронить бумажник? Герти беспомощно зашарил взглядом по мостовой. Нет, глупость, вздор, не мог он его выронить. Никогда в жизни он не терял документов, не говоря уже о том, чтоб потерять вещь, лежащую в собственном кармане. Но где же бумажник? Какая сила заставила его пропасть? Герти попытался вспомнить все, что с ним сегодня случилось, с той поры как он вышел на палубу «Мемфиды». Автоматон в парикмахерской, безумный поезд, кеб…

Попрошайка! Герти едва не вскрикнул от досады. Попрошайка схватил его за полу сюртука, когда он ехал на парокебе! Тот самый, больной какой-то странной легочной болезнью. Герти вспомнил его сильную хватку. То-то ему показалось, что оборванец прижимается к нему слишком уж напористо! Ну конечно. Вот и ответ. Ужасный, постыдный, но совершенно объяснимый. Бумажник у него просто вытянули, как у сельского дурака на ярмарке. И исправить это совершенно невозможно. Много ли попрошаек и бездомных живет в Клифе?.. Чутье подсказывало ему, что много. И сколько из них решатся вернуть документы из украденного бумажника? К черту деньги, которые там лежали, сейчас Герти не думал об их пропаже. Он бы даже отдал все деньги до последнего пенни, лишь бы вернуть то, что лежало в другом отделении.

Именно там хранились все его дорожные документы. Официальное направление в колониальную администрацию со всеми сопутствующими визами. Рекомендательное письмо для нового места службы. Полсотни визитных карточек на прекрасной мелованной бумаге.

– У меня украли документы, – сказал Герти помертвевшим голосом. – Прямо здесь, в городе, украли…

– Очень жаль, сэр.

– И деньги.

– Без сомнения, прискорбно.

Герти ощутил отчаянье, глубокое, как угольные шахты Нью-Касла. Лишившись документов, он ощущал себя едва ли не голым под пристальным взглядом чиновника. А еще он ощущал себя самозванцем. Подобная болезненная мнительность часто преследовала Герти, подспудно мешая его отношениям с внешним миром. Достаточно было постороннему человеку бросить на него взгляд, как Герти начинал терзаться моральными муками, основания для которых рождало его собственное воображение.

К примеру, во время поездки в лондонском омнибусе Герти часто отчего-то казалось, что окружающие считают его за карманника, и он начинал вести себя еще более нервно и суетливо. Что, разумеется, привлекало дополнительное внимание к его персоне, заставляя краснеть и корчиться на своем месте.

Вот и сейчас он испытывал невыразимое смущение из-за этой глупейшей истории. Если разобраться, ничего страшного не произошло. Достаточно отправить сообщение с помощью аппарата Попова в Лондон, чтоб тамошняя администрация подтвердила его личность и притязания. С учетом разницы между Лондоном и Новым Бангором это заняло бы не более недели. Ерунда, да и только… Однако же под равнодушным чиновничьим взглядом Герти таял, точно апрельская сосулька, изнемогая от смущения.

Он уже сам себе казался дерзким самозванцем и неловким обманщиком, вздумавшим хитростью заполучить причитающееся другому место. Этот крысиный взгляд прошибал его навылет, потрошил без ножа, вываливая самые страшные и постыдные грехи. Несомненно, Герти не просто так пытался пробраться в святая святых Нового Бангора, его канцелярию. Он явно замышлял что-то худое, во вред людям, их имуществу и, быть может, даже во вред Короне…

– Пройдемте со мной, сэр.

– Что?

– Со мной. Я отведу вас к лицу, уполномоченному разрешать подобные вопросы. Надеюсь, ваше затруднение можно устранить.

– Ах да, конечно. Уже иду.

Чиновник пропустил его внутрь канцелярии. Тяжелая дверь мгновенно отрезала Герти от солнца. Внутри горели гальванические лампы, но они были так тусклы, что света, производимого ими, было явно недостаточно. Лунными пятнами свисая с потолка, они освещали лишь отдельные участки помещения, и это, в сочетании с душным и удивительно прохладным воздухом, выглядело очень причудливо. Прохлада, царящая здесь, сразу показалась Герти какой-то искусственной, словно ее нагонял из подвалов здания какой-нибудь огромный рефрижератор. Но это, конечно, было далеко от истины. Просто очень толстые каменные стены крайне неохотно отдавали холод даже под тропическим солнцем, только и всего. Зато сделалось понятно, отчего чиновник предпочитает столь несоответствующий городской жаре костюм. В любом ином он попросту рисковал бы подхватить здесь простуду, невзирая на тропическую широту.

– Пожалуйста, следуйте за мной.

Чиновник повел Герти в глубь здания. В своем траурном люстрине он был бы едва виден, если бы не бледная кожа. Двигаясь за ним в меру своей ловкости, Герти старался отделаться от мысли, что это шествие смотрится несколько зловеще. Будто призрак-провожатый ведет его внутрь склепа… Разумеется, это было еще одной из болезненных фантазий на почве невроза, однако очень навязчивой.

Внутренняя обстановка показалась Герти столь же тяжелой и неестественной. Резные деревянные панели на стенах заставляли даже просторные помещения выглядеть маленькими и тесными, да и, несомненно, излишне мрачными. Под стать им была и мебель. Здесь царствовали безнадежно устаревшие и уродливые формы предыдущей эпохи, при одном взгляде на которые Герти на ум приходила мысль о болезненно-раздувшихся глубоководных обитателях. Слишком много тяжелого дерева, кожи и бронзы. Даже сидеть на таких стульях, наверно, истинное мучение. Здешние шкафы выглядели резными саркофагами, их просвечивающее между створок темное нутро нагоняло на Герти подсознательный иррациональный страх.

Конторки и письменные столы казались пыточными орудиями вроде дыб и распространяли запах не дерева и лака, как обычная мебель, а кисловатый аромат медленного тления, свойственный заброшенным и ветхим домам. Удивительно, но, несмотря на высокие потолки, Герти ощущал безотчетное желание постоянно пригибаться, как будто камень нависал над самой головой, и оттого двигался особенно неловко и стесненно.

«Не государственное учреждение, а какой-то зловещий готический особняк, – с нервным мысленным смешком подумал Герти. – Сюда бы этого писаку, Стокера, любимца публики, автора вдохновенного чтива про румынских вампиров…[27] Еще немного, и я поверю, что в здешних чернильницах человеческая кровь, а депеши печатают на человеческой коже».

Но больше всего поразили его служащие канцелярии. Сначала Герти вовсе казалось, что, кроме него и привратника, здесь никого нет, а единственными обитателями канцелярии являются рассохшиеся предметы мебели. Но это было не так.

Пока они шли коридорами, ныряя из одного помещения в другое, столь же странно обставленное и неуютное, Герти то и дело слышал хорошо знакомый ему шелест бумаги и как будто прочие канцелярские звуки – плеск чернил, треск проржавевших пружин в глубине стульев, легкий звон стекла. Едва ли подобные звуки могли родиться без участия человека. Герти стал присматриваться и вдруг обнаружил, что комнаты и кабинеты вовсе не безлюдны.

Чиновники канцелярии передвигались бесшумно, даже половицы не скрипели под их начищенными ботинками. А останавливаясь, они сливались с фоном и предметами обстановки, делаясь едва ли не невидимыми. Все они были облачены в такие же черные люстриновые костюмы, от которых Герти сделалось не по себе. Совершенно одинаковая одежда, очень строгая и идеально вычищенная, ни дать ни взять униформа городской похоронной команды.

У всех – белоснежные рубашки, серебряные запонки и аккуратно повязанные шелковые галстуки. У всех – смазанные бриолином волосы, уложенные так тщательно, что ни единый волосок не выбивался на сторону. У всех – бледные выбритые лица, на долгие годы забывшие прикосновение солнечного света, лица подземных обитателей, скупые, острые, невыразительные. И взгляд… Показалось Герти или нет, но и выражение глаз у чиновников канцелярии было на удивление похожим. Их взгляд не пронзал навылет, как пишут обычно в беллетристике про морских капитанов, солдат и коронованных особ, он был другого свойства. Холодный и по-крысиному безразличный, он скользил с механической размеренностью по какому-то сложному алгоритму и, встречаясь с человеческими глазами, на миг замирал. В этот самый миг человеческое сердце проваливалось на пару дюймов куда-то вниз, делаясь свинцово-тяжелым, бессильное сокращаться и толкать кровь.

Чиновники работали в полном молчании. Они сидели за письменными столами, перебирая бумаги, разглядывая обрывки телеграфных лент, листая толстые пыльные тома с невыразительными переплетами. Все эти операции производились едва ли не в полной тишине, что было не только непривычно, но и противоестественно. Даже печатные машинки под их бледными пальцами работали на удивление тихо, приглушенно. Сложно было поверить, что за толстыми каменными стенами находится живой и шумный колониальный город, раскаленный солнцем, с рычащими паромобилями, живыми людьми, поющими птицами… Хорошо знакомый с ежедневной работой канцелярии, Герти ощущал себя тут не на своем месте.

Здесь никто не смеялся, не курил, не листал свежих газет. Здесь за соседними столами не обсуждали то, как Гаррис сходил в субботу на скачки и какую удивительную вещь выкинули французы на мировой конференции. Здесь не грызли между делом орешки, не стригли ногтей, не глядели в окна. Словом, жизнь канцелярии Нового Бангора выглядела выхолощенной, лишенной множества оттенков, монотонной, подчиненной безликой рациональности – и вместе с тем до крайности загадочной.

Кажется, Герти начал понимать, отчего на его расспросы относительно канцелярии жители города реагировали столь странным образом. Он провел здесь менее пяти минут, а уже чувствовал себя чрезвычайно подавленным. Совершенно невозможно было предположить, что вскоре он займет один из этих уродливых столов, а общаться придется с чиновниками, при одном взгляде на которых Герти ощущал под сердцем мятный холодок.

Его провожатый наконец остановился перед дверью.

– Прошу вас, сэр. Вам сюда.

– Благодарю. Но к кому мне обращаться?

Неудивительно, что в здешнем освещении он не заметил металлическую табличку сбоку от двери. Она гласила «Рэнсис Т. Беллигейл, второй заместитель». Табличка была совершенно ясна и в то же время абсолютно непонятна. Что за должность такая – второй заместитель? Заместитель кого? Уж не губернатора ли? И почему именно он может решить проблему Герти?

– Проходите, – сказал провожатый и удалился, не посчитав нужным что-либо добавить.

Герти ничего не оставалось, кроме как потянуть на себя дверь. Бронзовая рукоять была холодна и скользила в пальцах, а может, это сами пальцы виноваты, вспотели вдруг отчего-то…

Кабинет оказался неожиданно тесным для человека с такой табличкой. Письменный стол, пара шкафов с пыльными корешками книг, давно не помнивших человеческой руки, пара невыразительных, в серую краску, картин на стене.

– Мистер Беллигейл?

– Слушаю вас, сэр. Изложите ваш вопрос. Однако прошу покороче. Много дел.

Мистер Беллигейл оказался внешне неотличим от своих коллег. Тот же самый костюм, то же самое лицо, тот же самый взгляд. Взгляд, пожалуй, даже более неприятный. Такой же холодный, как и у прочих обладателей черных костюмов, этот взгляд проходил через пенсне в узкой стальной оправе, и стекло каким-то образом, подобно фильтру, очищало его от любого проявления человеческих эмоций, заостряло и стерилизовало.

– Здравствуйте, – сказал Герти, но голосом не Герти, а какого-то незнакомого ему косноязычного юнца. – Извините, что… Я, право, не собирался вот таким образом… Простите. Меня привели к вам обстоятельства определенного рода.

– Всех приводят сюда обстоятельства, мистер. Обстоятельствам хорошо известен этот адрес. Часто они тащат сюда самых случайных людей и нередко проявляют в этом излишнее упрямство. Но кто может спорить с обстоятельствами?

– Меня зовут Гилберт Уинтерблоссом. Я прибыл сегодня утром из Лондона.

Это не вызвало у мистера Беллигейла никакой реакции. Можно было подумать, за сегодняшний день в его кабинете побывало уже две дюжины Гилбертов Уинтерблоссомов, и по крайней мере половина из них прибыла из Лондона. Мистер Беллигейл молча смотрел на Герти. Ни малейшего интереса не было в его лице, как не было в нем и прочих, привычных человеку эмоций. Лицо было пусто, как загрунтованный холст, к которому еще не подступился художник.

– Я прибыл по вопросу службы.

– Присаживайтесь.

– Благодарю.

Кресло для посетителей здесь было всего одно, кожа на нем протерлась, а местами и потрескалась. Но Герти старался не ерзать в нем.

– Вы хотите служить в Канцелярии?

Герти померещилось, что в мертвом и невыразительном взгляде второго заместителя на миг мелькнуло что-то сродни удивлению.

– Так точно, – по-солдатски отозвался Герти, но быстро попытался взять нужный тон, непринужденный и спокойный. – Я откомандирован в Новый Бангор из лондонской канцелярии мистера Пиддлза. Возможно, он вам знаком.

– Нет, – безразлично произнес второй заместитель, не меняя выражения лица.

Герти он рассматривал с видом человека, изучающего новый, но, в сущности, ничего интересного собой не представляющий документ.

«Жуткое лицо, – подумал Герти, не зная, что еще сказать. – Демон ледяной пустыни. Абаддон. Такой, пожалуй, проглотит и не заметит…»

– Дело в том, что произошел досадный казус. Я… У меня были украдены бумаги. Я, пожалуй, сам виноват, не проявил должной осторожности. Боюсь, я оказался немного рассеян, за что и поплатился. Проще говоря, я оказался в Новом Бангоре совершенно без документов, удостоверяющих мою личность и цель прибытия. Это очень неудобная ситуация, согласен, но, полагаю, она может разрешиться при вашем участии, на что я со своей стороны чрезвычайно надеюсь.

Мистер Беллигейл сплел пальцы в замок. Мистер Беллигейл поправил на рабочем столе пресс-папье, так чтобы оно лежало идеально ровно, сообразно углам самого стола. Мистер Беллигейл поправил пенсне. Мистер Беллигейл одернул белоснежную манжету. Мистеру Беллигейлу, кажется, было решительно безразлично, о чем говорит человек в его кабинете.

– У вас нет документов, мистер… эм-м-м…

– Уинтерблоссом. Совершенно верно, сэр. У меня нет никаких документов. Украдены.

– Это ужасно.

– Несомненно.

– Человек без документов…

Взгляд мистера Беллигейла скользнул по книжной полке. Удивительно, но во все стороны не посыпались ошметки рассеченной бумаги.

– Это никуда не годится. Есть нечто противоестественное в человеке без документов. Человек без документа как человек без души. Его телесная оболочка ни на что не опирается, ничем не подкреплена. Наверно, вам ужасно неудобно находиться в подобном положении.

– Очень неудобно, – заверил Герти, немного смущенный столь философским оборотом со стороны чиновника.

– Совершенно невозможно человеку в Новом Бангоре находиться без документов. Это совершенно исключено, мистер Ун… Ум…

– Уинтерблоссом. Совершенно с вами согласен.

– Значит, вам нужны документы.

Мистер Беллигейл напоминал Герти школьного учителя, который намеренно смущает ученика, пытаясь поставить его в глупое и неудобное положение и до последнего не открывая спасительной лазейки. Его взгляд разил тщательно высчитанным излучением, выпивающим из тела силы и волю. Герти почувствовал, как медленно плавится. Еще минута в кабинете мистера Беллигейла, и в кресле останется лишь пустой костюм и шляпа, а сам Герти истечет жижей, растает, испарится. В сущности, совершенно верно: тело, не имеющее документа, всего лишь пустая оболочка, необязательная и капризная…

– Возможно, имеет смысл подать запрос из канцелярии в Лондон, – решился наконец Герти. – Тамошний аппарат подтвердит все, сказанное мною.

– Запрос… Это очень долго. К тому же телеграфная связь здесь часто капризна. Это займет не меньше недели. Есть более быстрый и надежный способ установить вашу личность.

– Неужели? Какой? – В груди Герти крохотным птенцом встрепенулась надежда.

– Мистер Лихтбрингт. Он никогда не ошибается.

– Боюсь, я с ним не знаком.

– Зато он знаком со всеми. Сейчас же и спросим его.

Мистер Беллигейл хрустнул длинными бледными пальцами, точно пианист перед началом концерта. Или, с учетом его внешности и манер, точно хладнокровный патологоанатом перед операцией.

– Итак…

Из ящика стола, досадливо скрипнувшего, рукой хозяина кабинета была извлечена небольшая обтянутая кожей коробочка. Что-то вроде школьной готовальни и размером не более бювара. В ней и в самом деле обнаружились измерительные инструменты, крошечные линеечки, циркули, еще какие-то непонятные Герти, но очень тщательно сделанные приборы, мягко отливающие серебром. Ну точь-в-точь хирургический набор, ждущий первого надреза.

Герти не успел даже испугаться.

– Позвольте?

Мистер Беллигейл оказался возле него, обхватил холодными и удивительно сильными руками его голову. Хватка была мягкой, но сопротивляться ей было невозможно, и Герти обмер в кресле.

Однако мистер Беллигейл не спешил проливать кровь.

С величайшим изяществом он стал доставать из коробочки инструменты и тут же пускать их в ход. Маленькими, ювелирно сделанными измерительными приборами он принялся орудовать над головой Герти, измеряя и записывая в блокнот множество параметров. Он измерил расстояние между глаз Герти, потом расстояние от носа до верхней губы, от одной брови до другой. Судя по всему, вычисления были очень сложны. Герти, понаслышке знакомый с системой месье Бертильона[28], заметил определенное сходство, но сам же отметил, что система мистера Беллигейла куда сложнее.

Когда с головой было покончено, измерению подверглись и руки Герти. Мистер Беллигейл с величайшей тщательностью измерил длины всех фаланг по очереди, ширину ладони и даже размер ногтей. Результаты своих вычислений он записывал каллиграфическим почерком в специальный блокнот. Герти старался не шевелиться, и это получалось у него с трудом. На прикосновение холодных пальцев мистера Беллигейла, пахнувших сиренью, но сиренью какой-то ненастоящей, фальшивой, тело отвечало мелкой дрожью.

– Наверно, это очень сложный метод? – предположил Герти.

– Не из простых.

– Столько параметров…

– Необходимо учесть как можно больше биологических факторов. Это повышает надежность. В мире не существует двух людей с одинаковыми показателями.

– Но… Я никогда прежде не был на острове. И меня не подвергали подобной процедуре. Раз так, не значит ли это, что… уф-ф-ф! – Рука мистера Беллигейла чувствительно сдавила его запястье. – То есть не значит ли это, что моей записи попросту не существует? Соответственно, не с чем сравнивать результат…

– Это будет решать мистер Лихтбрингт.

– Должно быть, он человек выдающихся способностей.

– Будьте уверены. В этом городе нет никого умнее него.

Герти не знал, чувствовать ли себя польщенным. Упоминание таинственного мистера Лихтбрингта показалось ему исполненным какой-то таинственной угрозы. Что это еще за человек, способный узнать Герти, ни разу в жизни его не видев? Судя по фамилии, немец. Спиритуал? Волшебник? Но к чему тогда столь хлопотные измерения?

Наконец мистер Беллигейл выпустил изрядно утомленного и помятого Герти. Действовал он по-прежнему очень ловко и быстро. Он придвинул к себе аппарат, который Герти считал пишущей машинкой, и очень быстро заработал пальцами по клавишам. Звуки из этой пишущей машинки вылетали совсем необычные, подходящие, скорее, какому-нибудь миниатюрному станку. Герти присмотрелся и обнаружил, что печатной машинкой это приспособление отнюдь не являлось. Клавиши у него были самого обычного образца, да и общее устройство тоже имело множество сходных деталей. Однако в этом образце совершенно отсутствовал привычный бумажный лист. Вместо него в механических недрах на специальных зажимах помещался плотный картонный прямоугольник. Молоточки «пишущей машинки» вместо обычных литер несли на конце крохотные резцы разнообразной формы. Ударяя по прямоугольнику, они оставляли на нем чередующиеся отметины, на первый взгляд кажущиеся хаотичным и причудливым узором. «Как будто эту картонку исклевали птицы», – подумал Герти, с интересом наблюдая за действиями мистера Беллигейла. Спрашивать о сути этого процесса он не рискнул. Всякий раз, когда мистер Беллигейл обращал на него свой взгляд, Герти чувствовал, как воздух, сгустившись в плотный комок, застревает у него в глотке.

– Закончено. – Мистер Беллигейл ловко вытащил картонку из аппарата. – Теперь мы проверим, есть ли совпадения в нашей базе данных.

– Это… какой-то род шифра? – осторожно уточнил Герти.

Ему стало жутковато оттого, что вся его жизнь оказалась на картоне в виде странного и немного зловещего узора.

– Шифр? Нет, ничуть. Это мемо-карта.

– Ага, – сказал Герти, ничего не поняв. – Ну конечно.

– Ее предназначение – хранить информацию. На особом машинном языке. Определяя наличие и форму отверстия, специальный считывающий инструмент способен преобразовать литеры и цифры в понятные счислительной машине символы.

Герти вспомнил парикмахера и его металлического болванчика.

– Как у автоматона?

Мистер Беллигейл отчего-то нахмурился.

– Да, – произнес он, – как у автоматона. На этой мемо-карте хранится информация о ваших биологических параметрах. Остается лишь сличить ее с прочими.

Герти посмотрел на кусок картонки с некоторым уважением. О сходстве, разумеется, говорить было излишне: наделенный самым пылким воображением художник и то не распознал бы в этой белиберде чего-то, походящего на человеческий облик. Скорее, это было похоже на результат детской проказы с ножницами. Но все же выглядело внушительно. Возможно, стоит захватить эту картонку на память? Подобрать рамку (какую-нибудь темную, палисандрового дерева) и повесить композицию в гостиной? Надо только подыскать достаточно звучное и интригующее название. Например «Мистер Гилберт Уинтерблоссом глазами автоматона». Да, так пойдет…

– И куда… куда вы поместите эту мемо-карту?

– Отдам ее мистеру Лихтбрингту. Это его работа.

– Должно быть, ему понадобится много времени.

– Не более минуты. Он очень упорен.

И второй раз Герти оказался обманут интерьером этого кабинета. Невзрачная дверка в стене возле письменного стола, которую Герти полагал стенной пепельницей или же отделением для документов, скользнула, повернувшись на петлях и обнажив свое нутро, состоящее из металлических колков, валиков, вращающихся шестерен и прочей хитрой начинки.

– Познакомьтесь с мистером Лихтбрингтом.

– Это… Это…

– Это счислительная машина, – сказал мистер Беллигейл невозмутимо, помещая между вращающихся валиком картонную мемо-карту. – Модели «Лихтбрингт IV». Самая совершенная на острове. Ей известно все и обо всех.

– Она и в самом деле так умна?

– Сорок математических операций в секунду.

Герти не знал, много это или мало, но на всякий случай уважительно кивнул.

– Подумать только! И так мала!

– О, это далеко не весь «Лихтбрингт». Скорее, что-то вроде его уха. Принимающий контур. Сам он настолько велик, что не поместился бы в этом здании, поэтому передача информации идет на расстоянии.

Герти поежился. Неприятно было наблюдать за тем, как картонку по имени «Герти Уинтерблоссом» перетирают механические безразличные зубы. Как будто ее повреждение каким-то образом могло сказаться на нем самом. Внутри его костей зашевелился древний ужас перед колдовством, совершенно, оказывается, не изжитый поколениями предков-прагматиков. Только колдовство в кабинете мистера Беллигейла отдавало машинным маслом…

«Лихтбрингт» вдруг перестал жевать картонку и издал отрывистый звонкий звук. Кажется, этот звук очень понравился мистеру Беллигейлу. Он потер руки. Это выглядело так, словно два больших бледных паука трутся друг о друга в сладострастном брачном танце.

– Кажется, наша машина нашла вас. Отлично. Посмотрим на результат.

– Простите, но я думаю, что это невозможно.

– Да?

– Я прибыл на остров этим утром. Мне кажется, совершенно невозможно предположить, что я уже знаком с этой машиной, поскольку с меня никогда прежде не снимали показания. Как и то, что в Новом Бангоре окажется человек, чье тело идеально соответствует множеству различных факторов…

Мистер Беллигейл его не слушал. Он протянул руку, и прямо в ладонь ему выпрыгнул из какого-то гнезда листок бумаги, судя по всему, еще горячий, как свежевыпеченная лепешка. Глаза мистера Беллигейла замерли в стеклянных окружностях пенсне.

– Что ж, рад известить, что ваша карточка нашлась, мистер Уизерс. Мы можем восстановить ваши документы.

– Что?..

– «Лихтбрингт» установил вашу личность, мистер Уизерс.

Герти растерялся.

– Моя фамилия Уинтерблоссом.

– Здесь написано: полковник Гай Норман Уизерс.

– Но меня зовут Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом. И я не полковник, а обычный деловод. Я никогда не состоял на военной службе!

– Вы уверены в этом?

– Еще бы!

– «Лихтбрингт» не ошибается. У него есть три проверочных контура. Совершенно исключено. За восемь лет он не выдал ни единой ошибки, мистер Уизерс.

Под взглядом мистера Беллигейла, подозрительным и испытывающим, Герти вспыхнул.

– Я никакой не Уизерс! Я даже не знаю этого Уизерса!

– В самом деле?

– Ну конечно! В первый раз слышу!

– Но при этом никаких документов у вас, как я понимаю, не имеется.

– Я уже сказал вам, что их украли.

– Вот именно. Согласитесь, очень интересное обстоятельство. И очень неожиданное.

– Я могу согласиться с чем угодно, но только не с тем, что меня зовут Уизерс! – парировал Герти с нервным, царапающим горло смешком. – Уж не думаете ли вы, что я выдаю себя за другое лицо?

Мистер Беллигейл лишь взглянул на него, и Герти понял: думает. Именно так он и считает, этот зловещий человек с тихим голосом и тяжелым взглядом. Он видит Герти насквозь, со всеми его мелкими грешками, наивной ложью и напускной уверенностью. Он видит, что этот малый на самом деле сам Гай Норман Уизерс, пытающийся обмануть государственную машину из каких-то неизвестных, но, без сомнения, зловещих намерений. И он не даст себя провести.

– У вас богатая биография, мистер Уизерс. Могу ли я предположить, что это какой-то особенный ваш трюк?

– Никакой это не трюк! – Герти позволил голосу подняться на пару тонов. Но звучности не получилось, а получился надсаженный гул вроде того, что издают треснувшие медные тарелки, соприкасаясь друг с другом. – Я вовсе не Уизерс! Я Уинтерблоссом! И всегда был им, сколько себя помню. Ваша машина, должно быть, нуждается в ремонте!

– Машины не ошибаются. Им это не позволено, мистер Уизерс. Вам стоило бы это знать. При вашем-то опыте!..

– Посудите сами, зачем мне выдавать себя за кого-то другого? Какой в этом резон?

Мистер Беллигейл не смутился.

– Не знаю, каков резон. Это меня не касается. Однако должен сообщить, что самозванцы в Канцелярии не приветствуются.

Он стоял навытяжку перед Герти, черный, угловатый, тощий, бледный, равнодушно-брезгливый, холодный, выглаженный, самоуверенный, чего-то ждущий…

Во всей этой сцене было что-то надуманное, дикое, предельно-нерациональное и странное. Герти даже показалось, что он вернулся на миг в мир своих детских кошмаров. Что вокруг него классная комната, а перед ним, худой и острый, как старая цапля, стоит учитель арифметики, мистер Ластли, и учительские глаза брезгливо шарят по его беззащитной душе. «Ну что, мистер Уинтерблоссом, извольте ответить классу, когда вас спрашивают. Значит, вы не можете сказать, отчего эти дроби именуются десятичными?» Учительские глаза, эту пару черных жуков, невозможно стряхнуть с себя. Они проникают в малейшие щели и докапываются до правды, причем правда, то ли сама по себе, то ли от их прикосновения, делается отвратительной и гадкой…

Все это морок, дурной сон, наваждение. Герти сжал зубы. Просто какая-то досадная путаница, обернувшаяся полнейшим недоразумением. Посмеяться, и только. Этот мистер Беллигейл, судя по всему, ужасно хищный тип. Такой, пожалуй, может зарезать без ножа. И в движениях его присутствует что-то хищное, резкое. Совершенно жуткий человек. Настоящий убийца. Да, без сомнения. Вот откуда этот блеск в его глазах…

Герти прочистил горло и постарался говорить сдержанно, но с достоинством и предельно официально:

– Мне очевидно, что произошла какая-то ошибка. Чтобы не подвергать себя незаслуженным подозрениям, я бы предпочел разрешить ее к нашему обоюдному удовольствию. Позвольте мне повторить, что я не являюсь полковником Уизерсом, не состою с ним в родстве и вообще с подобным не знаком. Меня зовут Гилберт Уинтерблоссом, я прибыл из Лондона, и на данный момент я, к сожалению, не могу подтвердить свою личность. Возможно, есть способ каким-то образом уладить этот вопрос?

– Такой способ существует, мистер Уизерс. Конечно же.

– И в чем он заключается?

– Я могу отвести вас к своему начальнику, секретарю Шарперу. И вы объясните все ему лично.

– Да, полагаю, это можно считать выходом, – как можно более спокойно сказал Герти.

Внутренне же он возликовал. Кем бы ни был этот мистер Шарпер, столковаться с ним явно будет проще, чем с этим странным типом. Вполне вероятно, это окажется человек рассудительный, способный слушать и здраво рассуждать. Или наоборот, испугался вдруг Герти. Может ли подобный человек существовать и работать в этом здании, где все люди представляют из себя тени, скользящие в ледяной пустоте?

– Пойдемте.

Второе путешествие оказалось не короче первого. Они поднялись по лестнице, столь старой и скрипучей, что она казалась одревеневшим позвоночником какого-нибудь древнего ящера. Миновали невыносимо душную галерею с бархатными портьерами, помни́вшуюся Герти внутренностями гигантского гроба, и проскочили еще с полдюжины кабинетов. Как и на первом этаже, здесь царила тягостная тишина, уплотнившаяся до такой степени, что сам воздух делался липким и сковывал движения. Запах чернил, казавшийся всегда Герти приятным и особенным, здесь отдавал кислотой.

По углам плыли бледные кляксы лиц, все непроницаемые, скорбно-торжественные. Герти старался не встречаться ни с кем из клерков взглядом. Он чувствовал себя крохотным воздушным пузырьком, затянутым вдруг на немыслимую глубину, в черную пасть океана, куда никогда не проникает солнечный свет. Все его естество стремилось вверх, прочь от чудовищного давления, но какая-то сила препятствовала ему. Силу эту, заточенную в старых каменных стенах канцелярии, он ощущал буквально физически.

Причудливее делалась и обстановка. Уродливая старая мебель никуда не исчезла, но в сочетании с ней все чаще встречались предметы, наличие которых в канцелярии объяснить было бы весьма затруднительно. Так, на одном из секретеров Герти заметил гипнотизирующий блеск оружейной стали. Это оказались промасленные полуразборанные автоматические пистолеты. «Что же это такое? – подумал он, отворачиваясь. – Не похоже на канцелярские принадлежности, господа. Отнюдь не похоже. Может, здешние клерки занимаются стрельбой в перерывах между работой?»

Но чем дальше они шли, тем чаще Герти ловил себя на мысли, что ему совершенно не хочется знать, чем они здесь занимаются. Видит Бог, это и так самая странная канцелярия из всех, что ему до сих пор встречались.

Наконец они уперлись в дверь. Ее толстые бронзовые полосы потемнели от времени, табличка же, напротив, была полированной и блестящей. «Лександр Шарпер, секретарь». Не указано ни отдела, ни ведомства. Герти, привыкший к четкому разделению чинов и полномочий, только вздохнул.

– Обождите здесь, – сказал мистер Беллигейл и, бесшумно отворив дверь, скрылся за ней, оставив Герти беспомощно разглядывать странную табличку.

Стоя в прохладной затхлости коридора, Герти решил потратить это время на составление короткой, но убедительной речи, чтоб с первых же слов пронять секретаря и вывести, наконец, всю эту нелепую историю в разумное русло. Это все большая ошибка, заявит он с порога. Да, именно так и стоит сказать. Сразу, только зайдя.

«Произошла большая ошибка, сэр. Видите ли, меня зовут Гилберт Уинтерблоссом, и я совершенно точно никакой не Гай Уизерс. Скорее всего, ваша счислительная машина, ваш герр “Лихтбрингт”, ошибся дырочкой или двумя, следствием чего стало это нелепое и досадное для обеих сторон происшествие. Готов вас заверить своим добрым именем и своей репутацией, достаточно надежной, несмотря на мой возраст, что ничего подобного…»

– Заходите, прошу.

Мистер Беллигейл уже был снаружи и приоткрывал для него дверь. Забыв обо всем на свете, Герти шагнул в проем. Дверь за его спиной мягко клацнула, закрываясь.

Еще толком не сориентировавшись в обстановке, не разглядев хозяина кабинета, Герти прокашлялся и решительно сказал:

– Произошла большая ошибка, сэр!

– Ни словом больше! Умоляю!

С кушетки навстречу ему поднялся хозяин кабинета. Костюм его был черным, но являл собой значительный контраст с прочими. Во-первых, пиджак был небрежно расстегнут, обнажая шелковую жилетку. Во-вторых, и покрой у него был куда свободнее, напоминая скорее цивильное платье, а не партикулярное облачение, подходящее секретарю ответственного учреждения. Правда, скроен пиджак был превосходно, ткань казалась очень мягкой и текучей, как сверкающая шерсть на черном как уголь коте. Без всяких сомнений, роскошный костюм, из украшений на котором Герти разглядел лишь скромные серебряные запонки.

– Вы совершенно правы! Произошла большая, просто чудовищная ошибка. Которая, без сомнения, целиком и полностью лежит на нашем ведомстве. Не спорьте! Я в полной мере сознаю, какое неуважение было проявлено к вам и смею вас просить только о том, чтоб вы не приняли подобное неуважение исключительно на свой счет. Бюрократия! Канцелярит! Горько сознавать это, но человек подчас становится узником бумажных замков, сам того не замечая.

– Кхм. Да, конечно…

– Подумать только, мы обшиваем наши дредноуты многослойной сталью, а ведь между тем это совершенно излишне. Самый прочный, непробиваемый и смертоносный материал, изобретенный человечеством, – это, представьте, обыкновенная бумага. О да, сэр. Самая обычная бумага.

– Без сомнения. – Герти с достоинством кивнул.

– Причем мы, жители старой Европы, еще имеем какой-то иммунитет к ее поражающим свойствам, прочие же, наивные дети Тихого океана, буквально гибнут под ее дьявольским гнетом. К югу от острова есть крошечный архипелаг… как его… ах, забыл. Населен самыми обычными полли. Полинезийцами, да, сэр. На момент их открытия экспедицией естественных наук бедняги не знали ни письма, ни алфавита. Вообразите их изумление при виде шуршащей бумаги, явившейся вместе с белыми людьми на их острова! Они видели, что европейцы – люди, обладающие ужасной силой и стоящие несоизмеримо выше их племени, – испытывают невероятное уважение к бумаге. Бумаги буквально повелевали их судьбами. Прочитав какую-то бумагу, белые люди делали страннейшие вещи. Например, безропотно передавали друг другу золото и ценное имущество. Или вызывали друг друга на дуэль. А то и вовсе исчезали в неизвестном направлении, покинув архипелаг. В бумаге заключена удивительная сила, и полли заметили это первыми. Вопрос иммунитета, сэр, вопрос иммунитета… Как оспа выкосила народы Нового Света, так наша канцелярщина завоевала этих свободолюбивых и отважных дикарей. Они исполнились к бумаге самого благочестивого, искреннего и даже исступленного почитания. В их глазах бумага стала божественным проявлением, диктующим волю всему живому. Увидев лист бумаги с чернильными символами, эти полли падали на колени и затягивали молитву. Выкинутый клочок бумаги из тамошней канцелярии, например счет за уголь или обрывок делового письма, с небывалыми почестями относился ими на специальный алтарь. Разумеется, в скором времени этот алтарь стал похож на бумажный архив колониальной администрации.

Герти с удовольствием рассмеялся. Хозяин кабинета, хитро и весело усмехнувшись, покачал пальцем.

– Дальше было не лучше. Худо-бедно этих бедолаг приучили к грамоте. Тяжелое было дело, ведь каждый, способный разбирать написанное, делался у них высшим жрецом. А любой текст, излитый на бумагу, становился священными скрижалями. Ох, видели бы вы, что творилось на архипелаге в те времена… Я самолично наблюдал, как вождь племени торжественно зачитывает своим подданным состав сапожной ваксы «Лиловый мавр», а те бьются в религиозном экстазе и рыдают. Два племени несколько лет вели кровопролитную гражданскую войну из-за разночтений в рецепте пирога с ревенем и морковью. Ну а официальным гимном еще одного племени стала матросская песенка самого непристойного содержания, записанная каким-то матросом на клочке бумаги. Да, немало островитяне натерпелись от бумаги… Мы и сами от нее постоянно страдаем, как видите.

Человек, являвшийся, видимо, самим секретарем, Лександром Шарпером, сразу произвел на Герти странное впечатление.

Был он из тех людей, что даже в зрелом возрасте, преодолев сорокалетний рубеж, остаются по-юношески живыми и подвижными. Лицо его выглядело бледным, как и у всех обитателей канцелярии, но бледностью не пугающей и болезненной, как у прочих, а вполне естественной, подчеркивающей строгий аристократизм черт и цвет зеленых, с дымкой, глаз. Небольшие черные усы были набриолинены и выровнены так тщательно, что выглядели двумя минутными стрелочками, направленными в разные стороны. Столь же тщательно оказались уложены и волосы, в проборе которых можно было заметить несколько нитей цвета потускневшего серебра.

А еще Герти быстро сообразил, отчего при виде костюма секретаря Шарпера у него возникла мысль о черном коте. Было в Шарпере что-то от этого животного. Возможно, из-за этих зеленых глаз, которые, казалось, постоянно смеялись, но в чьей глубине, как в недрах древних драгоценных камней, царил вечный холод. Этот взгляд не обжигал, не давил, но, удивительно дело, выдерживая его, Герти все более и более напрягался.

– Прошу вас, прошу! – Секретарь Шарпер протянул ему руку для рукопожатия. Хватка у него оказалась мягкой, но весьма властной, пальцы Герти буквально утонули в его ладони. – И еще раз прошу премного извинить за этот бардак. Сами знаете, колониальные хлопоты!.. То одно, то другое, и вечно всякий вздор. Я должен был послать человека к аэропорту, конечно, встретить «Графа Дерби» и помочь вам довезти багаж. Без сомнения, вы ужасно устали с дороги. Даже не представляю, каково это, провести полгода в Индийском океане!

– Простите?

– Вы мужественный человек, полковник! – Мистер Шарпер потер руки. – Признаться, я всегда следил за вашими похождениями и читал все газетные статьи, живописующие ваши невероятные подвиги. Уму непостижимо: провести полгода в утлом челне, находясь меж свирепых штормов, полинезийских дикарей и кровожадных хищников! Я восхищен вашей выдержкой, вашей отвагой, вашей верой в собственные силы. Мне всегда казалось, что джентльмен, подобный вам, должен быть истым фанатиком, послом человеческой воли и глашатаем несгибаемого человеческого разума. Это правда, что в Юго-Западной Африке вы убили льва одним-единственным выстрелом из револьвера, подпустив его почти вплотную? Удивительно хладнокровие! Удивительное!

– Я… Простите…

– Иногда я жалею, что в нашей эпохе все меньше остается людей, подобных вам, полковник! Этаких, знаете, смельчаков, вечно находящихся на фронтире цивилизации, пионеров новой эры, бесстрашно утверждающих в самых опасных уголках нашей планеты торжество прогресса. Вы и ученый, и путешественник, и охотник, и мореплаватель, и талантливый журналист… Я горд приветствовать вас в Новом Бангоре, полковник Уизерс, горд протянуть руку одному из величайших людей современности!

Только тут Герти с ужасом увидел на столе мистера Шарпера знакомый картонный прямоугольник, вывалившийся из механического чрева «Лихтбрингта».

Проклятый мистер Беллигейл! Он все напутал! И передал секретарю эту дурацкую, непонятно откуда взявшуюся бумажку! Герти мысленно застонал. Кажется, ему предстояло побороть новый виток бюрократической путаницы, уже обвившейся вокруг него тысячефутовой южноамериканской анакондой.

– Понимаете, дело в том, что…

– Это правда, что вы семь дней шли по саване, отбиваясь от племен мурси[29], имея всего одну флягу воды и копье? Помню, еще когда прочитал об этом, сказал мистеру Беллигейлу, своему заместителю: «Этот полковник Уизерс – человек непревзойденной храбрости, уникум, гордость Британии! Я бы отдал все на свете, если бы люди, подобные ему, работали в нашей канцелярии. Ваши ребята неплохо знают свою работу, но слишком уж они мрачны. Они нагоняют ужас на подданных Короны, вместо того чтоб вызывать восхищение и уважение. Неудивительно, что клерков Канцелярии сплошь и рядом именуют крысами, хоть и за глаза! Нам нужны новые люди, мой дорогой, новая кровь!» Да, сэр, именно так и сказал, слово в слово. И тут вы… Это как снег на голову! Первый в истории Нового Бангора снег!

– Извините, мистер Шарпер, но я… кхм… В некотором роде…

– Только человек, подобный вам, мог в восемьдесят шестом году найти останки печально известной экспедиции Франклина[30], мужественно преодолев все кошмары арктических широт! А уж схватка с белым медведем, поверьте, соразмерна подвигу Геракла. Ведь у вас, если не ошибаюсь, был из оружия лишь перочинный нож?..

– Боюсь, речь идет об ошибке, – сказал Герти решительно.

Только решительность его выдержала совсем немного и была почти мгновенно сметена, подобно крохотному ялику в бушующем Индийском океане, натиском мистера Шарпера.

Секретарь понимающе прикрыл глаза, позволив Герти перевести дыхание.

– И скромность! Разумеется! Что еще отличает английского джентльмена, если не скромность! Только не смейте утверждать, что газеты преувеличивают. Это ведь верно, что ваш батальон при Сим-Бунг-Ви[31] три дня сдерживал дикарей, истратив весь порох? Или тот метис в портовом кабаке Мельбурна! Неужели вы вышибли из него дух одним только левым хуком? Парень, говорят, весил триста фунтов[32], и сплошь мышцы!

– Мистер Шарпер! – взмолился Герти, не зная, как остановить этот угрожающий поток слов.

Секретарь одарил его еще одной улыбкой. Достаточно теплой, чтобы на некоторое время скрыть пугающий холодок его мерцающих зеленых глаз.

– Простите меня, полковник. Не так часто мне удается увидеть живую легенду. Представьте только мое потрясение, когда мистер Беллигейл сообщил о вашем намерении. Служить в Канцелярии!.. Мог ли я мечтать о чем-то подобном? Вы ведь обратились именно по вопросу службы, верно?

Мягкие манеры мистера Шарпера обладали свойством гипнотизировать, подавлять волю. Герти казалось, что вокруг него вьется огромный черный кот с шелковистой шерстью, но под этой шерстью явственно чувствовались бритвенно-острые когти, которые в любой момент могли выскочить подобно лезвию складного ножа. Шарпер улыбался, но глаза его оставались внимательны и холодны. Шарпер двигался мягко и плавно, как в бесконечном танце, но грациозность его была хищной и тоже какой-то животной, подобно грациозности благодушного, но в то же время свирепого, сознающего свою силу зверя.

– Верно, – промямлил Герти, совершенно не представляя, как разрушить эту закрутившуюся вокруг него чертовщину. – Именно по вопросу службы. Но позвольте заметить, что…

– Вот и превосходно! Господи, я чувствую себя окрыленным, словно из метрополии мне в поддержку прислали бронепалубный крейсер. – Мистер Шарпер вновь мягким кошачьим движением потер руки. – С вами Канцелярия сможет работать по-настоящему. Полковник, вы даже не представляете, как ваш опыт и талант нужны нам. Сейчас в Новом Бангоре не самые простые времена. Когда-то Канцелярия была идеальным механизмом, все шестерни которой работали словно единое целое. Но механизм, как вы, наверно, заметили, уже немного поизносился. Соединительные муфты забились маслом, валы сточились… Люди уже не испытывают к Канцелярии прежнего уважения. А ведь Канцелярия – сердце города! Однако же с каждым годом качать кровь становится все сложнее. Все больше на нашем добром острове происходит всякого рода досадных событий, иногда самого дурного толка.

– В самом деле? – вяло уточнил Герти, ощутив, что от него требуется реплика.

– О да, – вздохнул секретарь. – Уличная преступность побила все предыдущие рекорды, того и гляди придется отправлять в чертов Скрэпси морскую пехоту!.. Да и в других районах не лучше. В Коппертауне множатся аварии, что ни день, взрывы и пожары в цехах. Пока что это похоже на производственные случайности, но еще немного, и мне придется предположить худшее – саботаж!

– Ужасно.

– Если бы только это! Рыбаки – еще одна наша проблема. В последнее время они совершенно потеряли страх. О, я всегда говорил, что именно рыбаки превратят этот город в помойную яму, и, можете не сомневаться, их ряды все ширятся. Про угольщиков и не говорю… Они шляются по улицам среди бела дня и плевать хотели на все наши усилия! Да, сэр, нам в Новом Бангоре как никогда нужен энергичный и бесстрашный человек вроде вас, полковник. Вы-то мигом приструните всех этих негодяев, не сомневаюсь.

– Да-да, конечно, – пробормотал Герти, чувствуя себя сбитым с толку и растерянным, подобно моряку, в мгновение ока утратившему все возможные ориентиры, поскольку компас его показывает сущую бессмыслицу.

Он еще мог понять, какую опасность представляют для острова заводские аварии в Коппертауне, но рыбаки? Угольщики?.. Им-то чем удалось прогневать здешнюю Канцелярию?

– Но вы наведете здесь порядок, полковник. Как минимум возьмете этого подлеца Уинтерблоссома. Пусть почувствует на своей шее вашу прославленную хватку!

– Кого? – вскинулся Герти. – Что?..

Мистер Шарпер удивленно взглянул на него.

– Ах да, вы же не знаете. Последние новости, мне донесли с четверть часа назад. Кажется, у нас в Клифе объявился психопат-убийца. Зовут его Гилберт Уинтерблоссом. Не слышали? Удивительно самоуверенный и наглый преступник. Кажется, он вознамерился затмить своего британского коллегу, Джека Потрошителя. И выбрал для этого Новый Бангор.

Герти почувствовал, как его желудок примерзает к позвоночнику.

– Как вы сказали? – пробормотал он, причем нижняя челюсть отчего-то стала заедать, как у несмазанного автоматона. – Уинтерблоссом?

– Именно так, полковник. Тело нашли в одной из подворотен Клифа, совсем свежее. Подлец вскрыл его, как студент-медик лягушку. Гадкое зрелище. Внутренностями украшены фонарные столбы, требуха свисает с решеток… Должно быть, в самом аду подобным образом украшают театральную сцену для представления. – Шарпер коротко хохотнул. – И с этим тоже придется разбираться Канцелярии. Не можем же мы доверить подобный казус полиции, согласитесь.

– Но… Позвольте… Откуда стало известно имя убийцы?

– Ах, это… Очень просто, полковник. Убийца настолько самонадеян, что не считает нужным сохранять инкогнито. Он сам представился нам, как самовлюбленный актер дьявольской пьесы. Во рту у несчастного покойника была оставлена визитная карточка некоего мистера Гилберта Натаниэля Уинтерблоссома. Как вам подобный цинизм? Что-то новое, верно?

– Ужасно, – совершенно искренне сказал Герти, внутренне цепенея подобно мумии тысячелетнего фараона, чувствуя, как отмирает каждая клеточка тела. – Просто неописуемо.

– Вот-вот! Этот психопат, судя по всему, чувствует себя весьма вольготно в моем городе. Но мы займемся им, как полагается! Я немедленно извещу всех. Полицейских, сыщиков, штатских агентов, осведомителей, кондукторов, инспекторов и офицеров. К вечеру имя этого Уинтерблоссома коснется каждого уха в Новом Бангоре. А дальше… У нас есть способы добраться до правды. Куда более эффективные, чем у полиции, полковник. Очень надежные.

Мистер Шарпер усмехнулся, и усмешка эта сверкнула в полумраке кабинета подобно мелькнувшему в подворотне бандитскому ножу. Герти бы непременно шарахнулся в сторону, если бы не был парализован от головы до пят.

Все это дурной сон, твердил он себе, болезненное буйство воображения. В нормальном мире не случается подобных историй с нормальными людьми, это какой-то небрежный анекдот, придуманная историйка из числа тех, что приятели рассказывают друг другу. «Вообразите себе, был один тип, деловод из Лондона. Он отправился в Новый Бангор, это где-то в Полинезии, и там, вообразите себе, его вздернули на виселице! Да нелепый случай, казус, имя перепутали… Ну и шуму было!»

– Словом, вам будет чем здесь заняться, полковник. – Мистер Шарпер одним мягким шагом оказался возле письменного стола и стал что-то быстро писать. – Я прикажу немедленно начать оформление бумаг. Выдам вам колониальный паспорт, удостоверяющий личностью и полномочия. Кстати, о полномочиях. В каком чине вам угодно служить?

– Эм-м… Честно говоря, я не задумывался об этом. – Слова Герти приходилось выжимать из себя, как из высохшей губки.

– Отлично. Тогда назначим вас… Руководителем первого отдельного межведомственного комитета по специальным вопросам при юридическом аппарате территориального департамента. Как вам это?

Герти промычал что-то неразборчивое.

– Вот и превосходно. Прошу вас, держите паспорт. Сам перевод займет некоторое время. Сами понимаете, извечный канцелярит… Придется выправить спешным делом множество бумаг. Но, я думаю, через день или два мы уже сможем принять вас официально и в новом чине. Судя по багажу, вы еще нигде не остановились?

– Признаться, нет. По прибытии сразу направился в Канцелярию.

– В этом полковник Уизерс! – Мистер Шарпер одобрительно кивнул, глаза сверкнули. – Сразу рвется в бой! Что ж, если вам нужно место, могу посоветовать служебный пансион нашего ведомства. Бесплатный для служащих и более чем комфортно обставленный. Вам там понравится. Сейчас, обождите минуту, я выпишу направление.

Против этого мгновенно воспротивилось все естество Герти. Ему представился служебный пансион, полное подобие здание Канцелярии. Сумрачный, темный и пугающий, полный все тех же зловещих и бледных призраков. Проводить в их обществе дни и ночи напролет?! Герти чуть не закашлялся.

– Простите, мистер Шарпер, – торопливо сказал он, – полагаю, я собственноручно разрешу вопрос временного жилья. Уверен, в Новом Бангоре отыщется подходящая мне гостиница или меблированная комната.

– В этом можете не сомневаться, здесь полно гостиниц. Как вам будет угодно, полковник, как вам будет угодно. Отдыхайте после дороги, гуляйте по городу, обвыкайтесь. Канцелярия незамедлительно уведомит вас, как только бумаги будут оформлены. О, я уже предвкушаю нашу совместную работу! Кажется, в Новом Бангоре настают новые времена, а?

– Пожалуй, – кисло улыбнулся Герти. – Думаю, уже настали.

– Нужен тост! – провозгласил мистер Шарпер вдохновенно. – Да и вам не помешает промочить горло, а? Одно мгновенье! Я даже знаю, чем вас угостить.

Он распахнул изящный шкаф, в котором обнаружилась целая батарея пузатых бутылок, глядящих своими тупыми артиллерийскими стволами в потолок. Проворные пальцы с ухоженными ногтями забарабанили по пестрым этикеткам.

– Вермут? Портвейн? Нет, не то… О, я вспомнил! Кажется, я знаю, чем могу угостить такого гостя. Я где-то читал, что вы презираете все мягкие напитки, предпочитая им неразбавленный ямайский ром. И, должен сказать, у меня случайно как раз осталась бутылка самого настоящего ямайского рома семьдесят восьмого года. Я слышал, вы пьете его неразбавленным? Вкус настоящего мужчины!

Герти выдавил из себя улыбку. Улыбка получилась вялая и жалкая, как мертвый мотылек.

– Я… Кхм, знаете ли, да. Глупая привычка.

– О, в ней нет ничего удивительного. Я слышал, только благодаря неразбавленному рому вы спаслись в той эквадорской экспедиции, когда всех вокруг разил брюшной тиф.

Мистер Шарпер плеснул рому в два стакана толстого стекла. Плеснул щедро, на три пальца. Жидкость была цвета болотной мути, и Герти мгновенно испытал изжогу, едва лишь взял протянутый ему стакан. От одного только запаха обожгло носоглотку.

– За вас, полковник! – Мистер Шарпер торжественно поднял стакан. – За ваше прошлое и будущее и за новые великие свершения!

– И за Новый Бангор, – вставил Герти поспешно.

– Ну разумеется! За оплот Ее Величества в Тихом океане! Прозит, как говорят немцы!

Герти мужественно отхлебнул из стакана, постаравшись сделать это движение нарочито расслабленным и пренебрежительным. Эффект превзошел все его ожидания, даже самые безрадостные.

Ямайский ром ошпарил кислотой нёбо и вышиб из глаз едкие злые слезы. Потом провалился в пищевод, и Герти показалось, будто в его желудок, надсадно ворочаясь, протискивается раскаленная ядовитая змея. Прошло по меньшей мере десять секунд, прежде чем судорожное подрагивание челюстей ему удалось превратить в полноценный вздох, но и после этого в голове продолжало гудеть, как в жестяном котелке, по которому хорошенько приложились камнем. От проглоченного пойла все внутренности разом агонизировали, а в желудке, судя по всему, собрались раскаленные пары, выброс которых в окружающее пространство грозил сжечь без следа весь секретарский кабинет.

Герти никогда прежде не пил неразбавленного ямайского рома и не имел ни малейшего представления о его составе. Можно было предположить, что этот напиток состоит из равных частей осиного яда, царской водки[33], одеколона и зловонного жевательного табака.

– Ух! – Шарпер немного порозовел после выпитого. – Это вызывает уважение, полковник. Меня точно лошадь в живот лягнула. У вашего любимого напитка очень тяжелый характер.

– Я… кх… привык, знаете ли… кх-кх… – Герти отчаянно пытался не закашляться, в животе все еще тлели обжигающие уголья, глаза слезились. – Это… кх-кх… Все из-за брюшного тифа, конечно… Отличное средство.

Мистер Шарпер отставил стакан, поправил легким движением галстук.

– Может, у вас есть какие-то вопросы? Постараюсь ввести вас в курс дела. Я давно уже заметил, что в метрополии подчас царят самые невероятные представления о нашем колониальном быте. Некоторые вещи, совершенно здесь обыденные, на другом конце земли кажутся невероятными. Честное слово, я не шучу. Не стесняйтесь спрашивать, полковник.

Герти задумался. Задавать вопросов не хотелось, хотелось быстрее покинуть страшное здание и общество мистера Шарпера, выдохнуть из легких застоявшийся там канцелярский воздух, полный смертельно опасных миазмов и невидимого тлена. Хотелось отдышаться, окатить лицо чистой ледяной водой, взглянуть в собственное отражение и задать ему один-единственный вопрос: «Ну и как ты влип в это, Гилберт Уинтерблоссом?..»

Герти попытался придумать какой-нибудь важный вопрос, но в голову ничего не шло. Перхающий угольной пылью воришка, автоматон, странные типы из Канцелярии, какие-то рыбаки…

– Что такое безумный поезд?

Шарпер улыбнулся, словно и ждал именно этого вопроса. Впрочем, конечно же, ждал.

– Уже встречали?

Герти вспомнилось хрипящее стальное подземное чудовище, прокладывающее себе путь, клокочущее от ярости, раскаленное, дребезжащее ржавыми цепями…

– Эм-м… Мельком.

– Они не так опасны, как кажется. Просто надо держаться от них подальше. И ни в коем случае не заходить в такой поезд.

Герти был совершенно уверен в том, что не зайдет в такой поезд, даже если платформа будет кишеть разъяренными голодными ягуарами.

– Но что они такое?

– Один из странных капризов Нового Бангора. Своего рода аномалия. Полли считают, что безумные поезда одержимы духами земли. Мол, духи земли считают оскорбительным железные машины, которые движутся сквозь земную твердь. Можно подумать, для них это что-то вроде досадливых паразитов, – Шарпер искренне рассмеялся, – поэтому духи вселяются в поезда и подчиняют их своей воле. Но это, конечно, дешевая мистика, не свойственная реалистам вроде нас. Подземные духи! И это на закате просвещенного девятнадцатого века!

– Действительно, звучит очень нелепо, – согласился Герти.

От выпитого рома голова делалась все легче и легче. Грохот превратился в мягкий шелест, подобный звукам прибоя.

– Это все из-за металла. Я так считаю. Вы читали об эффекте Беккереля?[34]

– Не уверен. Это ученый?

– Выдающийся физик, – подтвердил Шарпер. – Занимался изучением особого излучения различных веществ. Я поверхностно знаком с его трудами, читал во французских журналах. Он полагает, что это излучение – следствие невидимой ядерной реакции в веществе. Под воздействием подобного излучения живые организмы, а также и прочие химические элементы, зачастую приобретают странные и непредсказуемые свойства. Я думаю, здесь дело именно в эффекте Беккереля. Вероятно, в металле, из коего построены некоторые локомотивы, содержится повышенное количество какого-то особого вещества, которое исподволь влияет на машинистов в кабине. Они ведь проводят там долгое время, изо дня в день…

– Что с ними происходит?

– Они становятся единым целым со своей машиной.

Герти уставился на Шарпера, пытаясь понять, серьезен ли тот.

Секретарь был серьезен. Дымчатые зеленые глаза смотрел в упор, немного насмешливо, но не смеялись.

– В каком смысле?

– В самом прямом из всех смыслов. Они врастают в локомотив, а тот делается частью их собственного тела. Мне приходилось наблюдать за тем, как разделывают безумный поезд. Вы, конечно, человек стальных нервов, полковник, а мне, признаться, было не по себе. Паровые трубы врастают в человеческое тело, как хоботы паразитов. Не разобрать, где сталь, а где живая плоть. Мышцы обвиваются вокруг патрубков и змеевиков, кости врастают в рычаги. Человек и машина становятся единым организмом. По их общей кровеносной системе циркулируют раскаленная кровь и пар. Весь корпус локомотива меняется изнутри, приобретая пугающие формы. Он живой и неживой одновременно, если вы понимаете, о чем я. Корпус прорастает нервными окончаниями и даже какими-то костными новообразованиями, истекает желчью и лимфой. Судя по всему, в момент окончательной трансформации существо, образованное из человека и машины, испытывает колоссальную боль. Такую, что она сводит его с ума. Безумные поезда не умеют рассуждать, полковник. Они просто мчатся, сея разрушения, пока есть рельсы. А потом мчатся и без них.

Герти отчего-то захотелось выпить еще немного неразбавленного ямайского рому.

– То есть оно живое? – уточнил он.

– Живое, безумное и очень злое. Именно так. По счастью, безумных поездов не так много. Прежде их хватало… Но мы установили машинистам сокращенные смены, кроме того, их регулярно обследуют врачи. Многих удается спасти до того, как слияние достигло необратимой фазы. Но если нет… – Шарпер щелкнул пальцами. Щелчок получился хлесткий, жутковатый. – Перекрываем пути, закрываем станции, выставляем специальные ловчие команды. Чаще всего безумный поезд удается обезвредить до того, как он наделает дел. Специальные, знаете ли, цепи, гальванические ловушки… Похоже на загон свирепого хищника. Вы с вашим опытом быстро к этому привыкнете.

Герти ощутил легкую дурноту.

– Привыкну? К этому?

– Конечно. Вы же полковник Уизерс. Держу пари, через полгода безумные поезда будут дрожать, услышав это имя!

От его энтузиазма у Герти заныли зубы.

– Кстати, раз уж речь зашла… – он кашлянул, – мне бы хотелось узнать, чем именно мне предстоит заниматься в Новом Бангоре. Очертить, так сказать, спектр обязанностей…

– Как чем? Вы же будете руководителем первого отдельного межведомственного комитета по специальным вопросам при юридическом аппарате территориального департамента!

– Да, я знаю. Но я не вполне понимаю, что за этим кроется.

– Еще успеете вникнуть в нашу субординационную систему. А пока не думайте об этом. Считайте, что вы просто работаете на Канцелярию. Свыкайтесь с нашим колониальным бытом и порядками, изучайте газеты, акклиматизируйтесь…

– Но чем, в таком случае, занимается здешняя Канцелярия?

Шарпер улыбнулся. Мягко, даже покровительственно. И в его зеленых глазах сверкнуло что-то такое, отчего Герти окатило изнутри холодной волной.

– Все знают, чем занимается Канцелярия, полковник, – промурлыкал мистер Шарпер. – Все знают…

И подмигнул ему.

Часть 2

Метод Тьюринга-Уинтерблоссома

Обычный здравый смысл – самый лучший из всех смыслов. Будь верен ему, и он даст тебе самый разумный совет. До каких только нелепостей не доходит человек, когда воображение и предрассудки в нем побеждают разум и, торжествуя, ведут его потом за собою, как пленника в оковах.

Стэнхоуп, Филип Дормер, 4-й граф Честерфилд

Герти готов был поклясться, что время замедлило свой ход. Что в огромные невидимые часы, контролирующие извечный бег времени, насыпалось порядком сору, отчего их сложный механизм заедает, а стрелки почти не двигаются.

Находиться долго в одной позе было трудно, особенно в столь неудобной позе. Тело быстро затекало, и кости начинали ныть, как у столетнего старика. Герти время от времени шевелил плечами и переступал с ноги на ногу, чтоб разогнать кровь, но все равно ожидание давалось ему тяжело. Привалившись к двери гостиничного номера, он глядел в крохотную щелку, образованную немного отошедшей рассохшейся доской, и старался дышать широко открытым ртом, производя как можно меньше шума.

В таком положении, уподобившись статуе, он стоял уже четыре часа. Карманный «Беккер» говорил ему это совершенно однозначно. Но Герти чувствовал себя так, словно провел здесь, в прихожей своего гостиничного номера, уже как минимум сутки. Положительно, ничто так не утомляет человека, как ожидание. Вот отчего ожидание виселицы служит последней пыткой приговоренному к казни. Герти ждал не последнего рассвета, но мука эта к трем часам пополудни стала настолько невыносима, что он начал колебаться, малодушно размышляя, не разумнее ли бросить все это.

«Ты дурак, Гилберт Натаниэль Уинтерблоссом, – сказал он себе беззвучно. – Ты самый беспросветный, круглый и самонадеянный дурак на всем этом острове, а может, и во всей Полинезии. Когда ты умрешь, а это, несомненно, случится достаточно скоро, тебе наверняка поставят памятник жители Нового Бангора. Где-нибудь на площади Брайбус, возле мраморного Короля Дика[35]. На памятнике будет написано: “Самому безнадежному дураку к востоку от Гринвича”. Чайки будут гадить твоей статуе на голову долгие, долгие, долгие годы…»

Он услышал негромкий скрип и мгновенно напрягся, сам обратившись в подобие статуи. Без сомнения, звук этот донесся из гостиничного коридора. Приникнув к щели и смахивая с нее пыль дрожащей от возбуждения ресницей, Герти увидел, как медленно отворяется дверь соседнего номера под цифрой «17». Когда она открылась полностью, стала видна фигура мистера Иггиса. Она была знакома Герти до последних мельчайших деталей, возможно, даже тех, о которых он сам не подозревал. На мистере Иггисе был его обычный мешковатый костюм в мелкую серую полоску. Очки мистер Иггис надел так же, как надевал обычно выходя из номера, они болтались на самом кончике его небольшого носа. Словом, все в мистере Иггисе было совершенно обычным, точно таким же, каким было вчера, позавчера или неделю назад. Включая выражение лица мистера Иггиса. Точнее, отсутствие всякого выражения.

Мистер Иггис был одной из тех вещей, что само Время создает в качестве ориентира, межевого знака, над которым не властно течение. Он был самим воплощением постоянства. Если бы мистер Путешественник из новомодного романа мистера Уэллса[36] запустил свой чудесный аппарат, установив точкой прибытия двухсоттысячный год до Рождества Христова, вздумав посетить Океанию в те времена, когда ей правили ужасные ящеры, нет сомнений, первым делом он нос к носу столкнулся бы с мистером Иггисом, выходящим из своего гостиничного номера.

Мистер Иггис совершенно равнодушно посмотрел перед собой (Герти, сглотнув, на миг отшатнулся от своей щели), небрежно поправил галстук и закрыл дверь. Щелчок повернувшегося в замке ключа, и мистер Иггис уже движется по гостиничному коридору, размеренно переставляя ноги.

Герти не шевелился до тех пор, пока не услышал, как скрипит под чужими ногами лестница. Лестница в «Полевом клевере» была старой, так что каждая ее ступень стонала на свой лад. Без сомнения, мистер Иггис уже спустился в гостиничный холл. Если так, время действовать.

Герти открыл дверь своего номера. Руки были чужими, непослушными, так что замок не сразу поддался. Несколько минут простоял, ожидая, в коридоре. Ему постоянно мерещилось, что лестница заскрипела вновь, что вот-вот возникнет в коридоре долговязая фигура мистера Иггиса в его извечном костюме в мелкую серую полоску. Но Герти был в коридоре один.

«Смелее!» – скомандовал он сам себе.

Смахнув рукой пот (удивительное дело, лоб казался раскаленным, а пот на нем – ледяной), он скользнул к двери соседнего номера под цифрой «17». Ключ, заранее зажатый в пальцах, отказывался лезть в замочную скважину, и Герти потратил добрых полминуты, прежде чем услышал лязг открытого замка. Дверь номера почти бесшумно отворилась, обнажая обиталище мистера Иггиса, его пустую раковину, временно оставшуюся без хозяина.

Герти крадучись шагнул внутрь. Собственное сердце билось так громко, что хотелось, приложив ладонь к груди, приглушить его, чтоб не привлекло внимание швейцара. А то и вовсе выпрыгнет прочь из груди…

Обстановка не интересовала Герти. Она ничем не отличалась от обстановки его собственного номера, да и всех прочих номеров «Полевого клевера». Меблировка была спартанской: кровать, шкаф, письменный стол, лампа и трюмо составляли все внутреннее убранство. Герти распахнул шкаф и обнаружил, что тот совершенно пуст. Ни костюмов, ни сорочек, ни даже белья. Это его не удивило, он ожидал чего-то подобного. Пуст был и письменный стол, который Герти торопливо и неумело обыскал, в ящиках нашлись лишь канцелярские скрепки и немного пыли. Осталось последнее.

Запустив руки под кровать, Герти вытащил наружу вместительный пузатый саквояж. Саквояж был потертым, с поблекшим от времени кожаным брюхом, явно чем-то плотно набитым. Этот миг был самым тревожным. Нащупывая непослушными руками застежку саквояжа, Герти ощущал себя так, словно разряжал взведенную и готовую ко взрыву адскую машинку. В любой момент в коридоре могли раздаться мерные шаги мистера Иггиса.

Саквояж распахнулся. Герти двумя руками развел металлические челюсти, чтоб взглянуть на его содержимое. И сдавленно охнул:

– Святой милосердный Боже!..

* * *

Гостиница «Полевой клевер», в которой Герти проживал без малого две недели, не стремилась соответствовать своему названию. Полевым клевером здесь никогда не пахло, а пахло паркетным воском, пылью, мылом, крахмалом, свежими тостами, краской и старым деревом, словом, так же, как пахнет обыкновенно во всех лондонских гостиницах средней руки. Гостиницы Нового Бангора, как выяснилось, в этом отношении почти ничем не отличались.

Гостиницу эту Герти сравнил бы с пожилой дамой, уже не молодящейся, не пытающейся обмануть незнакомца иллюзорными чарами давно минувшей юности, но блюдущей своеобразный кодекс приличия, утвержденный женским обществом за многие века.

Бронзовые ручки здесь чистили еженедельно, зато портьеры собирали в себе столько пыли, что иной раз можно было чихнуть, лишь задев их плечом. Номера были скромны, но скромностью не жалкой и стеснительной, а чопорной и достойной, как выходной туалет старой девы. И два шиллинга в день были вполне подходящей платой за подобную честность.

Гостиница представляла собой трехэтажное здание из светлого камня, которое по-хозяйски расположилось между прочими домами на Фробишер-стрит. У нее даже был свой швейцар – темнокожий великан в красной, как гвардейский мундир, униформе. Мимо него Герти каждый раз проходил с некоторой опаской. Швейцар определенно относился к тем, кого офицер с «Мемфиды» именовал «полли», – кожа цвета какао, массивная челюсть и жесткие черные волосы делали всякую ошибку невозможной.

Как Герти уже успел заметить, полинезийцы в целом обладали вполне правильными чертами лица, и многих из них, пожалуй, можно было бы даже назвать привлекательными, если бы не излишне острые скулы, наводящие на мысль о чем-то дикарском. Красота полинезийцев была красотой грозной, варварской, какой-то первобытной и вместе с тем благородной. Это была красота прирожденных воинов. Всякого полли легко было представить в леопардовой шкуре, потрясающим копьем на берегу какого-нибудь тихоокеанского острова, хрипло рычащим и обагренным кровью, даже когда тот был облачен в платье европейского покроя или рабочий комбинезон.

Швейцара же Герти безотчетно сторонился с первого дня пребывания в гостинице. Если прочие полли были похожи на воинов, благородных в своем природном невежестве, этот смахивал на самого настоящего головореза. Сбитый так плотно, что казался состоящим из одного лишь мяса, без костей, хрящей и внутренних органов, он денно и нощно занимал свой пост у входа в гостиницу. Стать у него была гориллья, швейцарскую форму наверняка пришлось шить на заказ, огромные руки свисали едва ли не до колен. Да и лицо было вполне соответствующим. Тяжелый взгляд из-под полуопущенных век, перебитый не единожды нос, упрямо выдвинутый вперед подбородок-подкова… Его домом явно был не полный дикой красоты остров Тихого океана, а мрачные подворотни Клифа. Швейцар никогда не открывал рта, но всякий раз провожал Герти взглядом, от которого у того ёкала печенка.

«Экая горгулья, – подумал о нем Герти в первый же день. – Явный бандит, которого взяли в швейцары. Уж не знаю, насколько хорошо он отпугивает от гостиницы неприятности, удивительно то, как он еще не отпугнул всех клиентов…»

Впрочем, мысли о грозном швейцаре теперь занимали голову Герти весьма редко. Хватало и без них неприятных вещей. Если разобраться, ситуация складывалась весьма не радужного свойства, и, размышляя о ней, Герти все более падал духом, что лишь усиливалось одиночеством и вынужденным бездельем.

Во-первых, он, по сути, на правах самозванца оказался в чужом теле. И ладно бы еще каком-нибудь невзрачном, так нет, его угораздило превратиться в полковника Уизерса. Что это за тип, Герти и сам толком не знал, но из отдельных фактов, ставших ему известными, можно было сделать вывод: полковник Уизерс – личность весьма неординарная, эксцентричная, а к тому же еще и рисковая. Герти не желал быть полковником Уизерсом, совсем напротив, был бы рад восстановить свое законное имя, но возможности для этого пока не видел. Находиться в чужой шкуре было ужасно неудобно, даже унизительно. Должно быть, подобным образом ощущал себя швейцар-полли, вынужденный носить узкий и жмущий мундир.

Вслед за этим «во-первых» шло столько разных, по-своему отвратительных производных, что Герти стискивал зубы. Для начала: что вы будете делать, мистер Уинтерблоссом, если настоящий капитан Уизерс явится в Новый Бангор? Вполне возможно, он выкроит денек между африканским сафари и экспедициями в гвинейские джунгли, чтоб посетить этот уголок Полинезии, и что тогда? Что сделает этот джентльмен, увидев дерзкого самозванца? Судя по тому, что успел узнать о Уизерсе Герти, ничего хорошего не произойдет. Пожалуй, полковник попросту вытащит свой громоздкий армейский «кольт» и застрелит самозванца прямо посреди улицы. Разве что немного задержится, чтобы снять с него скальп. Герти отчего-то был уверен, что у настоящего полковника Уизерса должна быть неплохая коллекция скальпов.

Позорного разоблачения можно было бы, впрочем, опасаться в любом случае. Мистер Беллигейл, к примеру, определенно представлял опасность. Он знал истинное имя Герти, но по какой-то причине не принял его всерьез, вероятно, расценив в качестве грубой шутки или розыгрыша. Про мистера Беллигейла Герти вообще старался лишний раз не вспоминать. Молчаливый чиновник в черном похоронном костюме обладал сверхъестественной способностью проникать в чужие мысли. Достаточно было лишь подумать о нем, как весь окружающий мир подсвечивался серыми оттенками и делался невыносимо-отвратительным, как затхлые внутренности Канцелярии.

Гораздо хуже то, что он, Герти, сам принял эти навязанные ему правила. Он, Герти, собственной дрожащей рукой вывел в книге постояльцев отеля «пол. Г. Н. Уизерс», и подпись эта равнялась подписи под собственным смертным приговором. Теперь он уже не сможет утверждать, что произошло досадное недоразумение, путаница, ерундовая история. Теперь он самый настоящий самозванец, личность злонамеренная и априори виновная. Но мог ли он поступить иначе? Ему пришлось уведомить Канцелярию об отеле, в котором он остановился, не мог же он записаться Уинтерблоссомом! Это тем более вызвало бы много неприятных вопросов.

Ладно, убеждал себя Герти, разглядывая в окно своего гостиничного номера медленно плавящиеся от зноя улицы Нового Бангора, может, скандального разоблачения каким-то образом удастся избежать или оттянуть его на какое-то время. Допустим. Допустим, что настоящий полковник еще много лет не посетит Новый Бангор, а мистер Беллигейл вообще не от мира сего и попросту забыл про Герти. Допустим. Но что же тогда, господа?.. Выходит, ему придется остаться самозваным полковником? Жить под чужим именем, под чужой – и ужасно неприятной – личиной?.. Сколько же он выдержит? Это же не театр, не постановка, а он, Герти, не профессиональный актер и не разведчик. Сколько времени он сможет рядиться под человека, которым не является? Или ему так до самой смерти и придется носить шкуру «пол. Г. Н. Уизерса»? Какая нелепость!

«Во-вторых» было не легче, а на ум приходило иной раз даже раньше. Его собственное имя было похищено. Причем не приезжим недотепой, а каким-то безжалостным, бесчеловечным, а то и безумным убийцей, промышляющим в Новом Бангоре. Это пахло уже по-настоящему скверно. Человек, выдающий себя за Гилберта Уинтерблоссома, потрошит людей, нарочно забавляясь, прямо на улицах! Визитная карточка в зубах!.. Шарпер прав, это не простой жест. Это вызов, это презрительный плевок в лицо полиции города. А еще ловкий и циничный трюк.

Герти пытался вспомнить лицо того попрошайки, что вытянул у него портмоне. Пытался, и не мог. В тот момент он был слишком удивлен и напуган, а лицо попрошайки покрывали обильные разводы грязи. Даже увидь его Герти при свете дня посреди улицы, и то едва ли узнал бы. Запомнился лишь странный кашель и вылетающая изо рта черная угольная пыль… Шарпер говорил что-то про проклятых угольщиков, которые шляются по улицам, некстати вспомнилось Герти. Уголь, угольщики… Нет, ерунда какая-то. Этот человек не выглядел так, будто торговал углем. Скорее, он выглядел так, будто имел привычку съесть кусок-другой хорошо пропеченного антрацита вместо бифштекса…

Страшнее всего делалось при мысли о том, сколько еще в портмоне оставалось визитных карточек. Если каждая из них будет помещена в закостеневший рот мертвой жертвы, Новый Бангор надолго запомнит мистера Уинтерблоссома…

Третья проблема, мучившая Герти, выглядела совсем несерьезной на фоне предыдущих, но оказалась на удивление досадной. Она тоже касалась его портмоне. В украденном портмоне лежали все его деньги. Чек на двадцать фунтов стерлингов, а также банкноты на десять, и еще несколько шиллингов мелочью. Мелочь Герти, следуя советам опытных путешественников, еще на палубе «Мемфиды» пересыпал в карман – на почтовые марки, газеты и сигареты. Выйдя из Канцелярии и с невыразимым облегчением вдохнув свежий воздух, он тщательно пересчитал монеты. Выходило одиннадцать шиллингов и двадцать пенсов. Весьма скромная сумма в его ситуации, пришлось признать Герти. Почти ничтожная. Оказавшись в подобном положении в Лондоне, Герти не колеблясь выписал бы чек, но здесь все было совсем иначе… Увидев его имя на чеке, банковский клерк мигом кликнет констебля, и отправится мистер Уинтерблоссом в казенное учреждение, визит в которое, вероятно, не будет стоить ему ни единого пенни, только вот затянется на долгое время. А то и… Говорят, бюрократия и крючкотворство, делающие судебную систему метрополии грузной и тяжеловесной, еще не добрались до колоний Ее Величества, оттого правосудие чинится здесь с похвальной быстротой. Бывает, судья еще поправляет очки на носу, пытаясь понять суть обвинения, а какой-нибудь расторопный джентльмен уже прикладывает к твоей шее пеньковый галстук, пытаясь сообразить, какой длины понадобится веревка…

Номер в «Полевом клевере» обошелся Герти недорого, два шиллинга в день. Одиннадцати шиллингов хватило бы ему, чтобы провести здесь пять дней. Но Герти не думал, что придется провести в гостинице столько времени. Он чувствовал, что по горло сыт Новым Бангором. Сыт, как человек, пообедавший на три фунта стерлингов в привокзальном буфете и теперь испытывающий ужасное несварение желудка вкупе с изжогой. В общем, пребывал он в том состоянии, когда всякий поневоле захочет промокнуть губы салфеткой и поднять руку, подзывая официанта со счетом.

Он собирался покинуть остров настолько быстро, насколько это представится возможным.

– Долго пробудете здесь, полковник Уизерс? – вежливо спросил консьерж, вписывая его имя в специальный журнал.

– Возможно, день или два. Кстати, могу я обратиться к вам за справкой?

– Конечно, сэр. Что вас интересует?

– Какие суда отправляются из Нового Бангора в ближайшее время?

– О, это легко, сэр. Четырнадцатого мая отходит «Герцогиня Альба», идущая в Хёнкон[37]. Двадцать шестого «Дымный» отправляется в Кейптаун. Если не ошибаюсь, в начале июня еще должен быть рейс на Борнео…

– А «Мемфида»? – торопливо спросил Герти. – Она ведь еще в порту?

– О нет, сэр, уже отчалила.

– Так быстро? – изумился Герти.

– Насколько я знаю, она заходила лишь загрузиться водой и углем. Такие суда не проводят в Новом Бангоре много времени.

– Я думал, она заберет с собой и пассажиров.

– «Мемфида» не перевозит пассажиров, сэр, это грузовой корабль.

– Однако именно на нем я прибыл из Лондона.

– Возможно, сэр. – По лицу консьержа было видно, что он не собирается спорить, даже если постоялец начнет утверждать, что не далее как вчера прибыл с планеты Марс на старом зонте.

– А до четырнадцатого мая…

– Ни одного пассажирского корабля, сэр.

– Но сегодня только восемнадцатое апреля, – заметил Герти обескуражено. – Значит ли это, что почти целый месяц у Нового Бангора не будет сообщения с метрополией?

– Весной у нас мало кораблей, сэр. Но дважды в неделю из аэропорта отходит «Граф Дерби», он делает регулярные рейсы до Веллингтона и Канберры. Очень комфортный дирижабль, сэр, лучший в своем роде.

О комфорте Герти не задумывался, он согласен был рассмотреть любой способ убраться с острова, даже если это будет гнилая коряга, болтающаяся на волнах. Но возможностью выбора он, судя по всему, не располагал. Новый Бангор ничего не мог ему предложить. Клочок земли среди океана стал казаться Герти самой настоящей тюрьмой, отрезанной от всего цивилизованного мира надежнее, чем если бы их разделяла решетка закаленной стали.

– Записать ваш номер до пятнадцатого мая? – почтительно уточнил консьерж.

– Я… Запишите его, скажем, на три дня. Не хочу загадывать надолго.

– Совершенно разумно, сэр. Никому не дано знать, что случится через три дня.

Прозвучало немного зловеще. Настолько, что Герти, погрузившись в размышления самого мрачного толка, рефлекторно дал консьержу пять пенсов на чай. Что в его положении было весьма неразумно.

– Благодарю, сэр. Кстати, если вы желаете отобедать, в нашей гостинице имеется прекрасный ресторан на первом этаже. Собственная кухня, современная стеклянная веранда, прекрасное обслуживание, повар из Берлина.

– Возможно, позже, – сказал Герти, перебирая в кармане оставшиеся монеты. – Я успел плотно позавтракать. Прикажите отнести мой багаж в номер.

Оказавшись в номере под цифрой «16», Герти бросил на стол котелок и, как был, прямо в пропыленном саржевом сюртуке повалился на кровать. В номере царила удушающая жара, липкая, как объятья тропической лихорадки. Постельное белье было жестким от крахмала.

Герти, уткнувшись лицом в подушку, приглушенно застонал.

* * *

На следующий день, едва проснувшись, Герти поспешил привести в порядок костюм и мысли. Если первое вполне ему удалось при помощи воды и платяной щетки, то со вторым обнаружились некоторые сложности. Мыслей было много, они разбежались во все стороны, как беспокойные тараканы из-под поднятого сундука, и теперь крутились на месте, отказываясь следовать в едином направлении.

Герти вспомнился мистер Пиддлз, секретарь лондонской канцелярии. Этот благообразный седой джентльмен отличался аккуратностью, возведенной в немыслимую степень, и чопорностью особы королевских кровей. Молодые деловоды шутили, что канцелярии он достался в наследство от предыдущей эпохи вместе с мебелью, пишущими машинками и арифмометрами. Всегда невозмутимый, прилежный и собранный, он передвигался по своим канцелярским владениям подобно капитану по крейсерской палубе.

«Будьте последовательны, джентльмены, – поучал он, благосклонно наблюдая за рутинной работой своих помощников. – И помните, что корень всякой проблемы лежит в ее хаотическом свойстве. Будучи упорядочена и разделена на части, проблема уже не видится столь серьезной. Попробуйте это на практике».

Герти стиснул зубы. Все проблемы мистера Пиддлза сводились обыкновенно к отсутствию свежих пишущих перьев или путанице, возникшей в нумерации входящей корреспонденции. Доводилось ли ему находиться за тысячи миль от дома под чужим именем, шейными позвонками ощущая холодок висельной петли?..

Герти горько корил себя за вчерашнюю опрометчивость. Разумеется, ни за что нельзя было соглашаться объявлять себя этим самым Уизерсом. Без сомнения, он сам сунул голову в петлю. Надо было спорить до последнего, требовать составления протокола, отстаивать свое честное имя. Назвавшись Уизерсом, он сам же и подписал себе приговор. Теперь ни один судья Британии не даст за его жизнь и ломанного пенни.

«Что вы говорите, мистер Уинтерблоссом?.. Вы сознательно приняли имя другого джентльмена, под которым и попытались устроиться в Канцелярию? Это было после того, как полицейские нашли в Клифе беднягу с вашей визитной карточкой во рту? Что?.. Ах, это досадное стечение обстоятельств? А позвольте спросить, мистер Уинтерблоссом, под каким именем вы поселились в гостинице? Под чужим? Вот как? Поразительно!..»

Ему следовало предпринять то, что предпринимают обычно разоблаченные аферисты, оказавшиеся в затруднительном положении. Ему следовало немедленно бежать с острова.

Мысли Герти двинулись проторенной тропой и уперлись в то же препятствие. Он был заперт в Новом Бангоре. Без денег не купить билета на корабль, а будь даже у него деньги, следующего предстоит ждать едва ли не месяц! Разумеется, за это время все выплывет на поверхность… Нет, бежать, бежать немедля! Вернуться в Лондон; там, в окружении знакомых ему людей, заручившись их порукой, вдали от страшной Канцелярии и ее мрачных жрецов в похоронных костюмах, он будет в безопасности. Надо лишь найти способ.

Совет мистера Пиддлза разбирать всякую проблему на составляющие оказался действенен. Следуя ему, Герти сделал ряд умозаключений, вышедший весьма коротким и, к его собственному огорчению, крайне однозначным.

Для того чтобы бежать с острова, нужно купить билет на корабль. Для того чтобы купить билет на корабль, нужны деньги. Именно этого у него и не имелось. Оставшись с жалкими грошами в кармане, без знакомых, друзей или покровителей, он не сможет наскрести на билет. Даже если он проберется тайком на какой-нибудь корабль, подобно мальчишке, желающему удрать юнгой, нет никакой гарантии, что его не арестуют после того, как все откроется, и не вернут обратно в Новый Бангор, теперь уже в кандалах. А то и попросту швырнут за борт где-нибудь посредине Тихого океана…

«Думай, – приказал себе Герти ожесточенно. – Где бы можно было раздобыть денег в твоем положении?..»

Как полковнику Уизерсу ему положено жалование от Канцелярии, но только когда он сможет им распорядиться? Ведь он не работал ни единого дня, бумаги только оформляются. Разве что явиться в Канцелярию и, сославшись на сложные обстоятельства, попросить аванса?.. Герти задумался. План был не самый плохой, но грозил расширить список его мнимых преступлений, прибавив к нему мошенничество с денежными средствами. Как знать, может, именно сейчас Шарпер и Беллигейл советуются насчет него, делясь своими подозрениями? «Какой-то очень уж подозрительный этот полковник, а? Как будто весьма молод для такого послужного списка. А это странное желание служить в Канцелярии?.. Что-то с ним как будто бы не так…» А тут еще он, Герти, собственной персоной является в Канцелярию и просит ссудить ему денег! Нет уж, это чистейшее безрассудство.

Ресторан в «Полевом клевере» оказался неплох, Герти отдал ему должное. Большой, просторный и светлый, изобилующий стеклом и легкой бамбуковой мебелью, он прямо-таки приглашал в свои недра, из которых распространялся запах поджаристого бекона, кофе и гренок. Герти вспомнил о том, что ничего не ел со вчерашнего утра. К тому же если он не позавтракает в гостинице, это, чего доброго, может вызвать подозрения. А подозрения – это последнее, что требуется человеку в его положении.

В ресторане оказалось весьма безлюдно, судя по всему, «Полевой клевер» нынешней весной переживал не лучшие свои времена. Коридор второго этажа, в котором располагался его собственный номер, казался необитаем, по крайней мере Герти заставал в нем лишь гостиничную обслугу. Поэтому он не удивился, обнаружив в ресторане один-единственный занятый столик.

За ним восседал джентльмен средних лет, облаченный в старомодного покроя костюм в мелкую серую полоску. На лице у джентльмена располагались очки в массивной роговой оправе, из-за толстых стекол которых глаза джентльмена выглядели парой равнодушно плещущихся в аквариумах рыб. Судя по всему, джентльмен не был голоден. Он читал «Серебряный рупор Нового Бангора», отставив в сторону недопитую чашку чая, и выглядел до крайности отстраненным. Во всяком случае, не обернулся на звук шагов. Даже сидя в ресторане, он не снимал мягкую фетровую шляпу с полями.

– Доброго утра, – сказал ему Герти, решив вести себя предельно естественно и даже искренним образом улыбаясь. – Кажется, сегодня нас ждет прекрасная погода, а?

Человек в костюме в серую полоску взглянул на Герти через газету. Возможно, тон Герти показался ему неуместно жизнерадостным: снаружи «Полевого клевера» медленно разливалась тропическая жара, гостиничные вентиляторы натужно скрипели, отчаянно пытаясь сделать воздух внутри хоть немного пригодным для дыхания. Ничего не ответив, он опять склонился над газетным листом. Это показалось Герти немного невежливым.

– Если верить барометру в холле, перемен не предвидится, – продолжил Герти самым непринужденным тоном, устраиваясь за соседним столом. – Ох уж этот тропический климат!

В этот раз джентльмен «Серая полоска» даже не удостоил его взглядом. Пробормотал что-то нечленораздельное и вновь углубился в чтение. Это несколько обескуражило Герти, привыкшего полагать ни к чему не обязывающий разговор о погоде самой естественной и обычной вещью между малознакомыми джентльменами. Может, он и в самом деле сказал какую-то глупость? Или?.. Или он, Герти, выглядит так подозрительно, что джентльмен в очках нарочно не обращает на него внимания. Ну конечно. Никто не разговаривает с подозрительными личностями. А он, Гилберт Уинтерблоссом, нынче самая подозрительная личность на всем острове.

Герти торопливо занял место за соседним столиком и сделал заказ. Легкий завтрак, ничего лишнего. Газету? Да, вполне. «Луженую глотку»? Как-как? Ах, так у вас в Новом Бангоре прозвали «Серебряный рупор»? Да, будьте добры. Отличная погода, неправда ли? Да, барометр на месте, сам заметил… О да, благодарю.

На застекленной веранде мелькнул швейцар, тот самый полли с перебитым носом и в красном гвардейском мундире. Он бросил на Герти быстрый внимательный взгляд, от которого того едва не подкинуло на стуле, и спешно удалился. Швейцар этот с самого начала казался Герти очень зловещим типом, даже несмотря на его лакейское облачение. Неужели и он что-то подозревает? Настоящий душегуб, и как только такого приняли в приличный отель? Не иначе бывший преступник, отброс общества вроде тех, что он видел в подворотнях Клифа. Хищник каменных джунглей, как именуют таких господа беллетристы. С таким, пожалуй, надо держать ухо востро, иди знай, чего ожидать. То ли заложит его Канцелярии как самозванца, то ли сам попросту ткнет ножиком в темном переулке…

От подобных мыслей Герти потерял аппетит и поданный ему с похвальной поспешностью завтрак ел безо всякого удовольствия. Чай показался ему слишком крепко заваренным, а бекон – излишне жирным.

Джентльмен за соседним столом все так же равнодушно читал газету. Он делал это настолько механически, что выглядел каким-то хитрым устройством, созданным специально для чтения газет. Он не фыркал, не цыкал зубом, не восклицал с усмешкой: «Ну вы только гляньте, что делает этот шкодник Феликс!»[38] или «Снова Бэтси приходит второй в этом месяце!» – словом, не делал ничего такого, что обыкновенно делает всякий джентльмен, читая газету, и что составляет, как известно, половину удовольствия от чтения.

Герти попытался отплатить ему тем же, развернув свою газету, но чтение не шло. Заметка о восстании Хосе Марти на Кубе не вызывала никакого интереса, как и злосчастный Канал кайзера Вильгельма, о котором, кажется, считали своим долгом тысячекратно протрубить все газеты мира. Ничего интересного не вынес Герти и из местных новостей. В театре давали «Данаю» Софокла, в больницу доставили трех отравившихся рыбой бездомных, а полиция продолжала поиски грабителя по прозвищу Жэймс-Семь-Пуль, чье местонахождение по-прежнему оставалось неизвестным.

Новый Бангор все еще казался Герти бесконечно чужим, незнакомым и даже пугающим. Это был не его город, это было что-то совершенно ему непривычное, выстроенное по непонятным законам и действующее по неизвестным принципам.

Странный, странный, тысячу раз странный город…

Разочаровавшись в чтении, Герти стал украдкой рассматривать своего соседа, хоть в этом и не было никакой необходимости. Лицо его было строго и сосредоточенно, как у чиновника, читающего какой-то в высшей степени важный документ. Такой не улыбнется, понял Герти, и не фыркнет. Может, он так замкнулся исключительно из-за его, Герти, общества? Увидел рядом с собой подозрительного типа, самозваного полковника, вот и делает вид, что не замечает ничего вокруг. Герти внутренне напрягся. Даже показалось на миг, что на него сквозь стекло снова смотрит горилла-швейцар. Ни в коем случае нельзя вызывать подозрений. Нет сомнений в том, что консьерж, стоит ему узнать о странном постояльце, поставит в известность кого надо. Кого? Здешний Скотланд-Ярд? Нет. Герти сглотнул. Каким-то образом он почувствовал, что если консьерж снимет телефонную трубку, то звонить он будет не в полицию. А куда? В Канцелярию. Да, без сомнения. «У меня тут в шестнадцатом номере объявился один тип, – скажет он в трубку, скаля неровные, как у всех каннибалов, зубы. – Ведет себя весьма странно. Назвался полковником Уизерсом». – «Как интересно, – промурлычет в ответ мистер Шарпер, сверкая своими жуткими глазищами. – Уизерс, вы говорите?..»

Желудок обдало изнутри холодом, словно вместо горячего кофе Герти проглотил залпом полную тарелку виши-суаз[39]. Надо вести себя так, чтобы не вызывать подозрений. Чтобы выглядеть предельно естественно, этаким расслабленным путешественником, служащим в отпуске, поверхностным и компанейским парнем. Из тех, что цепляются с глупыми разговорами, испытывают чужое терпение и тратят чужое время.

– Вы слышали, – обратился он к соседу весьма развязным тоном, – канал-то имени кайзера Вильгельма достроили. Удивительное дело! Кто бы мог поверить, что им это удастся?

Равнодушные рыбы, помещавшиеся у серого джентльмена на месте глаз, поднялись от газеты и несколько секунд взирали на Герти. Потом вернулись в изначальное свое положение, ничуть при этом не изменившись.

– Да, – сухо сказал джентльмен, – удивительно.

– Ширина, между прочим, немногим больше ста ярдов[40]. Это, пожалуй, будет с половину Темзы!

– Вполне вероятно.

– Вот что можно назвать настоящим техническим чудом. Европа – колыбель технической революции. И поверьте мне на слово, скоро из этой колыбели выберется нечто такое, что навсегда изменит привычные нам мировые устои! Близится время новых атлантов!

– Да-да.

– Хотя знаете, здесь, в Новом Бангоре, тоже есть что посмотреть. Я имею в виду все эти здешние локомобили и прочие интересные вещи. Просто удивительно, что технический прогресс, даже оказавшись на таком удалении от центров науки, продолжает неустанно вертеть шестерни!

– Конечно.

– А вы, кажется, здесь недавно? – Герти решил, что разговор лучше строить на основе диалога, что предполагает хоть какую-то активность иной стороны. – Надеюсь, не помешал вашему уединению? Просто я заметил, что у вас почти нет загара.

Загара у джентльмена с газетой и в самом деле не угадывалось. Кожа у него была плотной и почти совершенно без морщин, она выглядела сухой, как у пустынной ящерицы.

– Я здесь недавно, – подтвердил джентльмен, все еще пытаясь закрыться газетой.

– И я тоже. – Герти улыбнулся, надеясь, что улыбка получилась располагающей и открытой. – Прибыл сюда по службе вчера. Вы ведь тоже по службе, я угадал?

Джентльмен коротко склонил голову.

– Да. По службе.

– Так я и думал. Впрочем, ничего удивительного. Кто еще поедет сюда, за край света, из праздного интереса, верно?

– Совершенно верно.

Джентльмен отвечал монотонно, и голос у него был негромкий, с глубокой хрипотцой, напоминающей хруст ножа, елозящего по старой сырной корке. Судя по всему, джентльмен недавно перенес серьезную простуду, что было удивительно в тропическом климате.

– Извините, забыл представиться. Гай Уизерс. Полковник Гай Уизерс.

Джентльмен несколько секунд глядел на протянутую руку, словно не знал, что с ней делать. Наконец он осторожно протянул свою узкую кисть. Рукопожатие у него было осторожное, медленное, даже неловкое, будто он боялся причинить Герти боль.

– Меня зовут Иггис.

– Очень приятно, мистер Иггис. Так по какой части вы служите?

– Торговый агент, – медленно сказал джентльмен, поправляя очки.

– Никогда бы не подумал, что вы агент, признаться. Скобяные принадлежности? Музыкальные инструменты?

– Почти угадали.

– Значит, вы здесь в командировке?

– Вроде того. Изучаю рынок сбыта.

– Удачно?

– Более или менее.

«Этот парень настоящий сухарь, – подумал Герти, пытаясь экспромтом придумать тему для разговора. – Кажется, из него невозможно вытащить более пяти слов за раз. Интересно, что продает его компания? Надеюсь, не сборники комических новелл. Компании, пожалуй, придется прикрыть свое предприятие на этом острове, если заведовать им будет подобный тип».

Впрочем, долго думать ему не пришлось. Мистер Иггис поднялся из-за стола с поспешностью, которая вполне могла показаться невежливой в приличном обществе.

– Прошу меня извинить, – сказал он хрипло. – Вынужден вас оставить. У меня есть срочные дела.

– Понимаю. Не смею вас задерживать. Не встретиться ли нам здесь же, скажем, за ужином? Вы пробыли в Новом Бангоре больше меня, наверняка у вас найдется что рассказать?

Мистер Иггис молча пожевал губами.

– Едва ли это возможно. Признаться, я буду крайне занят этим вечером.

– Тогда, может, завтра?

– Да. Конечно. Возможно. Приятного дня.

Мистер Иггис удалился. Однако, к удивлению Герти, направился он не к выходу из гостиницы, а к лестнице в номера. Его тощая спина, обтянутая костюмом в мелкую серую полоску, маячила еще несколько секунд. Герти, сам не зная отчего, глядел на эту спину, пока она не скрылась за пыльной портьерой. Похоже, этот мистер Иггис не самый общительный тип в «Полевом клевере». Это было досадно.

Герти рассчитывал в непринужденной беседе, укрепленной, быть может, парой стаканов горячего грога, уточнить некоторые детали быта на острове. А пожалуй, если отношения сложатся надлежащим образом, еще и разузнать, что из себя представляет Канцелярия. То, что говорить на тему Канцелярии в Новом Бангоре не любят, он уже понял, как и то, отчего ее клерков не особо жалуют, за глаза именуя крысами.

Но ему нужно было знать больше. Какого рода это учреждение? Управляется ли оно секретарем Шарпером или есть чины повыше? Каковы канцелярские полномочия? В этом деле помощь британца, тоже вынужденно погруженного в странную среду Нового Бангора, могла оказаться весьма полезной. Однако мистер Иггис явно не относился к компанейским людям. Если так, Герти не собирался ему навязывать свое общество. Может, в этот странный период своей жизни он и оказался беглым преступником, но не перестал от этого быть джентльменом!

Пустое пространство ресторана стало мниться Герти другой планетой, населенной столами и стульями, где он сам был случайно занесенным извне существом. Закончив с беконом и кофе, он, даже не осведомившись о десерте, спросил счет. Тот был незамедлительно подан услужливым официантом в белых перчатках. Увидев сумму, Герти погрустнел. За половину шиллинга в Лондоне он мог бы получить приличный обед из трех блюд в придачу с пристойной сигарой. Но выбирать в его положении не приходилось.

– Кажется, сейчас у вас не очень-то много постояльцев, – заметил он, расплачиваясь и поневоле отмечая, какой ущерб его капиталу принес один-единственный завтрак.

– Верно, сэр. Весной на острове, как правило, мало приезжих.

– Отчего так?

– Слишком жаркий климат, сэр, апрель на дворе. Летом их обыкновенно больше[41].

– Вот как? И сколько же человек сейчас обитает в отеле?

– Один момент… Если не ошибаюсь, менее десяти.

– Так мало?

Это известие порадовало Герти. Именно нечто подобное ему и требовалось, маленькая гостиница на отшибе. Здесь появление легендарного полковника Уизерса вызовет наименьшее внимание, а значит, и риск разоблачения будет минимален.

– Офицеры из Адмиралтейства предпочитают останавливаться в «Соленой бороде», она классом повыше и возле моря, – пояснил официант, убирая со стола приборы. – Если кто из чиновников, такая публика предпочитает «Лаварье» или «Старый фламандский». Там и кухня получше, и увеселения всякого рода. А промышленники и агенты – те обычно селятся в «Олд-Касле», оттуда ближе до даунтауна[42] в Айронглоу, да и магазинов кругом больше.

– Некоторые агенты и в «Клевере» останавливаются, как видно, – сказал Герти. – Не такой уж у вас и медвежий угол.

– Простите, сэр?

– Да вот мистер Иггис, с которым я успел познакомиться за завтраком. Он тоже торговый агент. Но остановился в «Полевом клевере». Джентльмен, что сидел возле меня.

Лицо официанта, хранившее до такой степени вежливо-непроницательное выражение, что выглядело маской из папье-маше, немного прояснилось.

– Ах, мистер Иггис. Да, он остановился у нас еще третьего дня. Не любит городскую суету и специально подыскал гостиницу потише.

– Агент, который не любит суету? Как по мне, это что-то вроде кота, что не любит сливок, – не удержался Герти. – Как же он работает?

– Не знаю, сэр. Он почти не выходит из гостиницы, большую часть времени проводит у себя в номере. Простите, я могу быть вам чем-то полезен?

– Нет, спасибо.

– Тогда доброго дня вам, сэр. На обед у нас ожидается превосходный пирог с ревенем и почками.

* * *

Удивительно, но жизнь в «Полевом клевере» показалась Герти не менее выматывающей и утомительной, чем бесконечное трехнедельное плавание на борту «Мемфиды».

Несмотря на то что здесь не было ни шатающейся палубы, ни запаха скипидара и копоти, ни макрели, Герти ощущал себя так, словно вновь очутился во власти всеподчиняющих океанских течений, неумолимо влекущих его в неизвестные дали.

Сняв номер, Герти в тот же день уведомил по телефону Канцелярию о своем местопребывании на тот случай, чтобы с ним могли связаться, как только бумаги окажутся оформлены. Мистер Беллигейл, чей голос, переданный посредством телефонного кабеля, казался еще более безэмоциональным, заверил Герти, что свяжется с ним незамедлительно.

Однако дни тянулись за днями, а консьерж не спешил звать полковника Уизерса из шестнадцатого номера к телефонному аппарату. Раз в несколько дней Герти, поборов затаенную дрожь, звонил в Канцелярию сам и делано-небрежным тоном осведомлялся о ходе оформления. В любое время суток из телефонной трубки звучал голос мистера Беллигейла, неизменно повторяющий одно и то же. «Бумаги оформляются. Нет нужды беспокоиться. Господин полковник немедленно получит уведомление, как только все документы будут надлежащим образом составлены, занумерованы и подшиты. Необходимо учредить в штате новую должность, отразить ее в формулярах и табелях, подготовить соответствующие приказы и распоряжения. Такого рода вещи невозможно сделать мгновенно. Да-да, проявите великодушно терпение, полковник, я обязательно свяжусь с вами, как только что-то переменится…»

Несколько раз, почти отчаявшись, Герти пытался связаться даже с мистером Шарпером, однако сделать это оказалось не проще, чем отыскать ночью черного кота в угольном чулане. Мистер Беллигейл с прискорбием отвечал, что секретаря нет на месте или же он крайне занят. Конечно, Герти всегда мог отправиться в Майринк, чтобы отыскать секретаря самолично в древнем, похожем на склеп, здании Канцелярии. Но всякий раз при мысли об этом Герти испытывал холодный, как прикосновение утопленницы, озноб и малодушно давал задний ход, возвращаясь к привычному пассивному ожиданию.

Как он и ожидал, «Полевой клевер» не мог порадовать своих немногочисленных постояльцев по части развлечений. Он не знал ни шумных пирушек, ни концертов, ни карточных вечеров – его обитатели, казавшиеся Герти деловитыми и беспокойными жуками, торопились покинуть его ранним утром, а возвращались обыкновенно лишь к вечеру. Облаченные в почти одинаковые деловые костюмы, сшитые, казалось, у одного и того же портного, они второпях глотали завтрак, не обращая, кажется, никакого внимания на вкус, и спешили отправиться по своим делам, чтобы вечером заявиться обратно уставшими и выжатыми, как лимоны, из которых выдавили всю мякоть.

Так что единственными звуками, которые на протяжении дня напоминали Герти, что здание обитаемо, был редкий скрип половиц под ногами консьержа да гул вентиляторов. Уже на второй день эта симфония показалась Герти невыносимой, тем более что хоть как-то разнообразить свое пребывание в «Полевом клевере» ему не удавалось. Книг в отеле не держали, найти компанию для карточной партии нечего было и думать, и даже вид из его номера открывался столь невзрачный и непримечательный, что приятнее бы было смотреть на какую-нибудь писанную маслом картину.

Немало досаждала и жара, к которой Герти все еще не был привычен. Утро в Новом Бангоре начиналось необычайно рано, часов в шесть, после чего щедрое солнце южного полушария заливало номер ослепительным светом, совершенно невозможным для человека, привыкшего к ровному климату Британии. Солнцу требовалось немногим более часа, чтобы сделать воздух, обычно прозрачный и невидимый, подобием густого вара, текущего, казалось, по стеклам и подоконникам и столь густого, что легким требовалось немало усилий, чтоб вобрать его в себя.

Герти попытался было столковаться с прочими постояльцами, но был вынужден оставить эту затею. Занятые своими делами, вечно спешащие, на Герти они глядели с заметной неприязнью, как на бездельника, которым он, в сущности, и являлся. Он попросту выпадал из их компании, как лишняя деталь, не желая держаться, выпадает из собранного механизма. Он был здесь чужим, ненужным, и постояльцы «Полевого клевера», должно быть, каким-то образом это чувствовали, поскольку в большинстве своем принимали единодушное решение избавить Герти от своего общества. Стоило ему лишь показаться на горизонте и завести разговор о погоде или Канале кайзера Вильгельма, как они, кисло улыбнувшись, стремились удалиться, пожелав ему доброго вечера или доброго утра – по ситуации. Для одних он был слишком молод, для других – слишком скучен, для третьих слишком навязчив, и, увы, для всех вместе взятых не представлял никакого интереса.

На третий день он стал ощущать себя так, будто был не только приговорен к заключению зловещей Канцелярией, но и начал отбывать срок. Собственный номер все больше казался ему тюремной камерой, а муки неизвестности вкупе с вынужденной бездеятельностью делали существование невыносимым.

– Еще день взаперти, и я рехнусь, – сообщил Герти зеркалу, откуда на него глядел явственно-нервический тип, бледный и осунувшийся, крайне похожий на беглого преступника. – Мне надо развеяться. Небольшой моцион положительно скажется на самочувствии… Что ж, только это, пожалуй, и остается. Буду идти стопами своего невольного тезки-полковника, посвящу себя исследованию, разве что довольствоваться придется не джунглями и ледниками, а куда более тривиальной местностью…

С этого дня он стал исследовать Новый Бангор.

Первые его прогулки были недалеки и осторожны, как вылазки к источнику воды, окруженному племенами аборигенов-каннибалов. Город все еще вызывал в нем смутную тревогу, которая отчего-то никак не могла рассосаться. Странный, пугающий, непонятный город. Неправильный. Именно это слово приходило ему на ум всякий раз, когда он думал о Новом Бангоре. Неправильный город. Какой-то… Дальше его мысль обыкновенно буксовала.

Город, построенный в неверном порядке, как часы, собранные пьяным часовщиком. Но если часовщик перепутает шестерни и пружины, часы просто-напросто не пойдут. Не могут пойти по всем законам механики и физики. В этом и заключалось различие с Новым Бангором. Этот город жил и, похоже, ничуть не ощущал своего отличия от обычных колониальных городов. Здешние недра сотрясали безумные поезда, продирающиеся сквозь камень. По улицам разгуливали автоматоны. А над всем населением безраздельно властвовала таинственная и зловещая Канцелярия. И, судя по всему, никому такой уклад жизни не казался странным.

«Я буду исследователем, – решил Герти, оправляя костюм для прогулки. – Исследователем в мире непознанного и странного. Быть может, первым настоящим исследователем Нового Бангора. Если мне все это не мерещится, как знать, может, этим исследованием я заслужу славу не меньшую, чем у полковника Уизерса».

Через несколько дней он уже относительно сносно ориентировался в городе, по крайней мере мог отличить тяжеловесную, пышущую фабричным дымом громаду Коппертауна от унылых однообразных пейзажей Лонг-Джона, а кирпичный и шумный Форсберри – от неторопливого, замкнутого в себе Редруфа.

Поскольку больше ему ничего не оставалось, Герти целые дни проводил на улицах города, подчас неожиданно для себя оказываясь едва ли не на противоположном его краю. Этот город умел удивлять, умел мастерски менять свой облик, умел скрываться за множеством масок, каждую из которых Герти рассматривал с интересом не праздного туриста, но исследователя. Шаг за шагом он постепенно расширял ареал своего обитания, знакомясь со все новыми ликами Нового Бангора.

Айронглоу встретил его обилием магазинов. Казалось, стены домов здесь сделаны из сплошного стекла, столько в этом районе было витрин. Лавки, рестораны, аптеки, массажные салоны, магазины европейского платья, музеи, винные ресторации, крохотные японские чайные, бакалеи, книжные магазины, цирюльни, табачные лавки, бильярдные, прачечные, швейные мастерские, ломбарды, букмекерские конторы, клубы, карточные залы, картинные галереи, банки, пабы – удивительно было, как в одном городе умещается столько заведений, в которых можно потратить деньги.

Количество всевозможных искусов здесь было настолько велико, что Герти на всякий случай переложил оставшиеся деньги в самый дальний карман, иначе обязательно бы поддался соблазну манящих вывесок и отведал бы «тонизирующий тройной мятный чай по рецепту новозеландских дикарей» или приобрел бы фунт «прекрасного душистого табаку южных широт, не уступающего виргинскому». Кончилось тем, что из Айронглоу Герти позорно бежал, преследуемый по пятам зазывными криками хозяев всевозможных лавочек.

Олд-Донован поразил его своей старой готической архитектурой. Бледный и молчаливый, он примостился на окраине Нового Бангора, хотя когда-то, в незапамятные времена, считался его центром. Сложные каркасные своды, внушительные и одновременно трогательные в своей показной монументальности, узкие шпили, гротескные контрфорсы и стройные колоннады – все это настраивало на меланхолический лад. Однако долго там находиться Герти не решился. От старого камня веяло холодом даже в жаркий день, безлюдные улицы навевали мысли о городах-призраках, покинутых своими обитателями, а слепые маскероны[43], выступающие из стен, казались заточенными в каменную толщу людьми.

Миддлдэк живо напомнил Герти лондонские пригороды. Непосредственный, живой, никого не стесняющийся, он показался Герти насмешливым крестьянином, завалившимся на кровать прямо в грязных сапогах и покуривающим трубочку. Здесь хлопали на веревках простыни, здесь жены громогласно ругали своих ленивых мужей, здесь пахло керосином и горелым жиром, здесь прямо на улицах паслись козы, а чумазые дети беззаботно возились в дорожной пыли.

Клиф оказался вовсе не таким угрожающим, каким виделся по прибытии. Он был бедным, обтрепанным, пахнущим водорослями, гнильцой и остатками пищи, исторгающим в грязный, полный угольной гари воздух смрад дешевого джина и мочи. Но все же и у этого района было свое достоинство, быть может, особенно заметное из-за атмосферы запустения. Завидев саржевый костюм Герти, пьяные моряки кричали ему из окон пабов, приглашая за их счет раздавить по бутылочке портера, а любопытные дети могли бежать за ним несколько кварталов.

Побывал Герти и в порту, найдя, что тот мало переменился за последние дни. Кипящее вокруг причалов море смывало все запахи города и человека, оставляя только первозданный запах йода, соли и гниющих на солнце водорослей. Сердце Герти отчего-то тревожно сжалось, когда он увидел пустоту на том месте, где еще недавно на волнах покачивалась грузная туша «Мемфиды». Едва ли этот океанский тихоход успел далеко отойти от острова, но сейчас корабль был так же далек от него, как если бы торчал где-нибудь в проливе Принца Уэльского[44].

На протяжении нескольких часов Герти наблюдал за входящими в порт судами, но ни одно из них не выглядело достаточно прочным и надежным, чтобы вернуть его на континент. Преимущественно попадались паровые катера, казавшиеся шныряющими в тесной луже деловитыми водомерками, да лодчонки полли, вьющиеся недалеко от берега под треугольными парусами.

И все равно Герти взирал на них, как узник замка Иф – на парящих в небесных просторах птиц. Они были вольны покинуть Новый Бангор, он же, Гилберт Уинтерблоссом, был отныне прикован к городу невидимой цепью. И как знать, не потащит ли эта цепь его на самое дно, в царство крабов и морских падальщиков, если кто-то толкнет ногой груз…

В гостиницу Герти возвращался под вечер, уставший и голодный, стараясь побыстрее прошмыгнуть мимо грозного швейцара. Первым делом он осведомлялся у консьержа, не было ли на его имя звонков, на что тот неизменно отвечал: «Нет, полковник Уизерс, вам сегодня не звонили». Не было и писем, официально извещающих его о принятии на службу.

Возникало ощущение, что зловещая Канцелярия попросту забыла о нем, как хищник иной раз забывает о крошечной, не стоящей его внимания добыче. Что же делать, если о нем не вспомнят? Герти не имел ни малейшего представления. Независимо от его желания Канцелярия, нравилась она ему или нет, была единственным способом покинуть остров.

Три следующих дня пронеслись громыхающей вагонной вереницей, смазавшись в потоке новых впечатлений. Разглядывая город, Герти забывал о времени, а иногда даже и голоде, который делался все более явственным. Но «Полевой клевер» на течение времени взирал равнодушно, подобно сфинксу. На четвертый день консьерж вежливо осведомился у полковника Уизерса, собирается ли тот съезжать и нужна ли ему помощь, чтобы упаковать багаж.

Разумеется, проще всего было покинуть тихую гостиницу. Но простота эта была обманчивого свойства. Герти размышлял. Допустим, мелочи у него в кармане хватит, чтоб снять еще на неделю какую-то обшарпанную и пахнущую мышами каморку в самом бедном закутке Лонг-Джона или Клифа. Но как объяснить подобный переезд секретарю Шарперу? Ему ведь придется поставить Канцелярию в известность о перемене места проживания. Полковник Уизерс, гроза всех континентов, делит пристанище с пауками и мышами?.. Пока он остается в «Клевере», можно изображать из себя нелюдима-отшельника вроде мистера Иггиса, пожалуй, это даже к лицу настоящему полковнику Уизерсу. Но достаточно съехать, и это уже будет выглядеть подозрительно. А давать повод для подозрения Канцелярии в его положении то же самое, что заряжать направленный тебе в грудь пистолет.

К тому же, положа руку на сердце, Герти не был уверен, что в Лонг-Джоне или Клифе почувствует себя в безопасности. Как ни крути, а порядочного джентльмена в скверных районах подстерегает множество опасностей. Быть может, получить удар ножом в темном переулке и проще, чем мучиться в висельной петле, но Герти надеялся, что ему удастся отыскать какой-нибудь иной вариант.

Это означало, что «Полевому клеверу» придется потерпеть его общество еще немного.

– Я еще не съезжаю, – сообщил Герти консьержу. – Извините, совсем забыл вас уведомить. Останусь еще на пару дней.

– Как будет угодно господину полковнику.

– А насчет оплаты… Признаться, у меня совсем нет на руках британских банкнот. Одни только лишь японские иены да облигации азиатских серебряных рудников. Здешние банки крайне неохотно принимают их. Глупейшая ситуация для джентльмена, конечно. Если вас не затруднит обождать день или два…

Консьерж заверил его в том, что слово полковника Уизерса не нуждается в поручительстве. Разумеется, полковник может сполна расплатиться, когда сочтет это удобным.

На какое-то время Герти вздохнул с облегчением, призрак разоблачения отступил. Но облегчение это оказалось мимолетным, как прохладная рассветная дымка на тропическом острове. Помимо крыши над головой, джентльмену стоит озаботиться еще и тем, чтобы не умереть с голоду, а эта перспектива делалась все более и более реальной. Оставшиеся у Герти гроши не могли обеспечить подходящего и, главное, стабильного питания, к которому он привык.

Обыкновенно по утрам он делал вид, что ужасно спешит в город по важным делам, оттого спрашивал в ресторане лишь кофе с гренками. «Совершенно нет времени, – извиняющимся тоном говорил он официанту. – Пообедаю сегодня где-нибудь в Майринке. Не подскажете ли приличный ресторан?» Пища эта, без всякого сомнения, полезная и не обременительная для желудка, при всех своих достоинствах не располагала к долгим прогулкам по городу, которыми Герти вынужден был себя занять. Уже к полудню он ощущал себя так, словно выдержал сорокадневный пост, а подъемная сила пустого, как воздушный шар, желудка казалась настолько велика, что Герти чувствовал себя готовым бросить вызов «Графу Дерби».

Очень быстро он обнаружил, что в узких улочках жилых кварталов, если уйти подальше от огней Айронглоу и искрящегося ресторанного хрусталя, можно довольно сносно перехватить несколько сытных крох с минимумом ущерба для собственного кармана, который также делался легче день ото дня. Практичнее всего в этом отношении были лотки полли, которые прятались в тени под плетеными навесами и предлагали прохожему свои необычные блюда. В самом скором времени Герти освоился в здешней кухне, найдя ее весьма оригинальной, непривычной на вкус, пестрой, но в то же время сытной и интригующей.

В маленьких глиняных горшочках тут подавали «иа ота»[45], кисловатый, но освежающий и пикантный, лучшее, что придумано человечеством для того, чтобы переносить здешнюю жару. Сладкий «тое»[46] со множеством вкусовых оттенков напоминал Герти старый добрый английский пудинг, разве что немного мучнистый. А креветочная похлебка и подавно казалась Герти вкуснее, чем «виндзорский суп» в лучшем лондонском ресторане.

Удивляло его лишь то, что здешняя кухня, демонстрируя изобилие овощей, фруктов, мяса и моллюсков, невозможное на континенте, совершенно игнорировала рыбу. По крайней мере, за все время Герти не обнаружил ни единого блюда, содержавшего в себе рыбу хоть в каком-то виде. Это его удивило, поскольку прежде он искренне полагал, что Полинезия кишит рыболовецкими судами, а смуглые дикари бьют рыбные косяки острогами где ни попадя. Однако жители Нового Бангора, кажется, склонны были игнорировать рыбу, довольствуясь прочими дарами природы, и Герти это вполне устраивало.

И все же подобное положение вещей не могло вечно оставаться неизменным. Звон меди в карманах Герти с каждым днем делался все более приглушенным, приобретая отчетливый минорный лад. На пятый день своего пребывания на острове Герти вынужден был признать себя полным банкротом, не способным купить и подгнившего банана. На шестой он заложил в ломбарде свои беккеровские часы и выручил на этом целых две кроны[47]. Впрочем, половину этой суммы пришлось внести на счет полковника Уизерса в «Полевом клевере», где на него уже начали немного коситься. А оставшейся суммы при всей возможной экономии хватило Герти лишь на четыре дня.

Вызова из Канцелярии все не было.

Багаж Герти постепенно начал худеть. Первым пропал набор из трех пишущих ручек «Уотермэн» и серебряная чернильница. Затем – пара превосходных галстуков от Бэккинджа. За галстуками последовало пресс-папье в виде коралла с памятным тиснением от бывших сослуживцев “Ad augusta per angusta”[48]. Потом исчезло компактное складное увеличительное стекло. А сразу за ним испарились перламутровый перочинный нож и шейный платок китайского шелка.

Тяжелее всего было расстаться с блокнотами, предназначенными для записей. Отказаться от них значило в некотором смысле отказаться и от планов по созданию путевых заметок. Но в конце концов Герти избавился и от них, убедив себя в том, что, если он не раздобудет денег как можно быстрее, записи о его пребывании в Новом Бангоре будут опубликованы в газете, причем, вероятно, в разделе криминальной хроники.

Удручающе быстро покончив со своим основным фондом, Герти попытался сбыть и прочую мелочь, оказавшуюся в его багаже, но значительного спроса не обнаружил. Солидная брошюра «Нравы Полинезии» Спенсера и О’Коннора здесь годилась лишь на растопку. «Тысяче островов» Блуминга посчастливилось больше. Мальчишка-посыльный из ломбарда предложил за нее три пера чайки, медную пуговицу с гербом и китайский фонарик, польстившись, вероятно, на изображения полуголых пляшущих дикарей, щедро разбросанные по тексту иллюстратором. Герти вынужден был эту сделку отвергнуть, хотя мысленно и признал, что предложенная цена вполне отвечала качеству предлагаемого им товара.

Как вскоре обнаружил Герти, активные прогулки по городу не столько способствовали экономии средств, сколько, напротив, вызывали жесткий финансовый дефицит. В сочетании с морским воздухом они вызывали волчий аппетит, обуздать который оказалось почти невозможно. Не иначе сказывалось также нервное напряжение и относительно юный возраст. Как бы то ни было, всех вырученных средств ему хватило на две недели, после чего тучный когда-то дорожный саквояж уменьшился до минимально возможных размеров и худеть начал уже сам Герти.

В Канцелярию он теперь звонил раз в два-три дня, но результат оставался прежним. Бумаги о назначении на должность все еще оформлялись, а мистер Беллигейл по-прежнему заверял Герти в том, что формальность эта долго не продлится.

От постоянного ожидания, сопряженного со скудным питанием, Герти стал нервозен и раздражителен. Он перестал совершать прогулки по городу, все чаще коротая время в духоте своего номера. Произошли изменения и во внешности. По лицу разлилась нездоровая бледность, напомнившая ему болезненную белизну клерков из Канцелярии, глаза приобрели блеск и, кажется, потемнели. Мистер Шарпер был бы доволен – теперь Герти куда больше походил на путешественника и первооткрывателя, преодолевавшего на плоту Индийский океан, чем тогда, когда впервые ступил на землю Нового Бангора.

Герти попытался свести знакомство с кем-нибудь из постояльцев «Полевого клевера», но снова не добился особых успехов. Как и говорил консьерж, публики в гостинице было немного, а та, что была, не стремилась к знакомствам. Постояльцы «Клевера», гостиницы тихой и скромной, в большинстве своем были людьми скучными, экономными и чурающимися новых знакомств. Бухгалтера, настройщики роялей, мелкие инженеры с прилегавших к городу шахт, профсоюзные работники, портные, геодезисты и прочий люд. Оттого в гостинице не случалось ни кутежей, ни дуэлей, ни карточных игр, ни даже совместных застолий. Люди приезжали сюда, как правило, лишь для того, чтобы решить свой вопрос, проводили под крышей «Клевера» день-два и бесследно исчезали. Их ждали шахтовые насосы, профсоюзные сборы и ненастроенные рояли.

Мало кто из них замечал, что джентльмен из шестнадцатого номера, живущий на втором этаже, день ото дня делается все более вялым, апатичным и осунувшимся.

* * *

К удивлению Герти, одним из столпов постоянства отеля, наряду с вечно-пыльными портьерами и запахом мыла, оказался мистер Иггис. Торговый агент всегда появлялся в непременном своем костюме в мелкую серую полоску, в мягкой широкополой шляпе и с толстыми очками на носу.

Впрочем, появления эти легко можно было не заметить, если не знать, где их ожидать. Однако номер мистера Иггиса оказался напротив номера Герти, а бессонница, как выяснилось, дарит своему обладателю прекрасную возможность для изучения соседей, заменяющую и охотничий азарт, и любопытство. Каждое утро в семь утра Герти, хотел он того или нет, слышал скрип соседской двери. Это было знаком, что для мистера Иггиса, торгового агента, начался новый день, похожий на все предыдущие, как одно куриное яйцо на другое.

Мистер Иггис был типичным постояльцем отеля «Полевой клевер». Настолько типичным, что в холле, пожалуй, впору было бы повесить его бронзовый барельеф с указанием дат – но не рождения и смерти или выдающихся битв, в которых он принимал участие, а годов проживания в семнадцатом номере.

Мистер Иггис не устраивал кутежей, дуэлей и шумных посиделок, он вообще вел себя практически неслышно. Из его номера не доносилось никаких звуков, и, если бы не скрип двери каждое утро, Герти давно решил бы, что его сосед растворился в воздухе, перенесся в то царство, из которого явился в Новый Бангор, – царство молчаливых костюмов в тонкую серую полоску.

Мистер Иггис, как заведенный механизм, выполнял свою дневную программу с неизменной пунктуальностью. Около семи утра он выходил из номера, всегда одинаково одетый, всегда чисто выбритый, всегда собранный и спокойный. Спускался в пустой из-за раннего часа ресторан, где спрашивал чашку кофе и свежую газету. Следующие десять минут уходили у него на то, чтоб прикончить и то и другое. Потом он возвращался в номер. Дважды в день, в десять утра и в четыре пополудни, официант приносил ему из ресторана заказанную еду. Судя по всему, питался мистер Иггис очень скромно и отличался постоянным отсутствием аппетита.

За все время, проведенное в «Полевом клевере», Герти не замечал, чтоб мистер Иггис хоть раз нарушил свой устоявшийся распорядок. А еще он был до крайности молчалив. Даже встречаясь с кем-то из постояльцев, мистер Иггис редко позволял себе более пары односложных фраз, да и те звучали весьма скупо. Впрочем, Герти еще в первую встречу заметил, что говорит мистер Иггис очень хрипло, через силу, как после серьезной простуды. С таким горлом, пожалуй, не до пространных бесед…

Поначалу Герти воспринял своего соседа как элемент естественной обстановки. Трудно было представить нечто более блеклое, маловыразительное и предсказуемое, чем мистер Иггис. Он настолько сливался с прочими постояльцами отеля, что иногда казался их совокупным образом, воплощенным в человеческом теле. Лишь со временем, благодаря развившейся бессоннице и подавленному настроению, благоволящему к размышлениям на самые странные темы, Герти обнаружил, что присутствие по соседству мистера Иггиса каким-то образом то и дело притягивает его мысли.

Мистер Иггис был чем-то подобным мелкому дефекту на гобелене: если охватить полотно безразличным взглядом, огрех даже не бросится в глаза, но стоит один раз взгляду заметить именно эту деталь, как он будет находить именно ее, мгновенно и безотчетно.

Но в чем заключался дефект мистера Иггиса? Герти был уверен, что ровным счетом никаких дефектов в этом господине не было. Это был весьма предсказуемый и воспитанный джентльмен, решительно ничем не выделяющийся, разве что малообщительный и равнодушный к окружающим. Но не считать же это чем-то особенно выдающимся? Герти с ходу мог привести с полдюжины подобных джентльменов из числа его бывших сослуживцев. Работа в канцелярии не благоволит людям невыдержанным, болтливым или обладающим излишне живым характером. Что же странного в том, что торговый агент?..

Вот оно! Герти щелкнул пальцами, как щелкали в театральных постановках сыщики, обнаружившие долго ускользавшую от зрителя деталь.

Вот что за мысль постоянно, изо дня в день, клевала его в темя, пытаясь обратить на себя его внимание. Мистер Иггис, согласно записи в журнале, был торговым агентом. Но при этом практически все время проводил у себя в номере. Разве это похоже на поведение обычных торговых агентов?

В представлении Герти торговые агенты должны были обладать темпераментом скотчтерьера. Этакие проворные зубастые хищники, ни минуты не сидящие на месте. Торговые агенты кружат по городу, выискивая добычу, обзаводясь знакомствами, скупая или распространяя образцы, заручаясь договорами, денно и нощно дежуря у телеграфа, забрасывая контору множеством отчетов и вынюхивая любую прибыль. Торговые агенты не сидят целыми днями в праздном безделье, подобно мистеру Иггису. С другой стороны, задумался Герти, что ему знать о компании, которую представляет мистер Иггис? Возможно, он уже собрал всю интересующую его информацию и теперь готовит документацию, какой-нибудь сложный экономический проект…

Откуда он прибыл в Новый Бангор? Герти этого не знал. Судя по цвету лица, мистер Иггис не так давно покинул континент и еще не был изможден жарким климатом. Чем торгует его компания и где располагается? Тоже неизвестно.

Герти и сам не заметил, как жилец из семнадцатого номера стал той самой деталью гобелена, что притягивает к себе внимание. Он даже не знал, отчего так случилось. Возможно, его собственные мысли, истощенные бесконечным и тревожным ожиданием неизвестного, автоматически попытались сконцентрироваться на чем-то близком и осязаемом, чтоб дать столь же истощенному разуму хоть какую-то пищу. Так или иначе, но Герти стал подмечать, что все чаще мысли его безотчетно возвращаются к соседу из семнадцатого номера и кружат вокруг него, точно чайки, следующие за кораблем в ожидании пищи.

Было ли это следствием интуиции деловода Уинтерблоссома, которая подчас обращала его внимание на незначительную, казалось бы, ошибку в документах? Или болезненным побуждением утомленного духа? Герти этого не знал. Но с того момента, когда он впервые задумался об этом, мистер Иггис из бесплотного серого пятна вдруг превратился в предмет его ежедневных размышлений, сперва меланхоличных, а затем и тревожных.

Все чаще Герти стало казаться, что мистер Иггис, беспомощный и скучный в своих толстых очках, скрывает что-то за своей оболочкой в тонкую серую полоску. Хотел того Герти или нет, но он включился в ту странную игру, которой суждено было быть разыгранной в «Полевом клевере», включился бессознательно, по наитию, не предполагая даже, чем она может завершиться.

* * *

Это и в самом деле стало игрой. Игрой, в которую он играл сам с собой за неимением других игроков. Называлась эта игра «Кто вы такой, мистер Иггис?», и правила ее поначалу выглядели весьма неказисто, даже по-ребячески. Так лондонские школьники играют в мистера Холмса, следя за подозрительными, по их мнению, бродягами или обыскивая мусорные свалки в поисках одним им ведомых «улик». Подобным образом безотчетно поступал и Герти.

Правда, теорию сыщика с Бейкер-стрит пришлось почти сразу оставить за полной ее несостоятельностью в данном случае. То ли дедуктивная теория имела в себе какие-то сокрытые недостатки, то ли Герти не овладел ее принципами должным образом, но плодов она никаких не принесла. И едва ли в этом была вина сэра Конана Дойля. Теория предполагала внимательное изучение деталей, которые в своей совокупности делались основанием для логических выводов и умозаключений.

Мистер Иггис был явно ей не по зубам. Как оказалось, он был напрочь лишен каких бы то ни было деталей, как лишена их картина, чьи контуры только обозначены художником.

Следы земли на обуви, по цвету которой можно определить, какие районы города посещались их владельцем? Мистер Иггис, судя по всему, никогда не покидал «Полевого клевера», к его начищенным ботинкам прилипал разве что пух от здешних линялых ковров. Отметины на одежде, складки, прорехи и пятна? Одежда мистера Иггиса постоянно находилась в отменном состоянии. Крошки табака? Мистер Иггис, по всей видимости, не курил. Корреспонденция, бумаги? Ячейка для писем номера семнадцатого за стойкой консьержа всегда пустовала, никто не спешил писать мистеру Иггису. А газеты, что он читал, не выдавали ничего предосудительного, будучи самыми обычными городскими газетами.

Отчаявшись найти во внешности мистера Иггиса хоть какую-то красноречивую деталь, способную пролить свет на его сущность, Герти попытался применить даже сомнительные методы молеософии[49], о которой когда-то читал в околонаучном журнале. Но и здесь его постиг крах. На сухой коже мистера Иггиса, под которой, казалось, вообще отсутствуют мимические мышцы и жировой слой, никаких родинок не обнаружилось.

В попытке расколоть этот бесцветный орешек, скрывающий, по всей видимости, лишь безвкусную труху, Герти стал подкарауливать мистера Иггиса по утрам, пытаясь навязать ему свое общество и вытянуть на беседу. Потратив несколько дней, он значительно обогатил свою коллекцию фактов о биографии мистера Иггиса.

Так, ему стало известно, что мистер Иггис не интересуется гольфом, конной ездой, стрельбой, картами и естественными науками. Как и экономикой, спиритизмом, ценами на газ, ближневосточным вопросом и лыжами. Также ему стало известно, что мистер Иггис не интересуется и беседами. Этот вывод он сделал из того, что жилец семнадцатого номера после нескольких случайных столкновений с Герти поутру перенес свои визиты в ресторан на полчаса позже и спускался теперь за кофе и газетой лишь в половине восьмого.

«Отстань от него, – твердил Герти сам себе. – Мистер Иггис явно безобиднейший малый и в жизни никому не причинял зла. Ну да, он весьма замкнут. Ужасно замкнут, скажем начистоту. Этакий, как там у того француза, месье Тчехофф?.. l’homme dans une affaire[50]. Не станешь же ты его изводить из-за подобного недостатка?»

Но было поздно. Охотничий инстинкт, наличия которого Герти у себя прежде не предполагал, требовал не останавливаться. Этот инстинкт отчего-то обозначил мистера Иггиса как добычу и теперь требовал продолжать преследование до самого конца. Возможно, подобное чувство было знакомо полковнику Уизерсу, выслеживающему в прериях мифического белого носорога, но Гилберт Уинтерблоссом с подобным прежде не сталкивался. Тем упоительнее оно показалось утомленному бездельем и ожиданием разуму.

Герти начал изыскивать новые способы получения информации. Для начала следовало выяснить, каким образом мистер Иггис оказался в «Полевом клевере». Торговый агент прибыл за два дня до самого Герти, но откуда?.. Этот простой вопрос Герти решил разрешить в первую очередь.

– Эй, приятель, – спросил он как-то раз мальчишку-коридорного, – не знаешь ли ты, что за тип живет в семнадцатом?

Коридорный задумался. Разумеется, он, подобно всем коридорным, знал решительно все, даже то, чего знать не должен был. Так уж устроены коридорные. Подобно кебменам, детям и собакам, они имеют свои особенные каналы связи c окружающей человечество средой, черпая из нее столь много самой разнообразной информации, что газеты вроде «Серебряного рупора» превратились бы в толстенные талмуды, если бы попытались охватить хоть малую ее часть.

– Из семнадцатого-то? Да это мистер Иггис, сэр. А в чем дело? Он слишком шумит? Я могу попросить его…

Герти подавил усмешку. Представить шумящего мистера Иггиса было не проще, чем Ее Величество королеву Викторию, отплясывающую в портовом кабаке разнузданную джигу.

– Да нет, не в этом дело. Не надо ему ничего говорить. Просто мне хотелось бы немного разузнать о нем. Что он за человек, что из себя представляет… Ничего такого.

Коридорный, парень лет четырнадцати с явной примесью полинезийской крови в жилах, нахмурился.

– Тукуа ахау[51], сэр, ничего такого я не знаю. Моя забота багаж таскать и полы драить… Я никогда не болтаю с постояльцами. Мне за это может крупно влететь.

– Может, ты и не болтаешь, но у консьержа есть гостиничный журнал. В котором наверняка указано, откуда этот мистер Иггис явился, чем занимается и все такое прочее, ведь так?

– Сэр! – Взгляд коридорного вспыхнул праведным возмущением. – У меня нет права смотреть гостиничный журнал! Даже не просите, сэр! Ни за что, сэр! Извините, сэр!

Герти вздохнул. Но не сдался. Умение справляться с проблемой любой сложности постепенно, находя к ней верный подход, отличает опытного деловода от простого парня с улицы. Герти считал себя опытным деловодом.

– Слушай, приятель… Я не замышляю ничего дурного. Просто мне интересно узнать кое-что про этого человека. В этом же нет ничего плохого?

– Не знаю, сэр, и знать не хочу. Только не занимаюсь я таким. Приятного вам…

– Обожди здесь!

Вернувшись в номер, Герти принялся копаться в багаже. Саквояж так исхудал за последние две недели, что напоминал оголодавшую лошадь с ввалившимися боками. Что же до содержимого чемодана, оно могло бы уместиться в кармане сюртука. Но все же кое-какие мелочи там оставались. Преимущественно те, от которых отказались даже в ломбарде. Кажется, ему попалось что-то, имеющее ценность, – хотя бы в глазах мальчишки.

– Гляди, – Герти продемонстрировал коридорному небольшой прямоугольный предмет, – это твое. Как тебе такая сделка?

– Что это, сэр?

– Мыло. Грушевое мыло из Лондона. Цена ему пенни или три. Немного, конечно, но зато у него отличный запах, в Новом Бангоре такого наверняка не варят…

– Нет, что это такое, сэр?

– Ах, это… Симпатичные леди, верно? Это Аделина Патти, это Мэри Андерсон, а это…

Коридорный смотрел на миниатюрные портреты актрис, широко раскрыв глаза. Старому Генри Уорду, изображенному в центре, внимания, похоже, не перепало вовсе[52]. Ну да, сообразил наконец Герти, для мальчишки из гостиничной обслуги эта обертка от мыла выглядела, наверно, подлинным сокровищем, стоившим ощутимо больше трех пенсов. Да что там три пенса, за изображения таких красоток можно задуматься даже о переоформлении прав на свою бессмертную душу или как минимум ее уступке во временное пользование…

– Идет, сэр. – Коридорный проворно спрятал грушевое мыло в карман униформы. – Значит, вы про мистера Иггиса, так?

– Про него самого. Улучи момент и загляни в гостиничный журнал, а потом…

– Нет нужды, сэр.

– Почему?

– Я и так всегда читаю, что в нем написано. Сейчас… Так, семнадцатый номер… Мистер Тэнли Иггис из Бирмингема. Торговый агент компании «Арчиссон и Тоддл». Изучает рынок Нового Бангора на предмет сбыта лекарств для лошадей.

– Вот как? Очень интересно. Весьма признателен, юный джентльмен, твоя способность к анализу информации, несомненно, хорошо послужит тебе в будущем.

Мысли Герти уже кружились вокруг Бирмингема и компании «Арчиссон и Тоддл». Ах, если бы была возможность телеграфировать в Лондон, чтобы запросить все, что есть у тамошней канцелярии по поводу этой компании! Он бы быстро выяснил, состоит ли у них в штате некий мистер Тэнли Иггис… Только вот нечего об этом и думать. Даже найди он деньги на телеграмму, едва ли лондонская канцелярия удовлетворит его любопытство. Младший деловод Уинтерблоссом не имеет подобных полномочий, ну а про полковника Уизерса там вообще не слышали. Выходит, цена этих сведений, переданных мальчишкой, ноль, поскольку никакой действительно стоящей информации из них не выудишь. Герти огорчился. Ему было не жаль упаковки грушевого мыла, но мириться с поражением, пусть даже и пустяковым, было неприятно.

– Сэр… Сэр…

– Что? – Герти обнаружил, что коридорный все еще стоит перед ним и мнет в руках форменную кепи.

– Этот мистер Иггис из Бирмингема…

– Да?

– Если позволено будет заметить… – Мальчишка мялся, собираясь с духом, и наконец выпалил: – В общем, ни из какого он не из Бирмингема, вот что. И в лекарствах для лошадей разбирается не лучше, чем наш швейцар Муан – во французских винах.

Герти опешил, хоть и старался не подавать виду.

– Отчего такие выводы, юный джентльмен?

– Тино нгавари[53], сэр. В первый же день, как мистер Иггис прибыл, наш управляющий попросил его осмотреть Оук, пообещав за это несколько шиллингов. У нас тут, сэр, сложно с лошадиными докторами…

– Что за Оук?..

– Это наша лошадь, сэр. Держим при гостинице, возит воду и уголь.

– И что же?

– Мистер Иггис осмотрел ее со всех сторон, разве что хвост не щупал. И сказал, мол, кобыла уже стара и, по всей видимости, у нее сап.

– Что же в этом такого? Лошади часто болеют сапом.

– Да, сэр. Только дело в том, что Оук не кобыла. Это самый обыкновенный мерин, сэр.

Воцарилось недолгое молчание, на протяжении которого Герти в некоторой задумчивости барабанил пальцами по дверному косяку.

– Ладно, допустим, этот мистер Иггис не первый специалист по лошадям в этом полушарии.

– Честно говоря, сэр, единственное, что он наверняка знает о лошадях, это где у них перед, а где зад.

– Хорошо, но отчего ты решил, что он не из Бирмингема?

Коридорный почему-то смутился еще больше.

– Я немножко проверил его, сэр. Поздравил мистера Иггиса с тем, что «Эвертон» на этой неделе вышел в финал Кубка Англии.

– Любишь футбол?

– Аэ[54], сэр! Читаю обо всех матчах в газетах. Некоторые постояльцы покупают спортивные листки и выбрасывают, а я…

– Лучше бы ты читал классическую прозу, – не удержался Герти; впрочем, он быстро отбросил неуместный в данном случае менторский тон. – И что он ответил?

– Поблагодарил за хорошие новости.

– Все еще не понимаю, что за выводы ты из этого сделал.

Коридорный взглянул на Герти как на несмышленого школьника, которому надо объяснить разницу между ручьем и Темзой.

– «Эвертон» не из Бирмингема, сэр. Это ливерпульский клуб.

– Едва ли это можно считать веским основанием. Я и сам не заметил бы подвоха. Вероятно, он попросту не увлекается футболом.

«Так же, как не увлекается стрельбой, картами, гольфом, экономикой, спиритизмом, ценами на газ и ближневосточным вопросом, – мысленно добавил Герти. – Бьюсь об заклад, если бы я составил список всего того, чем не увлекается мистер Иггис, получился бы труд побольше британской энциклопедии».

– Вы не из Бирмингема, сэр.

– Верно, я лондонец.

– В том-то и дело. А любой бирмингемец бы заметил. Они все на футболе помешаны.

Герти потрепал его по плечу.

– Что ж, поверю тебе на слово. Ты весьма наблюдателен. Значит, в семнадцатом номере обитает специалист по лошадиным болезням, который толком не знает, как подойти к лошади, он же уроженец Бирмингема, в жизни там не бывавший?

– Как-то так, сэр. А еще, если позволено будет заметить, он появился как снег на голову. Просто взял и приехал.

Герти нахмурился.

– Не вижу в этом никакой странности. Не все постояльцы заранее телеграфируют в отель, чтоб заказать себе место.

– Я о другом, сэр, – терпеливо пояснил мальчишка. – Он приехал в «Полевой клевер» за два дня до вас.

– Допустим, это мне известно.

– И за два дня до того, как «Мемфида» прибыла в порт, сэр. А до нее последний корабль из Англии был месяц тому назад.

Герти захотелось хлопнуть себя ладонью по лбу.

– Точно! Погоди-ка… В сущности, это ничего не меняет. Он ведь мог прибыть из Бирмингема с пересадкой в Веллингтоне, откуда добрался до Нового Бангора на дирижабле.

– Нет уж, сэр. Он не летел на «Графе Дерби».

– Ты и путевые листы пассажиров читаешь? – не удержался Герти.

– Нет нужды, сэр. Тут и так все ясно. Когда мистер Иггис прибыл в гостиницу, от него не пахло табаком, сэр.

– В этом нет ничего удивительного! Мистер Иггис не курит, – рассеяно произнес Герти, совершенно не улавливая связи между этими фактами.

– Дело не в этом, – коридорный покачал головой, удивляясь непонятливости постояльца, – на «Графе Дерби» не разрешается курить где попало. Боятся пожара, там ведь водород в баллонах… А оборудовать отдельный курительный салон невозможно, и так место сэкономили. Так что курить там разрешается только в ресторане. В номера же еду не подают. И летит он двое суток.

– Ага… – пробормотал Герти, начиная догадываться.

– И еще вентиляция там барахлит немного. Когда пассажиры «Графа Дерби» выходят, от них запах, сэр, как от пепельницы с окурками. От мистера Иггиса такого запаха не было. Он не летел на дирижабле.

– Да ты настоящая ищейка, приятель! – восхитился Герти.

– Аэ, – польщено улыбнулся коридорный. – Привычка, сэр. Нам деньги платят за то, чтоб мы угадывали желания постояльца. А для этого сперва требуется угадать самого постояльца. Ну, из чего он состоит…

– И ты определенно достиг немалых успехов. Ну хорошо, допустим, нам известно, что мистер Иггис не прибыл в Новый Бангор на «Мемфиде», как не прибыл и на «Графе Дерби». Но что мешало ему прибыть еще месяц назад, с предыдущим кораблем, и жить в другой гостинице? Скажем, месяц он исследовал спрос на лошадиные лекарства, потом закончил свою работу и переселился в более тихую гостиницу вроде «Полевого клевера».

Но коридорный помотал головой.

– Невозможно, сэр.

– Объясни.

– Это… Профессиональное, сэр… – Мальчишка вновь смутился. – Словом, мы, коридорные… Мы как бы знаем, из какой гостиницы прибыл постоялец.

– Каким это образом? В Новом Бангоре заведено, чтоб постояльцы передавали рекомендательные письма от своих коридорных?

– Нет, сэр… Это… Сложно объяснить.

– Но тебе, кажется, все-таки придется, а?

Коридорный вздохнул. Судя по всему, он уже не радовался удачной сделке.

– У нас есть условные знаки, сэр. У каждого коридорного во всех гостиницах Нового Бангора. Мы их оставляем на багаже. Маленькие совсем, на днище. К примеру, царапинка в форме буквы «дабл-ю» – это отель «Уйатлиф». Зигзагом – это «Меркатор Инн». А если змейкой…

– Тайный гостиничный алфавит? Но к чему все это?

– Чтоб знать, что за клиент, – потупился тот, – каких проблем от него ждать и сколько можно получить на чай. Мы оставляем крохотные точки булавкой возле одного из углов чемодана. Пять точек значит, что постоялец не скупится на чаевые. Три значит, что дает средне, один – что этот скряга не даст и пенни…

Герти оставалось только головой покачать.

– Я понял. Дьявольская изобретательность!

Мальчишка, поняв, что ругать его не станут, немного воспрянул духом.

– Есть и прочие отметки, сэр. Маленькая чернильная клякса значит, что клиент любит запрокинуть за воротник. Трещинка на ручке в условном месте – что не прочь прихватить из номера пепельницу или полотенце. Еще мы обозначаем мотов, ловеласов, проходимцев, драчунов, сонь, хамов…

– Небось, обычный чемодан похож для вас на целую летопись, – пробормотал Герти, в самом деле удивленный.

– Аэ, сэр. По одному лишь виду чемодана мы можем сказать, в каких гостиницах был джентльмен за несколько последних лет, а также многое другое.

– И о чем говорят тайные письмена на чемодане мистера Иггиса?

– Ни о чем, сэр. На нем нет никаких отметок. Он абсолютно новый и не побывал ни в одной гостинице Нового Бангора.

– Значит, его владелец заселился сразу в «Полевой клевер»?

– Значит, так, сэр.

– А следовательно, мистер Иггис или в течение месяца обитал в городе инкогнито, не пользуясь гостиницами, либо… Либо… Либо вовсе не прибывал из Англии!

– Это уж не мне судить, сэр. Только знаю, что номер он заказал до пятнадцатого мая.

Пятнадцатое мая! Герти прикусил губу, услышав эту дату, так хорошо ему знакомую. Он и сам собирался дотянуть до пятнадцатого мая, того момента, когда из порта выйдет ближайшее пассажирское судно, единственное связующее звено с континентом.

Если мистер Иггис заказал номер до того же дня, означать это могло только одно.

– Он собирается покинуть остров, – сказал Герти сам себе, но отчего-то вслух. – Мы не знаем, когда он появился на острове и зачем, но точно знаем, что он не планирует здесь более оставаться.

– Этого не знаю, сэр, а что знал, уже сказал. – Коридорный откланялся и, не скрывая облегчения, двинулся прочь.

– Постой! – окликнул его Герти. – У меня еще один вопрос остался. Уже не про мистера Иггиса. Отчего ты мне рассказал все это? Ну, про журнал, про Бирмингем, про знаки? Ты не похож на человека, который выбалтывает все первому встречному.

Коридорный осторожно улыбнулся. Как и у всех полинезийцев, у него были крупные и крепкие зубы.

– Я и есть не такой. Но для вас, сэр, я решил сделать исключение.

– Вот как? Отчего? Из-за куска мыла стоимостью три пенса?

Коридорный колебался с ответом несколько секунд.

– Вы ведь из Канцелярии, сэр, – наконец сказал он, опустив взгляд. – А значит, вам лучше не лгать. Всего хорошего, сэр. Доброго вам дня.

Секундой спустя Герти уже был в одиночестве. Некоторое время он молча разглядывал дверь номера семнадцатого. Закрытая, недвижимая, она напоминала крышку намертво заколоченного гроба. Гроба, который, как Герти уже был уверен, скрывает в себе некую тайну, быть может, и самого зловещего толка.

Вернувшись в свой номер, Герти вдруг взял чемодан и, водрузив его на кровать, принялся тщательно осматривать. Почти сразу же он обнаружил маленькое, булавкой проколотое отверстие в нижней части. Одно-единственное. Скряга.

Не в силах ничего с собой поделать, Герти расхохотался.

* * *

«Следствие по делу мистера Иггиса» по-настоящему увлекло Герти.

И если сначала все это казалось ребячеством, тщетными упражнениями скучающего разума, то после беседы с коридорным стало окончательно ясно: жилец из семнадцатого номера вовсе не такая простая птица, какой хочет казаться.

Раз за разом Герти пытался выстроить все, что ему было известно про мистера Иггиса, так, чтобы кубики сложились в единое строение. Но то ли кубиков оказывалось мало, то ли складывал он их неверно, всякий раз конструкция сама собой рассыпалась.

Судя по всему, так называемый мистер Иггис – самозванец. Он не имеет никакого отношения к лекарствам для лошадей, не жил в Бирмингеме и в Новый Бангор явился отнюдь не для изучения рынка. Но для чего тогда? Интуиция, порядком обострившаяся от голода, подсказывала Герти, что конторы под названием «Арчиссон и Тоддл» в Бирмингеме не существует. А если и существует, в ее штате не значится никаких Иггисов, и уж тем более никто не отправлял этих несуществующих Иггисов в Новый Бангор.

– Что же у нас выходит, господа? – бормотал Герти, меряя шагами номер, уже измеренный по всем направлениям бессчетное множество раз, но все такой же тесный. – Выходит у нас интересненькое дело. Выходит у нас человек, который взялся посреди острова не пойми откуда. И, что самое интересное, теперь этот человек хочет остров покинуть. Вероятно, раз он хочет его покинуть, он уже совершил все, что собирался здесь совершить. Вероятно, это что-то незаконное, поскольку суть этого свершения намеренно окружена им не очень хорошо продуманной ложью.

Шпион!.. Герти ощутил тревожную дрожь во всем теле, едва лишь подумав об этом.

Ну конечно, мистер Иггис – самый настоящий шпион! Скажем, японский. И ребенку ясно, что разоблачить шпиона-японца с раскосыми глазами слишком легко, а вот шпион-европеец может оказаться куда успешнее. Новый Бангор оторван от метрополии, но не исключено, что в возможном военном столкновении держав он будет играть значительную стратегическую роль, к примеру, как база для поддержки действий английских дредноутов по всей южной части Тихого океана. Вот отчего фальшивый мистер Иггис так заинтересовался Новым Бангором! Прощупывает почву, собирает секретные данные о гарнизоне, а может, и готовит уже подспудно какую-нибудь диверсию в порту…

Идея была хороша, но Герти, обкатав со всех сторон, был вынужден ее отбросить, как отбрасывал обычно во время работы смятый ком черновика. Будь мистер Иггис шпионом, он проявлял бы интерес к чему-то большему, нежели утренние газеты. Шпионы рыщут, собирают информацию, вербуют агентов, иногда даже устраивают диверсии на заводах и в портах. Но ничего такого мистер Иггис не делал, поскольку не отлучался из гостиницы. Может, его номер в «Полевом клевере» представляет собой центр шпионской сети, откуда он, затаившись подобно пауку, руководит прочими агентами?.. Однако здешние номера не оборудовались телефонными аппаратами, а посетителей у мистера Иггиса не бывало, в чем Герти, как его сосед, был совершенно уверен.

Тогда не шпион? А кто? Какой-нибудь аферист, мошенник? Эта версия показалась бы Герти удачной, если бы он сам не читал ежедневно все местные газеты. Попадись ему на глаза хоть одна новость о сбежавшем банкире или главе страхового общества, умыкнувшим чужие деньги, все мгновенно бы встало на свои места. Но в Новом Бангоре, похоже, ничего подобного уже давно не случалось.

Двоеженец? Мистер Иггис не был похож на человека, способного завести даже одну жену. Проигравшийся картежник? Люди, наделенные темпераментом холодной телятины, едва ли садятся за карточный стол. Может, просто безумец, без всякого смысла блюдущий строжайшее инкогнито? Но мистер Иггис действовал вполне здраво и, если бы не загадочная замкнутость, не вызывал бы и вовсе никаких подозрений.

В попытке разузнать еще хоть что-нибудь о личной жизни таинственного соседа, Герти несколько раз стучался в дверь номера семнадцатого, прося одолжить то спичек, то газету. Всякий раз ему казалось, что дверь так и останется запертой. Мистер Иггис не спешил высовываться из своей раковины. Некоторое время из номера не доносилось ни звука, потом Герти слышал приглушенный металлический лязг, будто какие-то ролики задевали друг друга, видимо подобные звуки издавала гостиничная койка. И лишь после этого дверь очень медленно приоткрывалась, а в проеме возникало ничего не выражающее лицо мистера Иггиса с безразлично плавающими рыбами-глазами.

Того непродолжительного времени, что дверь была распахнута, Герти хватало на то, чтоб убедиться в очевидном: никаких ужасных тайн в номере семнадцатом не имеется. Обставленный с той же чопорной аскетичностью, что и номер Герти, номер семнадцатый был в неменьшей мере безлик и скучен. Самый обычный дешевый номер тихой провинциальной гостиницы.

Из всего багажа у мистера Иггиса имелся лишь чемодан. Весьма вместительный и явно лишь недавно купленный. Все чаще Герти возвращался к мысли: что же этот чемодан мог в себе скрывать? Ни разу он не видел, чтоб чемодан покидал номер. А ведь, если поразмыслить, подобный чемодан мог скрывать в себе нечто существенное. К примеру, портативный аппарат Попова, без которого не обходился, если верить беллетристике, ни один шпион. Или же (сердце Герти начинало влажно и тревожно шевелиться в груди) расчлененные части убитой жены мистера Иггиса.

Но ни малейшей возможности пробраться в номер у Герти не имелось. Мистер Иггис сдерживал любой штурм с полнейшим безразличием, столь безграничным, что против него были бы бесполезны и двенадцатидюймовые морские орудия. У мистера Иггиса не оказывалось ни газеты, ни спичек, ни чего бы то ни было еще. И уж конечно, у него никогда не оказывалось желания пригласить соседа в свой номер.

Надо вызвать полицию, размышлял Герти. И сам же себя обрывал. Ему решительно нечего было заявить полиции. Объяснять какому-нибудь равнодушному толстому констеблю, что в семнадцатом номере «Полевого клевера» укрывается опасный и подозрительный тип, было бы совершенно бесполезно. Герти, морщась, даже представлял себе эту сцену, без всякого сомнения, достойную лишь сожаления.

«Вы хотите заявить о преступлении, полковник Уизерс?.. Вы его видели? Не видели, но предполагаете, что оно могло произойти? Скажите, пожалуйста, на каком основании вы это предполагаете. Вы видели, чтоб мистер Иггис совершал что-то предосудительное? Быть может, вы видели у него оружие или замечали за ним приступы ярости? Какие-нибудь подозрительные звуки из номера? Нет?.. Простите, вы хотите обвинить человека лишь на основании того, что он не совершает ничего странного?..»

Герти ничего не мог с собой поделать. Именно в отсутствии странностей была самая главная странность мистера Иггиса. Ужасный меланхолик? Может быть. Замкнутый и холодный темперамент? Допустим. Но ни один человек с чистой совестью не станет вселяться в гостиничный номер как в монашескую келью, чтобы принять добровольную схиму, заточив себя в унылой меблированной комнате. То же самое чутье, что позволяло Герти находить ошибки в квартальных отчетах и опечатки в докладных записках, сейчас твердило, зудя, как режущийся зуб: здесь что-то нечисто!

Между тем, собственные дела Герти шли хуже некуда. Все, что можно было продать, уже оказалось продано, включая котелок и жилетную цепочку. Консьерж посматривал на постояльца настороженно: за номер вновь было не заплачено.

Без сомнения, Герти сам был в куда худшем положении, чем мистер Иггис. В любой момент констебли могли явиться по его собственную душу, за взысканием долга, а там уж всплывет так много в высшей степени неприятных вопросов, что о невзрачном постояльце семнадцатого номера и думать забудут. Ох, какие это нехорошие будут вопросы… Отчего деловод из Лондона три недели живет в Новом Бангоре под чужим именем? И нет ли у него привычки убивать в переулках людей, оставляя у них во рту свои визитные карточки? Быть может, это какая-то новая столичная мода?..

Герти холодел всякий раз, как думал о подобном развитии событий. И зияющая пустота в карманах подсказывала, что события эти изо дня в день делаются все более и более вероятными.

Ему нужны были деньги. Но взять их было решительно негде. Воровство Герти отказывался принимать за способ решения своих проблем. К тому же, если взглянуть правде в глаза, для этого нужен талант или какое-то соображение о методах. То, чего Герти был, безусловно, лишен. Ни один банк не выдаст ему ссуды. Бумаги в Канцелярии все еще оформляются и, похоже, будут оформляться вплоть до того момента, когда небесные ангелы вострубят, начиная увертюру Страшного суда. У него нет здесь знакомых и приятелей, а значит, не у кого взять деньги в долг.

Да и будущее рисовалось в черных и серых цветах, причем резкими и острыми штрихами, как полотна новомодных авангардистов. Даже если он дождется пятнадцатого мая, когда очередной корабль зайдет в порт, это еще полбеды. Предстоит купить билет. Это фунтов пять, не меньше. И эти деньги ему придется изыскать любой ценой, чтобы убраться с острова. Если же нет…

Герти перепробовал все возможные способы заработка, даже включая те, что для человека его положения и возраста в Лондоне сочли бы предосудительными. Он купил несколько лотерейных билетов, польстившись на обещанные газетой баснословные выигрыши, которые, если верить объявлениям, счастливчики в Новом Бангоре получали каждый день. Однако предприятие это оказалось недостаточно выгодным. Вложив в него четыре шиллинга, Герти стал обладателем двух открыток, букета искусственных цветов и шляпной картонки. Ни то, ни другое, ни третье не могло стать основой для дальнейшей поправки финансового состояния, и Герти раздраженно вышвырнул свой выигрыш в канаву.

Пробовал он играть и на скачках, купив самый дешевый билет. Стоя в очереди прочих азартных джентльменов, можно было подумать, что здесь собрались все баловни судьбы в полушарии. То один, то другой рассказывали, как выиграли баснословную сумму на прошлой неделе. Или же в прошлом месяце. Да, сэр, целая прорва денег. В иных случаях, когда внешний вид джентльменов и состояние их костюмов заставляли предположить, что жизнь давно не демонстрировала им своей улыбки, выигрыш оказывался получен полгода назад. Как бы то ни было, «Счастливчик Арли», на которого поставил Герти, пришел предпоследним. Он бы пришел и последним, но замыкавшая скачки кляча добровольно вышла из соревнований. После этого Герти окончательно разочаровался в азартных играх.

Вскоре ему пришлось признать, что для джентльмена его возраста подыскать работу в Новом Бангоре редкая удача. На длительную работу он не мог согласиться, чувствуя себя связанным с Канцелярией, краткосрочная же требовала навыков, у него отсутствующих, либо же предельно изматывала.

Шныряющие по городу мальчишки куда лучше него справлялись с разноской газет, а выносливые полли почти полностью монополизировали сферу доставки багажа. Один раз Герти крупно повезло: хозяин бакалейной лавки нанял его, чтоб отмыть витрину. За день Герти заработал несколько шиллингов и солнечный удар, после чего был вынужден оставить и это ремесло, не сделав в нем заметной карьеры.

Иных источников дохода он придумать не мог. Оставалась возможность просить милостыню, но против этого уже восставало все его естество.

В тот день, когда Герти истратил свой последний пенни, календарь показывал третье мая тысяча восемьсот девяносто пятого года.

* * *

Мистер Иггис стал его навязчивой мыслью, его idée fixe[55]. Герти осознавал всю нелепость этой идеи, но ничего поделать с нею не мог. Стоило ему о чем-то задуматься, даже о самом насущном, через какое-то время он обнаруживал, что снова размышляет о жильце из семнадцатого номера. Мысли его липли к этому странному человеку, как железные опилки к магниту.

«Что за вздор! – сердился Герти, отвешивая самому себе чувствительный подзатыльник. – Да ты, приятель, совсем помешался на этом Иггисе. Выбрось его из головы. Он чудак, но и только. А тебе бы не худо придумать, как эту самую голову спасти…»

Но мысль эта была сильнее него. Она подтачивала его разум, как червь подтачивает прочное здоровое дерево, увлекала, делала невозможным сосредоточение на всем прочем.

Мало того, личность мистера Иггиса день ото дня становилась только загадочнее.

Однажды случилось нечто непредвиденное. Герти провел полчаса у двери своего номера, чтоб выгадать нужный момент и оказаться на лестнице в ту самую минуту, когда мистер Иггис начнет подниматься к себе. Просто невинная и случайная встреча на лестнице двух соседей. Иного способа увидеть странного жильца семнадцатого номера у Герти уже не было. Заметив его в ресторане, мистер Иггис молча забирал газету и, оставив недопитый кофе, удалялся. Чувствуя себя объектом пристального чужого внимания, он совершал то, что обычно совершает моллюск, а именно прятался в свою привычную раковину.

Однако в этот раз невинная встреча обернулась конфузом, как минимум для самого Герти. Спускаясь по лестнице, навстречу костюму в мелкую серую полоску, он внезапно оступился. То ли сказалось излишне напряженное состояние нервов, то ли ослабело от недоедания тело… Как бы то ни было, Герти успел лишь вскрикнуть, прежде чем покатился кувырком по ступеням прямо на мистера Иггиса.

Встреча обещала иметь самые нелепые, а то и трагические последствия. Хоть мистер Иггис и был на полголовы выше Герти, телосложение он имел не очень плотное, скорее субтильное. Герти же, хоть и оставил в Новом Бангоре добрых двадцать фунтов[56] своего веса, представлял собой серьезную опасность, особенно катясь с изрядным ускорением.

Но катастрофы не последовало.

Герти крякнул, врезавшись в оказавшееся у него на пути препятствие, оказавшееся столь монументальным и тяжелым, что мгновенно остановило его неконтролируемый спуск. Открыв глаза, Герти обнаружил что препятствием является сам мистер Иггис.

Каким-то образом он ухватил Герти за предплечье и мгновенно его остановил, сам при этом не сместившись ни на шаг и не утратив равновесия. Хватка у него была стальная, Герти ощутил это в полной мере, невыразительные бледные пальцы мистера Иггиса на поверку оказались прочны, как каленые гвозди. Не будь Герти так изумлен этим неожиданным обстоятельством, он бы скривился от боли. Впрочем, продолжалось это лишь секунду или немногим больше. Стальная хватка мистера Иггиса ослабла, сделавшись вполне обычной. Мутные рыбки его глаз за тяжелыми стеклами сделали пару резких движений и остановились на Герти, равнодушно его созерцая.

– Будьте осторожны с акробатическими номерами, мистер, – сказал мистер Иггис хрипло, совершенно не вкладывая чувств в эти слова. – Так и шею немудрено сломать.

Выпустив Герти, он поднялся в свой номер и лязгнул замком. Герти же еще долго находился в замешательстве. Мистер Иггис отнюдь не походил на атлета, однако же силы в его руках оказалось гораздо больше, чем можно было предположить по внешнему виду.

«У этого парня прямо-таки железная рука, – подумал Герти, потирая помятое предплечье. – Только вот костюм сшит не совсем из бархата»[57].

Мысль Герти мгновенно набрала скорость, подобно быстроходному бензиновому автомобилю. Что, если мистер Иггис – атлет, путешествующий инкогнито? Например, известный цирковой силач или признанный борец. Вот откуда вся эта таинственность, вот откуда чужое имя и вымышленная биография! Да и таинственное появление мистера Иггиса в Новом Бангоре делается вполне объяснимо, он просто сменил фальшивую личину…

Этой теории хватило Герти, чтобы занять себя на два или три часа, после чего он вынужден был ее отбросить, как кошка потрепанную, но так и не съеденную мышь. Легко можно представить звезду инкогнито где-нибудь в Париже. Или, скажем, в Берлине. Хотя бы и в Петербурге. Но в Новом Бангоре, в этом медвежьем углу посреди Тихого океана?.. Мыслимо ли? Ну ладно, допустим, что какой-нибудь прославленный силач и атлет устал от гула городов и смрадных угольных выхлопов фабрик, решив провести с месяц где-нибудь подальше от цивилизации… Не клеится, вынужден был признать Герти. Совершенно невозможно представить себе человека, круглосуточно наслаждающегося отсутствием цивилизации в тесном номере захудалой гостиницы.

«Какой-то он неестественный, – размышлял Герти той же ночью, тщетно пытаясь заснуть на теплом, пропитанном потом постельном белье. – Какой-то… Как будто он какой-то искусственный, этот Иггис. И не поймешь сразу отчего. Как если бы… если бы… Например, как если бы какая-нибудь глубоководная рыба, никогда не видевшая света, попыталась бы сшить куклу в форме человека из лоскутов… Вроде и человек получился, две руки, две ноги, а все-таки какой-то неправильный, пустой, искусственный… Рыба… Рыба…»

Затем Герти провалился в сон, липкий и податливый, как свежая могила.

Снилось ему что-то дрянное, муторное. Снилось, что Шарпер и мистер Беллигейл, оба огромные и клокочущие, сверкают огненными глазами и кричат: «Вот он где, самозванец! Хотел служить в Канцелярии? Полковником назвался? Так будешь служить!..»

Чьи-то руки чудовищной силы схватили его со всех сторон и сдавили так, что треснули кости. Мистер Беллигейл, гибкий как кошка, вскочил ему на грудь, мгновенно распорол ножницами грудину и стал запихивать внутрь Герти горсти никелированных пружинок и латунных, светящихся старым янтарем, шестеренок. Какие-то поршни, валы, шатуны…

Герти кричал и извивался, но поделать ничего не мог. Мистер Шарпер схватил его за голову и мгновенно откинул крышку черепа, словно тот был всего лишь хитрой пепельницей. Небрежно вытряхнув мозги Герти на пол (те походили на груду сырых отрубей), Шарпер запихнул в голову Герти металлический валик и торжествующе рассмеялся. Герти попытался было бежать, но ощутил в голове непривычную тяжесть. А потом валик заработал, полязгивая, и зашуршала в голове намотанная во много слоев бумага, испещренная хитрым узором дырочек. Сквозь эти дырочки молоточки били по валику, и в голове у Герти запел, застонал целый хор металлических птиц.

«Служи! – закричал мистер Шарпер, делаясь в один миг мистером Беллигейлом, а потом вдруг темнокожим швейцаром со сточенными по-дикарски острыми зубами. – Теперь-то ты послужишь как полагается!»

Герти ощутил, как его тело вдруг заполняется новой жизнью, холодной и механической. Вместо мыслей в голове остался лишь лязг безостановочно крутящегося валика. Он бросился бежать, но ноги почти не гнулись в коленях. Герти падал, вскакивал, вновь куда-то бежал, и в голове его лязгала, шипела и стучала адская машинка…

Проснулся он с колотящимся сердцем, обнаружив себя в мятой и мокрой от пота постели. Ужас, терзавший его во сне, быстро растворялся в душной тропической ночи, а вместо ужаса со дна души поднималось понимание, которое он захватил из сна и каким-то образом пронес в мир яви. Понимание вещи столь простой и ужасной одновременно, что делалось даже странно, отчего эта вещь никогда прежде не являлась ему в мыслях. Это было так завораживающе просто и очевидно…

– О мой Бог, – пробормотал Герти, стирая со лба пот. – И в самом деле… Почему я не понял этого сразу? Он не человек. Он автоматон!

* * *

Мистер Иггис из семнадцатого номера был автоматоном, искусственно созданным механическим существом.

Это мгновенно объяснило все странности в его поведении. Потрясенный собственной догадкой, Герти попытался вспомнить все, что ему было известно про мистера Иггиса, и мистическим образом эта догадка закрывала решительно все дыры подобно идеальной заплатке.

Мистер Иггис молчалив и нелюдим? Он попросту не способен общаться как человек, что и пытается скрыть под маской замкнутости. Возможно, его словарный запас совсем невелик, настолько, что не позволяет даже поддержать беседу. Оттого «мистер Иггис» столь молчалив.

Легко объяснить и замкнутость. Не являясь человеком, всего лишь его внешним подобием, «мистер Иггис» старается сохранить как можно дольше свою тайну. Именно из-за этого он поселился в одном из самых тихих и непопулярных городских отелей, из-за этого же проводит все время в номере словно отшельник.

«Но он выглядит как человек, – пытался спорить сам с собой Герти. – Его лицо, его движения…» – «Ерунда! – решительно отвечал ему невидимый собеседник. – Ты сам заметил, насколько неестественно его лицо. Кожа кажется странной, без морщин, и ничего удивительного, ведь это наверняка просто качественный каучук, лишь имитирующий кожный покров. “Мистер Иггис” не играет лицом, даже не хмурится. Возможно, потому, что у него попросту нет мимических мышц, слишком сложных для воспроизводства на фабрике».

Легко можно объяснить его выдающуюся силу. Вместо мышц у него гидравлические приводы и поршни.

Хриплый монотонный голос следствие несовершенного устройства для воспроизведения речи. Судя по всему, внутри у «мистера Иггиса» что-то вроде фонографа с записью некоторого количества слов. Разумеется, с такими данными не стать выдающимся оратором, вот отчего жилец из номера семнадцатого имеет славу молчальника. Помимо прочего, делается ясно, отчего он носит толстые очки. Глаза его, по всей видимости, не вполне точно копируют человеческие, так что очки лишь играют роль маскировки, отвлекают внимание.

Герти делал одно открытие за другим, и каждое из них так аккуратно вставало в общую цепь, словно всегда было ее звеном. «Мистер Иггис» никогда не ест прилюдно. Никто и никогда не видел его что-то едящим. Что ж, естественно, механическому человеку не нужна живая пища, он довольствуется гальваническими элементами или какими-нибудь химическими батареями. Чтобы не вызывать подозрений, он заказывает еду в номер, но в крайне незначительных количествах, а в номере находит способ избавиться от нее. Прячет или выкидывает в окно. Разумеется, «мистер Иггис» не интересуется ни футболом, ни чем бы то ни было еще. Он всего лишь ходячая арифметическая машина, способная путем определенной последовательности алгоритмов худо-бедно имитировать поведение обычного человека. Этот механизм еще несовершенен, оттого его поведение кажется обычному человеку немного несуразным, вызывает безотчетное подозрение.

Под натиском множества аргументов тот Герти, что отстаивал человеческую природу «мистера Иггиса», стремительно терял позиции.

«Но он пьет кофе! Я сам видел это!» – «Ничего сложного. Встроенная в горло трубка и специальная емкость внутри позволят ему без всякого вреда для механики вливать в себя жидкость» – «А к чему автоматону читать газеты?» – «Вероятно, лишь видимость. Впрочем, если он настолько сло́жен, вполне может быть, что он владеет навыком чтения. Тогда его интерес к событиям из людской жизни тем более объяснимы. Он пытается изучить нас, чтобы лучше мимикрировать под нас же. И, судя по всему, ему пока вполне это удается».

Герти рассеянно кивал собственным мыслям, потом вдруг восклицал «Вздор!» и начинал ходить взад-вперед по номеру.

Ладно, но откуда автоматон черпает энергию? Все автоматоны, что он видел, питались гальваническими элементами, похожими на большие и громоздкие лейденские банки. Мистер Иггис, если он автоматон, будет неуклонно потреблять такие элементы, но где он сможет восстанавливать свой энергетический запас? Впрочем, все гостиничные номера в «Полевом клевере» оснащены гальванической сетью, от которой питаются светильники. Вероятно, при некотором навыке возможно подключиться к этой сети… Для автоматона это было бы столь же удобно, как для Герти – получать провизию из ближайшего ресторана по трубопроводу.

Герти тряс головой, как будто это могло вытряхнуть из нее вздорные мысли. Но те плодились гораздо быстрее, чем он успевал от них избавляться.

Наверняка это помрачнение сознания, вызванное скудным питанием и врожденной мнительностью. Кто в здравом уме решит, что по соседству с ним живет механический человек? Вздор, вздор, трижды тридцать раз вздор! Да, мистер Иггис может выглядеть довольно странным. Да, он держится весьма необычно, а его отстраненность подчас выглядит подозрительно, но этого недостаточно, чтобы считать, будто внутри у него крутятся шестеренки.

За то время, что Герти провел в Новом Бангоре, он видел автоматонов во множестве. По крайней мере, повидал их достаточно, чтоб из удивительной диковинки они превратились во вполне привычный элемент окружающей обстановки.

Как правило, это были громоздкие и неуклюжие существа, отчаянно громыхающие, неловкие и наделенные очень куцым умом, напоминающим скорее неразвитый ум тихого деревенского дурачка, чем обычный человеческий. Иногда они выглядели как оживший комплект парадных лат тринадцатого века, иногда – как скафандр глубоководного водолаза, иногда – как гротескная, с гипертрофированными человеческими чертами статуя. Но никогда они не выглядели как человек, даже приблизительно.

Наблюдая за их тщетными попытками оказаться полезными, Герти размышлял о том, что даже в паровом утюге больше разума, чем в этих огромных нескладных куклах. Автоматоны Нового Бангора были старательны, дисциплинированны и терпеливы, но вот ясный ум к их достоинствам, увы, не относился. Автоматоны-привратники периодически вырывали дверь из петель, пытаясь распахнуть ее. Автоматоны-грузчики в лучшем случае относили свою ношу не туда, куда требовалось. Автоматоны-столяры умудрялись завязать узлом пилу, когда требовалось просто распилить пополам доску.

Они были еще детьми, слишком рано появившимися детьми стремительно и бездумно развивающейся технологической эры. Сама эта эра, думалось Герти, похожа на безоглядно несущийся вперед паровоз, машинист которого давно перестал разбирать знаки. Все выше давление в котле, все труднее его стравливать, и все страшнее гудит готовый лопнуть от напряжения металл. Все эти новые изобретения – аппараты Попова, подводные лодки, аэропланы, кинематограф, бензиновые автомобили, самозарядные винтовки – все это потоком льется из чрева эпохи, рожденное не тщательным расчетом, а лишь сиюминутной потребностью вечно спешащего человека…

Автоматоны в Новом Бангоре только входили в моду. Их военные и промышленные собратья трудились без малого четверть века, но лишь несколько лет назад кому-то пришло в голову, что подобные механизмы можно ввести и для гражданского пользования. С того момента автоматонов все прибывало на улицах. И хоть были они ужасно нескладными, напоминающими внешностью и повадками инопланетных существ, затесавшихся в людское общество, было очевидно, что в ближайшие годы спрос на них не уменьшится.

Автоматоны по своей природе были лишь бесхитростными исполнителями чужой воли. Они умели воспринимать простейшие приказы и, сообразно с узором на своих валиках, претворять их в жизнь. Себя как личность они не сознавали, как не могла подобного осознавать печатная машинка или стиральная доска. Всего лишь примитивные человеческие подобия, годные для выполнения несложных операций.

Испытывая поначалу немалое любопытство, Герти с особым вниманием слушал все, что говорят в городе про автоматоны, и уже через две недели у него набралась неплохая коллекция историй разной степени причудливости. За достоверность их он ручаться бы не стал, но и на пустопорожние сплетни они не походили.

Так, ходили слухи про автоматона-охранника, который посреди ночи решил, будто стая мышей организованной злоумышленной группой посягает на имущество его хозяина. Недолго думая, он попытался их задержать, уведомляя на трех языках о недопустимости нарушения частной территории. Но то ли мыши оказались недостаточно здравомыслящими касательно соблюдения гражданских прав, то ли автоматон – чересчур ревностным исполнителем хозяйской воли, дом в итоге пришлось снести: выглядел он так, будто его шрапнелью расстреливал весь королевский флот.

В пекарне на Рут-стрит не так давно трудился автоматон-пекарь. Конечно, пекарем его никто не звал, но куцего механического ума хватало на то, чтоб замесить тесто из приготовленных компонентов и отправить в печь. Для подобных операций не требуется глубокий ум, лишь сильные руки, так что гидравлические приводы автопекаря пришлись весьма кстати. Автоматон справлялся со своей работой так хорошо, что хозяин привык вполне доверять ему, возвращаясь в пекарню лишь затем, чтобы вытащить хлеб из печи. Не учел он лишь того, что из-за влажности и пара, царивших на кухне, бумажный свиток с программой в голове автоматона постепенно ветшал и приходил в негодность. Кончилось тем, что у него совершенно расползся участок, который отвечал за распознавание ингредиентов. И пекарь-автоматон, впервые в жизни избавленный от необходимости следовать программе, принялся творить на свой вкус.

Хозяина пекарни по приходе ждал настоящий кулинарный шедевр, повторить который не взялся бы повар ни на одном континенте. На начинку чудо-пирога пошли мелко изрубленная мебель, постельное белье и клочья ковров, а венчали его изящные украшения из битой посуды и газет. Когда хозяин пекарни появился, довольный итогом своих трудов механический пекарь занимался тем, что месил тесто из письменного стола.

Были и другие истории. Про первого в городе автоматона-водителя, который недрогнувшей рукой направил свой транспорт в море, ушел на дно и, говорят, до сих пор сидит там, бессмысленно крутя руль. Про автоматона-привратника, который имел дурную привычку путать гостей с их верхней одеждой, окончившего свою службу в день, когда доложил хозяину, демонстрируя дамское манто и мужской сюртук: «Граф Шрусбери с супругой, сэр» (граф с супругой впоследствии обнаружились в платяном шкафу, смущенные, но в полном здравии). Про первого в мире автоматона-художника, который, к досаде своего хозяина, оказался концептуальным супрематистом: нарисовал портрет не красками по холсту, а куском камамбера[58] по стене гостиной.

Иггис – автоматон?..

Он не бился в стену, пытаясь найти дверной проем, не путал местами слова, не надевал на голову суповую миску вместо шляпы. Он вел себя как обыкновенный человек. Странный, замкнутый, но, несомненно, разумный. Способный воспринимать окружающий его мир и свое место в нем, а также последствия своих действий. Одно только это выдавало высокоорганизованный, не как для механического автомата, ум.

Поломав себе голову целый день, Герти сдался. Убедившись в очередной раз, что дверь семнадцатого номера закрыта, он спустился в холл и снял наушник телефонного аппарата.

– Алло, – сказал он, услышав голос телефонистки. – Это полковник Уизерс из шестнадцатого. Будьте добры, соедините меня с фабрикой «Братья Бауэр».

* * *

Мистер Коллуотер был сух и сдержан, как и полагается инженеру компании «Братья Бауэр». И хоть был он отнюдь не ведущим инженером, в его взгляде уже имелась некоторая колючесть, которую он почти не пытался сгладить. Не человек, а сущая рыбья кость.

На Герти он смотрел с явственным раздражением специалиста, у которого отнимают время, причем делают это предельно глупым и неуместным образом.

– Что? – спросил он вежливо, но вежливость эта была столь холодна, что ее можно было добавлять в коктейль вместо льда. – Что вы имеете в виду?

– Я хочу знать, может ли автоматон выглядеть как человек.

– Простите? Что вы имеете в виду? Признаться, не совсем вас понял.

– Я хочу знать, можно ли создать такой механический аппарат, который был бы неотличим от человека. То есть был бы точной человеческой копией.

– Вы издеваетесь?

– Нет, я совершенно серьезен.

– Черта с два вы серьезны! – взорвался мистер Коллуотер, вскакивая. – Вы нарочно придумываете столь идиотские вопросы! Неужели вам нечем заняться?

Кабинет, в котором они находились, располагался в одном из новых фабричных зданий. Сюда не проникал шум конвейера и паровых прессов, как не проникали сюда и прочие звуки из внешнего мира. Кабинет был лишен даже окон, так что голос мистера Коллуотера, отражаясь от стен, рождал весьма ощутимые акустические волны.

– Я…

– На прошлой неделе пожилая леди полчаса выясняла у меня, можно ли сделать автоматона в виде персидского котенка и что он тогда будет пить, молоко или масло!

– Вы…

– Третьего дня я получил письмо от школьника по имени Эрри Топкинс. Он спрашивал, можно ли сделать автоматона, который вместо него будет ходить в школу!

Герти несколько стушевался, встретив подобный отпор от благообразного джентльмена, так похожего на тихого кабинетного ученого.

– Простите, но это совершенно другое дело. Я спрашиваю не из праздного…

Но успокоить мистера Коллуотера оказалось непросто. Судя по всему, напряжение долгое время скапливалось в нем и вот теперь нашло выход, как находит выход воздух в воздушном шаре, причем вопрос Герти сыграл роль булавки.

– Вы совершенно помешались все на этих автоматонах, вот что! – воскликнул тот, одергивая на себе пиджак. – Автоматоны! Автоматоны! Скоро у меня начнут просить автоматонов, чтоб почесать в носу! Вы хоть понимаете, что такое автоматон?

– Конечно. В общих, разумеется, чертах.

Мистер Коллуотер схватился за голову. Испортить этим жестом прическу он не мог, поскольку волос на его голове оставалось для этого явно недостаточно.

– Общих! Чертах! Ни черта вы не понимаете. Что такое для вас автоматон? Джин! Бог из машины! Была у меня не так давно одна дама… Знаете, чего она хотела? Ее муж был капитаном дальнего плавания. Так вот, она хотела, чтоб наша компания создала для нее специального автоматона, который будет всегда находится при ней, утешать ее и заботиться о ее настроении, но при этом его в любой момент можно будет выключить.

– И вы его сделали? – простодушно спросил Герти.

– Я… Мы сделали. – Мистер Коллуотер отвернулся и стал протирать очки. – Это, в сущности, оказался очень простой автоматон… Но вы спрашиваете нечто совсем уже странное!

– Поверьте, я делаю это не из праздного любопытства. Мне рекомендовали вас как одного из лучших инженеров компании «Братья Бауэр».

– Вот как? Тогда позвольте поинтересоваться, кого вы представляете, мистер Уизерс?

Этот вопрос смутил Герти в той же мере, в какой его собственный вопрос рассердил инженера.

Кого он представляет?..

«Извините, дело в том, что я самозванец, которого вот-вот вздернут на виселице, а еще, кажется, я схожу с ума. И единственное, что я могу представлять, так это то, в какой неприятной истории нахожусь».

– Я из Канцелярии, – сказал Герти, откашлявшись.

И даже обозначил рукой жест, точно хотел вытащить из кармана визитную карточку.

Но получилось это на удивление естественно. Чудовищная ложь вытекла наружу ядовитой нефтяной лужей, гладко и мягко.

«Если разобраться, это вполне правда, – подумал Герти. – Я действительно служу в Канцелярии. Точнее, не совсем я. И не то чтоб служу. Но… Ладно, пусть это будет полуправда».

На мистера Коллуотера это заявление произвело очень серьезное впечатление. Он уставился на Герти широко открытыми глазами, видимо, на миг утратив над собой контроль. Эмоции в его глазах сменяли друг друга быстро и хаотично, как сменяют друг друга блюда на столе, обслуживаемом спешащим официантом. Сперва страх, потом удивление, потом недоверие и снова страх, но теперь уже чуть застывший, как корочка жира на поверхности супа…

Когда он заговорил, от былого раздражения не осталось и следа.

– Простите, мистер Уизерс. – Инженер поправил галстук, который совсем в этом не нуждался. – Вероятно, я был немного несдержан. Следствие напряженной работы. Приношу свои извинения.

Герти в очередной раз удивился, что одно лишь название Канцелярии обладает в этом городе огромной властью. Возможно, подумалось ему, распоряжаясь столь могущественным словом, можно было бы даже не заселяться в занюханную гостиницу вроде «Полевого клевера». Возможно, стоило лишь бахнуть уверенно «Канцелярия!», как перед ним распахнулись бы номера самых шикарных гостиниц Нового Бангора. Причем, пожалуй, распахнулись бы совершенно бесплатно.

Впрочем, поздно…

– Пустое, не стоит обращать внимания.

– Отчего же вы… кхм… сразу не сказали?

Герти попытался улыбнуться какой-то особенной улыбкой, мягкой и в то же время многозначительной. Такой, какой в его представлении улыбались книжные детективы по поводу и без.

– Вы же понимаете, не хочется на каждом углу говорить об учреждении, которое я представляю.

Инженер с готовностью закивал.

– Несомненно. Понимаю. Конечно.

– Что же до моего вопроса… Разрешите, я повторю его. Возможно ли в Новом Бангоре изготовить автоматон такого качества, что он будет неотличим от человека?

Но и в этот раз ответ последовал незамедлительно.

– Нет, – быстро сказал мистер Коллуотер, нахмурившись. – Нет. Разумеется, нет.

– Вы даже не подумали, – укоризненно заметил Герти.

– Здесь и думать нечего. Это совершенно невозможно. Нет, исключено.

– Почему?

– Просто… Просто это невозможно, и все тут. Я двадцать лет работаю на этой фабрике. Но даже не могу представить себе подобного. Автоматоны только в газетах да книжках походят на людей. На самом деле человечности в них не больше, чем в вашем серванте. Они всего лишь механизмы, и пока еще достаточно, увы, несовершенные. Если кому-то вздумается изготовить автоматон, похожий на человека, эта уловка мгновенно станет очевидной.

– Вот как? Но почему? Наверно, дело в габаритах? Насколько я заметил, автоматоны весьма велики.

– Они громоздки, – кивнул мистер Коллуотер. – Но громоздкость есть неизбежное следствие всякого нового изобретения. Уверяю вас, и первые паровозы были удивительно огромны. Не говоря уже про первые ружья или лампы. Дело времени. Теоретически вполне возможно изготовить механический каркас со всеми внутренними устройствами, при этом уместив все в габаритах обычного мужского тела.

– Значит, вероятно, тогда дело во внешности?

– Едва ли здесь есть серьезная проблема. Качественное каучуковое покрытие, тщательно выделанные стеклянные глаза, натуральные волосы… При должном желании, думаю, можно сделать до крайности реалистичную маску сродни человеческому лицу. Недостаточно качественную, чтоб обмануть опытного наблюдателя, заметившего отсутствие пор, но все же… Однако это работа скорее для декоратора, чем для инженера.

– Странно, я ни разу не видел в Новом Бангоре автоматонов с человеческими лицами, – позволил себе заметить Герти. – В лучшем случае у них были неказистые железные и деревянные личины.

– Это политика компании. Все дело в зловещей долине.

– Долина? Что за долина? Я на острове неполный месяц и еще толком не успел освоиться со здешней географией.

Инженер криво усмехнулся.

– География здесь ни при чем. «Зловещая долина» – это научный термин[59]. Это такая загогулина на графике человеческих симпатий. Как ее только не зовут. И Зловещей долиной, и Чертовым провалом, и Ямой… А суть проста. Людям нравится, когда автоматоны обретают человеческие черты лица. Когда у них есть глаза вместо бездушных объективов и рот вместо радиаторной решетки.

– Естественно, – нетерпеливо сказал Герти.

Инженер взглянул на него все с той же кривой усмешкой.

– Вот именно, естественно. Мы запретили рабство, но вот вытравить его из крови не в силах никакая машина. Нам, людям, привычно видеть вокруг себя рабов-людей, вот откуда все это бессмысленное очеловечивание. Подумайте сами, какая разница, как выглядит аппарат, подающий вам бокал или открывающий дверь? Не все ли равно?

Герти прежде не думал об этом.

– Должно быть, все равно.

– Вот именно. Значение имеет лишь функциональность. Но люди не любят, когда им прислуживают станки, похожие на какую-нибудь автоматическую фрезу. Люди любят, когда им прислуживают собратья. Впрочем, извините… Это не относится напрямую ни к моей специальности, ни к вашему вопросу. Могу просто сказать, что парадокс провала довольно прост. В тот момент, когда очеловечивание приближается к своему логическому завершению, люди начинают его бояться. Автоматон должен быть похож на человека. Но он не должен быть слишком похож на человека. Понимаете? Есть грань, которую не может переступить человеческая психика. Поэтому ни мы, ни «Вестингхаус» не выпускаем автоматонов с человеческими лицами. Они будут пугать заказчиков.

– Но это возможно?

– Технически, – Коллуотер подчеркнул первое слово, – это возможно.

– Тогда, видимо, все упирается в их движения, верно?

– Вы имеете в виду, что автоматоны двигаются не так, как человек? Слишком резко, слишком стремительно? Это тоже можно решить, если кто-то поставит перед собой подобную цель. Хорошие немецкие гироскопы, миниатюрные валы, тяги… Мы никогда такого не делали, потому что не задавались целью. Вопрос стоимости. Подобная работа требует ювелирного качества. Каждый автоматон, скроенный подобным образом, станет произведением искусства. Это вам не конвейерная технология, как любят янки! Фабрика может сделать автоматона, который будет двигаться как человек. Но этот автоматон будет стоить как хороший эсминец, а вся работа встанет на месяц. Кто согласится заплатить подобную цену?

– Значит, возможно создать автоматон, который будет выглядеть как человек? – нетерпеливо спросил Герти. – Обладающую полным сходством механическую куклу? Вопрос лишь в ее поведении?

Инженер неохотно кивнул.

– Пожалуй, что так. Сделать хорошую марионетку не так и сложно. Вся штука в том, какая начинка будет в ее голове. Нынешние автоматоны, как вы, наверно, знаете, не очень-то умны. Программы, которым они подчинены, просты и однозадачны. Я попытаюсь объяснить, хоть вы и не инженер… Автоматон – это механизированная функция, единственная способность которой заключается в реакции на определенные стимулы. Ткните себя булавкой в палец, и рука непроизвольно дернется. Простейшая реакция, не требующая вмешательства высшей нервной системы. Автоматоны действуют именно так же. У них нет разума, нет внутреннего «я», нет даже развитой системы взаимодействия с внешним миром.

– Валики и свитки с программой, – вставил Герти. – Я знаю.

– Именно так. Двоичная система. Программы, которые разрабатывает наш отдел алгоритмов, заставляют автоматон определенным образом реагировать на события, и это совершенно нормально для промышленного агрегата или даже домашнего слуги. Если вы не ожидаете от него слишком многого, конечно. Но для того, чтоб выглядеть как человек, этого бесконечно мало. Автоматон не сможет находиться в человеческом обществе и действовать так, как в нем полагается действовать. Он попросту не способен на это.

– Но что сдерживает его возможности?

– Очень и очень многое. Во-первых, вы даже не представляете себе сложность программной части. Как объяснить автоматону, какие действия требуются в той или иной ситуации? Возможность выбора – вот что по-настоящему делает человека человеком. Сами мы об этом привыкли не задумываться, а ведь ежесекундно перед нами возникает огромное количество вариантов действия, которые мы подсознательно сортируем и отбрасываем.

– Не очень-то лестного вы мнения о человеке, – заметил Герти.

Слова инженера почему-то задели его.

Коллуотер улыбнулся, на этот раз вполне искренне. Так, что на мгновение даже стал почти симпатичен, несмотря на нервное лицо и облысевшую голову.

– Неужели в Канцелярии тоже держатся антропоцентризма? Впрочем, неважно. Увы, мистер Уизерс, но, столкнувшись с автоматизацией и поняв ее принципы, мы кое-что поняли и о человеческом разуме. Человек есть не более, чем машина для осуществления выбора. Очень сложная, даже переусложненная, я бы сказал, но все же. Все наши чаяния, которые мы привыкли считать исконно-человеческими, духовные позывы, моральные стремления, все прочее – это не более чем реализация нашей возможности выбора. Знаете, как устроена рулетка? Такое колесо с цифрами, а по нему бегает крохотный шарик… Так вот, это модель человеческого разума в миниатюре. Конечно, у нас в голове все устроено на порядок сложнее, но принцип тот же.

– Но мы способны мыслить, – неуверенно сказал Герти. – Разве не это делает человека человеком? Мы можем размышлять, делать выводы, анализировать, чувствовать, наконец…

– Ну, чувства-то тут не играют никакой роли, это всего лишь контуры восприятия. Что же до мышления, это тоже перманентный процесс выбора из неисчислимого множества вариантов, направляемый нашими биологическими особенностями. Каждую миллисекунду времени мы делаем множество выборов, сами того не замечая.

– Для того чтобы сделать выбор, достаточно подкинуть монетку. Не хотите же вы сравнить…

Мистер Коллуотер молча достал монетку, потертый медный пенс. Он подкинул ее один раз, и монетка прыгнула к окну. Мистер Коллуотер поднял ее и подбросил еще раз. Звенящий медный кружок шлепнулся ему на ладонь.

– Решка, – сказал он, поглядев на нее.

– Один из двух вариантов, – заметил Герти. – Несложно догадаться.

– Киньте миллион монеток, мистер Уизерс. Киньте миллион монеток одновременно. И посмотрите, что выпадет.

– То есть вся невозможность создания человекоподобного автоматона упирается в то, что вы пока не можете подкинуть так много монеток?

– Суть проблемы глубже, а сама проблема имеет куда более сложную структуру, но в целом можно выразить это и так. Для того чтоб у автоматона появилась хотя бы гипотетическая возможность симулировать мыслительный процесс, требуется программа необычайной сложности и объема. К примеру, наша лучшая модель автоматона-садовника на данный момент имеет программу, которая, если ее размотать с валика, составит в длину где-то сто двадцать ярдов[60]. И это на специальной тончайшей рисовой бумаге. Этой программы хватает садовнику, чтобы выполнять нехитрые операции по прополке и подрезке, но даже с ней он не в силах различать, к примеру, дни недели. Можете себе представить объем, необходимый для того, чтоб автоматон стал разбираться в социальном устройстве человеческого общества и действовать нужным образом?

– Ну а если, допустим, это ограничение может быть обойдено? Возможно ли создание подобной программы, если объем перестанет быть критическим фактором?

Мистер Коллуотер задумался. Мысль его была глубока и перекатывалась по лбу парой морщин подобно океанским волнам.

– Разумеется, подобной программы не существует. Но есть некоторые… скажем так, наработки в этой области. Ничего особенного, лишь фонтанирование теоретической мысли, обычное среди нашей ученой братии. Некоторые основополагающие концепции разработаны еще Джорджем Буллем[61] в старую эпоху. В свое время их дополнил и углубил Джон Венн[62], причем сделал несколько фундаментальных открытий в этой области. И еще этот молодой человек, как его… Рассел[63]. У него была пара весьма любопытных предположения из области логики.

– То есть это возможно? – нетерпеливо спросил Герти.

Мистер Коллуотер досадливо поморщился, даже плечо дернулось.

– Это теоретически допустимо, и только. Повторяю: теоретически. Но это не значит, что подобный автоматон на самом деле может быть создан. По крайней мере, не на нашей фабрике. До того момента, когда мы сможем создавать мыслящих автоматонов или по крайней мере столь сложных, чтоб походить на людей, пройдет… не знаю, может, сотня лет.

– Раз допустимо, значит, это возможно, – твердо сказал Герти. – Это то, что мне требовалось узнать. У меня есть еще один вопрос.

– Слушаю.

– Если такой автоматон будет создан в ближайшее время, каким образом его можно будет отличить от человека?

Мистер Коллуотер молча уставился на Герти.

– Вы, кажется… э-э-э… излишне всерьез воспринимаете возможность существования столь сложного автоматона. Я сказал вам всего лишь о том, что теоретически возможность его создания не закрыта. А вы уже требуете метод отличать его от человека. Это… кхм… весьма, я бы сказал, поспешно с вашей стороны. Даже лучшие автоматоны модели «Д» – мы прозвали их Диогенами – в сотне миль от подобного прогресса.

– Не обращайте внимания, – отмахнулся Герти. – Считайте это теоретическими изысканиями. Разумеется, подобного автоматона не существует. Каким методом следует воспользоваться, чтобы обнаружить автоматона, который по всем признакам внешне неотличим от человека?

Мистер Коллуотер достал из кармана портсигар, в задумчивости покрутил его и даже достал папиросу. Потом спохватился и спрятал его обратно.

– Вы, по всей видимости, очень увлеченный человек. Это похвально. Наука автоматизации движется как раз усилиями увлеченных людей. Я не могу подсказать вам метод определения человека, мистер Уизерс. Единственное, я надеюсь на то, что ваша увлеченность не подскажет вам того метода, который применять недопустимо. Я говорю о методе Тьюринга[64].

– Кто такой этот Тьюринг? – не понял Герти. – Он разработал метод, как отличить человека от автоматона?

– Можно сказать и так. Юлиус Мэтисон Тьюринг, чиновник из Чхатрапура. Он сделался печально известен несколько лет назад. Бедняга был психически болен. Одержим тревожными и навязчивыми состояниями. Тогда мы только начинали производство автоматонов, и слух об этом, вероятно, достиг Индии. Мистер Тьюринг окончательно повредился в уме. Вздумал, видите ли, что его окружают автоматоны, замаскированные под людей. Он тоже был по-своему увлеченным человеком и разработал собственный метод. К несчастью, он успел перейти к практическим испытаниям этого метода до того, как попал в руки врачей.

– И в чем заключался его метод? – в волнении спросил Герти.

– Мистер Тьюринг резонно рассудил, что в голове у автоматона должен быть механизм с валиком. Поэтому простейший способ отличить автоматон от человека – посмотреть, что находится внутри головы. Для этого он воспользовался револьвером Энфилда. И успел подвергнуть этому «методу» пять или шесть человек. С тех пор и появилось выражение «метод Тьюринга» или даже «тест Тьюринга» – выражение, имеющее распространение преимущественно среди инженеров-автоматизаторов, печальное и вместе с тем ироничное. В переносном значении оно подразумевает совершение решительных действий, рожденных из неверной, хоть и по-своему логичной, предпосылки.

Герти побледнел.

– Такой метод не приходил мне в голову.

– Это хорошо, – сказал мистер Коллуотер, все еще глядевший на него внимательно и настороженно. – Надеюсь, до него и не дойдет. Иногда люди увлекающиеся не сразу понимают, сколь далеко завели их собственные мысли… Во всем надо ценить меру.

– С этим не будет трудностей, – слабо улыбнулся Герти, прощаясь. – Мы в Канцелярии всегда очень осторожно относимся к подобным вещам.

* * *

Возвращаясь в «Полевой клевер», Герти дважды чуть не угодил под локомобиль и один раз едва не оказался сбит гужевой повозкой, сам того не заметив. Новые мысли зудели беспокойно и навязчиво, крутясь на валике его разума, проворачивались бессчетное количество раз и сменяли друг друга.

Мистер Коллуотер не последний человек на фабрике «Братьев Бауэр», но он совершенно исключает возможность постройки человекоподобного автоматона в ближайшем будущем. Значит ли это, что он не посвящен в детали? Если мистер Иггис собран на фабрике, значит, к этому причастен или «Вестингхаус», или «Братья Бауэр», больше в Новом Бангоре никто не производит автоматоны. Возможно ли, что модель «мистер Иггис» собрана в атмосфере полной секретности и доступ к информации о ней имеют лишь лучшие специалисты? Это вполне объяснимо: трудно представить, какая поднимется паника в городе, узнай люди о подобном прожекте. Дьявольская машина в человеческой оболочке! Железо под живой плотью!

Потом Герти вспоминал зловещий «тест Тьюринга», и мысли его прекращали свой стремительный бег, невидимый валик снижал обороты. Может, так и начинаются душевные болезни? Этот мистер Иггис и в самом деле превратился для него в навязчивую идею. Что, если все это лишь шутки воображения? С чего он вообще взял, что мистер Иггис не человек? У него нет ни единого прямого доказательства. Мелкие чудачества в поведении могут быть объяснены сотней различных причин.

«Он не человек, – думал Герти еще минутой позже. – Я совершенно в этом уверен. На нем лишь маскировочная человеческая оболочка, внутри же он представляет собой нечто совершенно нечеловеческое. Что-то такое есть в его взгляде. Не просто безразличное, но мертвое. Не может так смотреть обычный человек».

Ладно, если допустить, что мистер Иггис и верно собран на фабрике, как объяснить его присутствие в «Полевом клевере», да еще и в одиночестве? Кто отпустит свободно гулять по городу новейший образец?

Проверка! Образец проходит полевые испытания. Его специально отправили в Новый Бангор, чтобы оценить способность выглядеть человеком! Экзамен на человечность! Или… От следующей мысли Герти едва не задохнулся.

Побег. Ну разумеется.

Экспериментальная модель оказалась более человеком, чем ожидали инженеры, разрабатывавшие ее узлы. Видимо, мысль о свободе является одной из основополагающих у человека, возникла она и у автоматона. Он попросту бежал с фабрики, считая себя свободным мыслящим индивидом, а не сложным автоматическим устройством. Вот отчего он снял номер в неброской гостинице и ждет, когда в порт зайдет корабль. Он хочет покинуть Новый Бангор, где его, конечно, разыскивают прежние хозяева.

Вот вам, кстати, и разгадка того, как из пустого места на острове появился мистер Иггис. Разумеется, он не жил в иных гостиницах, не прибывал кораблем или дирижаблем. Он действительно возник в городе из пустоты. В некотором смысле.

Забыв про холодный безразличный взгляд мистера Иггиса, Герти незаметно для себя преисполнился к соседу самым теплым уважением. Романтическая история нового поколения, что-то предельно современное и вместе с тем классическое, в духе старой мифологии. Извечное стремление разума к свободе, невозможность сдержать мысль, в чем бы она ни была рождена, в мягких человеческих тканях или сверкающих хромированных механизмах. Поэтика истории, внезапно открывшаяся Герти, заставила его смахнуть с глаз прочувствованную слезу.

«А ведь даже я не видел в мистере Иггисе ничего выдающегося! – думал он, шагая пешком в гостиницу и глотая прокаленную на солнце пыль. – Смотрел на него, как мог бы смотреть на ставший слишком умным автомобиль, и только. А он, по сути, титан духа, наследник Спартака и Гефеста…»

Снедаемый новыми мыслями, Герти и сам не заметил, как вернулся в «Полевой клевер». И обнаружил, что там ничего не переменилось. По-прежнему возвышался возле входа жутковатый швейцар-полинезиец, под взглядом которого тело невольно съеживалось. По-прежнему приветствовал полковника Уизерса консьерж. И, разумеется, прежним же образом дверь номера семнадцатого была наглухо закрыта.

Проходя мимо этой двери, Герти всякий раз ощущал величайшее напряжение. Он чувствовал дыхание тайны, сквозящее через щели в рассохшейся поверхности, как голодный пес чувствует запах остывающей суповой кости, доносящийся с кухни. Тайна была возле него, достаточно протянуть руку. От близости этой тайны сводило зубы.

«Надо вызвать мистера Иггиса на откровенный разговор, – думал Герти, и сам же возражал: – Нет, до этого нельзя доводить. Я не знаю, как мыслит этот автоматон и чем руководствуется. Возможно, он уже приучен бояться людей и скрывать свою сущность. Узнай он, что я посвящен в его тайну, может выкинуть что-то неожиданное. Например, скроется бегством. Или… Интересно, а способен ли он причинить вред человеку? Если он сочтет, что я представляю угрозу для него, способен ли он будет ликвидировать эту угрозу? Нет, в этом деле спешить ни в коем случае нельзя. Не будем торопить события».

Но события сами собой требовали ускорения. Герти вынужден был признать, что основной причиной этого является его собственная финансовая несостоятельность. А точнее, финансовая пропасть, в которую он погружался, не имея возможности хотя бы приостановить это погружение. Он не ел уже два дня. Все, что можно было продать или заложить, уже покинуло его багаж. За номер он не платил уже скоро как неделю, так что в любой момент можно было ожидать безобразной сцены с явлением констеблей и всякого рода неприятными вопросами. Тогда про мистера Иггиса ему придется забыть очень надолго. А вероятно, и навсегда. Четырнадцатого мая мистер Иггис покинет Новый Бангор и, Герти не сомневался в этом, никогда тут более не объявится.

Интересно, что предпримет автоматон, вырвавшись на свободу, никем более не сдерживаемый? Примется ли он удовлетворять тягу знаний, алчно черпая из сокровищниц человеческой мудрости в Европе, Азии и Новом Свете? Или же устремится к разгадке человеческой природы, усваивая все новое и новое касательно чувств и эмоций? А может, сначала ему требуется собрать некую эмпирическую базу?..

Герти представилось, как мистер Иггис покоряет свет.

Никем не узнанный, облаченный в извечный костюм в тонкую серую полоску, он появляется и там и тут и вновь бесследно пропадает. Вот он участвует в раскопках Трои, любуясь совершенными по своей форме осколками давно минувшего прошлого. Вот покоряет арктические льды, бесстрашно глядя вперед сквозь свои толстенные стекла. Вот он с интересом разглядывает плоды технической выставки в Париже, а уже через день принимает кафедру богословия где-нибудь в бельгийском университете…

Мистеру Иггису можно только позавидовать. Он свободен, в том числе и от ограничений плоти. Ему ни к чему заботиться о слабом и несовершенном человеческом теле, ведь в его жилах течет не кровь, а машинное масло. Он не сковывает себя привязанностями и связями, ведь у него нет родни, а стремление по-человечески чувствовать, скорее всего, еще не развито в нем должным образом. Он волен странствовать по миру, открывая все новые и новые грани своего интеллекта, воплощение деятельного разума и, возможно, венец всего сущего, объединивший в себе две противоположные стихии…

Герти сжимал кулаки, раз за разом проходя мимо двери семнадцатого номера. Тайна была близка, но с тем же успехом она могла находиться на другом конце земного шара. У него все еще не было последнего доказательства. И, что хуже всего, он не представлял, каким образом это доказательство можно добыть.

Мыслям основательно мешал голод. Жалобы давно пустого желудка сделались столь громки, что заглушали голос разума, а в сочетании с ароматом тайны едва не сводили с ума. На третий день Герти с тоской вспоминал тушеную макрель, которую подавали на борту «Мемфиды», и жестоко корил себя за чрезмерную разборчивость.

Ситуация его оставалась патовой. Мистер Иггис не демонстрировал желания изменить свой привычный распорядок дня, и попасть к нему в номер нечего было и думать. Разумеется, если самолично не присвоить себе это право… Голод сделал Герти решительным.

«Какого черта, – подумал он, вскакивая с кровати. – Сделаю это, и точка. Вот тогда и посмотрим, что вы за фрукт, мистер Иггис…»

Ключ от семнадцатого номера достался ему на удивление легко. Целый день Герти отрабатывал план и был готов к конфузу, однако сработало все так чисто и аккуратно, как бывает обыкновенно лишь на театральной сцене.

Герти, делая вид, что читает газету, замер возле стойки консьержа. В шкафчике за спиной того хранились копии всех гостиничных ключей, и шкафчик этот, как давно уже заметил Герти, хоть и был несгораемым, с массивным замком, редко запирался. Будь «Полевой клевер» гостиницей более высокого класса, за ключами следили бы не в пример серьезнее. Однако консьержу, вынужденному весь день напролет терпеть жару в душном холе, быстро надоело отпирать шкаф всякий раз, когда горничной требовался запасной ключ.

Герти требовалось только поймать момент, когда консьерж отлучится. Как только это произошло, он в два шага очутился у шкафа и распахнул незапертую дверцу. Сердце дребезжало на своем месте подобно копилке, набитой медными монетами. Но голод сделал Герти быстрым и решительным. Почти мгновенно он сорвал ключ под номером семнадцать и быстро опустил его в карман. На опустевший крючок он повесил один из ключей от верхнего этажа. Консьерж нипочем не отличит один от другого. Даже если обнаружит пропажу, не догадается, какой именно ключ пропал. На это Герти и рассчитывал. К тому моменту, как консьерж вернулся на свое место, он вновь непринужденно листал газету.

«Хорошо же началась моя карьера в Новом Бангоре, – думал Герти, сжимая украдкой в кармане ключ, казавшийся раскаленным. – Я начал с самозванства, а продолжил самой настоящей кражей. Браво, мистер Уинтерблоссом. Есть ли у вас планы на субботу? Быть может, перейдем к ограблениям или карточному мошенничеству?..»

Но голос совести был слишком слаб для того, чтобы звучать в полную силу. Отчасти его заглушал голод, отчасти стремление Герти докопаться все-таки до сути жильца из семнадцатого номера. Оба этих чувства боролись в его душе денно и нощно, и оба неизбежно оказывались равносильны. Любопытство может быть болезненным, Герти осознал это на собственном опыте. Еще каким болезненным… Стоило ему только отвлечься от невеселых мыслей о собственной судьбе, как они мгновенно переключались на мистера Иггиса. Он был пойман. Он знал, что не сможет оставить эту загадку неразгаданной. Он должен был знать…

* * *

Запустив руки под кровать мистера Иггиса, Герти вытащил наружу вместительный пузатый саквояж. Как и говорил мальчишка-коридорный, саквояж был новеньким, с блестящим кожаным брюхом, явно чем-то плотно набитым. Этот миг был самым тревожным. Нащупывая непослушными руками застежку саквояжа, Герти ощущал себя так, словно разряжает взведенную и готовую ко взрыву адскую машинку. В любой момент в коридоре могли раздаться мерные шаги мистера Иггиса.

Саквояж распахнулся. Герти двумя руками развел металлические челюсти, чтоб взглянуть на его содержимое. И сдавленно охнул:

– Святой милосердный Боже!..

Саквояж мистера Иггиса и в самом деле был битком набит. Стоило Герти щелкнуть язычком застежки, как наружу, шелестя, устремились банкноты. Самые настоящие деньги. Их было так много, что у Герти глаза полезли на лоб. Целая груда денег – не японских йен и не облигаций серебряных рудников – самых настоящих фунтов стерлингов. Пахло от них так, как не пахнет ни от какой иной гербовой бумаги. Сначала он попытался их машинально пересчитать, но сразу понял, что на это уйдет слишком много времени. Сколько же могло уместиться в этом дорожном саквояже? Десять тысяч? Или все сто? Наверняка это какой-то трюк, фальшивка… Но он уже знал, что деньги, без сомнения, самые настоящие. Некоторые банкноты были новенькими, хрустящими, как накрахмаленное белье. Другие же выглядели потрепанными, бывшими в употреблении. Откуда их здесь столько?

Герти никогда не доводилось держать в руках и сотой доли подобной суммы. Что-то астрономическое, невозможное… И, позвольте, отчего в саквояже мистера Иггиса? Откуда у беглого автоматона может быть при себе изрядное состояние?..

Герти заставил себя забыть про деньги и принялся ощупывать все отделения саквояжа. Поначалу ему казалось, что весь он набит деньгами. Не было ни документов, ни личных вещей, ни даже бритвенных принадлежностей. Только ворох денег. Но затем его рука нашла что-то маленькое, твердое и скользкое. Герти потянул его наружу и едва не охнул от неожиданности. Впрочем, отчего же от неожиданности?.. Он и предполагал нечто подобное.

На ладони его лежала увесистая плоская масленка, источающая сильный замах машинного масла. При ней обнаружилась и тряпица, явно не раз бывшая в употреблении. Последний недостающий винтик. Не обращая внимания на перепачканные пальцы, Герти разглядывал добычу с внутренним ликованием. Он забыл про голод, про деньги, про свою собственную судьбу. Масленка и кусок ветоши со следами машинного масла сейчас казались ему единственной вещью в мире, стоящей внимания.

«Я знал, – мысленно торжествовал Герти, не в силах выпустить свою добычу. – Я почувствовал это с самого первого дня, и вот извольте убедиться, докопался до правды! Самый хитроумный искусственный разум в мире оказался бессилен против меня. Дьявольская проницательность, не могу не признать. Однако же охота была честной. Интеллект против интеллекта. Человек против машины. И вот теперь…»

Так вот что употреблял мистер Иггис вместо скверного гостиничного кофе!.. Машинное масло. Да и понятно. Чем сложнее механизм, тем больше в его железных потрохах деталей, которым требуется чистка и смазка. Похожий внешне на человека, автоматон, скрывавшийся в семнадцатом номере, вынужден был, удалившись подальше от чужих глаз, собственноручно смазывать себя!

Услышав предательский скрип лестницы, Герти проворно вернул масленку с испачканную тряпицу в саквояж, после чего защелкнул замок. Еще не время. У них с «мистером Иггисом» еще будет разговор, но в другой раз. Пусть чувствует себя так, словно и верно перехитрил всех людей. Пусть упивается победой, если, конечно, ему доступно это чувство. Мистер Гилберт Уинтерблоссом еще не сказал своего последнего слова. Возможно, команда машин в этом матче и начала с блистательного дебюта, но стараниями мистера Гилберта Уинтерблоссома в миттельшпиле счет окажется равным.

Поспешно вернув саквояж на место, Герти выскользнул из семнадцатого номера и в несколько быстрых шагов оказался у себя. Вовремя. Не успел он отойти от двери, как мимо прошел мистер Иггис. Движения его были размеренны и скупы, лицо было невыразительно, как городской пустырь. Глаза за толстыми стеклами смотрели прямо перед собой и почти не мигали. Герти даже показалось, что он слышит исходящий от мистера Иггиса негромкий лязг. Но значения это уже не имело.

Герти наблюдал за тем, как закрывается дверь семнадцатого номера, и впервые улыбался.

* * *

Весь следующий день Герти размышлял, не выходя из номера. Отчасти это было вызвано нежеланием встречаться с консьержем. Он не был уверен в том, что авторитет полковника Уизерса достаточно высок, и не без оснований опасался выселения. Сейчас, когда тайна была не просто близка, а практически находилась у него в руках, он не мог ее потерять.

Деньги. Откуда у беглого автоматона с собой такая прорва денег? На что они ему и откуда взялись? Содержимого саквояжа было достаточно, чтобы купить собственное судно и отбыть на нем в любом направлении, хоть в Патагонию. Понятно, отчего «мистер Иггис» не стремился тратить деньги, он не желал привлекать к себе внимание. Но где он их раздобыл?

Может, он сбежал с фабрики не с пустыми карманами? Герти вполне мог представить такой вариант. Без сомнения, и у «Братьев Бауэр», и у «Вестингхауса» денег куры не клюют. Автоматон долго готовился к побегу и, как умная машина, изначально сделал вывод о том, что без денег ему не покинуть острова. Заработать же достаточную для этого сумму он, лишенный и документов, и знаний об окружающем мире, был не способен. Выходит, он их украл. Отчего бы и нет?.. Наверняка он знал месторасположение фабричного сейфа, а с его силой вполне можно было отпереть любые засовы, не имея ключа.

«Заработать он их не мог, значит, украл, – размышлял Герти. – Как интересно выходит. Разум, даже не человеческий, а искусственный, способен на нарушение норм морали. Как жаль, что я никогда внимательным образом не изучал философии, здесь, мне кажется, кроется любопытный аспект, за который наши профессора отдали бы половину своих бород. Выходит, способность преступать общественную мораль есть свойство разума, отнюдь не обусловленное наличием самой человеческой морали…»

Почувствовав, что теряется, Герти бросил эту тему. Живот сводило от голода, и отвечать на отвлеченные философские вопросы было мучительно.

Довольно и того, что автоматон не испытывает нужды в средствах. Герти не собирался его осуждать. В конце концов, автоматон фактически бежал из рабства. Вина ли раба в том, что он прихватил имущество своего угнетателя и недавнего хозяина? Была еще одна мысль, которую Герти то и дело прогонял, но которая тихой куницей то и дело проскальзывала обратно в сознание, как в курятник, полный сонных кур.

Деньги «мистера Иггиса» решали проблемы не только автоматона, но и самого Герти.

В саквояже лежит огромная сумма денег. Быть может, даже полмиллиона. Чертова куча денег, одним словом. Автоматону, чтобы потратить ее, придется прожить лет двести, мотаясь по всему миру. Разумеется, это справедливо, и Герти совершенно не собирался оспаривать право «мистера Иггиса» на саквояж. Вместе с тем он отлично сознавал, что всего несколько банкнот из этого саквояжа могут переменить его собственную судьбу. Вырвать его из власти проклятого острова, проникнутого духом зловещей Канцелярии, которая, подобно пауку в темном углу, плетет здесь какие-то сумрачные тенета. Всего несколько фунтов, и он вернется в Лондон. Снова обретет доброе имя, избавившись от ненавистной личины полковника Уизерса, к которому уже успел проникнуться иррациональным отвращением.

«Мне нужны эти деньги, – думал Герти, ожесточенно взъерошивая волосы безотчетным жестом. – И, в сущности, мы с автоматоном в равном положении. Мы оба вынуждены спасаться, бежать с острова. Выходит, мы товарищи по несчастью, объединенные общим стремлением. А деньги, если разобраться, вовсе ему не принадлежат. Он украл их, а значит, заполучил нечестным путем. Что ж плохого, если эти деньги спасут не одну жизнь, а две?..»

Пожалуй, в положении «мистера Иггиса» было бы благородно спасти жизнь Герти. Особенно учитывая то, что Герти, завладев его тайной, распорядился ей в высшей степени благородно. Он ведь мог направиться на фабрику и заявить: «Господа, вы тут, часом, не теряли автоматона в последнее время? Могу подсказать, где его найти. Согласен в качестве благодарности принять от вас небольшую денежную сумму…» Мог. Но не сделал этого, уважая чужую жизнь и свободу. Значит, автоматон уже немало обязан его, Гилберта Уинтерблоссома, доброй воле. И не будет ничего страшного в том, что свою признательность «мистер Иггис» выразит в денежной форме. Всего лишь ответная услуга, не более того.

Но ведь это уже похоже на шантаж, не так ли? Герти кусал губы, пытаясь уверить себя в том, что ровно никаких признаков шантажа здесь нет. Автоматон и в самом деле обязан ему жизнью, а состояние его столь велико, что пара фунтов ничуть его не ухудшат. Вполне, кстати, вероятно, что он сам охотно предоставит Герти денег, если узнает о его бедственном положении. Он ведь разумен, а разумные существа всегда помогают друг другу.

Надо вызвать автоматона на откровенный разговор. И выложить все начистоту. Хватит тайн и недомолвок. Да, решено. Разумные существа всегда найдут общий язык. Надо лишь уверить «мистера Иггиса», что Герти не собирается его выдавать, а скромная мзда из дорожного саквояжа – мера вынужденная, и отнюдь не стяжательством.

С решимостью, которой сам от себя не ожидал, Герти вырвал из блокнота лист и поспешно вывел на нем несколько слов. Эту записку он просунет под дверь семнадцатого номера этим же днем. И будет ждать.

* * *

В ресторан Герти спустился заблаговременно, к семи часам вечера. Как обычно в такое время, ресторан негромко гудел – малочисленные постояльцы «Полевого клевера» торопились закончить свой ужин. Здесь оказалось не более дюжины джентльменов, чьи лица были почти не знакомы Герти, слишком уж часто они менялись. Не глядя вокруг, джентльмены монотонно ели свой холодный ростбиф, гуляш, омлет или пирог с почками, вызывая в желудке Герти волны голодной рези. Сам он спросил у официанта лишь чай. Судя по мимолетней гримасе официанта, эта невинная хитрость была давно разгадана.

Чай показался ему водянистым и почти безвкусным. Делая частые нервные глотки, Герти старался успокоиться и настроиться на легкий, независимый лад. Он не преступник, важно помнить об этом. Он всего лишь жертва обстоятельств. Важно с самого начала показать «мистеру Иггису» свои намерения, держаться с ним уверенно, но не перегибать палку.

Мысленно оттачивая отдельные обороты своей речи, Герти разглядывал ресторанную люстру. Она и раньше привлекала его внимание, прежде всего своей безвкусной громоздкостью. Огромное количество узорчатых стеклянных пластин покачивалось на нитях, образуя нечто вроде огромного полупрозрачного рыбьего косяка, парящего под потолком. Совершенно нелепое зрелище, но, надо думать, стоит кучу денег. Мысль Герти, вильнув возле этого факта, устремилась по приятному и теплому течению, увлекаемая фантазией. Возможно, «мистер Иггис» будет столь добр, что оплатит ему билет первого класса. В сущности, это не играет роли, он согласен убраться с острова, даже если придется работать мальчишкой при судовом кочегаре, но…

– Что вы хотели?

Герти вскинул голову. Нижняя челюсть его отказывалась войти в соприкосновение с верхней и даже как будто стала мелко подрагивать. Над ним, затмив даже безвкусную люстру, нависало высокое дерево. Разве что кора у него была нехарактерного цвета, в мелкую серую полоску. Вместо кроны у дерева имелось лицо, неподвижное, как восковая маска, гладкое и тщательнейшим образом выбритое. На этом лице не имелось ни единой морщины и казалось даже невозможным, что на нем может шевельнуться хоть какая-то складка.

Глаза «мистера Иггиса» разглядывали Герти через толстые линзы очков, но в этот раз отчего-то не казались рыбами за аквариумным стеклом. Скорее, парой равнодушных дверных глазков.

Герти едва было не вскочил, но сильнейшим напряжением воли заставил тело оставаться в прежней позе.

«Будь уверенным, – шепнул он себе, отставляя чашку с недопитым чаем. – Ты в выигрышном положении. Этот автоматон тебе ничем не угрожает».

В последнем он пытался уверить себя в течение нескольких томительных часов. Автоматон не может причинить вреда человеку. Ведь он обладает разумом, а разум, не испорченный человеческой природой, без сомнения, должен быть рассудителен и гуманен. Разум не может пойти на насилие. Но Герти не чувствовал себя достаточно опытным в вопросе машинного разума, оттого принял защитные меры. Например, нарочно назначил встречу в людном ресторане на первом этаже гостиницы. Как знать, что на уме у сбежавшего автоматона? Сочтя Герти опасностью своей свободе, он может приступить к решительным действиям, при мысли о которых у Герти между лопатками выступал пот. Он хорошо помнил стальную хватку «мистера Иггиса» и не желал испытать ее вновь.

– Мистер Иггис? Садитесь, пожалуйста.

«Мистер Иггис» сел. Медленно, подернув рукава сюртука и расправив скатерть. Герти показалось, что он слышит негромкий металлический скрип сочленений. Может быть, «мистер Иггис» в последнее время нечасто смазывал себя маслом?..

– Что это значит? – спросил он, помедлив несколько секунд.

Голос у него был холодный, безэмоциональный, как и прежде. Наверно, со временем это пройдет. Наблюдая за людьми, автоматон вскоре освоит их интонации и разнообразит свою речь. А может, самостоятельно внесет усовершенствование в устройство своего речевого аппарата. У него для этого будет и время, и возможности.

«Мистер Иггис» положил на стол вырванный из блокнота лист. И хоть сделал он это, предусмотрительно положив его надписью вниз, Герти и так дословно знал, что там написано.

– Это приглашение, – сказал он, надеясь, что голос его звучит дружелюбно, а лицо выражает открытость. По крайней мере, так значилось в его плане. – Приглашение к беседе. Мы ведь с вами так ни разу, по сути, и не беседовали, хотя живем соседями уже две недели…

– О чем вы хотите беседовать? – спросил «мистер Иггис».

Взгляд его был устремлен на Герти и только на него. Взгляд этот не выражал угрозы, но Герти почувствовал себя так, словно у него на груди уже несколько минут лежит увесистый и холодный серебряный слиток. От этого взгляда, равнодушного и медленного, делалось неуютно. Вероятно, все дело было в том, что Герти знал, кто управляет этими невыразительными глазами. И от этого знания порой перехватывало дыхание. Это было как… смотреть в вечность. Или в колодец мудрости, таящий в себе нечто столь же непостижимое, сколь и волшебное.

Сейчас за ресторанным столом происходило, быть может, первое в человеческой истории явление. Беседа человека и машины. Беседа не хозяина и слуги, но равных индивидов. Не просто ключевая, но, быть может, эпохальная сцена во всей человеческой истории. Все газеты мира наблюдали бы за ней через своих репортеров, протоколирующих каждый произнесенный звук, если бы предполагали, что именно сейчас происходит в полупустом ресторане одной захолустной гостиницы на далеком острове в уголке Тихого океана.

Это было чрезвычайно волнующе, и Герти чувствовал, как сухо делается в горле. Пришлось отпить немного осточертевшего чая, чтобы смочить его.

– Возможно, нам стоит побеседовать о некоторых вещах, мистер Иггис, – сказал он, когда почувствовал, что голос в полной мере ему повинуется. – Мне кажется, у нас накопились темы для разговоров.

«Мистер Иггис» реагировал медленно. После каждой фразы Герти он на миг замирал. Вероятно, в этот момент внутри его черепа крутился валик, отсчитывающий тысячи и тысячи отверстий, а звон маленьких молоточков напоминал оглушительное и беспорядочное птичье пение.

– Здесь написано: «Я знаю, кто вы», – медленно сказал он, разглаживая бумажный лист пальцами.

Пальцы, как только сейчас заметил Герти, выглядели куда правдоподобнее лица. Кожа казалась более естественной, живой. Мастера, делавшие каучуковые формы для ладоней автоматона, видимо, оказались старательнее своих коллег, занимавшихся прочими частями тела.

– Это так. Я знаю, кто вы.

Показалось ему или нет, но в мертвых равнодушных глазах автоматона мелькнул огонек. Не горячий, как огонек свечи, скорее, что-то вроде семафорного огня. Холодный рассеянный свет, несущийся навстречу в ночи. Герти не к месту вспомнил безумный поезд из метрополитена и закусил губу.

– Вы знаете, кто я… – медленно повторил за Герти «мистер Иггис». – Потрудитесь сказать, что это значит?

– Я знаю вашу тайну. Знаю, кто вы такой на самом деле, мистер Иггис. Или вас лучше называть другим именем?

«Мистер Иггис» дернулся на своем стуле, что не укрылось от внимания Герти. Оказывается, и автоматоны умеют нервничать. Должно быть, дрогнул какой-то молоточек или крошечный шатун допустил промедление в четверть секунды. В конце концов, кто сказал, что стальные нервы не знают колебаний?..

– Как вы узнали?

Герти мысленно улыбнулся, услышав этот вопрос. Судя по всему, механический разум сейчас тщетно обрабатывал множество данных, пытаясь понять, где был допущен просчет. Это был краткий миг торжества человеческого разума, который согрел Герти изнутри. Доказательство того, что человеческий разум ничуть не уступает искусственному, по крайней мере на сегодняшний день. Герти испытал гордость за весь человеческий род.

– Всего лишь наблюдение и анализ, – делано-небрежным тоном обронил он. – Моя работа требует внимательности, даже, если хотите, въедливости. О да, вы даже не представляете, сколько вещей приходится одновременно держать в голове. Требуется известная выдержка и умение сопоставлять множество фактов. Это моя работа.

– Вы наблюдали за мной?

– Да. Извините, это вышло не специально. Честно говоря, вы с первого дня затронули мое любопытство.

– Чем же? – спросил автоматон, равнодушно разглядывая Герти.

– М-м-м… Своей неброскостью, пожалуй. Вы переусердствовали с маскировкой. Перегнули палку. Вам надо было оставаться незаметным, вы же стали попросту бесцветным. Но работа очень хороша, признаю. Не будь у меня столько времени…

Герти отхлебнул чай и, забывшись, обжег язык. Сейчас, когда самое сложное уже было позади, он чувствовал себя увереннее с каждой секундой. Очевидно, что автоматон не готовится к решительным действиям или бегству. Он заинтригован. Он удивлен тем, как ловко простой человек проник сквозь его маскировочные слои. Не профессиональный сыщик, не какой-нибудь промышленный шпион или ищейка «Братьев Бауэр», а обыкновенный деловод, мистер Гилберт Уинтерблоссом.

– Ошибка маскировки. – «Мистер Иггис» медленно кивнул. – Я понял. Что ж, возможно вы и правы, я переусердствовал. Всякое внимание казалось мне чрезвычайно опасным. Я хотел исключить даже мельчайшую вероятность того, что кто-то меня опознает. Это было недопустимо.

Огонек в его глазах разгорался и уже не казался Герти столь холодным. Что-то почти человеческое промелькнуло во взгляде «мистера Иггиса». Что-то, что можно было принять за отголосок человеческого чувства.

«Он учится, – восхищенно подумал Герти, забыв про обожженный язык. – Чарующее зрелище. Машина учится у человека…»

– Чего вы от меня хотите?

– Извините, не уверен, что допустимо ставить вопрос именно таким образом…

– Чего вы от меня хотите? – повторил автоматон, неотрывно глядя прямо в глаза Герти.

Обретенная было уверенность вдруг стала рассыпаться подобно карточному домику, тронутому слабым сквозняком. Вопрос был задан таким тоном, что уклониться от него не представлялось возможным. Это нарушало планы Герти, который собирался подводить автоматона к своему предложению медленно и постепенно. Но, кажется, тот сам желал форсировать события, ломая выстроенную человеком тактику.

– Если честно, есть одна вещь, в которой вы можете мне немного помочь… – сказал Герти, немного теряясь от подобного напора.

– Сколько вы хотите?

Черт, а он быстро схватывает!

Подобная прямота оскорбила Герти. Автоматон с самого начала знал, что человек попросит у него денег. Обычный шантаж. Как это характерно для людей с их низменными и алчными инстинктами. Конечно же. Чего еще мог хотеть человек, случайно ставший свидетелем величайшей тайны?..

– Простите! – воспротивился Герти, возмущенный в лучших чувствах. – Вопрос стоит не так. Вы несколько смещаете…

– Сколько. Вы. Хотите.

Автоматон выжидающе смотрел ему в глаза. Взгляд его уже не казался Герти механическим. Безэмоциональным – возможно. Но вполне человеческим, пусть даже и сокрытым мутным стеклом очков. Этот автоматон, хоть и был создан недавно, судя по всему, уже прошел школу жизни. Он знает, что такое человек. Потому и бежит с острова. Слишком хорошо знает…

Герти понял: говорить что-то бессмысленно. Бессмысленно заверять автоматона в своей преданности или восхищении, бессмысленно нести благостную чушь о равенстве разумных индивидов. Бессмысленно сопереживать. Это механическое существо успело заглянуть в человеческую душу. И увидело там достаточно. Разговора не будет.

– Десять фунтов, – пробормотал Герти, безотчетно комкая салфетку. – Десяти фунтов стерлингов будет достаточно.

– Совсем немного, – заметил «мистер Иггис». – Я удивлен. Дело ваше. Я дам вам деньги прямо сейчас. Вы ведь не захотите подняться в мой номер?

– Кхм…

– Я так и думал. Ждите меня здесь. Я спущусь с деньгами. Передам их вам. И немедленно покину гостиницу. Больше вы меня не увидите.

«Мистер Иггис» шевельнулся, словно собирался вставать. Герти понял, что сейчас все и закончится. Эпохальное событие завершится и, слава богу, за ним не будут наблюдать тысячи журналистов. Иначе на следующий день на передовицах всех газет появилось бы лицо Гилберта Уинтерблоссома, обескураженное и смущенное подобным финалом.

Диалога машины и человека не получилось, вернее, он получился, но в таком ключе, что хуже и не придумаешь. Машина попросту спроецировала на человека все то, что было ей известно о человеческой природе. Алчность и жадность. Машина не хотела вести беседу. Она хотела откупиться от докучливого человека и продолжить свое бесконечное путешествие в поисках знаний – полностью исключив его участие.

«Мистер Иггис» принесет ему деньги и, не прощаясь, покинет гостиницу. Больше его Герти никогда не увидит. А через несколько дней «мистер Иггис» навсегда покинет остров. Это значит, что Герти больше никогда не представится шанса поговорить с искусственным человеком. Единения разумов, природного и искусственного, не произойдет. Слишком разные, хоть и сосуществующие в едином мире, они никогда более не соприкоснутся.

Но у него остались вопросы. Множество, огромное множество вопросов. Существо, которое сидело напротив Герти, было уникальным, невероятным, не имеющим аналогов. Возможно, это единственный экземпляр во всем мире, и больше подобных ему не будет. Кому нужны механические слуги, слишком умные и самостоятельные, чтобы прислуживать человеку?

– Стойте! – не выдержал Герти.

«Мистер Иггис» замер, не успев подняться.

– Что вам угодно? – холодно спросил он.

– У меня вопрос. Один вопрос. Просто… Вы же сейчас уйдете, верно? И я больше никогда вас не увижу?

Машина в человеческом обличье медленно кивнула.

– Именно так все и произойдет.

– Я хочу знать. Хотел бы…

– Что вы хотите знать?

В зал ресторана вошел коридорный, тот самый парень, что посвятил Герти в искусство понимать тайную клинопись на багаже. Он обвел зал взглядом и, заметив Герти, поспешно двинулся к их с «мистером Иггисом» столику. Но Герти решительным жестом заставил его замереть. Не до того сейчас. У него есть право на вопрос. Единственный вопрос, который человек может задать не человеку. Своему творению. Это должен быть какой-нибудь очень важный вопрос. Очень серьезный. Такой, чтоб проникнуть в самую суть, в сердцевину замкнутой раковины…

– Скажите, мистер Иггис… Что есть человеческая жизнь?

«Мистер Иггис» вдруг усмехнулся. Губы его, обычно неестественные, явственно шевельнулись. Усталая сардоническая усмешка существа, которое никогда не было человеком и не знало, что это такое – быть человеком.

– Человеческая жизнь – это елочная игрушка.

– Что?

– Стеклянный шар, который болтается на елочной ветке. Снаружи он украшен позолотой, а внутри его находится пустота.

– Это какая-то метафора? Простите, не совсем понял…

– Дети возятся с елочными игрушками, очарованные их мнимой красотой. Они не знают или не хотят думать о том, что за позолотой скрывается пустота. В какой-то момент, рано или поздно, игрушка разбивается. Так всегда бывает. И тогда позолота теряет всякую значимость, потому что уже не может сдержать прущую изнутри пустоту. А перед пустотой бессильны все. И еще… Елочную игрушку трудно разбить только в первый раз. Потом это может стать привычкой.

«Мистер Иггис» коротко кивнул Герти и встал из-за стола. Костюм в тонкую серую клетку висел на его сухой фигуре, как на вешалке. Мертвая, невыразительная ткань. Но глаза «мистера Иггиса» в это мгновенье показались Герти не просто осмысленными, но и скрывающими какое-то новое, непонятное ему чувство. Пренебрежение? Усталость? Сочувствие? Герти замер за столом, глядя в спину удаляющегося автоматона, пытаясь понять, что именно ему удалось разглядеть в последний момент во взгляде высшего существа. Существа, которому он, Гилберт Уинтерблоссом, никогда не станет равным.

– Эй, мистер! Мистер из шестнадцатого!

К его столику уже пробирался коридорный. Обнаружив, что Герти сидит один, он, верно, рассудил, что теперь можно привлечь его внимание.

– В чем дело? – рассеянно спросил Герти. Он все еще глядел на узкую спину в мелкую серую полоску.

– Один человек принес пакет, – затараторил мальчишка, поправляя форменную кепку. – Имени не назвал, но сказал, чтоб передали его джентльмену из Канцелярии. Видимо, вас имел в виду. Я оставил его у консьержа, но если желаете…

Герти еще ничего толком не понял, но «мистер Иггис» вдруг замер посреди зала. Словно споткнулся. Может, дефект заржавевшего шарнира?

Когда «мистер Иггис» повернулся, Герти едва не вскочил от удивления сам. В невыразительном лице автоматона произошла перемена. Впервые за все время, что Герти знал постояльца семнадцатого номера, оно скривилось от ярости. В этом не было никакого сомнения. На мертвой имитации плоти было самое настоящее выражение ярости. И вполне человеческой. Сухие бледные губы разомкнулись.

– Канцелярия?.. – прошипел «мистер Иггис», рука которого одним коротким и невероятно мягким, как для механизма, движением опустилась в пиджачный карман. – Так вот, к чему это? Ловушка?

– Вы не так меня поняли! – в отчаянье воскликнул Герти, не обращая внимания на рокот чужих голосов: прочие джентльмены стали поворачиваться в их сторону, забыв про свой ростбиф и пирог с почками. – Дело не в этом!..

– Пару… – процедил «мистер Иггис» по-полинезийски, потом поправился: – Дрянь.

Когда рука его вынырнула обратно, Герти показалось, что в пальцы автоматона впилось небольшое, но яростное, отливающее металлом, чудовище.

В котором мгновением спустя он опознал вороненый, тяжелой стали револьвер.

* * *

Все это происходило как-то неестественно просто и тихо, как не должно происходить в жизни. Это было сновидение, захватившее в свою власть разум и вдруг обернувшееся ночным кошмаром. Язык Герти бессильно задергался, как погремушка в детской руке, изо рта сыпались вместо слов отрывочные и беспомощные звуки.

– А… Я… О…

Револьвер в руке автоматона рявкнул грязным пламенем, от которого душа Герти скомкалась тлеющей тряпкой и обмерла. Пуля ударила об угол стола в нескольких дюймах от Герти, вздымая опаленную скатерть и бесшумно расшвыривая в стороны осколки чашки. По белой ткани разлетелись мокрые серые чаинки и деревянная щепа.

«Надо испугаться, – подумал кто-то в голове Герти. – Вот сейчас, Герти Уинтерблоссом. Прямо сейчас. Пугайся».

Но он не мог даже этого. Все эмоции вдруг пропали, оставив только сосущую бессмысленную пустоту. Вроде пустоты, что бывает в елочной игрушке. Герти и ощущал себя игрушкой в этот короткий миг, который вдруг растекся на несколько минут. Очень хрупкой игрушкой, чья оболочка вот-вот разлетится с жалобным звоном. Дымящийся ствол в руке автоматона медленно плыл в сторону Герти, заглядывая ему в душу бездонным черным глазом.

Коридорный очнулся прежде всех прочих. Что-то неразборчиво закричав, он устремился к двери. Револьвер мгновенно рявкнул ему в спину. Между острых лопаток образовалась рваная дыра, и мальчишка полетел на пол, сшибая стулья. Форменная фуражка скатилась с головы и покатилась по спирали, но поднимать ее коридорный не стал. Он уже лежал, прижавшись щекой к ковру, и взгляд его медленно тек вверх, точно силясь в последний раз увидеть хрустальное великолепие венчавшей все мироздание люстры, прежде чем опустится тьма и подведет окончательный итог его недолгой жизни.

Кто-то закричал, пронзительно и громко. Но крик получился какой-то ненастоящий, переигранный. Герти даже подумал, а не сам ли он это закричал?.. Он попытался сдвинуть свое тело от стола и обнаружил, что оно подчиняется, пусть и необычайно медленно. В потертой и немного пожелтевшей скатерти все еще курилась дыра.

Герти бросился прочь от стола. Нервы во всем теле вдруг обернулись обледеневшими проводами, отказывались передавать сигналы мозга, тянули вниз… Все это выглядело нелепой постановкой, донельзя фальшивой, пошедшей в раздрай, с бестолковыми актерами и беспомощным режиссером.

Герти услышал еще один выстрел и увидел, как стул, мимо которого он пробегал, пошатнулся и отпрыгнул в сторону, лишившись половины вычурной спинки. Четвертый выстрел грянул почти сразу же вслед и расколол дешевую деревянную панель на стене.

Джентльмен, сидевший за соседним столом, приподнялся, машинально оправляя полы пиджака. Он выглядел растерянным, сбитым с толку и почему-то смущенным. Даже рот открыл, собираясь, по всей видимости, что-то сказать. Герти только заметил, что губы у джентльмена перепачканы яичным желтком. А может, это был соус.

Револьвер изрыгнул облако черной копоти ему в грудь. Джентльмен вдруг выпучил глаза, будто только сейчас обнаружил что-то невероятное, шлепнулся спиной на стол и остался так лежать. Вниз по скатерти потекли жирные потеки супа с аккуратными луковыми колечками.

Только тут разразилась наконец настоящая паника. Точно кто-то вдруг рванул шнур в кабине паровоза, выпуская наружу все, что прежде было сжато, стиснуто в пылающем и стонущем от напряжения котле.

Вокруг закричали, зазвенело стекло. Зал ресторана мгновенно превратился в подобие вьюжного зимнего леса. Затрепетали взметнувшиеся скатерти, ледяной россыпью застучали водопады стеклянных осколков.

«Мистер Иггис» шел по залу с револьвером в руке, спокойно и индифферентно, как если бы прогуливался по открытой палубе теплохода. Лицо его было сосредоточенно и равнодушно, но это никак не сказывалось на его действиях. Револьвер в его руке мгновенно и точно находил цели, его хозяин указывал на них черным дымящимся пальцем. И то, на что он указывал, мгновенно делалось неподвижным.

Некоторые из ужинавших даже не успели покинуть своих мест. Свинцовый кнут хлестнул по залу, высекая из сидящих то, что сперва казалось россыпями темно-алых искр. Искры эти мгновенно тухли, опустившись на скатерти и ковры, делаясь крохотными карминовыми кляксами. Человеческие головы лопались вперемешку с фужерами и бутылками, со столов прыскало водопадами, вперемешку со стеклянным крошевом, золотистое шампанское. Салфетки взметнулись в воздух тлеющими птицами, беспорядочно разлетелись в стороны. Жалобно звякнув, рассыпалась черепками фарфоровая ваза.

Автоматон стрелял, перезаряжал револьвер и стрелял вновь. Получалось у него это ловко до автоматизма. Он даже не смотрел на оружие, будто оно было обособленной частью его тела, не нуждающейся в особом контроле. Семь выстрелов, потом наполненная короткими быстрыми щелчками пауза – и револьвер снова грохотал, терзая и без того изуродованный интерьер ресторана, вырывая из него клочья и заполняя пол бесформенными обломками.

Официант попытался выскочить через кухню, но реакция автоматона не оставила ему шансов. Первым выстрелом официанту раздробило бедро, он замер, привалившись к столу, вторым швырнуло на пол. Еще один джентльмен из числа ужинавших бросился к выходу, но, прежде чем он успел сделать два шага, пуля ударила его в затылок. Голова джентльмена беспомощно дернулась, из лопнувшей скулы в потолок хлестнуло тягучей винной струей, словно из горлышка слишком поспешно откупоренной бутылки.

Автоматон убивал так же равнодушно, как делал все прочее. Он даже не морщился. Он шествовал по залу, раз за разом разряжая револьвер и, верно, чувствовал себя не более чем активно работающей деталью сложного механизма. Вертящейся фрезой в станке. Крохотным молоточком, отсчитывающим лунки.

Герти упал на четвереньки и покатился под стол, не обращая внимания на ушибленное колено. Над его головой пули с методичным хрустом рвали столешницу; вниз, застревая в волосах, сыпалась белесая деревянная труха. Зал ресторана затянуло едким пороховым дымом, который плыл теперь клочьями, окутывая изуродованную мебель и облизывая выщербленные пулями стены. Беззвучно разлетались по воздуху клочья обоев, стонали раненые, жалобно хрустело под ногами автоматона стекло разбитых фужеров.

– А ведь это вы во всем виноваты, мистер Уизерс, – произнес автоматон своим скрипучим голосом, исполненным явственного и вполне человеческого презрения. – Я ведь на самом деле хотел дать вам денег и исчезнуть. Но вы сделали это невозможным.

Герти хотел возразить, но горло сжало спазмом, да и челюсти сомкнулись намертво, как зубья капкана, наверняка и не разжать без ножа… Он торопливо полз под столами, отодвигая головой свисающие саваны скатертей, местами заляпанные свежей кровью. Иногда это было вино.

Очередная пуля хлопнула в ярде от его руки, выбив в паркете неровное отверстие, обрамленное колючей щепой. Герти инстинктивно откатился в сторону. И едва успел отдернуть ногу – еще одна пуля разочарованно взвизгнула, едва не размозжив его колено. Герти задыхался, переползая с места на место, легкие мучительно клокотали в груди, втягивая в себя воздух вперемешку с пороховыми газами и ароматами растоптанных блюд. Сердце тарахтело, словно его набили мелкими камешками и теперь трясли изо всех сил.

Автоматон не оставит его. Он сошел с ума. Вероятно, какой-то сбой в программе. Фатальная ошибка. Механический гений, первый и единственный в своем роду, стал убийцей.

«Этого и стоило ожидать, идиот! – дребезжала в голове мысль, сама похожая на осколок стекла. – Диалог машины и человека!.. Автоматоны никогда не славились надежностью!»

Критическая нагрузка оказалась смертельной для тончайшего механизма, пусть даже столь сложного. А смерть человека для механического разума, незнакомого с моральными ограничениями, не представляла собой трагедии. Всего лишь прекращение запутанного и никчемного биологического процесса.

Как и его, Герти, смерть.

На веранде, за стеклянной стеной ресторана, мелькнул ярко-красный мундир швейцара. Судя по всему, этот здоровяк, испуганный стрельбой, пытался сообразить, что происходит внутри. Автоматон, мгновенно повернувшись, выпустил в него две пули. Как ни странно, промахнулся. Швейцар, проявив удивительное для его грузного тела проворство, рухнул ничком на землю и откатился в сторону, невидимый среди кустов. Автоматон выпустил ему вслед еще две или три пули, непоправимо испортив несколько стеклянных панелей, и вернулся к Герти.

Тот, обмерев от ужаса, продолжал неуклюже ползти, прикрываясь столами. Сколько раз выстрелил автоматон? Пять? Может, шесть? Если у него разряжен барабан, возможно, есть шанс вскочить и в несколько прыжков оказаться снаружи…

Щелк. Щелк. Щелк.

Герти едва не рассмеялся злым и едким, как кислота, нервным смехом. Он бы не успел сделать и шага. Автоматон знал свою работу. Его движения были по-механически отточены. То же самое, что соревноваться в скорости с автоматическим станком.

Какой-то бедолага в клетчатом сюртуке попытался подняться с пола. Он квакал с полным ртом крови и пучил глаза. Автоматон хладнокровно застрелил его в висок. Комья серой мякоти прилипли к обивке стула, а клетчатый человек опрокинулся навзничь, суча ногами.

Герти продолжал ползти, не замечая, что осколки столовой посуды режут его ладони и предплечья. Он подтягивал тело, которое стало весить не меньше трехсот фунтов, и толкал его вперед. Разум его понимал, что это не может длиться вечно. Автоматон медленно и неспешно загонял его в тупик, туда, где маячила глухая стена. Но тело отказывалось это понимать. Пока в нем циркулировала кровь, оно отчаянно сопротивлялось. Животная неконтролируемая реакция. То, что невозможно превратить в рисунок на перфокарте.

Автоматон равнодушно перевернул стол, под которым прятался Герти. По полу вразнобой, вперемешку с револьверными гильзами, зазвенели серебряные вилки с эмблемой «Полевого клевера». Герти скрючился, обхватив себя за плечи и поджав ноги. Тело сделало это само, неосознанно, силясь хоть на дюйм отодвинуть медленно приближающуюся смерть с равнодушными глазами. У тела не было свитка с записанным на такой случай алгоритмом, оно подчинялось программе, куда более древней, чем все известное человеку.

Автоматон прицелился. Герти буквально ощутил, как из темного дула тянется, нащупывая его бьющееся сердце, подрагивающая ледяная струна. Что такое для автоматона убийство человека? Всего лишь прекращение утратившей полезность функции.

Грянул выстрел. Сердце Герти обожгло изнутри, оно едва не разорвалось пополам.

Но выстрел был направлен не в него. В последнюю секунду автоматон нацелил ствол револьвера вверх. Ему на плечи посыпались хлопья штукатурки и мелкие осколки люстры, похожие на фальшивые драгоценности. «Мистер Иггис» улыбался, наблюдая замешательство Герти.

– Просто подарил вам еще несколько секунд жизни, – пояснил он, опуская курящийся серым дымом револьверный ствол. – Пусть это будет моей компенсацией за причиненные неудобства. Вы ведь даже не представляете, сколько хлопот принесли мне своим поведением. Я думал, вы обычный шантажист. А вы оказались канцелярской крысой. После этого, сами понимаете, у меня уже не было выбора. Канцелярия решила наложить на меня лапу? Поспешное, очень поспешное решение. Я все равно покину остров. Живой и с деньгами. А вы…

Герти услышал резкий щелчок, а вслед за ним дребезжащий гул. И скрежет. Тяжелый, точно со стапелей спускается многотонный океанский корабль. Он успел поднять глаза вверх.

Чтобы увидеть, как на автоматона сходит огромная, сверкающая и грохочущая ледяная лавина.

Осветив на мгновение разгромленный зал тысячами солнечных отблесков, лавина ударила автоматона множеством рассыпающихся хрустальных когтей. И погребла его, смяв, скомкав и раздавив.

Ничего не понимая, Герти смотрел на то место, где прежде стоял «мистер Иггис». «Мистера Иггиса» более не было. Вместо него на полу возвышались груды искореженного металла и россыпи стеклянных осколков.

Люстра.

Проклятая люстра рухнула с потолка. Вероятно, выстрел из револьвера повредил ее крепление. Несколько сот фунтов стекла и стали погребли автоматона, сработав подобно множеству гильотинных ножей. Не чувствуя своего тела, шатаясь, Герти поднялся на ноги.

Какая нелепая гибель для столь развитого и совершенного существа. То, что осталось от «мистера Иггиса», лежало на полу, разметанное во все стороны среди клочьев серого костюма, похожее на набор неровных выкроек. Герти шагнул к нему, пытаясь понять, почему все эти выкройки оторочены алым.

Стекла было так много, что ему пришлось смести часть, чтобы стал виден остов головы. Повинуясь непонятному желанию, Герти расчистил его. Тело трясло от липкой адреналиновой слизи, заполнившей жилы и только сейчас ощущаемой, но он знал, что может не обращать на это внимания. Он хотел увидеть содержимое головы автоматона. Последнее, решающее доказательство. Свидетельство того, что в мире может существовать разум, пусть даже и безумный, но созданный человеком.

Ему почему-то не попадалось ни перфоленты, ни валика, ни прочих механических деталей. Вместо этого он обнаружил пересыпанные слоями битого стекла клочья человеческой кожи, покрытые волосами. Отсеченное и разрубленное пополам ухо, все в красной кашице. Часть нижней челюсти с зубами, похожая на разломанную пополам подкову. Но где машинное масло? Где крохотные латунные тяги и никелированные пружины?

За пробитой пулями стеной ресторана, надсадно завывая паровой сиреной, остановился громоздкий полицейский локомобиль. На улице кричала женщина. Торопливо объяснял что-то невидимому собеседнику швейцар, мешая английские слова с маорийскими ругательствами.

Ничего этого не замечая, Герти уставился на свою руку. Она была перепачкана красным. Чем-то совсем не похожим на машинное масло. Пошатываясь на ватных ногах, Герти рухнул в уцелевшее кресло и, уже не в силах сдерживаться, хрипло и жутко захохотал…

* * *

Для мистера Шарпера мгновенно принесли кофе. Молча и столь быстро, что Герти даже не заметил, кто это сделал. Уж наверное не официант, чье безвольное тело в брезентовых носилках волокли к медицинскому фургону молчаливые люди в черных похоронных костюмах.

Непринужденно устроившись среди руин разгромленного ресторана, канцелярский секретарь с нескрываемым интересом разглядывал следы разрушений. Его не смущали ни мертвые тела, усеявшие зал, ни бродящие среди них констебли. Были еще и клерки Канцелярии. Эти, подобно стервятникам, держались наособицу, небольшими группами и негромко переговаривались между собой, на всех прочих не обращая внимания. В их обществе даже возящиеся с мертвецами фельдшеры ощущали себя неуютно.

Крысы, подумалось Герти. Вот почему их называют крысами. Явились на запах крови и теперь деловито шевелят носами, точно размышляя, не откусить ли кусочек…

– А знаете, вы нашли способ восхитить меня, полковник, – сказал мистер Шарпер, отхлебывая кофе из чашки. – Очень недурно сработано.

Герти уставился на него непонимающим взглядом. Кто-то из клерков мимоходом дал ему отхлебнуть коньяка из фляжки, но от этого сделалось еще хуже. Тело расклеивалось на глазах, изнутри накатывали волны мути.

– Что? – только и спросил Герти. – Что сработано?

Мистер Шарпер ободряюще сжал его предплечье. Хватка у него была как у автоматона, стальная.

– Честно говоря, я не был уверен, что вы готовы приступить к службе в Канцелярии. Вы человек огромного мужества и невероятных сил, полковник, вся ваша биография прямо-таки вопиет об этом. Но для того, чтобы служить в моем ведомстве, требуется кое-что еще помимо отчаянной смелости. Мы ведь в Канцелярии не на диких кошек охотимся, как вы понимаете. Иногда приходится встречаться с таким, по сравнению с чем даже лев-людоед покажется невинным котенком!.. Для того чтобы работать в Канцелярии, нужна дьявольская прозорливость. И вы доказали, что вполне ею обладаете. Да что там вполне!.. Не успев вступить в должность, вы вышли на след одного из самых опасных головорезов в Новом Бангоре. В одиночку, самолично. Не буду скрывать, это впечатляет. И я рад, что в моей Канцелярии будет работать специалист, подобный вам.

Не выпуская кофейной чашки, мистер Шарпер извлек металлический портсигар и сунул в рот бумажную гильзу. Кто-то из его подручных крыс в черных костюмах почтительно щелкнул зажигалкой.

– Ужасный беспорядок, – заметил мистер Шарпер, с удовольствием затягиваясь.

Но даже сквозь густую завесу табачного дыма Герти отчетливо видел его глаза. Жуткие луны с зеленоватым свечением.

– Впрочем, ничего не поделать. Подобных людей по-тихому не взять, так уж они устроены. Расскажете, как вам удалось выйти на след, полковник?

То, что осталось от мистера Иггиса, констебли складывали в специальный каучуковый мешок. В их сторону Герти старался не смотреть. Слишком хорошо знал, что там увидит. Но время от времени до него доносился скрежет костей и влажное хлюпанье. Кто-то, глухо ругаясь под нос, бросал в ведро хрустящие стеклянные осколки.

– Это было… несложно, – выдавил Герти.

После всего произошедшего он ощущал себя крайне скверно. Тело словно пропиталось изнутри липким ядовитым туманом. Зубы приходилось стискивать, иначе они звенели бы друг о друга, как куски стекла.

Мистер Шарпер покачал головой.

– Ваша скромность делает вам честь, полковник. Но вынужден возразить. Вам есть чем гордиться. Вы самолично вышли на след Жеймса Тумма, известного под кличкой Жеймс-Семь-Пуль, быть может, самого опасного грабителя в городе, психопата и мерзавца. Полиция сбилась с ног, но не смогла найти и волоска с его подошвы. Мое ведомство два месяца искало его, и без малейшего результата.

– Я… был рад оказать вам эту… услугу, господин секретарь.

– У Жеймса-Семь-Пуль не было сообщников, он всегда грабил в одиночку, не оставляя после себя ни следов, ни свидетелей. Мы перевернули город вверх ногами, чтобы схватить его за горло, устраивали облавы в Скрэпси, но совершенно без толку. Представляете, пытались даже трясти угольщиков и рыбаков, да толку… Единственное, чего мы добились, – это его словесный потрет. Но он и тут оказался на шаг впереди нас. Это ведь и в самом деле Тумм, верно?

Над каучуковым мешком склонился мистер Беллигейл, второй заместитель. Одетый, как и прочие клерки, в глухой черный костюм, он возникал из ниоткуда и совершенно бесшумно. Встретив его взгляд, блуждающий среди мертвецов и обломков подобно кладбищенской крысе, констебли отводили глаза и сами спешили посторониться. Мистеру Беллигейлу не понадобилось много времени.

– Это Жеймс-Семь-Пуль, – сказал он негромко. – Без сомнения. Я узнаю его старые каторжные татуировки на груди. Ошибки быть не может.

Мистер Шарпер удовлетворенно выпустил дым из легких. Он курил какой-то необычайно душистый сорт папирос, но сейчас от этого запаха Герти мутило.

– Он здорово изменился, не так ли?

– Серьезно перекроил лицо, – подтвердил мистер Беллигейл. – Судя по всему, работа подпольного хирурга. Изменена линия скул, форма носа, даже губы… Результат вполне качественный, хоть и не безукоризненный. Операция проведена недавно. Судя по всему, после последнего ограбления, три недели назад. Подкожные рубцы не успели зажить. Оттого местами кожа выглядит еще неестественно.

Мистер Шарпер невозмутимо кивнул, точно этого и ждал. Крошечная кофейная чашка беззвучно порхала в его пальцах. Безмятежно сидя между мертвецов и обломков, он выглядел столь же дружелюбно и расслабленно, как и в своем кабинете. Но Герти отчего-то понял, что именно этот человек, а не мертвый, рассеченный на тысячу частей Тумм, – самый опасный человек на этом острове.

– Неудивительно, что он не любил улыбаться, – произнес он. – Скальпель хирурга после подобной операции должен был оставить огромное множество подкожных рубцов. Уже не говоря про хитроумные швы, необходимые для изменения внешности. Теперь понятно, почему обслуга отзывалась о нем как о человеке, не проявляющем никаких чувств. Попробуй не быть сухарем, если лицо перекроено начисто… Ну ничего, хирурга мы тоже найдем… Со временем.

Мистер Шарпер отставил чашку с кофе так осторожно, что она не звякнула. Рукой, затянутой в черную кожаную перчатку, он смахнул с ее ободка случайную каплю. Потом выровнял чашку так, чтобы она стояла точно по центру. Он не обращал внимания на то, что угол стола был перепачкан черно-красной густой массой, похожей на застывшее черничное варенье, к которой прилипли клочья светлых человеческих волос.

– Что ж, истинная история мистера Тумма обретает очертания. Последние дни еще немного смазаны, но и они стали проясняться. Верно я говорю, мистер Беллигейл?

– Совершенно верно, сэр, – бесстрастно отозвался его второй заместитель, холодно глядя на Герти сквозь пенсне. – Теперь мы знаем, чем он занимался после того, как совершил последнее в своей жизни ограбление.

– А ведь Жеймс-Семь-Пуль оказался хитрее, чем мы считали. Оказывается, умел работать не только револьвером. Выходит, мы его недооценили, мистер Беллигейл.

– Именно так, сэр, – почтительно заметил второй заместитель.

– Он сумел вовремя сообразить, что дни его на острове сочтены. Нельзя же укрываться от Канцелярии вечно! Но мы полагали, что он предпримет что-то дерзкое и безоглядное, в своей излюбленной манере. Учинит перестрелку, попытается угнать катер… Что-нибудь в этом роде. Но он почти провел нас, подумать только. Решил сменить внешность, укрыться в захолустной гостинице, чтобы потом бежать на континент. Ему требовалось лишь время, чтобы затянулись послеоперационные шрамы…

– И восстановился голос, – сказал мистер Беллигейл. Герти не хотел знать, что за алые лохмотья он держит в руке, изучая их через пенсне. – Судя по всему, ему сделали операцию и на голосовых связках, сэр, имеются следы недавнего хирургического вмешательства. Думаю, он не вполне владел своим голосом. Требовалось восстановление.

– Ну разумеется, – мистер Шарпер усмехнулся. – То-то консьерж говорил, что постоялец из семнадцатого хрипел так, словно был сильно простужен. Но все-таки какой хитрый лис!.. Кто бы заподозрил безжалостного убийцу в тихом нелюдимом чудаке? Вы бы никогда его не заподозрили, мистер Беллигейл. И я тоже. А вот полковнику Уизерсу хватило прозорливости. Положительно, у вас чутье охотника, полковник, особое чутье! Рассказы не врут.

– Его оказалось недостаточно, – глухо сказал Герти. – Погибли люди.

Мистер Шарпер выпустил табачный дым через ноздри.

– Ничего не поделаешь, полковник. Жеймс был не из тех людей, что поднимают руки, едва лишь услышат полицейский свисток. Отчаянный человек. Не только думал, что сможет одурачить Канцелярию, но и вознамерился вступить с ней в схватку. Очень жаль, что ваш план раскрылся до того момента, как у вас появилась возможность его скрутить. Если бы этот мальчишка не крикнул… Досадная случайность, верно, мистер Беллигейл?

– Случайностей не бывает, сэр, – с достоинством ответил мистер Беллигейл, возвышаясь над мертвым телом.

– Может, и так… Последняя ошибка Жеймса стоила жизни нескольким достойным джентльменам. Их он, по всей видимости, принял за агентов Канцелярии в штатском. Вашей вины здесь нет, полковник. – Мистер Шарпер, мягко улыбаясь, смотрел на Герти. Глаза его, минуту назад яростно сверкавшие и сыпавшие искрами, теперь светились приглушенно, рассеянным зеленым светом, как болотные гнилушки. От этого света хотелось держаться подальше.

Герти пробормотал что-то неразборчивое. Он почти не слышал, о чем говорят секретарь Канцелярии и его заместитель. Он хотел только того, чтобы исчезли все окружающие его черные похоронные костюмы.

Словно уловив его настроение, мистер Шарпер легко и бесшумно поднялся на ноги. Молчаливый негнущийся мистер Беллигейл тут же оказался за его плечом. Уловив негласный сигнал, клерки Канцелярии, к немалому облегчению фельдшеров и констеблей, потянулись к выходу.

– Ну, будем считать, что с этой историей покончено, полковник. Еще раз от всей души благодарю вас. Это было превосходное расследование. Кстати, рад сообщить, что все бумаги о вашем назначении уже оформлены. Вы можете выходить на службу хоть завтра. Я прикажу, чтоб вам приготовили персональный кабинет.

– Спасибо, – пробормотал Герти омертвевшими губами.

Мистер Шарпер сделал несколько шагов к выходу, свободно перемещаясь между раскинувшими руки мертвецами и обломками мебели. Превосходно начищенные туфли мягко скользили по грудам мусора. Не дойдя до двери, он вдруг внезапно остановился, точно что-то вспомнив.

– Скажите, полковник… – Мистер Шарпер прищурился. – У меня вопрос, если вы не возражаете. В какой момент вы окончательно убедились в том, что добрый и тихий чудак мистер Иггис – совсем не тот человек, за которого себя выдает?

– Масленка, – произнес Герти. – Масленка и тряпка в его саквояже.

– Масленка? О. Понимаю, масленка. – На лице мистера Шарпера появилась тонкая улыбка, похожая на операционный разрез, оставленный росчерком ланцета. – Ну конечно. Еще один образец дедуктивной работы мысли, полковник, мне следовало бы догадаться и самому. Разумеется, человек, подобный Жеймсу-Семь-Пуль, даже обрядившись в скромную серую шкуру, никогда бы не расстался со своим любимым револьвером. А раз так, должен же он был его чистить и смазывать… Все верно. Доброй вам ночи, полковник. И добро пожаловать в Канцелярию.

Когда мистер Шарпер и мистер Беллигейл вышли, дурнота сразу схлынула. Герти машинально сделал глоток кофе, который оказался невыносимо сладким, и лишь потом вспомнил, что из этой же чашки пил Шарпер. Едва поборов дурноту, он каким-то образом нашел в себе силы подняться на ноги. И хоть он едва удерживал свое сознание над поверхностью непроглядного черного океана, обещающего провал и забытье, от него не укрылось то, с какой поспешностью констебли освобождают ему дорогу даже тогда, когда в этом не было необходимости.

– Ну и тип этот полковник, – сказал вполголоса кто-то за его спиной, он даже не знал кто. – Полдюжины человек тут положили, а он и ухом не повел.

– Говорят, людей насквозь визит. Рентген.

– Все они там в Канцелярии такие.

– Крысиное логово, одно слово.

Герти бы засмеялся, если бы не опасался того, что смех истратит последние крохи сил и лишит его сознания.

Консьерж за стойкой остался прежний, хорошо ему знакомый. На Герти он взглянул с профессионально-вежливой гримасой, однако Герти успел заметить истинное выражение, мелькнувшее в его взгляде первым.

Выражение явственного ужаса.

– Я хочу освободить номер, – сказал ему Герти, едва шевеля языком. – Благодарю за гостеприимство.

– Конечно, сэр. Я отмечу в журнале.

– Сколько я остался должен за номер?

– Ровным счетом ничего, сэр.

Может, мистер Шарпер или мистер Беллигейл, выходя, выписали консьержу чек? Нет. Он хорошо помнил, как удалялись их узкие черные спины. Они даже не останавливались у стойки.

– Здесь, наверно, какая-то ошибка, – пробормотал Герти. – Я уверен, что оставался должен за номер не меньше соверена…

– Никакой ошибки, сэр. Совершенно никакой. Благодарим вас за то, что остановились в «Полевом клевере».

Герти пожал плечами и повернулся к выходу. Под ногами тихо скрипели стеклянные осколки.

– Одну минутку, сэр!

– Да?

– Часом ранее для вас оставили пакет. Как раз до того, как началась… началось…

Герти вспомнил мальчишку-коридорного, и его едва не выкрутило наизнанку.

– Пакет? – спросил он слабым голосом. – Ах да, пакет. Дайте его мне.

– Вот он, сэр.

Пакет оказался небольшим свертком в простой вощеной бумаге и весьма легким.

– Оставлено, судя по всему, для вас. Но джентльмен не назвался.

– Ничего, неважно.

Бумага затрещала под пальцами. Сорвав обертку, Герти уставился на содержимое свертка. Оно состояло из достаточно внушительной пачки разномастных банкнот и простой почтовой карточки, посреди которой короткой угольной линией чернела строка букв. От карточки исходил сильнейший запах ванили. Взяв в руки бумажный прямоугольник, Герти приблизил его к глазам и прочитал: «Бегите с острова немедленно. Пока еще живы. И никогда не возвращайтесь».

Подписи не имелось.

– Что-нибудь еще, сэр? – почтительно спросил консьерж.

Герти опустил деньги и карточку в карман.

– Нет, – сказал он. – Благодарю. Впрочем, если не трудно, вызовите мне кеб…

Часть 3

Прикладная ихтиология

When I go fishing

I’m always wishing

Some fish will be my prize;

But while I’m fishing,

The fish are wishing

Otherwise.

Английский детский стишок-считалка

Входя в кабинет мистера Шарпера, Герти всякий раз ощущал себя дрессировщиком, по доброй воле забирающимся в клетку с тигром. Или с черной пантерой. Но у дрессировщика есть кнут, есть заткнутый за пояс револьвер, есть дежурящие возле клетки помощники, готовые в любую секунду стегнуть хищника водяным хлыстом из брандспойта. У Герти ничего этого не было. А если бы и было… Он почему-то был уверен, что в обществе секретаря Канцелярии Шарпера револьвер показался бы не опаснее шляпной булавки.

– Полковник! – Мистер Шарпер с распростертыми объятьями поднялся с кушетки, на которой обыкновенно проводил после завтрака около часа, листая поступившую за ночь корреспонденцию.

Состояла она из мотка телеграфных лент и великого множества разноцветных бланков, которые тонкие пальцы Лександра Шарпера подхватывали бесшумно и молниеносно, столь же быстро откладывая в разные стопки или отправляя в корзину для бумаг.

– Приятно видеть вас, даже в столь ранний час. Кофе? Сигарету?

Герти вежливо отказался. Шарпер имел обыкновение пить кофе настолько сладкий, что едва не слипались зубы, и густой, как вар, которым заливают брусчатку. Глаза Шарпера усмехнулись, ослепив Герти на миг замурованной в них зеленой искрой.

Ему повезло. Тигр был сыт, и тигр был в благодушном расположении. Настолько, насколько это возможно для хищника его породы. Герти чувствовал – подкожно, подспудно, – что достаточно совершить малейшую оплошность, выраженную одним взглядом или жестом, как из мягкой шерсти вынырнут зазубренные черные когти. И служащим долго придется отмывать клетку от кровавых, липнущих к подстилке клочьев того, что прежде было мистером Уинтерблоссомом…

– Я по служебному вопросу, – сказал Герти, чувствуя себя невероятно скованно и пытаясь компенсировать это уверенной жестикуляцией.

– Не сомневаюсь, полковник! – с готовностью отозвался мистер Шарпер. – Человек вроде вас не мыслит существования без службы. С моей стороны глупо было бы считать, что вы решили обсудить со мной рецензию в «Серебряном рупоре» на последнюю пьесу. Усаживайтесь поудобнее, прошу вас. Как вам ваш новый кабинет? Освоились?

– Обвыкаюсь понемногу.

– Хорошо. Если возникнет потребность в чем-либо, немедленно ставьте меня в известность. Сразу обращайтесь ко мне, не к мистеру Беллигейлу. Он прекрасный работник, прекрасный, но, между нами, немного крючкотвор.

Если у Герти и возникали ассоциации при мысли о мистере Беллигейле, то не с крючками, а скорее с пыточными крючьями. Но затрагивать эту тему в кабинете секретаря он не счел нужным.

Кресло для посетителей было необычайно мягким, обтянутым превосходной кожей, но Герти, усевшись на самый его край, ощущал себя так, точно взгромоздился седалищем на потертую от долгого использования пыточную дыбу каменной твердости. Это было в природе мистера Шарпера – влиять своим присутствием на любые окружающие его вещи. Герти успел обратить на это внимание за то время, что провел на службе в здании Канцелярии, хоть и встречался с секретарем лишь изредка.

Он прочистил горло, мгновенно высохшее, стоило лишь мистеру Шарперу обратить на посетителя выжидающий взгляд. Секретарский взгляд пронимал до глубины души, хотя, казалось бы, ничего страшного в нем не содержалось, если не считать дьявольской зеленой искры. И дружелюбная улыбка мистера Шарпера смягчала этот взгляд не более, чем ложка сахара может подсластить пинту яда гремучей змеи.

– Дело в том, что я уже обращался к мистеру Беллигейлу. По другому вопросу.

– Вот как? Ах да, знаю, он докладывал. Кажется, вы запрашивали материалы по одному из наших дел?

– Да, сэр. По делу… кхм… некоего Уинтерблоссома.

Шарпер щелкнул пальцами.

– Точно. Уже знаете, как его прозвали газеты?

– Н-не читал, – солгал Герти.

– Бангорская Гиена, – произнес Шарпер, явственно смакуя каждую букву. – Вот как они зовут его. Только, мне кажется, прозвище это не вполне отображает суть. Гиена – падальщик, примитивный хищник. Она не играет со своими жертвами. А Уинтерблоссом… Помните, что он сделал с тем бродягой в Уиндон-сквере?

Герти неуверенно кивнул.

– Что-то припоминаю, сэр.

– Пустил его на ремни, вот что. Я не удивлюсь, если этот парень работал прежде скорняком. Чрезвычайно точная и даже кропотливая работа. Словно распустил на нитки старый свитер. Удивительная штука – человеческое тело, верно, полковник? Кто бы мог предположить, что из одного человека может получиться ремень длиной сорок ярдов?.. Невероятно. Этой чертовой гирлянды хватило ему для того, чтоб опутать половину парка… На его счету уже четверо. И это за неполный месяц! Парень трудится так, словно надеется получить премию за сверхурочную работу по декорации улиц!

– Крайне необычный убийца, – согласился Герти, кусая губы. – Крайне.

– Он не убийца, – вздохнул мистер Шарпер, задумчиво разглядывая потолок собственного кабинета, украшенный изящной лепниной. – Уинтерблоссом – художник. Или мнит себя таковым. Он не берет денег, он не выдвигает требований, он просто убивает, причем каждое убийство обставляет так, точно это его собственный вернисаж.

– Художник, – выдавил Герти с нескрываемым отвращением.

– Человек, охваченный болезненным стремлением творить безумное искусство. Но мы пока не знаем, что представляют собой его полотна. Это попытка что-то сказать или же попытка что-то спросить. Нам надо понять его внутреннюю мотивацию, чтобы раскинуть сети. Затруднение лишь в том, что Бангорская Гиена, кем бы она ни была, без сомнения, безумна. А разум безумца – как закрытое ставнями окно, полковник.

– Несомненно, сэр. Но вы по-прежнему уверены, что мы преследуем Уинтерблоссома?

Секретарь поднял на него глаза.

– Что вы имеете в виду, полковник?

– Ну… Мы ведь не можем наверняка утверждать, что это настоящее имя Бангорской Гиены.

– Настоящее, – заверил его мистер Шарпер. – О случайности речи не идет. Во рту каждой жертвы мы обнаружили визитную карточку с именем Гилберта Уинтерблоссома. Гиена не прячется от нас, наоборот, получает удовольствие от того, что водит Канцелярию за нос. Даже зная ее имя, мы не можем загнать взбесившегося хищника в клетку… Вы ведь знаете про лица?

– Лица?..

– Ах да, об этом не писали в газете. Ни к чему разводить панику в городе. Он срезает лица своих жертв, – пояснил мистер Шарпер. – Начисто. Положительно, этот мир делается безумен.

Покачивая головой, мистер Шарпер взял следующий бланк и принялся его читать, быстро пробегая глазами строки. Выждав несколько секунд, Герти кашлянул.

– Сэр… Я слышал, что по делу Уинтерблоссома наметились некоторые подвижки.

– В самом деле?

– Насколько мне известно. Сэр.

– Подвижки – это, наверно, слишком сильно сказано. – Мистер Шарпер мгновенным движением разорвал один из бланков и отправил в корзину обе его половинки. – Но, наверно, можно сказать, что первый наш шаг уже сделан. Об исходе говорить пока рано, однако, однако… Скажем так, у нас есть первая ниточка, которую мы уже вплетаем в висельную веревку для Бангорской Гиены.

Мистер Шарпер улыбнулся своей метафоре. Герти улыбнулся тоже, хотя улыбка и норовила примерзнуть намертво к зубам.

Нитка, значит?..

Он давно ожидал этого. Со страхом, ночной крысой, точащей кости, и одновременно с ощущением неизбежности. Разумеется, Канцелярия рано или поздно должна была выйти на след. Но что это за ниточка, оставалось только гадать.

Крысы Канцелярии, без сомнения, рассыпались по всему городу, вынюхивая, выискивая и высматривая. Герти не сомневался, что они уже перетрясли весь Новый Бангор до основания, от трущоб Клифа до респектабельных заведений Айронглоу, от цехов Коппертауна до изысканных особняков Олд-Донована. Крысы – необычайно ловкие и юркие создания, способные проникнуть в любую щель. В Новом Бангоре не было щелей, в которые они бы не смогли засунуть свой нос.

Герти не представлял, в каком направлении движется расследование и о каких нитках толкует секретарь, но догадывался, что усилия предприняты немалые. Без сомнения, крысы Канцелярии уже допросили всех свидетелей, если таковые имелись, равно как и тех, кто обнаруживал тела. С кем они могли поговорить?

Благодарение Господу, «Мемфида» давно покинула остров, значит, до того офицера, с которым Герти говорил в свое время, они не доберутся. Но остались другие люди. Например, полисмен, у которого Герти спрашивал дорогу до Канцелярии.

«Уинтерблоссом? Позвольте, позвольте… Да, я и в самом деле помню такого джентльмена. Остановил его на Каунт-стрит. Он с самого начала показался мне странным. Внешне спокойный, но сразу стало видно, что за этим что-то прячется. Очень неприятный тип. Спросил у меня дорогу до Майринка. Отчего-то искал дорогу в Канцелярию, представляете?..»

От подобных мыслей мгновенно накатывала мигрень, а болезненное и излишне живое воображение принималось рисовать картины, одна другой страшнее.

…Душный и зловещий зал суда, на месте лиц присяжных – шевелящие усами крысиные морды. Тщетные попытки объяснить судье, что все это – цепь роковых совпадений, к которым он, Гилберт Уинтерблоссом, не имеет ни малейшего касательства. Стук молотка, напоминающий глухие удары палаческого топора по плахе. Приговор. Звенящие кандалы на ногах. Полисмены, тащащие упирающегося Герти в сырой подвал…

Герти с трудом вынырнул из этой липкой лужи, порожденной его излишне живым воображением. Несмотря на царящую в кабинете секретаря тропическую жару, он почему-то ощущал ледяной озноб.

– Странный тип этот Уинтерблоссом, – продолжал между тем мистер Шарпер, глядя в свои бумаги и не замечая некоторой скованности собеседника. – Он как будто вынырнул из океана. Мои клерки перетрясли записи всех городских контор, ни в одной из них на службе не состоял Гилберт Н. Уинтерблоссом. Ни в одной. Значит ли это, что имя – подкинутая нам фальшивка? Ну, это мы узнаем в свое время. Обещаю вам. Если ниточка наша окажется достаточно крепка, уже через некоторое время вы сможете самолично взглянуть в глаза этому хладнокровному убийце.

Герти сглотнул застрявший в горле комок, который был размером с остров Ньюфаундленд.

– Об этом я и хотел поговорить, сэр.

– Весь внимание, полковник.

– Я хочу присоединиться к расследованию дела Уинтерблоссома.

Мистер Шарпер опустил бланк, который читал в этот момент, и поверх него скользнул по Герти заинтересованным взглядом. Или все-таки насмешливым?

– Чувствуете свежую кровь, полковник? Не терпится пойти по следу?

– Можно сказать и так.

Мистер Шарпер понимающе кивнул.

– Ну конечно. Уж кто-кто, а вы не останетесь в стороне от погони! Вы же охотник, не мыслите себя без преследования! Должно быть, уже чувствуете себя на Суматре, идущим по следу ягуара-людоеда, верно? Адреналин уже кипит в жилах! Охотничьи инстинкты кричат об опасности!

Герти выдавил из себя улыбку, кислую, как застоявшееся молоко.

– Вроде того. Я бы хотел непосредственно заняться этим делом. Однако мистер Беллигейл сказал, что не вправе передать мне материалы без вашей непосредственной санкции.

Мистер Шарпер идеально ровно согнул бланк пополам и отложил его в папку. Его ухоженные ногти мягко блестели под светом настольной лампы.

– Таковы правила Канцелярии, полковник. Материалы дела могут быть переданы только тем лицам, которые им непосредственно занимаются.

– Резонно. Но если им буду заниматься я…

– Извините, полковник Уизерс, но сейчас я не могу этого сделать.

– Почему же? – вырвалось у Герти.

– Понимаю, насколько важно для вас, как и для всех нас, покарать Бангорскую Гиену, но вынужден ответить вам отказом. Две трети клерков Канцелярии и без того заняты поисками. Мои силы обескровлены. А ведь в Новом Бангоре и без Уинтерблоссома хватает всякой дряни. Убийцы, головорезы, грабители, рыбаки… Бросая все силы в одном направлении, я обнажаю фланги. А вы, полковник, моя тяжелая кавалерия, мой неприкосновенный резерв!

– Или же вы просто не верите в то, что от меня будет толк.

Мистер Шарпер укоризненно взглянул на Герти.

– Никогда не говорите подобного. Это неправда.

– Так и есть. Вы считаете, что я не справлюсь с Уинтерблоссомом, верно? Что поимка Жеймса-Семь-Пуль была лишь удачей, улыбнувшейся новичку.

– Полковник, полковник… У городской охоты есть свои правила, свои законы. Вы один из лучших следопытов, что я видел, но…

– Но я недостаточно опытен в выслеживании человеческой дичи, так? Жеймс-Семь-Пуль был всего лишь грабителем, недостаточно ловким, чтобы грамотно уйти на дно. И вы думаете, что Бангорская Гиена куда хитрее. Так вот, мистер Шарпер, я готов доказать вам еще раз, что способен найти убийцу.

Герти и сам не ожидал от себя подобного пыла. Его натиск был рожден отчаяньем, а красноречие – ощущением блуждающего по спине перекрестья прицела. Мистер Шарпер не лгал. Круг загонщиков вокруг Уинтерблоссома сходился все плотнее. Рано или поздно он будет опознан. И после допроса, при одной мысли о котором под кожей у Герти начинали бурить ходы ледяные термиты, последует расплата.

Возможно, раньше он мог соскочить с подножки этого трамвая. Раньше, но не сейчас. Слишком глубоко он окунулся в Новый Бангор, оказавшийся на поверку не мелкой лужей, а настоящей бездной, причем полной липкой засасывающей жижей. Ноги уже не выдернуть. Его единственный шанс спасти голову заключается в том, чтобы найти истинного убийцу, завладевшего его, Герти, именем, найти – и выдать Канцелярии. Иначе в самом скором времени ему дадут примерить пеньковый галстук.

– Вы слишком несправедливы к себе, полковник, – с напускной строгостью сказал мистер Шарпер. – Хотя в ваших словах есть и доля правды. Чтобы выследить хищника вроде Бангорской Гиены, мало прирожденного охотничьего чутья вроде вашего. Надо превосходно знать город. А ведь вы только недавно на острове, не прошло и месяца. Здешние тропы вам еще незнакомы, и хищники здесь тоже водятся такие, каких не знают в джунглях привычной вам Амазонии…

– Уинтерблоссом тоже недавно здесь!

– Но тем не менее он сумел раствориться в Новом Бангоре так, что бессильны наши лучшие ищейки. Возможно, у него прирожденный дар. Все убийцы такого рода обладают высокой способностью к мимикрии…

– Я думаю, что в достаточной мере изучил Новый Бангор, чтобы взяться за это дело.

Мистер Шарпер поднялся из кресла, одернул воротник своего черного пиджака. Ковер в его кабинете был столь толстым, что перемещался секретарь совершенно беззвучно, точно настоящий тигр.

– Мало знать улицы. Как хирургу мало знать основные артерии, чтобы извлечь крохотный, засевший во внутренностях осколок. Чтобы преследовать Уинтерблоссома, надо по-настоящему изучить этот город. Надо знать не только его распахнутую душу, надо знать все, что помещается в нем, все, что сокрыто. Это особенное искусство. Хирургам не знакома брезгливость. Надо проникать туда, куда не хочется даже смотреть. В тайные полости, залитые гноем и лимфой. В клубки некротической ткани, гнойники и нарывы. В гниющий кишечник, полный зловонной дряни…

– Это меня не пугает, – заявил Герти. – Я готов перевернуть город вверх дном.

Некоторое время мистер Шарпер молча разглядывал его, поглаживая пальцем подкрученный иссиня-черный ус. Выражение его лица было непроницаемым, а безжалостные вечно смеющиеся глаза на некоторое время потухли, сделавшись тусклыми, как потертые перламутровые пуговицы.

О чем думал сейчас мистер Шарпер? Этого Герти не хотел знать. Ему казалось, что за аристократическим фасадом мистера Лександра Шарпера, секретаря Канцелярии, скрывается нечто не менее зловещее, чем самые страшные места Нового Бангора. А пожалуй, и нечто такое, что может дать им всем фору.

«Ревнует, – подумал Герти, лишь бы что-то подумать, лишь бы не расплавиться под этим взглядом, не обратиться грязной лужицей на ковре. – Так и есть, он ревнует к славе Бангорской Гиены. Он считал себя самым ловким и хладнокровным хищником в городе. Он ведь и верно хищник. Убийца с мягкими обходительными манерами, сознающий свою суть и природу. И вот кто-то бросил ему вызов. Для него это стало личным делом, и он неохотно подпускает к нему чужаков. Ну конечно. Зверь должен лично сомкнуть зубы на шее претендента, чтобы доказать свою власть. Так оно и бывает в дикой природе…»

– Хорошо. – Мистер Шарпер усмехнулся и сделал мягкий жест, как бы уступая чужому напору. – Вы азартны? Наверняка азартны, как и полагается охотнику. Я, признаться, тоже. Сыграем-ка с вами в одну игру, полковник. По-джентльменски. Если вы выигрываете, то я беспрекословно кладу на ваш стол все материалы по Уинтерблоссому. А если моя берет, вы оставляете это дело моим крысам. Как вам?

– Звучит справедливо, – неуверенно сказал Герти, безотчетно вытирая вспотевшие ладони. – Но во что будем играть? Бильярд? Бридж? Честно говоря, я не очень-то силен в картах…

– Карты? – Секретарь отмахнулся. – Скука. Разложенные на столе цветные бумажки. Есть игры куда более интересные и захватывающие. Вроде этой.

Мистер Шарпер потянулся мягким кошачьим движением и выбрал из стопки папок одну, ничем особо не выделяющуюся среди прочих. В лондонской канцелярии подобного рода папки использовали для маловажных бумаг. Папка, как заметил Герти, была не очень объемна и едва ли скрывала в себе более двух-трех десятков листов.

– Что это?

– Это наша с вами игра, полковник. Называется она Айкл Стиверс.

– Название мне незнакомо.

– Это к лучшему. Подобным знакомством не принято козырять в кругу джентльменов.

– Кто такой этот Айкл Стиверс?

Мистер Шарпер пожал плечами. Пиджак его был сшит так ладно, что нимало не топорщился от подобного движения. Или же тело под дорогой черной тканью состояло из жидкой ртути.

– Человек, к которому у Канцелярии накопилось много вопросов. Как вам такая игра? Если вы находите и доставляете мне Айкла Стиверса, я немедленно даю вам допуск к делу Гиены-Уинтерблоссома. А заодно допуск к любому другому делу, что находится в рассмотрении Канцелярии, на ваш выбор.

– Значит, проверка моих способностей?

– Они не нуждаются в проверке. Скажем так… Мне интересно посмотреть на вас в подобной работе. Оценить ваши методы.

– Это и называется проверкой.

– Вы вольны называть это как заблагорассудится. Но играйте по правилам, полковник. Итак? Ваше слово?

– Годится, – нетерпеливо сказал Герти, протягивая руку за папкой.

Папка оказалась потертой и вполне увесистой. Жадно развернув ее, Герти обнаружил тронутые желтизной бумажные страницы. Некоторые из них были исписаны ровным каллиграфическим почерком, другие содержали ровные шеренги машинописных строк, третьи оказались испачканы чернилами и исчерканы неуклюжими полуграмотными надписями. Слишком много документации, чтоб вникнуть в ее суть за минуту.

Но это Герти не пугало. Как и всякий опытный деловод, он знал, что любую информацию можно просеять сквозь тонкое сито анализа, достаточно лишь грамотно разложить ее и планомерно поглотить. С этой работой он был хорошо знаком. Это была его, Герберта Натаниэля Уинтерблоссома, работа. Которой его лишила череда удивительных и необъяснимых событий.

Среди множества листов обнаружилась фотографическая карточка, выпавшая Герти на колени. Он машинально взял ее и поморщился. Человек, изображенный на ней, обладал способностью вызывать антипатию с первого взгляда. Неприятный человек.

Покатый тяжелый лоб, перечеркнутый давно заросшим рубцом повыше глаза, сами глаза близко сдвинутые и невыразительные. Тусклые, но не такие, как у мистера Шарпера в момент задумчивости. Эти напоминали не потертый перламутр, а щели для монет в газетном автомате. Пустые и прищуренные. Равнодушно-металлические. На такой взгляд наткнуться, пожалуй, не приятнее, чем на заточенные арматурные пруты. Довершали картину плотно сомкнутые губы и бесформенные бакенбарды, даже на черно-белой фотографии выглядевшие грязными.

«Чего-то подобного и следовало ожидать, – подумал Герти, разглядывая карточку. – Этот тип совершенно не похож на пропавшего дирижера здешнего оркестра, например, или на профессора классической литературы. Пожалуй, больше всего он похож на немолодого головореза».

– Кто он?

Мистер Шарпер пригладил рукой волосы, хотя они в этом совершенно не нуждались.

– Достаточно интересный человек с богатым жизненным опытом.

– Видимо, именно его опыт очень интересует Канцелярию?

– Да, и все больше с каждым годом. В папке вы найдете исчерпывающую информацию об этом джентльмене. Однако, поскольку я хорошо знаком с его биографией, могу вкратце изложить ее вехи. Итак, мистер Айкл Онтгомери Стиверс родился здесь, на острове, в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году. Говорят, с детства отличался весьма недружелюбным характером. Одноклассники описывали его как крайне несдержанного подростка, болезненно-мнительного и очень агрессивного. Он без раздумий вступал в драку и орудовал кулаками с несвойственной для детей жестокостью. Первую челюсть своему противнику он своротил еще до того, как их класс прошел Хартию вольностей[65], а к моменту, когда проходили Реформацию, уже успел неоднократно обнажить нож.

– Милый мальчуган, – отметил сдержанно Герти.

– Добавьте сюда то, что он изувечил школьного истопника и едва не проломил молотком голову собственному отцу. Неудивительно, что заканчивать свое образование он на полгода отправился в тюрьму, будучи еще несовершеннолетним.

«Плохо дело, – пронеслось в голове у Герти. – Этот парень, судя по всему, асоциальная личность. С другой стороны, молодости свойственна жестокость, которую время подчас перековывает в иную форму. Не зря же говорят, что даже Джипси Мэйс[66] в юности был не дурак почесать кулаки об окружающих… Возможно, все не так плохо и этот Стиверс в конце концов пристроился к какому-то делу. Например, сделался портовым рабочим или зеленщиком…»

– Выйдя из тюрьмы, Стиверс, по всей видимости, решил отточить таланты, развитые в нем с детства. Он отправился служить в морскую пехоту.

Папка вдруг потяжелела сама собой, так ощутимо, будто все содержащиеся в ней бумажные листы вследствие загадочной алхимической реакции превратились в расплющенные свинцовые пластины.

– Куда, простите?.. – напряженным голосом уточнил Герти.

– Сто третий полк морской пехоты Ее Величества, – спокойно пояснил мистер Шарпер. – Он размещен на острове уже много лет и составляет костяк нашего гарнизона. Вербуют туда, как правило, самых бесстрашных парней, из которых со временем получаются превосходные, высшего сорта, головорезы. Дело в том, что служба в здешних широтах – работа весьма опасная и требующая, я бы сказал, определенного склада ума. Слабаки на такой работе долго не выдерживают. Здесь, полковник, не Европа, здесь Полинезия – средоточие варварской дикости и всевозможных опасностей. Белый человек, оказавшись здесь, сталкивается с тем, что на континенте и вообразить трудно. Малярия и болотная лихорадка, внезапные, возникающие из ниоткуда шторма, кровожадные хищники… Впрочем, кому я это рассказываю! Вы-то знаете все это не понаслышке.

– Разумеется. – Герти удалось с достоинством кивнуть. – Случалось, знаете ли, попадать в самые неприятные ситуации.

– Вы о том случае, когда вам пытались отрезать уши дикари с острова Энтри?[67]

Герти едва подавил желание прижать руки к ушам, чтобы убедиться в том, что они занимают свое законное, природой и Создателем предусмотренное, место.

– Д-да, вроде того. Там я пережил не лучшие минуты.

– Сейчас, конечно, наступили относительно спокойные времена для Короны, но морской пехоте Ее Величества пришлось немало потрудиться, чтобы сделать эти края безопасными для королевских подданных. Как вы знаете, отнюдь не все полли добродушны и миролюбивы, есть среди них и агрессивные племена, в которых скальп белого человека ценится более, чем у нас – самый надежный вексель.

– Мне это известно, – подтвердил Герти, знакомый с нравами жителей Полинезии исключительно по брошюре Спенсера и О’Коннора. – Некоторые племена на редкость кровожадны, встречаются и каннибалы.

Мистер Шарпер утвердительно качнул головой.

– Вашими устами говорит истина, полковник. Дикий край, суровый край, куда цивилизация лишь протоптала тропинку. Вам приходилось слышать про мыловаренную компанию «Йоханс и Йоханс»?

– Нет. Уверен, что нет, – сказал Герти, пытаясь сообразить, какую связь может иметь мыловаренная компания с пропавшим джентльменом по имени Стиверс.

– Ее пример примечателен. А историю о ней я иногда рассказываю тем, кто берется судить о здешних нравах, всю жизнь прожив на материке. Компания эта подвизалась здесь в семидесятых годах, и владели ею два джентльмена из Дрездена. Привезли с собой кучу немецкого оборудования и обосновались на одном из атоллов, миль сто от острова. «Мыловаренная компания “Йоханс и Йоханс”. Уникальное, душистое, полезное для кожи противобактериозное мыло». Дела сразу пошли недурно. Штат у них был человек в сорок, все инженеры да помощники, а рабочую силу они нанимали уже здесь, что обходилось компании куда дешевле. Что поделать, многие промышленные воротилы рассматривают в наше время Полинезию как рынок едва ли не бесплатной рабочей силы. За те деньги, что обойдется годичный труд какого-нибудь трудолюбивого полли, в Англии вы не наймете и осла. Некоторые и вовсе работают за миску батата, как рабы.

– Ужасно, – с чувством сказал Герти.

В другой раз описание дикарских лишений тронуло бы его, как человека чувствительного, до глубины души, сейчас же он не мог дождаться, когда мистер Шарпер перейдет к сути.

Но секретарь Канцелярии никуда не спешил.

– Приходится признать, что на многих здешних плантациях царят ужасные нравы. Полли – голодные, ободранные, зачастую не имеющие никакой одежды, кроме набедренных повязок. Надсмотрщики же нещадно потчуют их плетями за малейшие провинности или невыполнение установленных норм работы. Самое настоящее рабство на пороге двадцатого века, отвратительно, неправда ли? Увы, даже Канцелярия не может распространить свою власть на все окрестные острова, а таких плантаций и заводов там множество…

– Вы говорили про «Йоханс и Йоханс», – осторожно напомнил Герти, изнывающий от нетерпения.

Мистер Шарпер мягко улыбнулся ему.

– Ах да, верно. Что ж, они обеспечили свой мыловаренный завод рабочей силой. Их рекрутские команды сновали где только можно, включая весьма недружелюбные Соломоновы острова, но набрали пару сотен полли. С каждым заключили контракт на пять лет. Знаете, кстати, как здесь принято обращаться с теми, кто желает досрочно расторгнуть контракт? Избивают в кровь и швыряют в яму на несколько дней. Здесь это в порядке вещей. Как бы то ни было, братья Йоханс начали варить мыло и варили его добрых три года. Честно говоря, в Новом Бангоре про них быстро забыли – мыловаренных компаний здесь всегда хватало, а «Йоханс и Йоханс» вдобавок обосновались на одном из дальних атоллов, куда и почтовые корабли-то раз в месяц заплывают. А потом…

Мистер Шарпер сделал интригующую паузу. Возможно, при других обстоятельствах она и была бы интригующей, но в данной ситуации Герти едва ее вытерпел.

– Что с ними сталось?

– …а потом их конкуренты стали замечать, что мыло компании «Йоханс и Йоханс» приобрело на удивление отменное качество. Все партии, что поставляли с атолла в Европу, отличались прямо-таки божественной белизной. Покупатели не могли этого не отметить, спрос на германское мыло поднялся, заказы посыпались как из ведра. А вот конкуренты всерьез задумались. Вроде бы братья Йохансы варили мыло из обычного сырья, что есть в этих краях, и никогда не могли похвастать особенным качеством. А тут… Видимо, решили конкуренты, это какая-то германская новинка, особенный мыловаренный секрет. Началась едва ли не паника среди производителей мыла. Неудивительно, деньги-то текут… Представитель «Лунного блеска» пообещал сто фунтов тому, кто выведает германский секрет, «Душистое с корицей» предложило сто пятьдесят, еще столько же обещали «Лорд Эстор» и «Белизна». Но братья делиться секретом не намеревались, более того, не отвечали даже на самые дипломатические и иезуитские послания. Тогда конкуренты, не выдержав, отправили на остров своего агента. Вынюхать проклятый рецепт. И что, как вы думаете, он там нашел?

– Не знаю, – сказал Герти, не задумавшись даже на секунду. – Просто представления не имею.

– Ничего не нашел. – Мистер Шарпер развел руками. – Атолл был пуст, завод стоял. Ни единой живой души на острове.

– Удивительное дело.

– …а вот на складе он кое-что отыскал. Несколько десятков человеческих костей. И обрывки одежды, что прежде принадлежала тамошним мыловарам. Инженерам, помощникам, самим братья Йохансам, между прочим…

– О господи! Каннибализм? – ахнул Герти.

Мистер Шарпер вновь поправил усы, добившись безукоризненной симметрии.

– Нет. Скорее, жуткий сплав нашей цивилизованности со здешними религиозными представлениями и моральными устоями. Дикари сварили из них мыло. Это была их ритуальная жертва, их прощальный дар великому божеству белых людей, «Уникальному, душистому, полезному для кожи противобактериозному мылу».

– Какой кошмар!

– Всего лишь сплетение различных культур. Полли, навсегда оставшиеся дикарями в душе, решили, что мыло – это жертва белых людей своим могущественным богам. Они же видели пиетет, с которым германцы относились к производству. И когда условия жизни на атолле стали для обслуги завода совсем нечеловеческими, начался бунт. Непродолжительный, как вы понимаете. Дикари намеревались сбежать с атолла, но, прежде чем сделать это, они принесли в жертву братьев Йохансов и всех прочих. Надеясь, что это задобрит белых богов и те не станут преследовать беглецов. Мыло это, кстати, очень хвалили в Европе. Просили прислать еще партию, да только братья Йохансы уже вышли из бизнеса. Зато нашлось дело для морской пехоты Ее Величества. Два месяца подряд они наводили ужас на полинезийцев, высаживаясь на островах и требуя выдать бывших работников мыловаренной компании. Кое-где чуть не дошло дело до настоящей войны. Шумная была история, полковник. Так что морская пехота – наш незаменимый инструмент в колониальной политике.

– А что же Стиверс? – поспешно спросил Герти, торопясь сменить тему.

– Уволился из морской пехоты в восемьдесят пятом. Сошел на берег, как говорят. До пенсии мистер Стиверс не дослужился, ходят слухи, что у него возникли разногласия с одним офицером. Офицер едва не лишился головы, а Стиверс счел за лучшее оставить беспокойную жизнь морского пехотинца и сделаться обычным жителем Нового Бангора.

– И чем он занимался на берегу?

– Организовал приют для малоимущих детей Святой Марии и собирал деньги на постройку церкви.

– Шутите! – вырвалось у Герти.

– Шучу, – произнес мистер Шарпер без улыбки, хотя в глазах его ровным светом зажглись две насмешливые искорки. – Он стал грабителем. Действовать наш мистер Стиверс привык решительно, а руку имел весьма тяжелую. Говорят, мог одним ударом сломать человеку шею. Сущий буйвол… Правда, в последние годы, слышал, перешел на рыбную диету, но данные эти не проверены и не достоверны. Орудовать он привык в Шипспоттинге и Лонг-Джоне, хотя его охотничьи угодья простираются, по слухам, едва ли не до Майринка.

– Значит, живет он где-то в другом районе, – вставил Герти весомо. – Опытные преступники никогда не орудуют там, где живут.

Секретарь Канцелярии вздохнул.

– Живет он, дорогой полковник, в Скрэпси, насчет этого у меня есть проверенная информация. Жаль, не знаю, где именно, а то отрядил бы туда целую роту его недавних коллег из морской пехоты… В Скрэпси сложно кого-либо ограбить по той простой причине, что там невозможно даже обнажить нож в подворотне – такого человека мгновенно грабят самого с целью отнять нож.

Герти улыбнулся. Но мистер Шарпер поднял на него глаза, и улыбка эта растаяла как щепотка сахара в стакане горячего чая.

– Вы это всерьез?

– На свете есть мало вещей, столь же серьезных, как Скрэпси. Это плохое место, полковник. Зловонный бубон[68] на теле Нового Бангора. Набухшая гноем некротическая язва. А живут там люди с черными душами, которые ходят под висельной петлей и более не боятся ни Бога, ни черта, ни даже Канцелярии. Тамошний закон быстрее и острее бритвы.

Про Скрэпси Герти уже доводилось слышать. Слово это произносили почти всегда полушепотом, как название неприличной болезни. Скрэпси не значился ни на одной карте города, но почти все знали расположение его невидимых границ. И старались их не пересекать, имея на то веские причины.

Еще в бытность свою постояльцем «Полевого клевера» и разглядывая город, Герти однажды едва не очутился там, сам того не желая. Привыкнув к тому, что Клиф вполне безопасен в светлое время суток, он совершал одну из своих обычных прогулок, не имевших цели и смысла, призванных лишь скоротать время, когда какой-то неопрятный старик в лохмотьях вдруг схватил его за плечо.

– Эй, мистер! – каркнул он в ухо Герти. – У вас что, голова лишняя?

– Нет, а что?

– Как что? Вы же пытаетесь отнести ее в Скрэпси!..

Тогда это слово было еще ему в новинку.

– А что такое Скрэпси? – спросил он старика.

Тот выразительно сплюнул на тротуар желтой слизью.

– Зайдешь – узнаешь.

Скрэпси был особенной частью Нового Бангора, своеобразным королевством в королевстве, что часто случалось в средневековой Европе. И как в средневековой Европе, там был свой суд, свои порядки и свои традиции. Причем и с первым, и со вторым, и с третьим не стоило связываться джентльмену, не желающему рисковать жизнью и здоровьем.

Королевство под названием «Скрэпси» протянуло свои невидимые, но очень хорошо ощутимые границы по части Клифа и Лонг-Джона, навеки отмежевав их от города. Поговаривали, когда-то там располагались бараки докеров, куда постепенно сбрасывались отходы Нового Бангора – покалеченные на фабриках рабочие, нищие, опустившиеся пьяницы и прочий никчемный сброд. Так это или нет, никто точно сказать не мог. Обитатели Скрэпси редко доживали до того возраста, когда принято делиться воспоминаниями и рассказывать о славном прошлом. Мемуаров там также никто не писал.

– Так этот Стиверс – просто грабитель?

Мистер Шарпер откинулся в кресле, пружины которого треснули почти мелодично.

– Грабитель? Нет, полковник, он уже вырос из детских игрушек. За этим парнем давно тянется мокрый хвост. Я говорю о крови. На нем висит как минимум трое. А если верить слухам, то чуть ли не дюжина. Ну и как вам подобный зверь? Желание выйти на охоту не пропало?

Герти рассматривал фотографию Стиверса, вертя ее в пальцах. С каждой секундой ему все больше казалось, что тот, будучи заключенным в плоский бумажный прямоугольник, рассматривает его в ответ. От прищуренного взгляда звериных глазок делалось не по себе, по душе точно елозили ржавой щеткой. Это был расчетливый взгляд убийцы – серый, колючий, способный ободрать до костей.

Герти не сразу заметил, что мистер Шарпер молчит, ожидая ответа.

«Нет, – хотел сказать он. – Не мой профиль, извините».

Но губы, искривившись в мгновенной судороге, предательски выдавили совсем иное:

– Я найду его и передам вам лично в руки.

Мистер Шарпер взглянул на него с явным уважением.

– Смелая заявка, полковник. Даже дерзкая. Вы уверены, что он вам по зубам? Ни полиция, ни Канцелярия пока не смогли взять Стиверса.

– Ну а я попробую, – с бесшабашностью, рожденной отчаяньем, усмехнулся Герти. – И не таких хищников приходилось выслеживать.

Мистеру Шарперу оставалось только развести руками.

– Воля ваша. Со своей же стороны обещаю дословное соблюдение нашего уговора. Вы приводите мне Стиверса – и я безропотно отдаю вам дело Гиены-Уинтерблоссома.

– Готовьте для него цепь, – сказал Герти и вышел из кабинета.

* * *

Новый Бангор не собирался отпускать Герти. Подобно океанскому кракену, впившемуся всеми щупальцами в свою добычу, город оплел его своими конечностями, способными раздавить эскадренный броненосец, и совершенно обездвижил.

– Очень жаль, сэр, – сказал ему кассир из глубин своей никелированной будки. – Но билеты на «Герцогиню Альбу» не продаются.

В первый момент Герти растерялся.

– Как это? – спросил он. – Разве она не выходит четырнадцатого мая в Хёнкон?

– В том-то и дело, что нет, сэр. Она вообще не будет заходить в порт.

– Но почему?

– Курс изменен вследствие досадной ошибки. Островной аппарат Попова передал на «Герцогиню Альбу», что на острове вспыхнула эпидемия брюшного тифа. Какая-то путаница, судя по всему, или ошибка оператора. «Герцогиня Альба» не зайдет в Новый Бангор, вместо этого она сделает остановку в Веллингтоне. Увы, сэр.

Герти ощутил отчаянье ребенка, у которого сквозь крошечную прореху в сачке сбежала бабочка.

– Из-за одной ошибки!

– Такое иногда случается, сэр. Аппараты Попова еще не совершенны, иногда в сообщения вкрадываются ошибки, – с сожалением сказал кассир.

– Ладно-ладно… Тогда я хочу приобрести билет на «Дымный», который идет в Кейптаун двадцать шестого числа. Одна каюта второго класса, пожалуйста…

Но кассир даже не притронулся к пачке банкнот, лежащей перед ним. Блестящие клавиши американского «Комптометра»[69] остались недвижимы.

– Боюсь, ничем не могу вам помочь, сэр.

– А что не так с «Дымным»? – обеспокоился Герти.

– Рейс отменен. Четыре дня назад «Дымный» сел на коралловый риф возле островов Фиджи. Повреждения столь сильны, что он едва не пошел ко дну. Просто чудо, сэр, что он уцелел.

«Еще немного, и чудом будет казаться мне любая возможность убраться с этого острова», – безрадостно подумал Герти.

– Передайте мои поздравления капитану, – язвительно сказал он вслух. – Должно быть, это непросто, отыскать подходящий риф в огромном Тихом океане!

– Вины капитана в этом нет, сэр. Скорее, виноваты лоцманские службы Нового Бангора. Они рассылают по беспроводной связи расчетный фарватер всем кораблям, которые курсируют в районе острова.

– Дайте угадаю, снова ошибка?

– Должно быть, чей-то недосмотр. Даже самая малая погрешность может серьезно изменить курс корабля.

– Не думайте, что меня это утешит. Когда в порт заходит следующий корабль?

Кассир сверился со своим журналом.

– «Адмирал Хокинс», сэр, должен зайти в Новый Бангор двенадцатого июня по пути в Александрию.

– Оформите мне билет на него, даже если он идет в Тасманию!

– Извините, сэр, но «Адмирал Хокинс» становится в сухой док для ремонта.

– Но разве он не должен был идти в Александрию?

– Должен был, сэр. Неисправности рулевого оборудования.

Герти мысленно застонал. Уже третий корабль, который был способен вырвать его из заточения на острове, по какой-то причине отказывался брать пассажиров на борт. Удивительное дело. Можно подумать, этот остров проклят!..

– Ладно, – решительно сказал он. – Что еще вы можете мне предложить?

– А что вас интересует, сэр?

– Меня интересует любая посудина крупнее кухонного стола, которая отправляется из Нового Бангора в самое ближайшее время! Цена билета значения не имеет.

– Боюсь, сэр, ничего не могу предложить. Следующий пассажирский корабль ожидается только в августе.

Герти едва не выронил банкноты из пальцев.

– Что за чертовщина? – осведомился он у кассира. – Не хотите ли вы сказать, что на следующие два месяца Новый Бангор полностью исключен из всех возможных пассажирских перевозок? Это похоже на блокаду. Мы что, объявили кому-то войну? Фиджи? Соломоновым островам? Может, уже пора высматривать на горизонте вражескую эскадру бамбуковых дредноутов?..

Кассир лишь развел руками, сам явно обескураженный.

– Крайне неудачное время, сэр. Расписание меняется каждый день. И, к сожалению, не в лучшую сторону.

– Неужели? Сколько пассажирских судов по расписанию должны были попасть в Новый Бангор в этом месяце?

– Пятнадцать сэр, – покорно сказал кассир.

– А сколько по различным причинам не попали?

– Пятнадцать, сэр.

– Вы издеваетесь?!

Кассир, разумеется, был ни в чем не виноват. Не был он и агентом Канцелярии. Но Герти воззрился на него с яростью, выработанной за время нахождения на острове.

– Пассажирские перевозки в последнее время в упадке, сэр, – сказал кассир доверительно. – Целая череда случайностей. Корабли то получают предписания о внеплановом ремонте, то сбиваются с курса, то отправляются другим маршрутом, то оказываются в карантине из-за ложного сообщения о вспышке какой-то болезни…

– Словно какая-то сила не пускает их к острову, а?

Герти хотел произнести это шутливым тоном, но прозвучало как-то удивительно зловеще.

Кассир натянуто улыбнулся.

– Полагаю, просто досадные совпадения, сэр. Такое случается, хоть и редко.

«Был бы я более мнителен и подвержен мистицизму, подумал бы, что сам остров не хочет меня отпускать в большой мир, – подумал Герти с мысленным смешком, тоже немного неестественным. – Какие глупости иногда лезут в голову. Однако к черту эти жестяные лохани. У меня есть деньги, а значит, у меня есть возможности. Отправлюсь воздухом! Пора проверить, так ли хорош этот “Граф Дерби”, как пишут в рекламных брошюрах…»

Через полчаса он уже был в «Кассах воздушного сообщения». Обстановка здесь была очень схожей с портовыми кассами, но место кассира занимала привлекательная юная дама в небесно-голубой униформе.

– Боюсь, ничего не получится, сэр, – сказала она с сожалением. – Воздушное сообщение в этом месяце закрыто. «Граф Дерби» временно не совершает рейсов.

Герти оставалось только выпучить глаза. Последняя ниточка, связывавшая его с континентом, норовила оборваться.

– Почему не совершает? – воскликнул он. – Вы же печатаете в газетах расписание! Я желаю купить билет! Любого класса!

Барышня смущенно опустила глаза. Как и все уроженки острова, она была мила и обладала кожей того особенного оттенка, который можно получить, налив слишком много молока в горячий шоколад. Голубая форма, стилизованная под строгий офицерский мундир мужского покроя, необычайно шла ей, как и легкая фуражка с эмблемой линий воздушного сообщения. Но Герти был слишком встревожен, чтоб обращать внимание на такие детали. Единственной занимавшей его мыслью была мысль о том, что где-то сейчас покачивается пухлое яйцо дирижабля, в любую минуту готового взмыть над островом и унестись в бездонное синее небо. И неважно, что небесный тихоход не доползет до Лондона, Герти подойдет любой иной город на континенте. Канберра, Бродфорд или Мельбурн. Не имел он также ничего против Барнбери и Карнарвона. Или Нью-Плимута. В конце концов, он был согласен даже на какой-нибудь богом забытый Крайстчерч.

Однако все его надежды в мгновение ока разбились о крохотное стеклянное окошко, как мелкая мошкара разбивается о лобовое стекло локомобиля.

– Дело в том, что по техническим причинам дирижабль не поднимается в небо, сэр. Со вчерашнего числа «Граф Дерби» находится на внеплановом ремонте.

– Господи! – воскликнул Герти. – Что могло стрястись с дирижаблем?

– Небольшая поломка. – Профессиональная улыбка помогла барышне стереть легкий налет беспомощности с лица. – Повреждение обшивки.

– Только не говорите, что он налетел на небесный риф!

– Нет, сэр. Не риф, сэр. Возникла небольшая ошибка в тот момент, когда «Граф Дерби» заправляли водородом для дальнейшего рейса. Вышли из строя манометры автоматических насосов, из-за чего объем закачанного газа оказался чрезмерным.

– Он не лопнул, надеюсь?

– Нет, сэр. Но ремонт его оболочки займет длительное время. Наша компания приносит извинения за эту непредвиденную задержку. В целях компенсации неудобств всем пассажирам следующего рейса будет преподнесен альбом для фотографических карточек и…

Не слушая ее дальше, Герти выскочил на улицу. Что это: нелепое стечение обстоятельств или злой рок, грозовым облаком висящий над ним? Можно подумать, он подобно мелкой железной опилке прилип к огромному магниту по имени Новый Бангор и нет никакой возможности оборвать магнетическую связь.

Не торгуясь, Герти поймал парокеб и приказал ему двигаться обратно в порт.

Следующие три часа он провел на солнцепеке, мечась между пирсами, от одного корабля к другому. Корабли покачивались на ленивых волнах словно тучные перезревшие плоды, удерживаемые ветвями какой-нибудь тропической пальмы, но не собирались отрываться. Кораблей в порту Нового Бангора было великое множество, всех возможных типов, размеров и форм. Были среди них высушенные солнцем ялы, растрескавшиеся и пропитанные океаном настолько, что походили на засоленных рыбешек, выложенных рядком на столе. Были катера на паровом ходу, деловитые и покрытые копотью, как трубочисты. Весельные баркасы сонно тыкались бортами в раскаленные каучуковые ограждения пирса.

Все эти корабли не были жителями Нового Бангора, лишь его гостями, свободными от магнетического притяжения. Они поставляли в порт сахар и уголь, гвозди и песок, мачтовый лес и стекло. Товары стекались на остров тысячами ручьев, и под сердитый треск портовых кранов ручьи эти стремительно мелели, пересыхая. После чего корабли под радостное трепыхание парусов или монотонный бубнеж паровых котлов отчаливали от берега. Герти провожал взглядом счастливчиков, быстро превращавшихся в раскиданные по морю щепки на горизонте.

Ни один из них не принял Герти на борт. Тщетно он говорил с их хозяевами и капитанами, тщетно убеждал и демонстрировал пачку банкнот. С тем же успехом он мог изъясняться на суахили и размахивать банановыми листьями. Пассажиры здесь не требовались, даже такие, что могли заплатить втрое против обычной цены билета первого класса.

– Извините, сэр, становимся в док. Обратитесь-ка лучше к старому Итеру с «Восточного Волнолома», может, он вас возьмет.

– Нет. Нет. Двести раз нет. Мне проблемы не нужны. Требуется корабль, так ждите «Дымного», это грузовой клипер, а не пассажирский корабль. Почем мне знать, кто вы? Может, вы рыбак или мошенник какой? А меня потом, значит, за жабры возьмут? Ступайте-ка себе, мистер…

– Извините, по контракту я не имею права брать пассажиров на борт. Если узнает компаньон, это будет стоить мне побольше ваших бумажек.

– Что? Хотите отправиться с нами? Сэр, вам известно, что мы идем на плантацию сахарного тростника «Хэмпдэн»? Вам все равно? Вот как? Наверно, вы никогда не были на «Хэмпдэне», да? Там сидит орава чернокожих людоедов, а белый парень без пары «кольтов» не может прогуляться даже до выгребной ямы. К тому же свирепствует лихорадка, которая может уложить в гроб за неделю, да в таком виде, что Святой Петр, пожалуй, при виде вас запрется за небесными вратами. Что? Передумали? Верный выбор, сэр, мудрый выбор.

– Ни шагу на палубу! С острова, значит, решил сбежать? Угольщик, что ли? Ну-ка открой рот!.. Да шучу я, проваливай к черту. А на корабль и не смотри, линем угощу!

– Ох, даже и не знаю, сэр… Это все от капитана зависит. Мы тут, знаете ли, крепко корни пустили. Ждем, когда склад освободится, да еще и покраситься надо… Может, на этой неделе отойдем, может, на следующей… Ну, вы подойдите, скажем, в пятницу, там оно и видно будет…

Отчаявшись заполучить билет из Нового Бангора, Герти уселся на бухту просмоленного каната, от соли сделавшегося каменным, и тоскливо глядел в море. Ни один из тысяч ручьев не был достаточно силен, чтоб разорвать его связь с островом.

Мелькнула отчаянная мысль, а не представиться ли клерком Канцелярии? Пожалуй, с этого был бы толк. Важно бросив «Канцелярия!», он мог бы беспрепятственно подняться на любое судно и мановением пальца отправить его в любом направлении без объяснения причин, хоть по следу капитана Кука. Но в этом плане были подводные камни, еще более коварные, чем риф, чуть не пустивший на дно «Дымного». Слух о том, что персона из Канцелярии желает зафрахтовать корабль, может пробежать по всему порту быстрее, чем шмыгнувшая из трюма крыса. И как знать, куда она добежит?..

Герти представилось, как в темном и холодном кабинете Канцелярии с табличкой «Секретарь» звонит телефонный аппарат, как бледная рука медленно снимает микрофон… «Что? Работник Канцелярии желает срочно покинуть остров? Ах, беспокоен и тороплив? Да, спасибо, это интересно. Задержите его, пожалуйста, на несколько минут, этого будет довольно… Да-да, премного благодарен. Я пошлю… людей».

От таких мыслей нутро пронизывало морской сыростью до самого позвоночника. Нет, он не должен навести мистера Шарпера или кого-то из его ищеек на подозрения. Придется держаться личины таинственного полковника Уизерса намертво, как потерпевший кораблекрушение железной хваткой впивается в обломки корабля. Кем бы ни был полковник, его шкура какое-то время может послужить Герти защитным плащом. Потому что жизнь Гилберта Уинтерблоссома нынче обесценивается быстрее, чем подмоченные акции уругвайских серебряных рудников.

Решение, рожденное отчаянной работой мысли, пришло на удивление быстро. Раз он не может пока покинуть остров, надо принять самые решительные меры для того, чтоб отодвинуть от себя тень висельной петли, щекочущую шею.

Полиция ищет мистера Уинтерблоссома. Канцелярия ищет мистера Уинтерблоссома. Рано или поздно кому-то придет в голову сопоставить факты, допросить случайных свидетелей, и тогда все, из смертельного водоворота ему не выбраться. Его обвинят и в убийствах, и в грехе самозванчества. Значит, остается единственный выход. Полковник Уизерс тоже должен искать мистера Уинтерблоссома, коварную Бангорскую Гиену.

Мало того, он должен ее найти. Поймать, освежевать и передать властям с убедительным доказательством того, что никакой это не Уинтерблоссом, а совершенно посторонний джентльмен. Тогда у него есть шанс дождаться следующего корабля и улизнуть с острова.

Герти решительно поднялся с бухты.

– Пора на охоту, полковник, – пробормотал он себе под нос.

* * *

Выйдя из кабинета Шарпера, Герти прислонился к стене и прямо в коридоре пробежал глазами все, что имелось в папке. Чутье опытного канцелярского работника, чьи чувствительные нервы и рецепторы были расположены под кожей, с самого начала послало тревожный сигнал. Попахивало гусем. «Гусем» в лондонской канцелярии с легкой руки ее секретаря, мистера Пиддлза, именовали всякий документ, раздутый сверх всякой меры, но имеющий мизерную ценность в качестве источника информации.

«Опять они прислали нам гуся вместо анализа цен на керосин в текущем квартале, – вздыхал мистер Пиддлз, взвешивая в руке прибывший с курьером внушительный пакет. – Как вам это нравится, джентльмены? Сущий гусь. Мы все покупаем гуся на Рождество для своих близких, и, смею думать, все мы умеем выбрать подходящего гуся. Хороший гусь среднего размера, джентльмены. Если гусь велик, это не значит, что он хорош, это значит, что он раскормлен сверх всякой меры, раздут жиром. Таких гусей обычно дарят начальству или дальним приятелям, он безвкусен, как мыло, зато велик и производит благоприятное впечатление».

Герти быстро убедился в том, что перед ним – большой и жирный «гусь». Просмотрев пару десятков листов, он узнал о мистере Стиверсе не больше, чем знал в кабинете Шарпера. Добавились лишь детали и подробности, не имеющие ровно никакой ценности для поимки. Полнящиеся архаичными канцелярскими оборотами рапорты констеблей, записки и рекомендации, характеристики, выписки из докладов, сводные таблицы – все это было чистой рождественской гусятиной, жирной и безвкусной. Герти не был детективом или сыщиком, однако он был опытным деловодом и обладал умением процеживать информацию с величайшей тщательностью, мгновенно находя суть и пропуская второстепенные детали.

Скупые поначалу данные о мистере Стиверсе быстро обрастали шелухой деталей, живописных, но, увы, не имеющих практической ценности.

Детство и юность мистера Стиверса Герти пропустил достаточно быстро, не читая целый ворох докладных записок, собранный его учителями. Мистер Стиверс определенно не рвался к наукам, а образование, приобретенное на улицах Скрэпси, значительно обесценивало знания, полученные им в школьном классе.

Во время службы в сто третьем полку морской пехоты Ее Величества мистер Стиверс зарекомендовал себя как отважный солдат, исполнительный, но при этом склонный к излишнему насилию и в такие моменты едва управляемый. Так, он получил благодарность командира полка за бой на острове Перруак, которая была отозвана тремя днями позднее, когда пехотинец Стиверс едва не запытал до смерти пленного туземца. Также он регулярно нарушал дисциплину на борту корабля, был замечен за азартными играми, употреблял тайком спиртное. Отдельно была отмечена ситуация с самовольной отлучкой пехотинца Стиверса, которую он совершил возле неизвестного Герти острова, попытавшись обменять некоторое количество пороха на рыбу. Рапорт был по-военному скуп, но заинтересовал Герти неоправданной жестокостью санкций. За свою любовь к рыбным блюдам пехотинец Стиверс получил месяц гауптвахты – наказание более чем строгое, учитывая обстоятельства.

«На “Мемфиду” бы его, – мстительно подумал Герти, листая страницы. – В компанию к тушеной макрели…»

Он вспомнил слова мистера Шарпера о том, что мистер Стиверс «в последние годы перешел на рыбную диету». Что это могло означать? Герти задумался. Стиверс стал постником? Отверг мясо? Похвально, конечно, только не похоже на человека, имевшего в год до пяти приводов в полицию по самым разным случаям, среди которых грабеж был одним из самых незначительных. Тогда к чему это было сказано и какое ему дело до чужих вкусовых пристрастий?

Герти продолжил чтение, время от времени хмурясь. От дела мистера Стиверса, распространявшего гусиный дух, мало-помалу стало основательно нести рыбой. Что-то связывало этого джентльмена с рыбой на протяжении всей его жизни, но суть этой связи Герти не мог ни понять, ни сформулировать. Посмотрим сначала… Ага, вот.

Одиннадцати лет от роду был пойман констеблем в переулке, в кармане были обнаружена рыба (сорт – килька) и выкидной нож. Двумя годами позднее, когда его дело слушалось в суде, в описи изъятых вещей значились самодельный кремневый пистолет, несколько банкнот со следами красной жидкости и рыбьи кости. Потом этот случай в морской пехоте… Насколько же надо любить рыбу, чтоб уйти в самовольную отлучку и, рискуя собственным скальпом, попытаться раздобыть рыбешку на ужин?

Видимо, решил Герти, даже самые ужасные представители человеческого рода бывают не лишены особенных симпатий. У грабителя и убийцы Стиверса это рыба. Чем-то она ему дорога, недаром всплывает в его личном деле то здесь, то там. Возможно, роль тут играют даже не вкусовые свойства. Просто рыба напоминает ему босоногое детство, когда он, еще не завсегдатай тюрем и полицейских участков, а просто озорной мальчишка, промышлял с товарищами в порту, на самодельную уду таская из океана треску, сельдь и марлинов.

Герти со вздохом закрыл папку. Если и так, от того мальчишки не осталось и следа. Сегодняшний мистер Стиверс – хладнокровный преступник с руками, по локоть перепачканными в крови. И его любовь к рыбе уже не имеет никакого значения, поскольку явно оказалась замещена любовью к чужим деньгам. Трижды Стиверс попадался на грабеже, что в совокупности стоило ему четырех лет в здешней тюрьме. Поскольку слишком многие обитатели Скрэпси полагали разбой своим исконным способом заработка, судьи Нового Бангора к подобным занятиям относились, по мнению Герти, с недопустимой мягкостью. Однако сам Стиверс мягче от подобных приговоров не делался.

В очередной раз выйдя из тюрьмы, он совершил свое первое убийство. Человек, которого он огрел дубинкой по затылку, намереваясь завладеть его бумажником, скоропостижно скончался. Стиверсу посчастливилось вывернуться из-под висельной петли благодаря отсутствию доказательств и явно фальшивому алиби.

Впоследствии он уже не сдерживался. В городе начали находить тела со схожими следами насильственной смерти, и почти всегда это был мощный удар по затылку, от которого жертва мгновенно лишалась и жизни, и содержимого карманов. В том, что это работа Стиверса, полицейские не сомневались. Не единожды его едва не брали поблизости от тела, но всякий раз он, благодаря своей природной наглости, умудрялся сохранить свободу. Наделенный выдающейся физической силой, прекрасно ориентирующийся в хитросплетениях узких улиц, Стиверс стал настоящим волком Нового Бангора. Листовки с его изображением развешивали по городу, но без всякого положительного результата. На охоту он выходил раз-два в месяц, все остальное время предпочитая проводить в тайном убежище, о местоположении которого не имелось ни малейших предположений.

Неудивительно, что этот парень стал мозолить глаз самому мистеру Шарперу, подумалось Герти. На протяжении многих лет он настойчиво бросал вызов полиции, и, судя по всему, слухи о нем мало-помалу просочились и в Канцелярию.

Не заходя в свой кабинет, Герти вышел из здания Канцелярии и с удовольствием набрал полную грудь влажного, горячего, отдающего бензином воздуха, стремясь выгнать из легких липкие крупицы невидимого пепла, которыми были пронизаны все внутренние помещения.

Под крышей Канцелярии он не мог работать более получаса, тисками сдавливало голову, а в затылок словно кто-то упрямый пытался вкрутить крупный тупой болт. Не лучше было и в собственном кабинете. Всякий раз, оказавшись там, Герти не мог побороть ощущение, что находится в склепе, до того там было душно и сыро. Кажется, он даже явственно ощущал кислый запах подземной гнильцы… К тому же крайне скверно действовала на нервы мертвая тишина, царившая в здании. Время от времени слышался доносящийся из неизвестного источника тягучий скрип двери или сухой рокот мебели – и сердце Герти трепыхалось в груди беспомощной, завязшей в паутине мухой.

Особенно пугали его «сослуживцы». Они возникали из ниоткуда и перемещались почти бесшумно, если не считать тонкого скрипа подошв. Освещение в Канцелярии всегда было приглушенное, газовые рожки едва-едва разгоняли темноту до уровня устойчивого полумрака, оттого Герти казалось, что в воздухе плывет прямо на него лицо мертвеца. По счастью, «сослуживцы» никогда не заглядывали в его кабинет, а у самого Герти ни разу не возникало потребности в чужом обществе.

Несколько раз невидимые течения, циркулирующие в Канцелярии, сталкивали его с мистером Беллигейлом, и всякий раз он пытался свести продолжительность этих встреч к минимуму. Мистер Беллигейл имел обыкновение холодно улыбаться при встрече и интересоваться у Герти, не требуется ли ему чего-либо для работы. Герти не требовалось. Не в последнюю очередь и оттого, что он понятия не имел, в чем его работа заключается.

Согласно документам, Герти значился руководителем первого отдельного межведомственного комитета по специальным вопросам при юридическом аппарате территориального департамента. Словосочетание это, несмотря на обыденность слов, из которых состояло, напоминало ему длинную ядовитую многоножку. И совершенно не объясняло сути его работы. Некоторое время Герти пытался разобраться в этом самостоятельно, но потерпел неудачу.

В Канцелярии не имелось никаких формуляров или инструкций касательно этой должности, ему не доставляли ни корреспонденцию, ни иных бумаг, не требовали визировать документы или совершать иные, привычные для чиновника действия. Каждое утро кто-то клал ему на стол подшивку свежих газет, и только. У него был запас бумаги, чернильница, телеграфные бланки, справочники, ручки и все, что требуется для работы. Не было лишь самой работы.

Запертый в своем персональном склепе, мучимый бездеятельностью, Герти бледнел и худел еще быстрее, чем прежде, терзаемый муками голода. Вероятно, так себя чувствует душа, бессильная выбраться из мертвого, медленно остывающего, тела, ощущающая, как надуваются, окончательно ограждая ее от большого и светлого мира, зловонные пузыри некротических процессов…

Но теперь о безделье можно было забыть. У него появился подходящий способ, и способ этот назывался «Стиверс».

Ему надо раздобыть Стиверса. Вытащить этого негодяя хоть из-под земли и положить на стол мистера Шарпера, аккуратно перевязанного ленточкой для важных депеш. Тогда его допустят к «делу Уинтерблоссома», делу, которое близко Герти как никому в Новом Бангоре. Возможно, он сумеет задержать расследование этого дела или увести его в безопасную сторону. Как бы то ни было, это его единственный способ уцелеть, пока не появится возможность бежать с острова.

От этих бодрящих мыслей Герти перешел к более насущным, точащим его подобно деловитым короедам, выедающим прочный древесный ствол. Засунув руки в карманы сюртука, Герти шел по улице, не разбирая дороги и равнодушно разглядывая трещины на тротуаре, точно их хаотический, неподвластный человеческому восприятию узор мог натолкнуть его на какой-нибудь ценный вывод…

Проблема номер один. Никто не знает, где находится Айкл Стиверс. Вероятно, он в городе, но это все, что можно сказать о его местоположении. Скорее всего, он в родном ему Скрэпси. Но и в этом поручиться никто не в силах. Легко было бравировать перед мистером Шарпером, теперь же, прикинув, что есть на руках, Герти пришлось констатировать, что у него нет ровным счетом ничего. Следовательно, совершенно непонятно, как Стиверса искать.

Проблема номер два, маячившая за проблемой номер один, немного смазывалась на ее фоне, но только до тех пор, пока Герти не занялся ее изучением. Заключалась она в том, что человека вроде Стиверса будет сложно доставить в Майринк, чтобы перевязать ленточкой для срочных депеш и возложить на нужный стол. Вся его жизнь, заключенная в неброскую папку, была свидетельством того, что мистер Стиверс испытывал крайнее неприятие чужого авторитета, вне зависимости от того, кто был его носителем.

В юности он презирал школу и общество, в зрелом возрасте – командиров, а в расцвете карьеры не только чужую собственность, но и подельников, поскольку всегда работал один. Не стоит, пожалуй, рассчитывать на то, что, обнаружив на своем пороге полковника Уизерса или Гилберта Уинтерблоссома (да хоть бы их обоих сразу), он безропотно протянет свои лапищи в кандалы. Скорее всего, случится нечто прямо противоположное. Стиверс висельник, он ни в грош не ставит жизнь, ни свою, ни чужую. Значит, живым и по доброй воле не дастся. И как прикажете его брать?..

«Допустим, я выведаю, где его логово, – размышлял Герти, шагая неведомо куда и глядя под ноги. – Но что дальше?»

Вопрос был интересный: что остается предпринять после того, как местоположение Стиверса станет известным? Навести на него полицейскую облаву? Учитывая, что логово это обнаружится непременно в Скрэпси, быть беде. Появление в тех краях констебля и так могло привести к непредвиденным последствиям, из которых массовая драка была наименьшим злом. Представив же штурм дома вооруженными полицейскими, Герти непроизвольно выругался сквозь зубы, озадачив уличных прохожих. Действуя столь грубо, немудрено устроить настоящие гражданские беспорядки, которые выльются в клокочущую и кровопролитную городскую войну. В истории Нового Бангора подобное уже случалось.

Герти Завоеватель. Герти Опустошитель. Герти, лорд Скрэпсилский…

Но ведь можно и не обращаться к полиции? Сообщить все, что нужно, мистеру Беллигейлу и быть уверенным в том, что спустя несколько часов Стиверс окажется в милом и гостеприимном здании Канцелярии. Герти никогда не видел работников секретаря Шарпера в деле, но одного их вида было достаточно, чтоб поверить – столкнувшись с ними, даже бешеный волк беспрекословно повяжет себе на шею ленточку и добровольно явится в зоопарк.

Однако и тут была загвоздка. Обращаться за помощью к мистеру Беллигейлу означало расписаться в собственной беспомощности прямо на бланке Канцелярии. Он пообещал мистеру Шарперу взять Стиверса собственноручно и, пусть обещание это было поспешным, опрометчивым и – надо признаться хоть самому себе – глупейшим, отказываться от него не стоило. Иначе секретарь Шарпер, пожалуй, может усмотреть в этом нарушение их договора и не отдать дело Гиены-Уинтерблоссома…

Что ж, надо признать очевидное. Он сам загнал себя в прокрустово ложе, которое постепенно обретало очертания эшафота.

* * *

Новый Бангор не обращал внимания на Герти. Улицы, уже ставшие ему знакомыми, не узнавали его. Проникнутые влажной полуденной жарой, полные пыхтящего железа и ленивой человеческой плоти, они раскраивали город во всех направлениях подобно чертежу, но понять этот чертеж было не так легко, как казалось на первый взгляд.

Герти открывал для себя этот город по кусочкам, как сложную мозаику, и кусочки не всегда стыковались друг с другом, то тут, то там обнаруживался зазор, или же кусочки наползали друг на друга, образуя странные многослойные изображения. Изображения, похожие на полотна художника, пишущего в непривычной и совершенно непонятной ему манере.

Не в силах проводить много времени в кабинете, Герти часто под благовидным предлогом выбирался из Канцелярии, попутно обнаружив, что его предлог совершенно бесполезен: ровным счетом никому не было дела до того, чем занят руководитель первого отдельного межведомственного комитета по специальным вопросам при юридическом аппарате территориального департамента.

Герти иногда часами бродил по городу, не столько разглядывая, сколько пытаясь ощутить себя его частью. Это давалось с трудом. Его жизненный след не вписывался в эту картину, оставался шкодливыми чернильными каракулями поверх уже наложенного лака. Он жил в Новом Бангоре, но в то же время ощущал, что жизнь его не соединена с жизнью города. Чертежу не требовались лишние линии, он был совершенен, пусть и непонятен постороннему.

Это странное ощущение чуждости, жизни в отдельном слое, помноженное на одиночество, сделало из Герти меланхолика. Он собирал фрагменты мозаики, но уже с равнодушием старика, коллекционирующего марки, без прежней горячности и жажды нового. В погоне за недостающими фрагментами он посетил даже те места Нового Бангора, которые прежде находились на периферии его интересов. Быть может, именно там происходит то, что ему надо понять и увидеть?..

Герти побывал в Коппертауне, промышленном районе, который издалека напоминал грузную стальную личинку неизвестного насекомого, вгрызшуюся в землю и питающуюся подземными соками. Соки эти, перерабатываясь в его чреве, вырывались наружу из сотен пор, отчего воздух над Коппертауном казался тусклым и зернистым, словно там круглые сутки шли осадки из железной пыли.

Здесь не было того порядка, что в фабричных пригородах Лондона. Цеха здесь лепились к цехам, как кораллы друг к другу, сливаясь воедино и выставляя наружу отверстия технологических лазов и россыпи перфорированных отверстий, сходных с созвездиями сыпи. Коппертаун был бесформенным комом стали, его очертания были асимметричны и чужды любому архитектурному стилю.

В этой исполинской кузнице работа шла постоянно, в три смены. Даже ночью, когда кипящая жара превращалась в душный влажный зной и на Новый Бангор стекала, клубясь, тихоокеанская густая ночь, Коппертаун продолжал жить и работать. Заточенными демонами гудели доменные печи, отрыгивали огненными венчиками наросты труб, дребезжали в цехах неизвестные Герти автоматы. С фабричными рабочими он, однако, старался дела не иметь. Людьми они были простыми и грубыми, причем толком было непонятно, является ли простота следствием врожденной грубости, или же грубость есть эволюционировавший придаток их простоты. Все похожие друг на друга, как россыпь промасленных гаек, на саржевый костюм Герти они взирали с усмешкой, от которой ему делалось неуютно.

Не спал ночами и Шипси, но по другой причине. Шипси был обособленной полостью в теле Нового Бангора, куда сливались неизрасходованные за день секреции и гормоны, не нашедшие выхода и не выплеснутые в кровеносную систему города. Здесь они бродили в огромном котле, от которого пахло человеческим потом, джином, ароматическими маслами и опиумным дымом, а энергии, выработанной в этой реакции, было достаточно, чтобы зажечь множество гальванических вывесок, мерцающих в ночи. Шипси всегда был пьян, шумен и неразборчив, жизнь в нем клокотала без остановки, жизнь яркая, бездумная, сыплющая огнями, вызывающая отвращение попеременно с восторгом.

Шипси вобрал в себя бо́льшую часть ресторанов, пабов, игорных домов, увеселительных заведений и борделей города. На городских картах его именовали «Шипспоттинг», но Герти ни разу не слышал, чтобы кто-то так его называл.

Шипси. Приятель-Шипси. Фамильярный, насмешливый, вечно пьяный и куражащийся. Он притягивал к себе мятущиеся и одинокие людские души, завораживая их переливами гальванических огней, всасывал в себя и опаивал дурманящим коктейлем, от которого тело делалось послушным и тяжелым, как голем, а голова – звенящей и пустой.

Провокатор-Шипси. Болтун-Шипси. Проститутки здесь ходили прямо по улицам, улыбаясь прохожим с той фальшивой скромностью, что возбуждает тысячекратно сильнее шпанской мушки, причем именно ее фальшивость придает их сексуальному излучению особое очарование. Тут шипело шампанское, звенели бессмысленные тосты, трещали по зеленому сукну карты. Иногда хлопали вразнобой выстрелы, поспешные и неумелые – это в укромных местах дуэлировали недавние собутыльники, ощутившие смрадное дыхание жизни сквозь липкий дурман опьянения.

Здесь сновали гадалки, неся клетки с дрессированными обезьянками, янтарно-желтые глаза которых таили грусть столетних стариков. Здесь толстяки в старомодных костюмах и непременно флисовых жилетах шепотом предлагали верные ставки на скачки, маслянисто подмигивая и мягко хватая за рукав. Здесь, сбившись в небольшие стайки подальше от ярких огней, студенты передавали друг другу толстую самокрутку, распространяющую запах водорослей, хрипло смеялись и кашляли. Здесь на бордюрах сидели полуголые пьяные девицы, бранящиеся и плюющие под ноги прохожим. Здесь танцевали под фальшиво грохочущий оркестр уанстеп, кадриль, которую тут отчего-то называли контрдансом[70], и новомодный нью-англез[71], фиглярский и откровенный. Здесь слепо шатались, на кого-то опираясь, люди с обессмыслившимися лицами и белыми непрозрачными глазами. Здесь был Шипси. Старый добрый приятель-Шипси.

Открыв для себя Шипси, Герти опасливо подумал, как бы не приклеиться к этой ловушке для мух самому. Слишком уж соблазнительно было позволить мыслям раствориться в потягиваемом через серебряную трубочку абсенте, позволить музыкальному ритму разметать одолевающие тревоги. Но и здесь сказалась его чуждость Новому Бангору – Шипси не смог растворить его в своих пьянящих водах, здешнее лихорадочное и буйное веселье не завлекло Герти надолго.

Он по-прежнему жил в другом слое города, который накладывался на исходное изображение, но не был его частью. Он оставался лишней линией на непонятном чертеже. Фрагментом мозаики, которому нигде нет места. Тем сильнее было его желание скорее покинуть остров…

– Мистра! Сигару, мистра! Три пенса сигара! Настоящий «Пор Ларанага», отличный табак!

Герти встрепенулся, мгновенно вырванный из области бесплотных размышлений в мир яви. Оказывается, все это время он бесцельно прогуливался по Дуайт-стрит, глядя себе под ноги. Почувствовав отсутствие контроля, ноги сами понесли его вперед.

– Сигару, мистра?

Сперва ему показалось, что он едва не врезался в тумбу для объявлений – несмотря на палящую солнечную жару, стремившуюся выжечь жизнь в любом ее проявлении, вокруг него раскинулось пятно упоительной тени. Но это была не тумба. И даже не торговый автоматон из сонма болванчиков, что патрулировали центральные улицы, то и дело сталкиваясь друг с другом.

Это был уличный продавец, один из многих сотен, сновавших по Новому Бангору с переносным лотком, заваленным нехитрым товаром, от грошовых украшений до шелковых платков. Он был полинезийцем, и в самом этом обстоятельстве не было ничего удивительного: за подобное ремесло редко брались бледнокожие соотечественники Герти, слишком уж много сил требовали многочасовые прогулки по раскаленным улицам. Однако этот полли был огромен, настоящий великан. Он мусолил в пальцах сигару, выжидающе глядя на Герти. В его обличье Герти почудилось что-то знакомое и пугающее одновременно.

Грубые черты исконного и несомненного уроженца полинезийских островов, напоминающие каменного истукана с острова Пасхи, лицо с широкими скулами, переломанный нос боксера, тяжелая, как скотоотбойник локомотива, челюсть…

«Вот уж истинный Калибан[72], – подумал Герти, с опаской уставившись на исполина, которому едва мог достать макушкой до ключицы. – Невежество, грубость и какое-то безыскусное благородство в едином лике. Если какой-то силе и суждено сдерживать технический прогресс, то именно такой – примитивной, животной и вместе с тем совершенно природной силе…»

Определенно, где-то этот тип уже ему попадался. Может, на рынке? Или в порту? Герти все никак не мог сообразить. Наконец его осенило.

Вся штука была в том, что одежда полли не соответствовала внешности. Вот если снять с него зияющую прорехами соломенную шляпу и нацепить вместо нее алую с позументом фуражку, а вместо грубой холщовой рубахи натянуть того же цвета мундир…

– Прости, – пробормотал Герти, не замечая предложенной ему сигары, – тебе, случайно, не доводилось раньше работать швейцаром?

Брови полинезийца сдвинулись, отчего лицо враз сделалось еще более грозным. Настолько, что Герти чуть не прикусил язык.

– Да, мистра. Полгода служил в швейцарах, было дело. В «Полевом клевере».

Это был тот самый швейцар, что дежурил у гостиничных дверей, обладатель в высшей степени атлетических форм и столь же жуткой внешности, сразу врезавшейся в память. Без своей алой формы он выглядел не в пример менее величественно, но в целом образ серьезных изменений не претерпел. Этого швейцара Герти всегда старался миновать побыстрее, а встречая его взгляд из-под бровей, тяжелый и задумчивый взгляд тигра-людоеда, торопился подняться в свой номер. Даже находиться рядом с этим человеком было непросто, каждой своей порой он источал ауру опасности, причем не отстраненной, а совершенно явственной и ощущаемой, как холодок приставленного к горлу лезвия на ночной улице.

«Зачем я его спросил? – мучительно размышлял Герти, пытаясь одновременно сообразить, как бы побыстрее оборвать случайную встречу. – От таких типов лучше держаться подальше. Cвернет шею за шиллинг и даже молитвы не прочтет».

Однако, против его опасений, бывший швейцар не спешил впадать в гнев. Напротив, его темные губы раздвинулись в жутковатой улыбке.

– Да, мистра, служил я швейцаром… И хорошо служил. Форму имел, и комнатку свою, и жалованье. Только дали мне три дня назад расчет. На старости лет приходится бегать по городу, как мальчишке без штанов… – густым басом произнес полли и почти без перехода сказал: – Я вас помню. Вы же джентльмен из шестнадцатого, верно? Второй этаж?

Герти мысленно поморщился. Подумать только, у этого громилы, оказывается, неплохая память на лица. Впрочем, неудивительно. Сам Герти, в отличие от всех прочих постояльцев, успел хорошо примелькаться в гостинице. В любом случае отпираться смысла не было.

– Да, я останавливался в «Клевере» недавно. Шестнадцатый номер, – признал Герти и, чтобы увести мысль гиганта от собственной персоны, быстро контратаковал: – Так значит, тебя уволили?

– Так точно, мистра из шестнадцатого. Говорю же, расчет получил.

– Ай-яй-яй, – сказал Герти, качая головой. – Премного сочувствую.

Бывший швейцар сдвинул соломенную шляпу на затылок. Пальцы у него были такой толщины, что самая большая сигара рядом с ними выглядела каминной спичкой.

– Да что тут сочувствовать… Известно, когда одна утка умирает, другая вылупляется[73]. Закрылся «Полевой клевер», вот и распустили всю обслугу. Ну и меня заодно. «Поури[74], Муан, – сказал мне управляющий. – Вот тебе твое жалование, и ищи, брат, другую службу…» А где ж мне службу найти? Не мальчишка. Стоять столбом при воротах я научился, наука не хитрая. А чем теперь зарабатывать? Я же не белый джентльмен, науки не знаю, разве что читать худо-бедно умею. Куда мне идти? В официанты? Староват я тарелки таскать, мистра.

Герти подумал, что иметь подобного официанта было бы не очень выгодно для любого ресторана. Под таким взглядом ни у одного посетителя не полезет кусок в горло.

– Как, «Клевер» закрылся? Я и не знал.

Полли неспешно кивнул. Как и все полинезийцы, он никуда не спешил.

– Закрылся. Не так давно там какие-то джентльмены стрельбу устроили. Все стекла перебили до единого. Да вы слышали, наверно… Восьмеро так лежать и остались. После такого, как понимаете, не до клиентов. Те, что были, разъехались, а новые не спешат въезжать. Это раньше у нас было тихое местечко, а нынче-то…

Говорил он медленно и размеренно, немного коверкая английские слова, но без заметного акцента. А о мертвецах сказал так запросто, словно речь шла о пучках моркови.

«Да у него самого за спиной не меньше, – подумал Герти, стараясь задержать на лице приветливую улыбку, то и дело норовящую соскользнуть под взглядом темнокожего громилы. – Достаточно на него взглянуть, и все становится ясно. Вон нос какой, будто костылем железнодорожным ровняли… И лицо совершенно изуверское. В брошюре Спенсера бы такое смотрелось как нельзя более уместно…»

– Печальная история, – согласился он вслух. – Я читал про нее в газетах. Это ведь там Жеймса-Семь-Пуль уложили?

– Именно там, мистра из шестнадцатого. Его канцелярские крысы, оказывается, выслеживали чуть ли не неделю. Выследили, на свою беду… Такая пальба поднялась, что я чуть не оглох. Мебель в разные стороны, кровь, стекла… Клянусь пятью духами нашего племени вместе с акулой[75], думал, сердце выскочит. Ох, мистра, словно война там началась. Бах! Бах! Бабах! Стулья летят, стекло звенит… Едва голову сберег, чуть вместе с фуражкой не отстрелили… Хорошая была фуражка.

Герти едва не фыркнул. Разумеется, у такого человека, как этот полли, сердце должно быть большим и чувствительным, как у плюшевого медвежонка… Бывший швейцар, возможно, хорошо умел причинять людям боль, но в искусстве лжи толком поднатореть не успел. Описывая Герти ужасы перестрелки, он явно переусердствовал – слишком широко раскрывал глаза и поджимал губы.

«Цивилизация, – подумал Герти с неожиданной горечью. – Как она меняет нравы! Каких-нибудь двадцать лет назад этот грозный дикарь с гордостью бы рассказывал, как в одиночку перебил полдюжины белолицых дьяволов, а черепа воткнул на колья возле своей хижины. Теперь же, пытаясь привить своей дикарской душе христианское смирение, рядится под агнца. С такой разбойничьей рожей да с такими руками!.. Иди спроси его, отчего нос, как у боксера, и тут соврет. Скажет, попали случайно клюшкой для гольфа. И здесь ложь. И здесь лицемерие. Быстро же эти дары путешествуют с человеком, покоряя самые удаленные уголки мира…»

– Надеюсь, на новом месте тебе повезет больше, – вежливо сказал Герти, не зная, как откланяться от этой случайной, но весьма навязчивой беседы.

Полли почесал могучей пятерней в затылке.

– Наверно, мистра. Мы, ребята из Скрэпси, по пустякам не ноем. К черту шапку. Голова на месте, а шапку я и другую найду, может, не хуже.

– Что ж, доброго дня тебе.

– Доброго дня, мистра из шестнадцатого!

Поправив на груди лоток с сигарами, великан-полли двинулся дальше по улице, едва не смахнув плечом газетный киоск вместе с продавцом. Герти торопливо зашагал в противоположную сторону, радуясь тому, что некоторые знакомства так и остаются в прошлом.

«Неприятная встреча, – размышлял он на ходу. – Правду говорят, что летопись нашей жизни ведется на листках бумаги, которые мы, сами того не замечая, кладем в бутылки и отпускаем на волю волн. Иногда бутылки возвращаются, храня внутри призрак нашего прошлого…»

Философствуя подобным образом, Герти успел преодолеть половину квартала, прежде чем его нога вдруг замерла в нескольких дюймах от земли.

Скрэпси! Этот малый из Скрэпси!

Блестящая идея скользнула ветвистой молнией, разгоняя царившую прежде в мыслях темноту. Бывший головорез из Скрэпси. Нуждающийся в деньгах. Ах ты капустная голова, Гилберт Уинтерблоссом! Ах ты увалень! Ты не бутылки пускаешь, ты собственное свое счастье, не замечая этого, бросаешь в волны. Нос ему не понравился! Да это самый прекрасный нос к востоку от мыса Горн! Расцеловать впору такой нос! Этот полли может стать тем самым ключом, который откроет для него зловещий и опасный Скрэпси! Откроет как раковину моллюска, из которой Герти аккуратно извлечет ее уродливую жемчужину, мистера Стиверса.

– Эй! – Герти развернулся на каблуках и поспешил обратно со всей возможной скоростью, не унижающей достоинство джентльмена, но подчас опасно с нею граничащей. – Эй ты! Приятель! Эй! Подожди! Постой!

Полли не успел далеко уйти. Стоя на углу Дуайт-стрит и бульвара Рассела, он нависал со своим лотком над благообразным мужчиной в костюме, предлагая тому превосходную сигару, «настоящий “Пор Ларанаг”, сэр». Судя по бледному с комочками, как молочная сыворотка, лицу покупателя и его лихорадочным жестам в области карманов пиджака, тот как раз размышлял, в какое количество сигар оценивается его собственная жизнь и сколько у него осталось времени.

– Эй ты! Из гостиницы! – немного запыхавшись, Герти наконец остановился возле полли. – Слушай… Одну минуту, пожалуйста…

Полли повернулся к нему. Воспользовавшись этим, несостоявшийся покупатель поспешно завернул за угол и пропал. Герти оставалось только надеяться, что сорвавшаяся сделка не разозлит продавца сигар. Но бывший швейцар остался невозмутим. Его звериная натура за долгое время пребывания в городе белокожих, умеющих скрывать свои чувства людей, научилась не проявлять себя. Лишь сверкнули на миг темные глаза. Темные, как холодная ночь в подворотне.

– Что такое, мистра из шестнадцатого?

– Ты… Тебе ведь пригодится работа?

– Аэ, пригодится, – согласился полли, поводя своими широкими плечами, выпирающими настолько, что на них трещала ткань. – Известно, сигарами сыт не будешь. Не мальчишка же, весь день ноги сбивать…

– Вот именно. Как тебя зовут?

– Муан.

– Муан… Отлично. Мистер Муан, у меня есть к тебе деловое предложение. Меня зовут Уизерс. Полковник Уизерс, служу в Новом Бангоре. Дело в том, что мне по роду своей службы полагается помощник. Человек для небольших поручений, понимаешь?

Полли неожиданно расплылся в улыбке. Даже глаза его, внимательные и осторожные глаза уличного убийцы, на миг потеплели. Выглядело это так, словно в две свежевырытые могилы заглянуло, мазнув золотым лучом по дну, весеннее солнце.

– Для поручений, – кивнул он. – Аэ, марама[76]. Я часто занимался поручениями в молодости, сэр. Разными поручениями.

Герти мог только догадываться, что это были за поручения.

– Значит, у тебя есть опыт, – преувеличенно-бодрым тоном заметил он. – Это мне и нужно. Могу предложить пять шиллингов в неделю. Как тебе такое? Работа не сложная, уверяю. Мне нужен лишь… кхм… опытный человек. Понимаешь?

– Что ж не понимать? Опытный. Я очень опытный, мистра. – Полли многозначительно взглянул на Герти. – Очень.

– Где же ты набрался опыта?

– Мне в школах учиться не приходилось, мистра, да и в гостинице не так уж долго работал, Скрэпси – вот весь мой опыт.

– Ах, Скрэпси… – Герти с понимающим и не менее многозначительном видом кивнул. – Ну конечно. Знаю я этот район. Невеселое местечко, а?

– Да уж, – просто сказал полинезиец.

Он явно был не из тех, что любит почесать языком, особенно о своем опыте. Возможно, подозревает в Герти полисмена в штатском. Впрочем, это едва ли, просто осторожничает. Не скажешь же первому встречному джентльмену на улице, чем занимался всю жизнь, скольких людей погубил и каким здешним фокусам обучен.

– А ремесло ты какое-нибудь знаешь?

– Всякие ремесла знаю. Руками работать умею. – И Муан опять бросил многозначительный взгляд на своего нанимателя, непринужденно пощелкав костяшками огромных кулаков.

Оставалось только догадываться, как именно он умеет ими работать. Но у Герти было хорошее воображение, иногда даже излишне живое.

– А в тюрьме бывать не приходилось? – спросил он, понизив голос. – Из-за ремесла?

– Никогда в тюрьме не был, – с достоинством ответил Муан, довольно неумело изображая искреннее возмущение. – Я к темным делам непричастен. На этот счет даже и не говорите, мистра. Человек я порядочный, законы чту с детства. Вот так-то. Если работа грязная, не зовите, не пойду.

Не был в тюрьме? Чтит законы? Герти внутренне ухмыльнулся. С таким же успехом взломщик из Ист-Энда, пойманный на месте преступления с ножом и набором отмычек, может доказывать, что все это досадное недоразумение, сам он поет в церковном хоре, а замок вскрыл только лишь для того, чтобы помочь хозяину полить цветы.

Герти быстро понял правила этой игры, по-детски наивной и давно знакомой. Она требовала всего лишь не называть вещи своими именами. Осторожный головорез никогда не признается на улице, сколько раз и за что был в тюрьме, равно как и не скажет, какими криминальными «ремеслами» владеет, особенно если пригодится говорить с белым джентльменом. Здесь лучше подходит язык недомолвок и полунамеков, принятый в высшем свете, но популярный и среди преступников.

Неудивительно, что этот верзила с хмурым взглядом хладнокровного убийцы и ухватками душегуба не спешит облегчить душу и показать рекомендательные письма с предыдущих мест службы. Скорее всего, будет упираться и твердить, что от роду ничего дурного не делал, а сам он законопослушный и кристально-чистый гражданин. Если так, Герти готов был подыграть ему. Даже если полли станет утверждать, что нос у него сломан оттого, что его хозяин попросту неудачно поскользнулся.

– О нет, ничего подобного я и не думал предлагать, – поспешил сказать он, сопроводив слова понимающим кивком. – Все исключительно законно.

– Тогда ладно… Темные дела не для меня, мистра. А еще у меня есть табу.

К тому, что почти у каждого полли на острове имеется табу, Герти уже успел привыкнуть. Для дикарей наличие многочисленных табу было так же естественно, как для европейца – свод законов. Еще из брошюры Спенсера Герти вычитал, что табу в Полинезии представляло собой бесхитростный инструмент племенного подчинения, рудиментарный и неказистый.

Мир дикаря состоял из множества табу, причем разобраться в их хитросплетении подчас непросто было и тем, кто провел среди темнокожих всю жизнь. Были табу общие, распространяющиеся на всех без исключения, были табу персональные, обретаемые при рождении. К примеру, общее табу распространялось на все имущество вождя племени и даже на землю, по которой он ходит. Персональные табу были обставлены куда сложнее, иногда даже не без злонамеренного изящества. Табу могло заключаться в запрете курить табак или пить из кувшина. Носить стеклянные украшения или прыгать на одной ноге. Кричать петухом или спрашивать у прохожих, который час. По-видимому, без подобного рода ритуалов мир виделся полли слишком простым.

– И много у тебя табу? – из вежливости спросил Герти.

– Рота[77], мистра, – серьезно кивнул Муан. – Достались при рождении.

– Чем же ты их заслужил?

– Шаман нашего племени был не в ладах с моим отцом. Вот на мне и отыгрался…

«Ну, судя по всему, это табу не распространяется на причинение людям боли, – подумал Герти, разглядывая грубые пальцы своего нового помощника, каждый из которых был в толщину с пару плотницких гвоздей. – А именно это умение мне от тебя и требуется».

– Табу – это не страшно. Думаю, они не причинят нам вреда. Что ж, по всему выходит, Муан, что ты мне подходишь по всем статьям. А сам что думаешь?

Муан не утруждал себя сложными подсчетами или размышлениями.

– В гостинице я получал три шиллинга. У вас будет пять. Я в вашем распоряжении, мистра из шестнадцатого. С этой минуты, если угодно.

Муан снял лоток с сигарами с груди и, недолго думая, швырнул его об тротуар. Толстые деревянные плашки хрустнули, как яичная скорлупа, в пыли рассыпались сигары – настоящий «Пор Ларанага», вероятно.

– В таком случае будем считать контракт заключенным, – с облегчением сказал Герти. – Правда, не вполне представляю, на какую должность тебя взять…

«Специалист по прикладному пыточному делу? Или лучше Личный головорез?..»

Вопрос был сложнее, чем изначально казался. Действительно, ему же надо как-то именовать этого Муана, даже если контракт продлится всего пару дней. Привыкший к порядку и регламентированному штату, Герти не мог нанять дикаря-полли просто как слугу. Никакой деловод не потерпит подобного отношения к документации. Надо устроить все официально, настолько чисто, насколько это возможно. Помощник?.. Слишком размыто. Охранник? Излишне грозно. Курьер? Неуместно. А если…

– Придумал. – В этот раз улыбка Герти была вполне искренней. – Ты, Муан, будешь моим секретарем-референтом. Никто не удивится тому, что у служащего вроде меня есть секретарь-референт.

Муан уважительно склонил голову, ну точь-в-точь прилежный ученик у доски.

– Прилично звучит.

– Тогда ударим по рукам, – сказал Герти, осторожно протягивая руку.

Хватка у Муана была как у тисков. Но рука Герти из его пятерни выскользнула на удивление целой, почти не помятой. Судя по всему, наемный душегуб умел контролировать свою силу. Это обнадеживало. Нет ничего хуже, чем нерадивый помощник или неумелый головорез.

– Превосходно. Начнем немедля.

– Как пожелаете, мистра.

Его суровое лицо выражало немую исполнительность. И даже на миг показалось Герти не таким уж и страшным. Впрочем, миг этот оказался очень кратким. На Герти вновь смотрел уличный головорез, опасный и непредсказуемый, с тяжелым, способным вдавить в брусчатку взглядом и горбатым изломанным носом.

– Слушай… – Герти заколебался. – Прежде чем мы приступим к делу, можно задать тебе один личный вопрос?

– Задавайте.

– Что сталось с твоим носом?

Глупый вопрос и, конечно, совершенно напрасный, уж не говоря о бестактности. Но Герти ничего не мог с собой поделать. Ему было любопытно, как выкрутится с ответом темнокожий громила, который, разумеется, никогда не был в тюрьме и не имел ничего общего с преступниками.

Муан отвел взгляд.

– Это еще с молодости. Неудачная игра.

– Ах, игра…

Значит, и подпольные боксерские поединки знакомы этому великану? Вот уж точно, ценнейший кадр для нынешней обстановки. Интересно, сколько еще ценных талантов в нем сокрыто?..

– А во что играл-то? – спросил Герти и, не удержавшись, подмигнул.

– В шахматы, – буркнул Муан, разглядывая мостовую. – В шахматы, мистра.

– Ну конечно же, шахматы. И как я сам-то не догадался?

* * *

Муан оказался ценным и крайне прилежным работником. Каждое утро он являлся в меблированные комнаты в районе Редруфа, где Герти снимал апартаменты, и ждал своего нанимателя в холле, заставляя порядком нервничать прочих постояльцев.

Даже облаченный в сносного качества парусиновый костюм, приобретенный на выданный ему аванс, он выглядел так, словно лишь парой часов ранее снял с себя набедренную повязку и украшенные черепами бамбуковые доспехи. А взгляд исподлобья, которым он мог одарить случайного встречного, обладал такой силой, что мог остановить на улице идущую приличной рысью полицейскую лошадь.

Муан был неразговорчив по природе, но обета молчания среди его табу не значилось. Вскоре Герти убедился, что из его грозного помощника вполне можно вытягивать отрывочную информацию, если осторожно тянуть. Постепенно, изо дня в день, информации этой становилось все больше, и Герти по привычке обобщал ее, сводя воедино и открывая для себя все новые и новые детали о своем работнике.

Про свое детство Муан вспоминать не любил. Происходивший из небольшого полинезийского племени, паровые механизмы и каменные дома он увидел лишь в отрочестве и с тех пор преисполнился к ним значительным уважением. Прочим членам его племени столкновение с цивилизацией далось высокой ценой.

Их маленький остров присмотрела под свои нужды каучуковая компания, после чего сделка стала лишь вопросом времени. Вскоре племя с удивлением узнало о том, что земля ему более не принадлежит, а чудеса белого человека, заключенные в железной лопате, керосиновой лампе без стекла и пачке почтовых открыток, бессильны их прокормить. Пришлось перебираться в город. И старый добрый Скрэпси с готовностью распахнул для новых обитателей свои объятья, гнилостные и опасные, как объятья восставшего из могилы мертвеца.

Городская жизнь нелегко далась свободолюбивым дикарям, привыкшим к пасторальной тишине джунглей и вынужденных приобщиться к цивилизации со всеми ее достоинствами и недостатками. Муан еще в детстве вынужден был сделать несколько неприятных открытий, чрезвычайно его поразивших. Так, оказалось совершенно недопустимо охотиться на уличных кошек и свежевать их. Светящиеся по ночам плоды высоких стальных деревьев совершенно не годились в пищу. Паровой омнибус отказывался принимать подношения, зато обладал очень мстительным для божества нравом.

Постепенно познавая городскую жизнь, Муан убедился в том, что табу у белого человека не меньше, чем у самого распоследнего дикаря с далеких островов, причем табу эти не раз поражали его своей непредсказуемостью. Однако в конце концов он решил, что жизнь в каменном городе накладывает свои ограничения, и подчинился правилам белых людей. Попытался принять сладкий яд цивилизации, отринув законы предков и сохранив на память о десятках поколений благородных дикарей лишь табу, которых, правда, придерживался неукоснительно и о которых не очень любил распространяться.

Детали его становления в обществе Герти выведать не пытался. Муан быстро мрачнел, едва лишь разговор вскользь касался этой темы, и замолкал, ограничиваясь односложными, мало что проясняющими ответами. Но Герти и так представлял себе в общих чертах этот безрадостный период. В Ист-Энде хватало людей, от Муана отличавшихся лишь цветом кожи, и их пример был достаточно красноречив.

Начиналось это в детстве. Всегда в детстве. Выросшие на улицах мальчишки, все имущество которых состояло из пары заношенных штанов да бутылочного осколка в кармане, не обращались на биржу труда. У них была своя биржа, исправно снабжавшая их заработком, а австралийскую каторгу – новыми клиентами. Сначала воровство, мелкое и покрупнее. Стянуть в магазине яблоко или отрез ткани, сдернуть с приличной дамы ожерелье, силой отнять у того, кто младше, ботинки…

Следующие остановки в жизни таких мальчишек были незыблемы и шли одна за другой в навеки устоявшемся порядке, как остановки лондонского метрополитена. Приложить булыжником возвращающегося домой джентльмена. Запугать ножом уставшего кебмена, отняв у него дневную выручку. Ночные улицы любят дерзких и смелых. Только любовь эта, как и прочие чувства, длится недолго. Кончается все той же каторгой или же виселицей. Кто поудачливее, может протянуть много лет. А у кого удачи поменьше, может встретить очередное утро в сточной канаве.

Муан, судя по всему, сообразил это в тот момент, когда у него оставалась возможность выбора. В отличие от мистера Стиверса, который пошел по иной стезе.

– Скрэпси – вахи кино[78], мистра, – проворчал новый секретарь-референт, когда Герти, тщательно подбирая слова, объяснил ему, кого предстоит отыскать. – Скверное место. Много злых людей, отчаянных людей. Убить могут за медяшку, а за крону свою сестру в бордель продадут. Бывшие докеры, рыбаки, сбежавшие со своих кораблей моряки, не отработавшие контракта… В такое место, мистра, лучше не ходить. И дюжина «бобби» не спасет.

– Стиверс это, без сомнения, знает. Потому-то и скрывается в Скрэпси.

– Этот джентльмен так сильно вам нужен?

– Необычайно, – твердо сказал Герти. – Дело в том, что этот джентльмен, мистер Стиверс, мой старый приятель.

– Дело ваше, мистра, да только лучше бы вам иметь поменьше приятелей из тех, что живут в Скрэпси, – пробасил Муан, не скрывая хмурой гримасы. – Знаете, какая там есть пословица? «Ночь заканчивается с рассветом, а дружба – с первой монетой».

– Ну, дружбы между нами давно нет, а вот дела кое-какие остались. Понимаешь, Муан… Этот Стиверс мне остался должен кое-какие деньги. Вот я и интересуюсь, как бы его повидать. Нанести приятельский визит.

– Много?

– Некоторую сумму, – уклончиво ответил Герти.

Конечно, можно было сказать, что много. Фунтов двести, например. Но тогда он стал бы ощущать себя неуютно в обществе своего нового помощника. Как ни крути, он дикарь, отброс цивилизации, преступник и душегуб. Если узнает, что у Герти водятся подобные деньги, не придушит ли тайком прямо здесь, чтобы выпотрошить шкафы?.. Нет уж, лучше быть скромным клерком, каковым он и представился Муану, предпочтя умолчать о своей службе в Канцелярии. Связываться с «крысой» не станет ни один преступник, будь он хоть трижды бывшим.

– Сумма не так уж велика, но важен принцип. Стиверс, приятель мой, от встречи, видишь ли, уже много лет уклоняется. И визит наносить не спешит. Так что придется нам самим его отыскать. И, раз мы ничего не можем поделать со Скрэпси, надо вытащить этого парня из Скрэпси. Как моллюска из раковины.

– Из раковины… Лишь бы не вышло, как у полевых хирургов в госпиталях бывает, мистра, когда они щипцами шрапнельную пулю из брюха вытащить пытаются, а та лишь глубже в мясо уходит…

– А сам ты про Стиверса не слышал?

Полинезиец лишь помотал массивной головой.

– Не припомню такого.

– Он не из тех, что потеряются в толпе. Весьма… лихого нрава человек. За словом в карман не полезет, разве что за кастетом.

Это не вызвало у Муана ни малейшего интереса.

– В Скрэпси иных и не бывает, мистра.

– Говорят, за ним и покойники числятся, – осторожно сказал Герти, но и этим не пронял своего референта ни в малейшей степени.

– Невелика заслуга. В Скрэпси и десятком покойников никого не удивишь, мистра. Есть свои специалисты… Тивен Брукс, например, Крючком еще кличут… Докерским крюком человек пять выпотрошил. Или Алькольм Берджесс, который обоих родных братьев убил за полбутылки джина… Эвин Красноперый того, кто ему не по нраву пришелся, на лоскуты режет… А еще Эйк, конечно, но с ним дело темное, сами знаете.

– Какой еще Эйк? – на всякий случай уточнил Герти.

– Эйк-Ночной-Жнец, конечно, какой же еще… Его еще кличут Эйк-Кожаные-Перчатки и Эйк-Защитник-Проституток.

Герти невольно фыркнул.

– Какие нелепые прозвища!

– Надеюсь, мистра, вы никогда не встретитесь с ним на улице, чтоб сказать ему это, – нахмурившись, заметил Муан. – Газеты пишут, что Эйка не существует, да только в Скрэпси больше верят тому, что видят, а не тому, что читают. И тому, что поутру находят в закоулках. Говорят, у парня на счету уже пятнадцать душ. А еще говорят, что его невозможно увидеть. Видит его только тот, на кого он сам положил взгляд, и лишь один миг. Вот так вот, мистра.

– Еще один психопат-убийца? – пробормотал Герти, ощущая некоторую неуютность, которая сама собой образовалась меж внутренних органов. – Не много ли их в последнее время собирается в Новом Бангоре? Быть может, здесь какая-то международная конференция работников ножа и удавки?.. Сперва Бангорская Гиена, теперь еще этот…

– О нет, мистра. – Муан закатил глаза. – Эйка-Защитника-Проституток с Гиеной не равняйте. Он невиновных не трогает, таков уж у него принцип.

– А кого трогает? – поинтересовался Герти.

– Тех, кто груб с… уличными дамами. Есть, знаете, такие джентльмены, что и рады поглумиться над Молли[79], коль уж денег им заплатили. Кто синяк поставит на память, кто гадость какую-то в койке выкинет на нетрадиционный манер… А бывают и такие, что любят ножичком девушку пощекотать. Вот с такими Эйк и сходится. Выслеживает на темной улице, потом бесшумно подкрадывается и… Мутунга[80].

Муан так красноречиво и легко провел пальцем по кадыку, что Герти поежился. Жест ему не понравился, да и слово прозвучало зловеще.

– Перерезает им глотку?

– Не сразу, мистра из шестнадцатого. Чаще всего на части разбирает прямо на улице. Нож у него острый, да и навыки как у какого-нибудь хирурга. Иной раз так над человеком поработает, что наутро в подворотне целую груду свертков находят, и каждый бечевкой перевязан – ну прямо как у мясника в лавке…

– Так может, это и есть тот самый таинственный Уинтерблоссом? – напряженно спросил Герти.

Но Муан убежденно замотал головой.

– Никак не может быть, мистра. Эйк работает по своей части и только в Скрэпси. Да и визитных карточек не оставляет. Его и так хорошо знают.

Герти вздохнул.

«А жаль. Красивая бы вышла теория. Эйк-Защитник-Проституток обнаруживает в подворотне бумажник некоего Гилберта Уинтерблоссома, уже лишенный денег, зато с запасом визитных карточек, и решает обновить стиль работы, оставляя на месте каждого убийства особый знак…»

– Наверняка никакого Эйка не существует, – вяло заметил он. – Уличные слухи и пьяные домыслы, как обычно. Не удивлюсь, если истории о нем сами проститутки и рассказывают. Чтоб клиенты не обижали.

Его скепсис ничуть не поколебал уверенности Муана. Впрочем, с учетом его габаритов и массы, поколебать его могла бы разве что трехфунтовая пушка.

– Слух или нет, да только за последний год проституток почти не трогают. Раньше-то бывало всякое… И руки-ноги ломали, и носы, и деньги отнимали… А сейчас даже пальцем тронуть боятся. Весь Скрэпси знает, что Эйк-Защитник-Проституток после заката выходит на улицы. И горе тому, с кем его дорожка пересечется! Молли его едва ли не своим святым покровителем считают.

Герти покровительственно усмехнулся этому дикарскому суеверию.

– Домыслы и фантазии, только и всего. Современная мифология. Будь ты образован, Муан, ты бы хорошо это понимал. С каждым днем наука все дальше переносит черту неизвестности, ту границу мира, который прежде казался нам таинственным и пугающим, мир, который мы сами населили воображаемыми существами и чудовищами. Но человеческая психика особого свойства. Чем меньше остается места для этого вымышленного мира, тем отчаяннее мы пытаемся заселить его последние темные уголки. Видимо, несмотря на весь современный прогресс, внутри мы все еще сущие дикари, непривычные к свету и одиночеству.

Но Муан, определенно чуждый философии, перебил его:

– В Скрэпси много темных уголков, мистра, в иные и заглядывать не хочется, это верно. Бывает, конечно, что и люди сочиняют. Мало ли что кому привидится. Вот взять хотя бы Паточную Леди, в нее только детвора и верит. Но вот Эйк…

– Что это за Паточная Леди?

– Страшилка для детей, – махнул огромной рукой Муан. – Говорят, ночью по улицам ходит леди, элегантная, вся в черном, на лице вуаль. И молча внимательно на всех смотрит. До взрослых ей дела нет, но вот если видит ночью на улице ребенка, то все… Паточная Леди протягивает ему руку без перчатки, и глаза у нее светятся таким светом, что ребенок не может противиться. Кладет свою руку в ее ладонь, и ладонь мгновенно делается липкой, как патока. Если кто-то ее ладони коснулся, то уже вовек не оторвется. Как муха к липучке. Паточная Леди уходит, и ребенок вместе с ней. Больше его никто никогда не увидит.

– Занятная история.

– Наверняка родители придумали, чтоб детей вечером домой загонять, – проворчал Муан. – Вот в Паточную Леди я только в детстве и верил. А Эйк…

– Сейчас мне до него дела нет. Ни до него, ни до Паточной Леди. Мне нужен Стиверс.

– Тогда сделаем так, мистра… – Муан вздохнул. – Меня в Скрэпси худо-бедно знают, лицо-то у меня примелькавшееся. Схожу на разведку. Поспрашиваю у старых приятелей, закину, так сказать, сети. Вдруг где-то вашего Стиверса и видали. Ну а как узнаем, где он, будем думать, как вам беседу устроить.

– Аэ, – согласился Герти, которому подобный план показался весьма удачным. – Так и поступим.

* * *

Спустя неделю Герти пришлось признать, что план не был так хорош, как ему сначала показалось.

Каждый день Муан отправлялся в Скрэпси и проводил там по многу часов, иногда возвращаясь лишь под утро, в обрамлении грязно-розовых рассветных лучей. Каждый раз Герти требовал подробный отчет, и бывший головорез, с трудом устроившись на чересчур хлипком для его тела стуле, вспоминал детали своих похождений вплоть до мельчайших подробностей. Причем подробности эти редко радовали его нанимателя.

За неделю он посетил несколько десятков пабов, подпольных карточных залов и публичных домов, но все это без ощутимого результата. Ему удалось напасть на след Стиверса, но след этот оставался холодным и призрачным. Стиверс не был крупной фигурой в Скрэпси, однако кое-где его имя было на слуху. Известность он заслужил благодаря не столько жестокости, сколько дерзости. Мало кто из грабителей осмеливался промышлять в других районах, под самым носом у полиции. Стиверс делал это, откровенно забавляясь. То ли бросал вызов полиции, то ли попросту был слишком глуп и напорист. Едва ли он предполагал, что его делом заинтересуются в самой Канцелярии. Герти мог лишь посочувствовать незадачливому грабителю.

– С месяц назад его видели в «Дохлой свинье», – обстоятельно докладывал Муан, пытаясь счистить со своего нового костюма следы ночных похождений. – Выбил одному забулдыге глаза кружкой. Говорят, в последнее время сделался как будто не в себе.

– Стал слишком вспыльчивым? – догадался Герти. – Видимо, чувствует, что полиция сидит у него на хвосте. Нервничает.

– Напротив, мистра. Стал спокойным, как рыба. Сквозь людей как сквозь пустое место смотрит. Приятелей старых не узнает. Ну и всякое говорят по углам… Мол, готов Стиверс. Поплыл. Понимаете?

– Не вполне.

– Поговаривают, со шприцем не расстается.

Герти осенило:

– Так он морфинист?

– Что? – не понял Муан.

– Стиверс колет себе морфий?

– Нет, рыбий жир, – буркнул полинезиец.

Но Герти был слишком напряжен, чтоб оценить шутку. Судя по всему, дело было плохо. Если Стиверс пристрастился к наркотическим зельям, долго он на этом свете может и не продержаться. Скрэпси не свойственна жалость. Того, кто стал слишком слаб или беспомощен, в очень скором времени ждет плохая судьба. И даже животная жестокость в сочетании с выдающейся дерзостью будут бесполезны.

То, что Стиверс долго не протянет, сделалось ясно в самом скором времени.

– Парень совсем плох, – доложил Муан, вернувшийся из очередной вылазки, уставший и мокрый. – Поговаривают, старый Стиверс скоро забудет, как его зовут, и пузыри начнет пускать. Многие от него отвернулись. Зелье в Скрэпси всегда в ходу, но тех, кто к нему крепко пристрастился, за людей не держат.

– Люди, пристрастившиеся к наркотикам, не отвечают за свои поступки, – вздохнул Герти. – Несчастные, опустившиеся существа. Я читал про китайские опиумные курильни и прочее в этом духе… Они заслуживают лишь жалость.

– В Скрэпси такие заслуживают лишь кирпич и два фута веревки, – проворчал Муан, нисколько не тронутый. – Там порядки простые: кто своей голове не хозяин, на того положиться нельзя. А голова у них как трухлявая пальма, снаружи может и нормальной выглядеть, а внутри черт знает что… Такие быстро из дела выходят. Нынешней зимой, например, Рэнки Тоддс и Итер Дженнингс решили одно дело провернуть, паровой катер с серебром ограбить в порту. Никто не знал, что Дженнингс на зелье подсел. Скрутили охрану, значит, а капитан не дурак оказался и не трус. Начал палить из винчестера. Набежали «бобби», порт оцепили. Так Дженнингс схватил приятеля в охапку и сиганул за борт. Прямо с мешком серебра в зубах. Вообразил себя рыбой. Захлебнулись, понятно, оба. Как бы и ваш приятель Стиверс не вздумал что-то подобное учудить… Если он взаправду так вам нужен, лучше бы быстрее его за жабры брать, вот что я думаю.

– Работает он сам, значит, какое-то время еще протянет, – прикинул Герти, ходя из угла в угол. – Но, несомненно, надо его брать. Вопрос лишь в одном, мой уважаемый референт. Вопрос в том, где его найти.

Муан развел руками. Будь комната Герти хоть на фут меньше, этот жест уже не удался бы его верзиле-референту в полной мере.

– Вот этого не знаю, мистра. Этот ваш Стиверс как будто на дно ушел, уже недели с две никто его не видел, даже подельники бывшие. Дома у него, говорят, вовсе никогда не было, а все пабы и публичные дома я уже вверх ногами за эту неделю перевернул. Значит, искать его нужно в других местах.

– В каких это?

– В притонах, – неохотно пояснил Муан, понизив голос. – Там, где ту дрянь, на которую он подсел, продают и потребляют. Негде ему больше быть.

– Так в чем же дело? – не понял Герти. – Начни искать в притонах!

– Дело в том, что мне туда хода нет, – пояснил Муан, хмуря густые брови. – Все в Скрэпси знают, что это зелье для меня табу. Если зайду в притон, тут даже слепая собака смекнет, что что-то неладно.

Герти приуныл. Оказывается, даже Муан, чей облик мог служить вывеской Скрэпси и олицетворением всех его опасностей, не мог проникнуть всюду. Это было серьезной проблемой, которой он предвидеть не мог.

– Продолжай искать, – приказал он, отворачиваясь. – Не торчит же он в притонах днями напролет!

Но Муан не разделял его уверенности.

– Да как сказать, мистра… Я слышал, если кто-то к зелью привязался, он в притоне последние дни доживает. Люди в таком состоянии ни ходить, ни соображать не могут. Месяц могут в отключке на полу проваляться, были бы деньги…

– Продолжай искать повсюду, куда сможешь пробраться, – повторил Герти устало. – Будем уповать на лучшее. Что еще нам остается?

– Ясно, мистра. – Муан встал со стула, удивительным образом сохранившего все свои ножки, хоть и изрядно перекошенного. – Ну, доброго вам здоровья. Стало быть, ночью опять пойду…

Едва не своротив стенной шкаф, Муан стал пробираться к прихожей. Только когда он оказался на пороге, Герти вдруг кое-что вспомнил.

– Муан!

– Да?

Герти деликатно кашлянул.

– Совсем позабыл. Не мог бы ты еще кое-что найти для меня? Не связанное с мистером Стиверсом? Уверен, тебя не затруднит.

– Слушаю, мистра, – сказал Муан немного настороженно, замирая по стойке «смирно», как привык стоять у двери «Полевого клевера».

– Я тут подумал… Тебе же, небось, открыт ход на черный рынок? Нет, я не про цвет кожи. Это такой рынок, где можно купить то, чего обычно не продают в лавках.

– А-а-а-а. Это, пожалуй, можно, – сказал Муан озадаченно. – На улицах продают всякие штуки, это верно. Краденое серебро, пистолеты, костяшки висельников, фальшивые векселя…

– О, нет-нет-нет, ничего… такого мне не требуется. А требуется мне, в сущности, ерунда.

– Что именно? Я уж постараюсь раздобыть.

– Немного рыбы.

Муан уставился на Герти так, словно тот спросил желчь умерщвленной в полнолуние черной кошки. Герти даже удивился тому, сколько чувств может выражать лицо его помощника, обычно не более выразительное, чем деревянная колода.

– Рыба, мистра? – переспросил Муан с видом крайне настороженным и удивленным.

– Рыба, – легко пояснил Герти. – Немного самой обычной рыбы. Видишь ли, Муан, я недавно обнаружил, что в этом городе отчего-то невозможно найти рыбы. Удивительное дело. Я побывал в пяти лавках за сегодняшний день, и ни в одной мне не продали рыбы. Можно подумать, что Новый Бангор располагается посреди пустыни Гоби, а не на острове в океане!

Муан смотрел на Герти с внимательностью, от которой делалось неуютно.

– Вы… хотите купить рыбу?

Герти всплеснул руками:

– О господи! Да, я хочу купить рыбу! Всего лишь немного рыбы. Мясо уже не лезет мне в горло. А когда я захотел найти ресторан с рыбной кухней, обнаружилось, что во всем городе не отыскать и селедочного хвоста! Неужели рыбаки бастуют? Или сейчас просто неудачный сезон?

– Вы уверены, что хотите рыбы? – спросил Муан несколько неестественным тоном, которого Герти прежде от него не слышал.

– Еще бы мне не быть уверенным! Ты что, вздумал надо мной подшутить? По-твоему, рыба – это ужасно смешно? У вас тут что, на острове есть какая-то шутка про рыбу, которую я не слышал?

– О нет, мистра. Рыба – это не смешно. Разумеется, нет.

Герти с раздражением запустил руку в волосы.

– В бакалейной лавке, где я спросил банку сардин, хозяин уставился на меня так, словно я потребовал крови его первенца! Сардин у него не оказалось, как не оказалось и прочей рыбы. Судя по всему, он отродясь ее не продавал. Уму непостижимо! Во второй лавке хозяин, этакая детина с уэльским акцентом, с самым наглым образом осведомился у меня, зачем мне рыба. Зачем мне рыба! Представляешь? Можно подумать, я собирался вдеть ее в петлицу по случаю торжественного приема! Или поставить в вазу! А может, хранить в книге вместо закладки! Зачем человеку рыба!.. Но прежде, чем я успел найти достаточно язвительный ответ, он самым недружелюбным тоном посоветовал мне проваливать, пока он не вызвал констебля! Каково?

Муан ничего на это не сказал.

– Это похоже на какой-то заговор или нелепый розыгрыш, – пожаловался Герти. – Только я в жизни не видал более глупой задумки. Я просто хочу немного рыбы, что же в этом такого? Хуже всего получилось в ресторане, где я спросил, какие рыбные блюда есть в наличии. Я бы съел совсем немного и, клянусь старой доброй Англией, заплатил бы сполна! Просто кусочек копченой трески с ломтиком лимона, пусть даже не очень хорошо прожаренной… Вместо этого мне едва не пришлось спасаться бегством! Хозяин разъярился настолько, что едва не лишился чувств. Видимо, он из какой-то лиги защитников животных, они сейчас набирают моду в Европе… Но я в жизни не видел, чтоб кто-то устраивал такой скандал из-за жалкой рыбешки! Он заявил, что в его заведении не потерпят рыбоедов, а если я хочу есть рыбу, то могу убраться с его глаз, спрятаться в каком-нибудь подвале и там набить себе брюхо!

– Это было невежливо, – согласился Муан, глядя в окно, хотя за стеклом не происходило ровным счетом ничего интересного.

– По меньшей мере это было странно.

– В Новом Бангоре сложно достать рыбу.

– Но я слышал, что в городе есть рыбаки. Значит, они что-то ловят?

– Это их ремесло.

– В порту я их не встречал, но, может, они есть в Скрэпси?

– Только там они и есть, мистра. У меня знакомых рыбаков нету, но если надо, я могу кинуть словечко некоторым людям… Я думаю, они могут достать рыбу. Немного рыбы. Если вам она действительно нужна. Дело-то ваше.

– Разумеется, нужна! – воскликнул Герти нетерпеливо. – Этим ты сильно меня выручишь, Муан. До чертиков хочется рыбы, но тут словно весь город в сговоре. Вот, держи деньги. Этого хватит?

– Вполне.

Зажав банкноты в кулаке, Муан сделал было шаг к двери, но нерешительно остановился.

– Мистра…

– М-м-м?

– Что от рыбы вам надо?

– В каком смысле – что? – не понял Герти. – От рыбы мне нужна рыба. В чем затруднение?

– Некоторые любят рыбу по-разному. Что именно от рыбы вам надо? Чешуя? Кости? Глаза? Кое-кто любит плавники…

Герти пристально взглянул на своего помощника, чтобы убедиться, что тот не шутит. Муан не шутил.

– Я не ем ни чешую, ни глаза. Мне нужна рыба. Просто рыба. Целиком. И желательно чтоб она была посвежее. Окунь, марлин, карп, камбала, осетр, севрюга, кефаль… Просто рыба, Муан.

– Ясно. Просто рыба. Понял.

Муан кивнул и скрылся за дверью. Некоторое время спустя он вышел из здания, и Герти из окна еще наблюдал некоторое время за тем, как грузная фигура его помощника неспешно удаляется вниз по улице.

– И что за дела у них с рыбой? – пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – С ума они тут посходили, что ли?..

* * *

Муан вернулся поздно вечером, в тот час, когда стрелки на часах встали буквой V, а Новый Бангор стал постепенно остывать, обернувшись в вечерние вуали, зияющие прорехами уличных фонарей. Город неохотно отдавал накопленный за день жар, источая тепло каждой своей каменной порой. В меблированных комнатах, которые снимал Герти, имелся новомодный гальванический вентилятор, но и он не в силах был разогнать вечернюю духоту, лишь перемешивал воздух в комнате, как ленивая кухарка перемешивает в тазу густое и липкое тесто для пирога.

Герти слышал, как Муан тяжело поднимается по лестнице, и нетерпеливо ерзал в кресле. Судя по тому, как скрипели ступени, помощник торопился, что было не в его обыкновении.

– Есть! – громко возвестил Муан, распахивая дверь. После быстрого подъема на четвертый этаж даже его мучила одышка. – Есть, мистра из шестнадцатого!

– Кто есть? Что есть? – встрепенулся Герти. Приятное возбуждение заерзало в груди маленькой теплой мышью.

– Стиверс, – выдохнул секретарь-референт, едва не выворотив из петель дверь. – Приятель ваш.

Герти сам не заметил, как вскочил на ноги.

– След? Есть след?

– Не след, мистра. Сам Стиверс. Я… Я знаю, где он.

Герти мгновенно забыл про жару. Если на то пошло, он вообще про все забыл в этот миг.

– Выкладывай! Ну же, скорее! Не томи!

– Он в притоне.

– В каком еще притоне?

– На Херринг-стрит. Это на западной окраине Скрэпси. Плохое место.

«Как будто в Скрэпси есть и хорошие, – мысленно усмехнулся Герти. – Притон. Ну замечательно. Этим и должно было закончиться».

– Твое появление никому не показалось странным?

– В этот раз у меня вроде как был повод, – сказал Муан, осторожно проверяя что-то, лежащее во внутреннем кармане. – Так что меня впустили. Я немного порасспрашивал тамошних обитателей. Они, когда зелья примут, частенько болтливы. Стиверс там, мистра. Сам я его не видел, но точно знаю, что наружу он не выходил. Знать, прячется где-то там. Или лежит без памяти…

– Надо немедленно принимать меры! – Герти стал нервно щелкать суставами пальцев. – Мы идем по его следу больше недели. Сейчас он выскользнет, и кто знает, когда мы обнаружим его в следующий раз.

– На этот счет можете не волноваться, – успокоил его Муан. – Приятель ваш уже далеко не уплывет.

– Что ты имеешь в виду?

– Он там уже дней десять. В притоне. Это значит, что все, нырнул.

– Нырнул? – не понял Герти.

Несмотря на близкое знакомство с Муаном, язык новобангорских улиц и его криминальный сленг все еще часто ставили его в тупик.

– Аэ! Так говорят про тех, кто употребил слишком много зелья, мистра, и на поверхность уже не вернется. Когда с концами. Ну, нырнул.

– Понимаю… – медленно произнес Герти. – Нырнул, значит.

Его это не обеспокоило, напротив, вселило надежду. В уговоре с мистером Шарпером звучало имя Стиверса, но не звучало требований насчет того, в каком виде он должен быть предоставлен. Герти хорошо ориентировался в канцелярских хитросплетениях и незначительных, на первый взгляд, оговорках. Пусть даже Стиверс довел себя до края инъекциями, его голова от этого не становится менее ценной. Напротив. Если он пребывает в беспомощном, свойственном для всех закоренелых морфинистов состоянии, его куда проще будет выдернуть из раковины.

– Значит, отрава довела-таки старого разбойника до последней остановки на маршруте? – уточнил он, едва не потирая руки.

– Он сам себя довел. Он уже не человек.

– Должно быть, так, – вздохнул Герти. – Я слышал, что подобные вещества превращают человека в бездумное животное и запросто разрушают жизнь до самого ее основания. Увы, это тоже цена за прогресс… Значит, думаешь, что Стиверс от нас уже не скроется?

– Едва ли. Скорее всего, доходит последние дни, если еще не дошел. Хозяева притонов обычно держат таких до последнего. Не хотят выставлять в таком виде на улицу, сами понимаете. К чему светить лишний раз? Потом тихонько где-нибудь прирежут… Нырнул, в общем, Стиверс. И с концами.

Несмотря на жару, Герти ощутил, как между лопатками высыпает ледяной росой пот. Он привык к тому, что нравы в Скрэпси царят крайне жестокие, но то, как спокойно говорит об этом Муан, потрясло даже его. Представилось помещение притона, зловонное и темное. На грязной рванине лежат неподвижные человеческие тела с восковой кожей и заплывшими глазами. Живые мертвецы, отравленные ядовитым опиумным зельем. Медленно умирающие под равнодушным взглядом хозяина. Нырнувшие, как выражаются в Новом Бангоре.

«Может, Стиверсу так будет легче, – подумал Герти с мрачным удовлетворением. – Может, это даже лучше, что он одурманен. Иначе он точно рехнется, когда окажется в Канцелярии».

Он потер руки. Ситуация делалась простой и понятной. Есть притон в Скрэпси. Есть Стиверс, находящийся в нем, и, скорее всего, ему уже не суждено увидеть небо. Условия хитрой задачки стали ясны, оставалось легко и элегантно извлечь ее корень. Только вот корешок этот хитрый и опасный, вполне может статься, что вытащить его на свет божий не проще, чем извлечь из земли упирающийся и кричащий ядовитый корешок мандрагоры…

– Что это за притон? – спросил он Муана. – Тебе он знаком?

– Мельком. Сами понимаете, мистра, я там не частый гость. Знаю, что обслуживает малый по кличке Щука. Видел его одним глазом. Скользкий, как угорь, и зубастый. Он много лет в деле. Сам зелье употребляет, но в меру. Следит за собой, не хочет нырнуть, как половина его клиентов… Сам по себе он мелочь, малёк. Работает на других. Тех, что посерьезнее.

– А что там за публика собирается?

Муан пожал плечами.

– Как обычно, самая разная. Кого сетями притащит. Грабители после дела частенько расслабиться могут. Иные там по нескольку дней после удачного дела расслабляются. Бывают совсем поплывшие. Это те, кто без зелья уже не может. Такие все деньги тащат в притон. Поставщики захаживают, конечно. Товар хозяину носят. Бывают и случайные люди, те, кто в первый раз… Всякие бывают, одним словом.

– Ну, этого твоего Щуку мы на крючок, думаю, быстро возьмем, – легкомысленно улыбнулся Герти, борясь с искушением немедленно надеть сюртук и броситься за Стиверсом.

Благоразумие одержало верх. Годы работы в канцелярии мистера Пиддлза приучили Герти к мысли о том, что все поспешные действия, порожденные не тщательным планированием, а лишь энтузиазмом и нетерпением, заканчиваются обыкновенно весьма плачевно. Он привык загодя подготавливать все необходимое и знал, что в важном деле спешить крайне противопоказано. Лучше потерять один день, зато провернуть операцию в лучшем виде.

Муан хмыкнул и потер тяжелый подбородок громадной пятерней.

– Тут есть одно дело, мистра…

Тон его голоса заставил Герти внутренне напрячься. Как правило, не таким тоном сообщают хорошие новости.

– Что такое?

– Притон-то этот… – Муан наморщил лоб. – Заправляет там Щука, но он лишь обслуживает посетителей да приглядывает за лавкой. Вроде как управляющий. А настоящий хозяин притона – Рюс Сандерс.

Вероятно, имя должно было произвести на Герти впечатление. Но если Муан на это рассчитывал, ему пришлось разочароваться.

– Сандерс? – переспросил Герти, не зная, как на это реагировать. – Признаться, не…

– Рюс Сандерс. По кличке Бойл[81].

– Полагаю, раз уж ты это отметил, этот джентльмен известен не благотворительными лотереями и не выставками в поддержку больных сирот.

– Аэ, мистра. Этот джентльмен известен тем, что сделал сиротами не менее полусотни душ в Новом Бангоре. Его боятся даже в Скрэпси. – Лицо Муана, и так темное, как хорошо обработанное сандаловое дерево, потемнело еще больше. – Сильно боятся. Все знают, Рюс Сандерс – он как акула. Если почуял в воде кровь, совершенно пьянеет. И зубы у него острее бритвы. Кто угодил, уже не выберется. Оттого с ним связываться желающих нет. И в притоне все платят по долгам. Пока могут, конечно.

– Этот Сандерс… Чем он занимается?

– Всем понемногу. По юности начинал с контрабанды и уличных девчонок. Потом перешел во взрослый клуб. Сделался содержателем притонов. Видать, понял, откуда и куда идет течение… С тех пор он много лет в деле. Теперь содержит добрую четверть всех притонов в Скрэпси.

– Судя по всему, это не тот джентльмен, с которым стоит портить отношения, я верно понимаю?

Муан усмехнулся. Зубы у него были крупные, белые, как сахар. Очень легко было представить, как эти зубы вонзаются в плоть на ритуальной трапезе, где к столу подают слишком уж самонадеянных джентльменов.

– Это уж точно, мистра из шестнадцатого. Это вы верно сказали. Были желающие портить с ним отношения, да все закончились. Тут он ни друзей, ни врагов не различает… Говорят, тех своих людей, кто держит притоны и забывает делиться выручкой, он заставляет съесть рыбку. Это у него так называется – «съесть рыбку». Берут злую голодную мурену и засовывают провинившемуся прямо в глотку. Если кто везучий, сразу задыхается или кровью захлебывается. А кто покрепче, тем хуже. Мурена от боли и злости все их внутренности рвет… Стервенеет, говорят, как крыса…

Герти поправил воротник. И ему еще казалось, будто тут жарко? Кожу пробрало ощутимым мартовским морозцем.

– Кхм.

– Других поплавать пускает. Обычно тех, кто на его территории тайком работает. Человека запихивают в бочку, полную воды почти доверху, и крышку намертво заколачивают. Только дырки небольшие оставляют. Некоторые по нескольку дней так плещутся, пока не тонут.

– Душевный человек, – пробормотал Герти, пощипывая в замешательстве ухо. – Осталось придумать, как попасть в его заведение, а потом выбраться живыми обратно. Сколько там охраны?

– Немного. При дверях человек стоит да сам держатель притона, Щука. Кто в здравом уме на заведение Бойла руку подымет?

«Только тот, кому нечего терять, – подумал Герти, ощущая в жилах, сделавшихся похожими на холодные медные провода, тревожную дрожь. – Похоже, я между молотом и наковальней. Надо решаться и действовать предельно быстро. Стиверс – мой единственный способ протянуть достаточно долго, чтоб убраться с острова. Стиверс – мой счастливый билет. И билет этот надо вырвать из руки слепой мисс Фортуны как можно быстрее. Так, чтоб она не успела спохватиться и свистнуть полисменов. Решено. Прочь сомнения. Сейчас как никогда требуется решительность. Аэ. Именно так…»

– Пойдем за Стиверсом завтра, – решил Герти, бросив взгляд на часы, где стрелки уже стремились слиться и образовать вертикальную линию. – Дело нам предстоит серьезное, без подготовки нечего и думать. Жду тебя здесь в восемь пополудни. И вот что, раздобудь мне какой-нибудь одежды.

– Чего?

– Одежды. Сам посуди, не могу же я сунуться в самое сердце Скрэпси вот в этом, – Герти оттянул штанину своих саржевых брюк, – на первом же перекрестке я лишусь бумажника, а на втором – головы. Мне надо будет слиться с местными обывателями. Поэтому захвати что-нибудь такое… неброское. Что-то, что носят старожилы в Скрэпси.

– Вы имеете в виду… Вы и я… – Как убедился Герти, Муан соображал весьма быстро для дикаря, иногда даже смущая своего хозяина, так что в данный момент некоторую заторможенность его реакции можно было объяснить только удивлением. – Мы пойдем с вами в Скрэпси?

– Именно. Согласен, дело будет рискованное, даже опасное, но мы с тобой как-нибудь справимся. Выдернем мистера Стиверса на поверхность, так сказать.

Муан озадаченно моргал.

– Скрэпси? В притон? Ночью? Мы?

– Да, мой друг. И без твоей помощи, как понимаешь, мне не обойтись. Будешь моим компаньоном и провожатым.

«А еще – моими мускулами и главным калибром, – добавил Герти мысленно, уже в предвкушении дерзкой вылазки. – В сопровождении головореза вроде тебя мне будет куда спокойнее. К тому же, когда дело дойдет до главного, именно тебе придется хватать Стиверса».

Муан не спешил разделить его душевный подъем. На Герти он смотрел озадаченно, исподлобья.

– Давайте договоримся, мистра. Провести вас в Скрэпси я могу. Дело опасное, но не впервой. Я там все тропы знаю. И притон тоже покажу. Только имейте в виду, что бы там у вас с этим джентльменом ни было, я тут ни при чем. Я темными делами не занимаюсь. И с Бойлом отношений портить тоже не хочу.

Подобная осторожность вызвала у Герти улыбку.

«Уж не тебе прикидываться котенком, приятель, – подумал он, разглядывая угрюмое, с перебитым носом лицо помощника. – Придется и тебе следующей ночью поработать, причем работа, несомненно, будет тебе привычной. Не знаю, сколько жизней ты загубил в прошлом, но завтра ты станешь моей козырной картой. И выложу я ее быстрее, чем мистер Щука успеет спохватиться. В шахматы, говоришь, неудачно сыграл?.. Впрочем, раз ты так нервничаешь, не буду посвящать тебя в детали заранее. Человек ты вроде надежный, ну а вдруг заупрямишься? Заявишь, что завязал с преступлениями, что боишься каторги… Ну нет. Будем, как говорится, держать револьвер в кобуре до поры до времени».

– Все в порядке, – поспешил сказать он. – Ничего противозаконного мы делать не станем. Просто я хочу попасть в упомянутый тобой притон и поговорить с мистером Стиверсом. Ты же можешь мне это устроить?

Муан раздумывал недолго, но когда он заговорил, в его глубоком голосе явственно слышалось сомнение:

– Это, пожалуй, могу.

– И вот еще что… Прихвати-ка на всякий случай… кхм… – Герти на миг запнулся, соображая. Револьвер? Кастет? Кинжал?.. – В общем, прихвати с собой инструмент, которым владеешь лучше всего. Просто на всякий случай, понимаешь? Мало ли как сложатся обстоятельства.

– Инструмент? – не понял Муан.

– Инструмент, – со значением произнес Герти.

Муан что-то неодобрительно проворчал, но все же кивнул.

– Прихвачу.

– Вот и отлично. – Герти одобрительно хлопнул помощника по литому, как пушечное ядро, плечу. – Тогда жду тебя завтра в восемь. И не забудь про одежду для меня.

Но Муан не спешил выходить, неловко топтался на месте.

– У меня есть еще кое-что.

– Что ты имеешь в виду?

– Рыба. Для вас. Я принес рыбу.

Мысленно планируя схему захвата Стиверса, Герти совершенно забыл про свое недавнее поручение.

– Рыба! Благодарю, Муан. Наверно, непросто было найти ее в этом городе, а?

– Еще бы. Я взял для вас пару.

– А что за рыба?

– Я не разбираюсь в этом. Просто рыба. Держите.

Муан осторожно положил на стол два длинных узких свертка, больше похожих на завернутые в газетные листы сигары. От Герти не укрылось то, как серьезно относился новоявленный секретарь-референт к доставке своего груза: свертки были тщательно упакованы в несколько слоев вощеной бумаги и обернуты тканью. Но когда он снял многочисленные оболочки, Герти понял, что ошибки не было. По всей комнате распространился отчетливый и пронзительный рыбный дух, который невозможно с чем-то спутать, не очень свежий, но от того не менее соблазнительный.

Герти отчаянно хотелось рыбы.

Хотелось погрузить зубы в мягкое податливое мясо, тающее во рту, ощутить на губах морскую соль. Негласный запрет на рыбу, царивший в Новом Бангоре, причинял ему даже бо́́льшие страдания, чем он мог предположить поначалу. Природа этого запрета оставалась все еще неясна. Но стоило ему лишь упомянуть рыбу в разговоре, как собеседник менялся в лице, после чего стремился сократить беседу до минимума, не озаботившись даже рамками приличий. Попытка же заказать рыбу в лавке или ресторане, как убедился Герти, почти непременно приводит к попытке вызова полисмена. Этого он понять решительно не мог. Отчего вдруг триста с лишним тысяч человек ополчились против того, что издавна составляло весомую часть любой кухни мира, и отнюдь не самую плохую ее часть?..

Попыткам угадать, отчего рыба вдруг впала в немилость на острове, он уделял то время, что оставалось после размышлений о Новом Бангоре, Канцелярии, Бангорской Гиене и Стиверсе, и времени этого было явно недостаточно, чтобы создать стройную и естественную теорию. Быть может, рыба испокон веков была табу для населявших остров полли. Табу, которое с пришествием бледнокожих не растаяло, подобно многим прочим, а завладело всеми и укрепилось. А может, употребление рыбы считалось здесь дурной приметой? Кажется, было что-то такое у древних мореплавателей… У Герти было достаточно хлопот, чтоб забивать себе рыбой голову. Но вот искушение забить ею собственный желудок делалось все сильнее изо дня в день.

Не скованный более жесткими финансовыми рамками, он мог позволить себе питаться в любых заведениях города на свое усмотрение. После памятной двухнедельной аскезы в «Полевом клевере», о котором он сохранил самые дурные воспоминания, Герти поспешил наверстать упущенное, и даже тень мистера Шарпера была бессильна повлиять на его аппетит.

Он ел рассыпчатый рисовый пудинг в ресторации Баффера и холодную говядину с горчицей в модном «Тростниковом дворце». Уписывал исходящий паром ростбиф с вустерским соусом в какой-то забегаловке Шипси и с аппетитом хлебал куриный суп с комками расплавленного сыра, ужиная в «Дедушке Маке». Смаковал изысканный галантин[82], гордость месье Жуфре из французской траттории, и причудливый окономияки[83], приготовленный узкоглазым крикливым поваром-японцем.

Но рыбы не значилось ни в одном меню. Сначала это казалось ему несущественным (слишком свежа была память об обществе тушеной макрели), затем удивительным, а потом и досадным. Внезапно выяснилось, что именно рыба оттеняла насыщенный вкус европейской кухни, придавала ей легкую и пикантную нотку, казалось бы неслышимую в общем оркестре.

Некоторое время Герти намеренно не обращал на это внимания. В симфонии из лимонных поссетов[84], сэндвичей с беконом, йоркширских пудингов, чеширских паштетов, свежих багетов, чизкейков, свинины по-валлийски, картофельных пирогов и тостов с черничным джемом присутствие рыбной ноты не казалось обязательным. Новый Бангор отлично обходился без рыбы. Рыба была объявлена на острове персоной нон грата и без сожаления изгнана с территории всех ресторанов, пабов и закусочных.

Однако вскоре Герти испытал подобие легкой тоски. Переваривая фунты мяса и бушели овощей, его желудок все чаще стал напоминать о явственном пробеле, заполнить который оказалось невозможно ни яблочным пирогом, ни маффинами, ни яйцами по-шотландски. Довольно скоро Герти вынужден был признаться, с намерением облегчить если не печень, так совесть, что, пожалуй, съел бы немного рыбы. Самую толику. Просто чтобы освежить память.

Однако это оказалось невозможно. Рыба на острове была подвергнута не просто остракизму и презрению, а полному бойкоту. Ее попросту не замечали. Спросив в ресторане кеджери[85], Герти обнаружил, что рыбы там не больше, чем католиков на праздничной мессе в Вестминстерском соборе. К картофельным ломтикам вместо традиционных кусочков поджаренной рыбы[86] полагался вездесущий бекон. Даже японская кухня, которую Герти привык считать посольством рыбного мира на суше, была бессильна ему помочь – вместо рыбы он находил там лишь сухие водоросли и жестких каучуковых моллюсков.

Доходило до нелепого. Во всем Новом Бангоре Герти ни разу не встретилось даже изображение рыбы. Рыб не было на картинах, открытках и обложках. Возникало ощущение, что рыбу изгнали из новобангорского общества, решительно и на все времена. Когда Герти однажды спросил в книжной лавке роман Германа Мелвилла, продавец взглянул на него с искренним непониманием – и это при том, что кит, в представлении Герти, не вполне относился к рыбам. Поневоле возникало ощущение, что Господь Бог при сотворении острова так вымотался на четвертый день, что на пятый откровенно работал спустя рукава и кое-что пропустил[87].

Так что, когда Муан положил рыбные свертки на стол, так осторожно, словно сжимал динамитные шашки, Герти ощутил, как его рот наполняется слюной. Искушение оказалось огромным. Он и сам не подозревал, что настолько соскучился по рыбе.

«Проклятый синдром запретного плода властен не только над мальчишками, – подумал он, стараясь удержать руки в карманах. – Если бы в здешних ресторанах подавали рыбу, я бы в лучшем случае вяло поковырялся разок в ней вилкой. Но рыбы не сыскать на всем острове, поэтому она кажется мне соблазнительной как ничто иное. Как все-таки глупо и странно устроен человек. И все-таки, благослови Господь Скрэпси и его рыбаков!..»

– Не желаешь поужинать со мной? – спросил он Муана, силясь отвести глаза от рыбы.

– Я не ем рыбы, – ответил тот хмуро. – И вам не советую.

– Ерунда! Я ем рыбу с детства.

– По вам и не скажешь, – пробормотал Муан. – Но дело ваше. Ладно, пойду я. Паи-по![88]

Только Муан вышел, Герти мгновенно развернул свертки, успевшие покрыться пахучими маслянистыми пятнами. Свертки были совсем небольшие, но у Герти дрогнуло сердце, когда он увидел под бумагой тускло-серебристую рыбью чешую и мутные, навеки застывшие озерца глаз.

Корюшка. Мелкая рыбешка длиной едва ли больше чернильной ручки. Но Герти обрадовался ей так, словно собственноручно вытащил из реки сорокафунтового сома.

– Ты самая прекрасная рыба, что я когда-либо видел, – пробормотал Герти растроганно, ухватив корюшек за липкие хвосты. – Сейчас я покажу, как расправляются с вами у нас в Англии…

* * *

Кухонька, которая имелась в его меблированных апартаментах, не могла поразить размерами, но в ней имелась современная газовая плита и набор сковородок, а большего Герти и не требовалось. Печеный картофель, грибы, сметана, немного карри – прекрасный гарнир к рыбе. Не удержавшись, Герти сбегал в лавку, что располагалась в том же здании, и купил бутылку приличного белого вина.

– Особенный вечер? – улыбаясь, спросил его хозяин лавки, смахивая пыль с пробки.

Видимо, улыбка прилипла к лицу Герти так же основательно, как к пальцам прилипает чешуя рыбы, когда пытаешься ее чистить.

– В некотором роде, – ответил Герти с достоинством.

– Старая подруга?..

– Скорее, прекрасная незнакомка.

Вернувшись в апартаменты, Герти взялся готовить. Он никогда не считал себя прирожденным поваром, да и обедать обычно предпочитал вне дома, но полагал, что достаточно неплохо разбирается в рыбных блюдах. Этому было простое объяснение.

В бытность студентом Герти предпочитал столоваться в одном небольшом рыбном ресторанчике на берегу Темзы. Местечко было сырое, насквозь пропахшее рыбой и водорослями, но оно имело одно несомненное достоинство – питаться там было несравненно выгоднее, чем где бы то ни было еще. Вынужденный экономить деньги на учебу, Герти сделался его постоянным посетителем и вскоре мог прочитать наизусть все меню, от запеченного с овощами минтая и лосося под имбирем до форели в горчичном соусе и филе карпа с луком. Длительная рыбная диета благодаря высокому содержанию фосфора хорошо влияла на учебу и успеваемость, однако, как Герти убедился впоследствии, обладала свойством со временем угнетать дух. Оттого, закончив обучение, Герти решительно порвал с рыбой.

Пришло время исправить эту ошибку.

Герти легко выпотрошил корюшку, избавив ее от внутренностей и черной пленки, придающей мясу горечь. Нежное мясо не требовалось долго мариновать, хватило неполного часа в емкости с маслом, чесноком, имбирем и фенхелем. Дрожащими руками, как молодой хирург, впервые взявшийся за ланцет, Герти выложил стройные рыбьи тельца на скворчащую сковороду и стал наблюдать, как мясо темнеет, покрываясь ароматной коричневой корочкой. Рыба пахла восхитительно. Дожидаясь, пока она приготовится, Герти выпил в качестве аперитива бокал белого вина и приготовил гарнир.

Правильнее было бы устроить праздничный ужин завтра, разделавшись с неуловимым Стиверсом, но Герти ничего не мог с собой поделать. Он бы не простил себя, если бы рыба, оставленная на леднике, пропала, а в здешней жаре подобному недолго случиться. Пусть рыба, благословенный плод морских глубин, станет символом начала его освобождения от Нового Бангора. От этого острова, который кишит безумцами и чудаками, от его душного ландшафта, от черной тени Канцелярии, которая вечно витает за плечом и холодит зимним сквозняком спину…

Рыба была готова. Герти сервировал ее на эмалированном блюде, украсив зеленью. Запах сочного мягкого мяса витал в воздухе, проникая в ноздри, отчего от них по ведущим к мозгу нервам прокатывались гальванические разряды. Не в силах больше сдерживаться, Герти прильнул к ней, уверенно и нежно, как зрелый мужчина приникает к шее молодой любовницы. Мясо было превосходно. Нежное, как шербет, оно буквально растекалось во рту, радуя истосковавшиеся вкусовые сосочки изысканным и тонким букетом.

Герти мгновенно проглотил половину рыбешки, оставшееся бережно положил на блюдо. Нельзя спешить. Кто знает, когда он в следующий раз сможет побаловать себя таким пустяком? Впрочем, гарнир тоже прекрасно удался, он оттенял вкус рыбы ровно в той степени, в какой это было необходимо. Решительно работая вилкой и не забывая наполнять вином бокал, Герти принялся за еду.

Чувствовал он себя на удивление легко. Удивительно, какой груз возлагает на человека неизвестность. Но стоит его сбросить, разогнать на миг царящую вокруг губительную темноту, как сами собой расправляются плечи, а кровь бурлит в ожидании решительных действий. Завтра они с Муаном возьмут Стиверса. Легко и быстро, как опытный рыбак вынимает из норы недоумевающего сонного рака. Одним движением. Раз – и готово. План действий возникал сам собой с невероятной легкостью, с какой обычно возникают лишь пятна жира на салфетке.

Они с Муаном в темноте доберутся до Скрэпси. Место, конечно, опасное, особенно для того, кто отродясь не держал в руке ничего серьезнее обеденного ножа, но здесь уж придется положиться на Муана. Едва ли кто-то решится перейти им с помощником дорогу. А если вдруг опасность и возникнет, Герти не сомневался, что Муан легко с ней справится. В притон они проскользнут, привлекая к себе поменьше внимания. Это будет не так уж и трудно. Немного маскировки, потрепанная одежда, тусклый взгляд – и служащий Канцелярии станет неотличим от обычного бродяги, завернувшего в притон, чтобы оглушить себя порцией сладкой отравы.

Дальше они найдут там Стиверса. Это тоже не представлялось сложным. У Герти была фотографическая карточка, так что установить сходство труда не составит. Стиверс почти наверняка будет находиться в состоянии, которое располагает к незаметной транспортировке. Скорее всего, будет валяться на столе или под ним, погруженный в беспросветный опиумный сон, от которого человеческие глаза кажутся наполненными липким белым медом. Он ведь «нырнул», как выражается Муан. Значит, сопротивляться не станет. Оглушенные подобным зельем люди редко сопротивляются. Они беспомощны и беззащитны.

Герти вытер со лба пот. Удивительно, солнце давно зашло, а зной все никак не растворится в ночи. Плывет невидимыми волнами по стенам и полу. Волны… Герти отправил в рот еще кусочек рыбы, покрутив его на вилке. Волны он увидит в самом скором времени – с палубы отходящего корабля. И, может, даже не поборет искушения в них плюнуть.

Итак, Стиверс. Они с Муаном поднимут бессознательное тело и отправятся к выходу. Точнее, нести будет один Муан, ему это труда не составит… Остановит ли их кто-то? Наверняка нет. Если Герти правильно представлял себе интерьер новобангорского притона, тамошние обитатели едва ли похожи на публику в театральной ложе. Наверняка ужасно темно, повсюду лежат человеческие тела, и все находятся в таком состоянии, что им совершенно наплевать на происходящее вокруг…

Герти улыбнулся. Мысль разливалась легко и приятно подобно набегающей на берег приливной волне, бесшумно утаскивала в бездну песчинки сомнений, тревог и волнений, прилипшие к нему здесь, в Новом Бангоре. Удивительно, он прежде и не замечал, как много этих песчинок скопилось… Целые тонны. Теперь же, чертя в тарелке вилкой замысловатые узоры, состоящие из пересекающихся линий и образовывающих в соусе подобие морской ряби, Герти ощущал, что груз этот делается все легче и легче.

Итак, они выносят Стиверса. Скорее всего, этого попросту никто не заметит. А если вдруг заметят?.. Что ж, не вопрос. Тогда они с Муаном назовутся приятелями мистера Стиверса, которые, будучи озабоченными состоянием его здоровья, желают отнести беднягу домой. А есть ли у Стиверса дом?.. Неважно. Довод достаточно веский, а кому он таковым не покажется, тому Муан продемонстрирует весомость своих кулаков. А сам Герти продемонстрирует кое-что еще, купленное пару дней тому назад в лавке…

Герти на секунду прервал трапезу. Комната вдруг показалась ему удивительно тесной. Привычная обстановка сделалась какой-то незнакомой, и даже мебель на миг стала выглядеть не мебелью, а причудливыми и совершенно неуместными нагромождениями чужеродных форм. Герти пригладил волосы. Неужели он так быстро набрался? Взглянул на бутылку – жидкости уменьшилось едва ли в половину. Крепкое же у них на острове вино…

Отложив вилку, Герти стал сжимать и разжимать кулаки. Они казались полными пульсирующей горячей кровью, пальцы сделались неуклюжими. Герти помотал головой – раздался легкий звон вроде того, что бывает, если завязать в узел горсть разбитой посуды и хорошенько потрясти. Ну ясно, пьян. Напился как рыба[89]. Да и ничего. Все уже решилось. Герти отправил в рот остаток корюшки и тщательно его переживал. Странно, отметил он, как будто бы немного онемел язык.

Стиверс. Мысли, сделавшиеся приятно-юркими и плавными, сновали вокруг Стиверса.

Легкая работа. Красивая работа. Даже мистеру Беллигейлу, этому падальщику с холодным стеклянным взглядом, придется заткнуться, когда Герти бросит им на стол Стиверса. Это будет эффектный жест. Полковник Уизерс, покоритель Тихого океана… Тогда им придется отдать ему дело Уинтерблоссома. Его, Герти, дело. Придется отдать ему веревку, на которой они вьют петлю. И он уж конечно распорядится ею с умом.

Например, навяжет на ней столько узлов, что она станет похожа на рыболовную сеть… Отведет от себя подозрения. Пусть ищут свою Бангорскую Гиену до скончания веков где-нибудь на окраинах Лонг-Джона. А он, махнув хвостом и запорошив им глаза донным песком, улучит момент – и ускользнет в необъятную океанскую ширь. В привольную бездну, подальше от сухой, измученной солнцем земли.

От Канцелярии. От забот…

Комната кружилась перед глазами, темнела, подергивалась по углам багровыми пятнами. По ней все так же шли волны, но теперь они не были волнами тепла, эти волны несли с собой энергию, которая, проходя через тело Герти, заставляла его трепетать. И трепет этот был сладостный. Как будто его тело ощущало то, чего было лишено долгое, долгое время. Как будто он был рыбой, томительные часы пролежавшей на раскаленном камне, снова отпущенной в воду.

Как жарко…

Герти с удивлением обнаружил, что ночной зной не спадает. Напротив, делается все более давящим и настойчивым. Воздух стал сухим и таким плотным, что его приходилось буквально заталкивать глотка́ми в легкие. Как будто он сам оказался в бутылке горячего крепленого вина. Странно, прежде он этого не замечал. Может, какой-то род фёна[90], заглянувший в Тихий океан из выжженных долин Африки?.. Ему здесь не понравится. Этот проклятый остров никому не понравится. Отсюда невозможно сбежать человеку, не удивительно, если и ветер окажется заперт в невидимую клеть…

«Совсем ты расклеился, приятель, – подумал Герти, облизывая отчего-то пересохшие губы. – Ну точно нализался. Должно быть, что-то нервное. Отпустил на миг узду, вот и повело, как пьяного коня… Навалилось напряжение всех проведенных здесь дней. Ну же, соберись!»

На Стиверсе и Бангорской Гиене его проблемы не кончались. Было что-то еще, что беспокоило его, давно и сильно, как обломок крючка, который засел в жабрах… Герти напряг память, сделавшуюся от выпитого вина и еды грубой, поросшей ненужными и лишними воспоминаниями – точно валун, пролежавший много лет на дне и покрывшийся ковром водорослей. Что-то еще…

Ах да, незнакомец. Тот, что оставил ему деньги и записку.

«Бегите с острова немедленно. Пока еще живы. И никогда не возвращайтесь».

Мило, не правда ли, джентльмены? Герти резко рассмеялся и почти тотчас поморщился: от смеха запершило в пересохшем горле. Вот уж замечательная шутка. Нет, за деньги, конечно, весьма благодарны нашему благодетелю. Тем более что сумма в конверте обнаружилась весьма приличная даже по лондонским меркам. Но что за тон? Что это, позвольте, за фамильярность?.. Пока еще живы?

Герти вспомнил «мистера Иггиса» – его спокойные немигающие глаза и дергающуюся металлическую тварь в руке, изрыгающую грязные хлопья огня, вспомнил хлопающие вокруг стаканы и треск покалеченной мебели. Негромкий сухой стук, с которым падали люди, стук их черепов об пол как стук игральных костей…

Несмотря на опьянение, это воспоминание вызвало приступ мгновенного страха, от которого затряслись во всем теле крохотные слюдяные жилки. Что ж, самому себе можно признаться – в тот миг он ощутил смертельный ужас. Но было ли это той самой опасностью, о которой предупреждал таинственный незнакомец? И как он мог предсказать дальнейшие события в недоброй памяти «Полевом клевере»? Как вообще туда затесался?

Скажем, какой-то наблюдательный джентльмен из соседнего номера, который раньше Герти раскусил Жеймса-Семь-Пуль и решил спасти наивного деловода от страшной участи? Нет, невозможно. Для этого потребовалась бы дьявольская, невозможная в этом мире проницательность. Но кто же тогда оставил предупреждение? Ангел-хранитель? У него, пожалуй, были бы трудности касательно денег. Не иначе сам ограбил банк, чтобы добыть их…

А отчего он, собственно, решил, что человек этот – благодетель? Это Новый Бангор, приятель, здесь нужно держать ухо востро, даже когда имеешь дело с отражением в зеркале. Здесь, кажется, у любого предмета две тени… Что, если это провокация? Страшное слово «провокация» подобно ощетинившемуся иглами морскому ежу скатилось в желудок. Чья провокация? «Да ведь Беллигейла, – пожилым хриплым вороном каркнула в ухо догадка. – А что же? Он решил подцепить тебя на крючок. Красивый, переливающийся серебром, зазубренный крючок. За жабры тебя и…

«Копченая макрель! Уинтреблоссом! – рявкнул кто-то рядом, так, что у Герти сердце едва не лопнуло в груди, точно наполненный водой пузырь. – Тугоухий болван! Ну и тяжело же до тебя докричаться! Слушай меня. Что бы ты ни намеревался делать…»

Герти вскочил на ноги, ощущая, как пол, предательски пружиня, пытается выбраться из-под ног, а мебель обступает его колючими углами, приобретая чудовищно сложную геометрическую форму. Наверно, кто-то окликнул его с улицы, потому что комната была пуста. Почудилось. Просто почудилось. Просто… Пошатываясь, Герти сделал несколько шагов к окну и стал срывать с себя галстук. Чертовски сухой воздух здесь. Дерет, как шкура ската, можно шлифовать камни. Кажется, все его поры рассохлись, кожа превратились в потрескавшуюся черепицу. Воды. Влаги. Герти схватил бутылку и мгновенно опустошил ее. Вино хлынуло в глотку и на миг смягчило нёбо, но это упоительное чувство почти мгновенно прошло. Ужасная жажда вновь навалилась на него прежде, чем он водрузил пустую бутылку на плывущий в пространстве стол.

Почему он раньше не замечал, что Новый Бангор – это проклятая доменная печь? Господь милосердный, да на нем сейчас загорится белье! Шатаясь и врезаясь в мебель (ноги стали смешно подгибаться, колени прыгали вперед-назад), Герти добрался до ватерклозета, где стояло ведро с водой, и стал горстями швырять воду себе в лицо. Разбиваясь о подбородок, тусклые жемчужинки воды вразнобой стучали по полу.

Много воды. Море. Бездонный океан. Вот что ему нужно. Нужно отдаться на волю волн, что уберут смертоносную жару, от которой его внутренности сплавляются друг с другом и высыхают, превращаясь в скрученные жгуты.

Воды! Воздух стал ядом. Слишком сухой, чтобы насыщать, он алмазной пылью резал легкие. Глаза ссыхались в глазницах, превращаясь в едва влажные комки. Кровь останавливалась в венах, превращаясь в липкую кашицу.

«Уинтерблоссом! Не будь идиотом!..»

Герти замотал головой.

Воды. Надо спуститься вниз, в лавку. Сельтерской. Сассапариллы[91]. Он выпьет все, даже жижу из помойного ведра. Лишь бы на миг смягчить разрывающую тело вдоль и поперек сухость. Кажется, сейчас начнут скручиваться, твердея, его сухожилия… Герти ощущал себя корюшкой на сковородке, уже освежеванной и лишенной внутренностей. Вокруг шипело масло, но он даже не ощущал боли от ожогов.

Воды. Все, что может его спасти, – это вода.

К черту лавку. Ему нужно гораздо больше воды. Океан. Надо идти к океану. Много воды. Упоительно много воды. В порт. Кликнуть извозчика – ноги вот-вот хрустнут, переламываясь, костный мозг превратился в труху. К порту! Подползти к молу – и рухнуть лицом вниз в черное зеркало, разбивая его на звенящие куски. Вниз, вниз, туда, где нет проклятого жара, где можно сжаться в прохладном нутре океана, баюкающем тебя, терпеливом, по-матерински нежном.

К океану!

* * *

Герти плыл.

Он скользил в толще воды, почти не испытывая сопротивления. Он ощущал тысячи различных течений и покачивался в их невидимых ветрах, теплых и прохладных, чувствуя невыразимое блаженство от того, как мягко они подхватывают его и влекут вперед.

Вода была восхитительно мягкой, она ласкала тело Герти так, как не может ласкать даже любящая женщина, как бессильна ласкать грубая человеческая плоть. Океан любил его, и любовь эта была растворена во всем его естестве, подобно соли, во всем его исполинском, не знающим объемов теле.

Герти плыл.

Его собственное тело изменилось, оно перестало быть рыхлым, белым и мягким, сделалось другим – узким и стремительным. В новом мире, принявшем его с радостью, словно он был блудным сыном, на много лет оторванным от материнской груди, требовалось иметь совсем другое тело, чтобы проникать сквозь толщу вод. Его прежний хрупкий белесый покров, похожий на мякоть моллюска, сменила новая кожа – хромированное тусклое зеркало, состоящее из множества гибких пластин. Герти скользил сквозь воду подобно узкой хищной торпеде, легко меняя глубину и иногда, просто чтобы развлечь себя, совершая молниеносные повороты. Спина его теперь была такой гибкой, что, казалось, он мог бы завязаться в узел. Пропали уродливые и бесполезные суставчатые отростки, ранее торчавшие из него, новые его руки были короткими и сильными. Одним движением они меняли направление движения, легко повелевая океанскими потоками, вспарывая толщу вод, словно лезвия. Ног своих он не видел, но, кажется, изменились и они. Срослись вместе, обретя небывалую силу и выносливость. Шевеля ими из стороны в сторону, Герти, ликуя, несся вперед.

Герти плыл.

Иногда он опускался к самому дну, в темное царство мерно колышущихся водорослей и ноздреватых, никогда не знавших солнца камней. Здесь, в зарослях подводного леса, шныряли крохотные рыбки, короткие прикосновения их холодных твердых носов щекотали Герти бока. Неторопливо прогуливались важные крабы, сосредоточенно разглядывая свои владения. Змеились лентами суетливые угри. Микроскопические организмы толчками прыгали из стороны в сторону, бессмысленно крутя своими усиками и ресничками.

В этом мире не было незыблемых форм, мертвых поверхностей и бессмысленных условностей. Каждая его частица, вплоть до самой крохотной, жила собственной жизнью, вертелась в собственном водовороте, в то же время ощущая себя частью другой жизни, бесконечно огромной и мудрой. Мягкая тяжесть воды постоянно напоминала о себе, поддерживала, питала силой. Здесь Герти ощутил свободу, неведомую прежде. Не эфемерную фальшивую свободу мира жгущего солнца, который он еще немного помнил, а истинную. Изначальную. Глубокую.

Герти плыл.

Память о прошлой жизни стиралась с той же легкостью, с которой стираются складки песка, слизываемые неспешной океанской волной. Он еще помнил отдельные слова: «остров», «Канцелярия», «Муан», «корабль», «ботинки» – но теперь они были лишь уродливыми тонущими обломками, стремительно теряющими смысл. Ему делалось смешно оттого, что эти слова прежде имели над ним какую-то власть, что он был вынужден жить среди них. Герти смеялся, пуская пузыри, и пузыри виноградными гроздями уносились вверх, сливаясь с ртутной дрожащей поверхностью здешнего неба.

Ветхий Завет, в сущности, совершенно прав. Человек действительно был изгнан из Эдема, райского мира, только мир этот располагался здесь, под толщей воды. Человек тысячи лет искал его, пытаясь вернуться в материнское лоно, не подозревая, что все это время Эдем был совсем близко. Достаточно протянуть руку и погрузить ее в мягкую и податливую прохладу океана.

Человек был изгнан из Эдема, отправлен на сушу – возводить дома из мертвого камня, дышать сухим, как песок, воздухом, отращивать тяжелые кости. Чудовищно меняясь, уродуя свою грациозную и прекрасную изначальную форму, он стал уродовать и все, что его окружало. Он придумал тысячи смыслов для того, чему смысл был не нужен, и веками строил для себя все новые и новые клетки – из камня, из смыслов, из слов. Хотя мог бы скользить, свободный и беспечный, в бездонной глубине моря.

Какое счастье, что он вернулся сюда, на свою родину, в свой Эдем. Чувство свободы распирало изнутри узкую костистую грудь, как бескрайняя галактика, запертая в маленькую бутылку.

Герти плыл и улыбался.

Герти был счастлив.

Он плыл.

* * *

– Пейте, мистра. Пейте.

Герти через силу открыл глаза. Веки скрежетали, как ржавые ставни. Из глубин тела поднималось зловоние, похожее на запах гниющей лошади, брошенной посреди пустыни. Язык умирающей змеей дергался в пересохшем русле рта. Мир давил со всех сторон, напирал всеми своими острыми углами, норовил раздавить.

Герти протянул бессильную плеть руки, с трудом удержав протянутый Мауном стакан. Пить хотелось необычайно. Все клеточки его тела сморщились, как лягушки во время засухи, потрескались…

– Пейте медленнее, – посоветовал Муан, помогая ему опрокинуть стакан в пересохшую яму рта.

Вода сотворила чудо. Восхитительно прохладной струей она проникла в пищевод и ниже, просочилась ручейками к каждой пересохшей клеточке, смочила пылающую утробу.

– Во имя Мауи! – выдохнул Муан, разглядывавший тем временем обстановку. – Вы вчера съели целую рыбу? Один?

Герти попытался вспомнить. Ну да, он пожарил две рыбы, одну оставил на потом, а другую…

Переливающиеся глубины океана.

Трепещущие узкие тени рыб на безмятежной поверхности песчаного дна.

Качающиеся водоросли.

– Рыба! Рыба!..

Только тут Герти заметил, какая ужасная обстановка царит в его апартаментах. Мебель валялась в полнейшем беспорядке, раскиданная по всей комнате. Портьера была сорвана с окна и, кажется, изрезана. На полу инеем серебрились осколки битой посуды.

– Который… который сейчас… час? – пробормотал Герти.

– Семь пополудни.

– А день? День какой?

– Суббота. Вы, мистра, всю ночь и почти целый день плавали.

– Плавал? – глупо спросил Герти.

Кожа ладоней показалась ему холодной и гладкой, состоящей из множества твердых пластинок, как в его кошмаре. Он стал судорожно рассматривать свои руки, но они, по счастью, были покрыты вполне обычной человеческой кожей, никакого намека на чешую.

Муан нахмурился.

– Не нырнули. Но поплескались изрядно. Что ж вы думаете, целую рыбу съесть… Ее бы на пять человек хватило. А вы ее сами… Я думал, мистра, вы умеете с рыбой обращаться. Сказали, что с детства ее едите. Ох, не к добру я вам ее принес!

– Так это все от рыбы? От одной маленькой рыбы? Господи, мне до сих пор кажется, что от меня несет тиной…

– Водорослями, мистра.

Герти запустил руку в волосы, и на грудь ему шлепнулось несколько бурых и зеленых шнурков. Он чуть не вскрикнул, отшвырнув от себя водоросли, словно ядовитых змей.

– Святая Дева Мария! Так это было и в самом деле? Наяву? Я плыл и… и…

– Не в самом деле. Вам это снилось. А водоросли из японского ресторана, что внизу. Вы были там около полуночи.

Герти приложил ладонь ко лбу, чтоб прийти в себя. Не очень-то помогло.

– Я? Глупость какая. Зачем бы я пошел в японский ресторан? Да еще и ночью?

– Кто знает, что на уме у рыбоеда, мистра? – вздохнул Муан. – Видно, на запах моря пошли. Беспорядок изрядный там устроили, между прочим.

Герти захлопал глазами. Это ощущение было даже приятным, оно напоминало о том, что у него, в отличие от рыб, есть веки.

– Это невозможно. Я был в беспамятстве, и только… Какая-то слабость накатила. Возможно, легкий приступ лихорадки или что-то в этом роде. Может, грипп…

– Разгромили кухню, – неумолимо продолжил Муан, глядя на хозяина. – Опрокинули чаны с водорослями. Пытались забраться в аквариум.

Герти попытался вспомнить, что делал после ужина, и не вспомнил ровным счетом ничего. Все последние сутки оказались заполнены пустотой. Булькающей и непроглядной пустотой.

Герти ощутил ужасную слабость. И страх.

– Муан, зачем ты наговариваешь на меня? Это уж чересчур…

– Можете спросить у хозяина, мистра. Только на вашем месте я бы повременил с этим дня два-три. Он еще немного злится.

– Я разгромил его кухню? – У Герти перед глазами поплыли круги. – Господи Боже мой… Могу представить. Какой стыд. Невероятно.

– Нет, злится он не из-за кухни. Вы там почудить немного успели.

– Сильно? – спросил Герти, сгорая от стыда.

– Прилично, – ответил невозмутимый Муан. – Плавали по полу. Получалось у вас не очень-то. И еще повезло, что было мало посетителей. Пытались клевать мух. Тоже неудачно. Когда хозяин стал угрожать вам полицией, обозвали его сухопутным ослом, недостойным настоящей жизни.

Щеки Герти пылали.

– Какая гадость!

– По счастью, до греха не дошло. Я на шум поспел. Забрал у вас эту штуку. А то уж вид у вас больно нехороший был, могли чего дурного сотворить.

На серванте, блестя никелированными боками, лежал короткоствольный револьвер. Револьвер был знаком Герти: его он собственноручно приобрел в оружейной лавке двумя днями ранее. Непривычно увесистый, пахнущий ружейным маслом, он казался вещью основательной и надежной, одной из тех основательных и надежных вещей, на которых держится мир. Револьвер этот предназначался для мистера Стиверса, на случай если тот окажется не достаточно рассудителен и понятлив. Но угрожать им хозяину ресторана?.. Ему бы никогда такое и в голову не пришло.

Что-то страшное произошло прошлой ночью. Какая-то чужая сущность поселилась в его теле, чужая, отвратительная, порочная. Завладела его телом, пока разум трепыхался в водах неизвестного океана, и распоряжалась им, как вздумается. Герти застонал. Мысль об этом была стократ неприятнее самого мучительного похмелья.

– Бывает и хуже, – ободряюще заметил Муан, наблюдая за его смущением. – Один мой приятель, съев больше, чем рассчитывал, вообразил себя идущей на нерест рыбой. Целый день метал икру. Видели бы вы, на что это потом было похоже…

– Замолчи! – взвыл Герти, сдерживаясь, чтоб не прикусить зубами ладонь. – Что за дрянь ты мне принес? Чем ты меня отравил, негодяй?

Муан уставился на него с плохо скрываемым удивлением.

– Рыба, мистра. Вы сами хотели рыбы.

– Но что за рыбу ты мне принес, мерзавец? Она была ядовита? Какие-то природные алкалоиды? Или какой-то подлец намеренно нашпиговал ее дурманом?

– Рыба как рыба… Какую нашел.

Герти бросил взгляд на блюдо, где вчера оставил лежать последнюю корюшку. Блюдо было пусто, и Герти выдохнул с облегчением.

– Выкинул я ее, – сказал Муан, перехвативший его взгляд. – Вдруг «бобби» еще сунулись бы на запах. Они жареную рыбу за квартал чуют. А вы и так наплавались, как я погляжу. Дать еще воды? Многих после такого дела на воду тянет…

– Не нужна мне вода. И галлюцинации мне не нужны! Я просто хотел поесть рыбы. Самой обычной рыбы!

– Так ведь ее для того и едят. Чтоб плавать.

«Я в сумасшедшем доме, – подумал Герти, прислушиваясь ко внутренним ощущениям. – Да, теперь все ясно. Не было никакого корабля, и Нового Бангора тоже не было. Просто у меня помутился рассудок. Говорят, так бывает даже в молодости. Наследственное. Ну конечно. Я лежу в Бедламе[92], и все это мне мерещится. Очевидно».

Мысль эта была хороша тем, что решительно все объясняла. Но свыкнуться с нею было тяжело. По крайней мере, возвышавшийся над ним Муан, участливо глядящий сверху вниз, нимало не был похож на галлюцинацию. Или же это была самая нелепая галлюцинация в мире. Герти на всякий случай пощупал свой лоб. Лоб был холодный и мокрый.

Возможно, это не его сумасшествие, а чье-то другое. Например, массовое помешательство жителей острова. Что вовсе не исключено. Говорят, в тех районах, где распространено фабричное производство, вода делается губительной для человека из-за свинца, олова и прочей дряни. Может, нечто подобное произошло и тут, в Новом Бангоре? Массовое отравление…

Нет, не пойдет. Надо начинать сначала. И двигаться обстоятельно и неспешно, как тралящие акваторию сети.

– Давай уточним пару вещей, Муан, – сказал Герти медленно, потирая до сих пор ноющие виски. – Я, видишь ли, не поспеваю за тобой. Так рыбу едят не для того, чтоб утолить голод, а для того, чтоб… чтоб… плавать?

– А как же, мистра. Она для того и существует.

– Вероятно, есть какие-то галлюциногенные здешние породы, о которых неизвестно на континенте. Что-то вроде ядовитых жаб из Центральной Америки… Но почему ты не купил для меня рыбу съедобных сортов?

– Каких еще съедобных? – непонимающе спросил Муан.

Его демонстративная туполобость начинала понемногу выводить Герти из себя.

– Тех, которые идут в пищу! Не тех, от которых «плавают»! Или, по-твоему, я мечтал превратиться в рыбину и сутки глотать воду на дне несуществующего океана?

– Нет никаких «съедобных» сортов, мистра. И быть не может. Это же рыба.

Герти помолчал, пытаясь представить картину мироздания глазами Муана. На какой-то миг у него получилось. Но мир в таком ракурсе выглядел так дико и вздорно, что он поспешил развеять это видение.

– У вас что, вся рыба такая?

– Ну да, – ответил Муан почти без раздумий. – Какой же ей еще быть? Иной не бывает. Только не у нас, а вообще. Вся рыба в мире, сколько ее ни существует, именно такая. Для того, чтоб плавать.

Тут Герти сдерживаться уже не мог.

– Вздор! Во всем мире обитает съедобная рыба! И только тут творится черт знает что! Я двадцать два года ел рыбу, представь себе, и не испытывал ничего подобного! Это что-то со здешней рыбой не так! Она вся отравлена. Может, какие-то вещества на океанском дне или городская фабрика сбрасывает химические отходы…

– Это едва ли, мистра. Еще мой прадед, вождь, мне строго-настрого запрещал рыбу есть. Только человек уж своего не упустит, так устроен. Тянет его рыба. Манит в темную воду, как говорится.

– Да это не меня, это вас всех в психиатрическую клинику сдавать впору… Так что, каждый, кто поест рыбы, испытывает галлюцинации? Плавает, как ты выражаешься?

– Да кто как. Кому подурачиться хочется, посмеяться, обычно рыбью чешую курят. Дешево, да и достать проще. Кто хочет поплескаться на мелководье, сухой плавничок грызет или косточки. Ну уж если и впрямь поплавать… Некоторые варят ее, и сок рыбий в отваре потом цедят. Говорят, на этом дня по три плавать можно. Правда, некоторые не выплывают. Пускают пузыри, как говорится. Еще глаза рыбьи глотают. Но этим чаще молодежь балуется, на тех гулянках, что по ночам в Шипси устраивают. Пару рыбьих глаз проглотишь, и внутри точно батарея гальваническая включается, говорят, танцевать можно до рассвета без передышки. Так я слышал. А есть такие любители, что сушат рыбьи кости, толкут их потом в ступке мелко, и носом в себя втягивают. Шкуру свежей рыбы под язык кладут. В общем, мистра, много способов приплыть есть. А самый страшный, – Муан сделал круглые глаза, – рыбий жир. Выжимают его из рыбы и раствор в вену иглой впрыскивают… Но это уж дело последнее. Кто на рыбий жир сел, тот конченый человек. Нырнет, и сам не заметит. С концами, значит. И сетью потом не вытащить.

– Но во всем остальном мире рыба совершенно безопасна! Только здешняя островная рыба имеет подобные свойства, – убежденно сказал Герти. – Вероятно, что-то в островной воде… Или особый сорт планктона, которым она питается. Или вулканические…

– Нет, мистра. Рыба везде такая. Иначе и быть не может.

– Я лично тебе заявляю, что не раз ел рыбу дома!

– Это вам виднее, – флегматично заметил Муан, скосив глаза на разбитую мебель. – Слышал я, что в Англии многие вещи иначе происходят.

Герти разозлился. Невозмутимость Муана начинала действовать на нервы. К тому же он ощущал себя в глупейшем и абсурднейшем положении. Как взрослый, пытающийся доказать ребенку, что солнце нельзя схватить ладошкой. Только вот Муан смотрел на него так, словно сам Герти и был заигравшимся ребенком. Это заставляло злиться еще больше.

Ладно, Гилберт Уинтерблоссом, вспомни, что ты деловод, а не болтун. Ты не поддаешься эмоциям, твой разум собран и всегда готов к работе. Факты и цифры – это твое оружие, разящее наповал. Неужели ты не сможешь вывести на чистую воду какого-то дикаря?

Новая мысль пришла ему в голову.

– Ладно же. – Герти вновь заговорил спокойным рассудительным тоном. – Забудем про меня. Муан, ты знаком со Святым Писанием?

– Немного. В архиепископы не гожусь, но кое-что миссионеры нам втолковать успели, пока просвещали.

– Значит, ты и с Новым Заветом знаком?

– Знаком малость, мистра.

Герти потер руки. Это уж беспроигрышный вариант. Сейчас он узнает, по кому из них плачет койка в Бедламе.

– Замечательно. Ну и что же ты можешь мне сказать про Господа нашего Иисуса Христа и рыбу?

Едва ли Муану часто приходилось обсуждать Святое Писание. Однако он не потребовал времени на размышления.

– Это и детям известно. Иисус запрещал своим ученикам рыбу есть, поскольку рыба тянет душу нашу на дно океана искушения, где дьявол ловит ее, подобно рыбаку, а кто сделался рыбой, отринул человеческую бессмертную душу, тому не место на Страшном Суде и…

У Герти даже дыхание перехватило от столь кощунственной трактовки Писания.

– Да ничего он подобного не запрещал! Что ты говоришь такое!

– Об этом вам со священниками спорить, – уклончиво сказал Муан. – Я человек простой, для богословских бесед не гожусь. А только позвольте напомнить, что один из семи смертных грехов есть рыбоедство.

– Чревоугодие!

Муан поднял вверх палец, толстый, как рыбацкая острога.

– Рыбоедство. Писание я наизусть, может, не помню, но только грехи смертные знаю.

– Ах так? Знаешь? Ладно же. Тогда как ты объяснишь, что первые апостолы, Андрей и Петр, были рыбаками? А? Что же это они, выходит, промышляли таким позорным ремеслом?

Довод был веский, и Герти заранее улыбнулся, представляя замешательство простодушного головореза. Однако тот даже глаз не отвел.

– Именно так и было, все верно говорите. До встречи со Спасителем были они рыбаками, а после, усовестившись, пошли за Ним, назвавшись Его учениками, а рыбачество бросили и покаялись в грехах.

Герти чуть не поперхнулся от подобного заявления. Несомненно, Муан что-то путал, но из присущего дикарям упрямства не собирался менять точку зрения. Это раздражало больше всего. Совершенно очевидно, что местная рыба не годится в пищу, однако в силу каких-то причин, вероятно, оторванности от континента и цивилизации, обитатели острова перенесли ее странные свойства на всю рыбу в мире. Причуда человеческого восприятия. Дикарство. Проецирование частности на общее положение вещей. Мириться с этим было неприятно. Впрочем, в данном случае он не сомневался в своей способности переубедить Муана. Или хотя бы сломить его нелепое сопротивление.

– А помнишь ли момент у Луки про рыбную ловлю? – вкрадчиво спросил он у Муана. – Про тонущие лодки?

– Как не помнить… – пробасил Муан простодушно. – Помню.

– Так, выходит, Иисус помогал своей пастве добывать подобную отраву? Ну что же, скажи, Муан.

– Ничего такого он не делал! – отозвался его референт. – Я Библию худо-бедно помню.

– Ладно же. – Герти вспылил, но сдержался. – Ладно… Сейчас.

Библия в его апартаментах нашлась без труда. Была она с потрепанным корешком, с порядком засаленными страницами, но сейчас это было неважно. Герти быстро принялся листать ее, то и дело слюнявя палец…

– Сейчас… Сейчас покажу тебе. Где… Вот! Евангелие от Луки, глава пятая. Пожалуйста.

Он торжествующе сунул Муану книгу под нос, с опозданием подумав, что полинезиец, возможно, не умеет читать. Но Муан умел. Некоторое время он шевелил губами, потом поднял на Герти недоумевающий простодушный взгляд.

– Все верно тут написано, мистра. Мы так и учили.

Этого Герти не ожидал.

– Что значит «так и учили»? – воскликнул он. – Как это – так и учили? Ты читай, тут же все черным по белому написано! Иисус ловил рыбу, так?..

– Мистра, – осторожно сказал Муан, отрываясь от книги, – а вы-то сами Библию читали?

– Множество раз! Сейчас и вслух тебе прочту.

Герти откашлялся и принялся быстро и без интонации читать, водя пальцем по строкам:

– «Однажды, когда народ теснился к Нему, чтобы слышать слово Божие, а Он стоял у озера Геннисаретского, увидел Он две лодки, стоящие на озере; а рыболовы, выйдя из них, вымывали сети. Он приказал им бросить сети и отринуть постыдный промысел, но они лишь посмеялись над Ним. Тогда Он вошел в одну лодку, которая была Симонова, и просил его отплыть несколько от берега и, сев, учил народ из лодки. Когда же перестал учить, сказал Симону: отплыви на глубину, только не закидывай вновь сети свои для лова, ибо рыба есть искушение, искушение есть грех, а грех есть гибель. Симон сказал Ему в ответ: “Наставник! Если я не закину сетей, моя семья будет голодать. Рыба грех, но только грех этот спасает нас от голодной смерти. Я продам рыбу грешникам и куплю пропитание”. Тогда Он ответил Симону: “Забрасывай свои сети. Посмотрим, сколь много греха сможешь ты взвалить на себя”. Рыбаки закинули сети и поймали великое множество рыбы, и даже сеть у них прорывалась. И дали знак товарищам, находившимся на другой лодке, чтобы пришли помочь им; и пришли, и наполнили обе лодки, так что они начинали тонуть. Увидев это, Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный. Ибо ужас объял его и всех, бывших с ним, от этого лова рыб, ими пойманных; также и Иакова и Иоанна, сыновей Зеведеевых, бывших товарищами Симону. И сказал Симону Иисус: не бойся; отныне будешь ловить человеков. Он приказал выкинуть весь улов вместе с сетями, и рыбаки послушали Его. И, вытащив обе лодки на берег, оставили все и последовали за Ним».

Заканчивал чтение Герти уже упавшим голосом. Муан деликатно молчал.

– Уму непостижимо, даже Библию переписали! Но ничего, сейчас я покажу… Где тут Матфей… Ага! Слушай! «Когда же настал вечер, приступили к Нему ученики Его и сказали: место здесь пустынное и время уже позднее; отпусти народ, чтобы они пошли в селения и купили себе пищи. Но Иисус сказал им: не нужно им идти, вы дайте им есть. Они же говорят Ему: у нас здесь только пять хлебов и две рыбы. Он сказал: принесите хлебы Мне сюда, а к рыбе не прикасайтесь, даже если голодны. Рыба дарует видения, что губят душу, обманывая ее, сок рыбы сладок, но яд сокрыт в нем. Тот, кто думает, что погружается в море, подобно рыбе, погружает душу свою в геенну огненную. И велел народу возлечь на траву и, взяв пять хлебов, воззрел на небо, благословил и, преломив, дал хлебы ученикам, а ученики народу. И ели все и насытились; и набрали оставшихся кусков двенадцать коробов полных; а евших было около пяти тысяч человек, кроме женщин и детей. Рыбы же не ел никто…»

Дальше Герти читать не стал. Библия сама выпала из рук.

Стало совершенно очевидно, что провал между знакомым ему миром и Новым Бангором был куда глубже и основательнее, чем виделось ему поначалу. Собственно говоря, здесь имелась самая настоящая бездонная пропасть, которую он поначалу легкомысленно не замечал. Теперь же, очутившись на самом ее краю и ощущая некоторую потерю равновесия, Герти испытывал куда меньшую уверенность.

Дело было не в обычном дикарском простодушии. Не только в нем.

– Уму непостижимо, вы переиначили Священное Писание! На вашем месте я бы порадовался, что на дворе нынче не пятнадцатый век, а то Папа Римский наверняка объявил бы Полинезии крестовый поход с целью изничтожить царящую здесь ересь!

– Писание как Писание. – Муан пожал своими огромными плечами, выражая искреннее недоумение. – Сколько себя помню, всегда такое и было…

– Но это фальшивка! – убежденно заявил Герти. – В настоящем Писании все совсем иначе. Там рыбу потребляют в пищу и не считают это грехом. Я знаю, ты мне не поверишь, но так и есть. У вас в Новом Бангоре установилась какая-то глупейшая ситуация из-за этой рыбы. Но я тебя уверяю, Муан, за пределами острова царит совсем другое представление о ней. Никто ее не боится. Ее едят обычные люди, даже священники, даже лорды!

– Ну конечно, – голосовая палитра дикаря была отнюдь не богата, но ее хватило, чтобы изобразить явственный сарказм, – что же тогда японцы, немцы, австралийцы и прочие так же считают? У нас на острове много приезжих, мистра, и никто не ест рыбу.

– Такого не может быть. Признайся, ты меня обманываешь.

– Чтоб меня Хине-нуи-те-по[93] в свою подземную хижину пригласила, если вру. Даже русские не едят рыбы, мистра. Что здесь, что у себя в Сибири. От них я, между прочим, сказку про золотую рыбу и услышал.

– Что за сказка?

– В прошлом году в порт русский китобой заходил, случилось перекинуться парой слов с командой. Моряки там крепкие, пьют как дьяволы, а вот рыбы в рот не берут. У них строго. Кто-то из них сказку в трактире рассказывал, про золотую рыбку. На берегу моря жили старик со старухой. Старик был ныряльщиком, собирал со дна жемчужниц да моллюсков. И поймал однажды он случайно рыбу из чистого золота. Сама в садок забралась. А дома старуха его со свету давно уже сживала, надо сказать. Достаток ей не тот, дом покосившийся, слуг нет… А откуда достаток и слуги у бедного ныряльщика? Пилила его, как корягу, днями и ночами. Не выдержал он и сварил ей золотую рыбу. А старуха, поскольку была жадна, сама все и выхлебала. Одну ложку съела, и стало ей казаться, что она не жена ныряльщика, а богатая крестьянка. Другую съела и вообразила, что царским указом ее во дворянство зачислили. Третья – и уже графиней себя считала…

– И чем кончилось? – спросил Герти безо всякого интереса, с безмерным унынием.

– Известно чем. Померещилось ей, что она теперь не старуха, а владычица морская. Недолго думая, сиганула со скалы в глубокое море, там ей и конец пришел…

– Занятная сказка, – сказал Герти, поднимаясь. – Ею и закончим. Уже сумерки, а нас, если помнишь, ждет не дождется Скрэпси. Пора начинать, если не хотим провозиться всю ночь. А разговор насчет рыбы закончим, скажем, завтра. Я уверен, что мне удастся припереть тебя к стенке.

Муан только вздохнул.

– Плохое время, мистра, – сказал он. – Ночью в Скрэпси творятся всякие дела.

– Это ничего, – преувеличенно бодрым тоном заявил Герти, беря с серванта револьвер. – Ты прихватил то, о чем я тебя просил?

– Инструмент? – уточнил Муан, похлопав себя по оттопыривающемуся карману. – Известно, прихватил. Только вот я не совсем понимаю, к чему это.

– Поймешь. Если тебя это утешит, считай, что мы идем на ночную рыбалку. И, кстати, лучше бы мистеру Стиверсу быть очень послушной рыбкой!..

* * *

Скрэпси.

Одно только это слово напоминало Герти скрежет когтистой лапы по дереву. Скр-р-р-р-рэпси. Произнося его, он ощущал потребность сплюнуть, словно слюна во рту, пропитанная злой энергией этого слова, делалась ядовитой. За все время своего пребывания на острове он ни разу не был в Скрэпси, хоть и знал, где расположен этот ядовитый осколок, глубоко вонзившийся в тело Нового Бангора.

Скрэпси…

На пороге дома Герти испытал миг сомнения, дернувший его за полу плаща. Еще не поздно было позвонить в Канцелярию. Взять эбонитовый наушник телефонного аппарата и через несколько секунд услышать в нем мурлыкающий голос мистера Шарпера. Снять с себя ответственность. Переложить дело Стиверса в чужие, очень крепкие и холодные руки. Но миг прошел, Герти задавил в себе эту крохотную язву слабости. Страх остался, но у него не было единого средоточия, он был расколот на множество частей и блуждал по всему телу в токе крови, отчего Герти немного трясло.

Ночь словно нарочно явила им свой самый подходящий лик. Луну, обычно ясную и спелую, затянуло тучами, да так, что она превратилась в тусклое грязное пятно, в бледную язву, виднеющуюся сквозь бинты. Разыгрался ветер. Он яростно гремел оконными ставнями, пытаясь высадить стекла, грохотал на крышах, терзал жилы гальванических проводов и гасил фонари. Ветер завывал в печных трубах и терзал обрывки газетных листов.

Хорошая ночь для двух джентльменов, желающих совершить необременительную прогулку.

Однако этой ночью ни Муан, ни Герти не походили на джентльменов.

Муан по настоянию Герти оделся в свои старые обноски и сразу сделался похож на крайне подозрительного бродягу. Не хватало только каторжного клейма. Собственное перевоплощение потребовало куда больше усилий. Как выяснилось, распоряжение на счет одежды Муан выполнил самым тщательным и ответственным образом. Даже, как сначала показалось Герти, немного переусердствовал. Едва развернув сверток с одеждой, Герти едва подавил желание немедленно вымыть руки.

Рубаха походила на ком ветоши, которым кто-то последние два-три года подтирал текущую бочку с варом, не говоря уже о том, что болталась она на Герти, как парус. Штаны были грубы, и в них зияло такое количество прорех, что Герти всерьез обеспокоился судьбой их предыдущего хозяина: судя по всему, его расстреляли дробью. Материал башмаков определить было попросту невозможно: замаранные сверх всякой меры, стоптанные до крайней степени, с остатками истлевших шнурков, они являли собой столь печальное зрелище, что не возникало и мысли, будто это предмет человеческого гардероба, скорее мумифицированные останки крупных грызунов.

Но сложнее всего оказалось с плащом. Сохранивший относительную целостность, этот плащ был бы всем хорош, если бы не отчаянная вонь, которую он распространял вокруг себя. Вонь эта была невообразимая, в ней соединились все неприятные запахи мира, от смрада кошачьей мочи до тяжелого духа керосина. Помимо того, плащ был прилично замызган и оборван.

– Костюм решительно удался, – подвел итог Герти, рассматривая детали своего нового гардероба. – Но у меня есть сомнения, достаточно ли плох Скрэпси, чтоб появляться там в подобном виде? Меня будет мучить совесть, Муан. Возможно, там обитают отцеубийцы, поджигатели сиротских приютов и государственные изменники, но не чрезмерную ли жестокость по отношению к ним я проявлю, если заявлюсь в Скрэпси в подобном одеянии?..

Пробить сарказмом толстую шкуру Муана было не проще, чем потопить стрелой с кремневым наконечником канонерскую лодку.

– Эта шкура воняет, да только она может спасти вашу собственную, мистра. Помните об этом. И ведите себя, как я сказал. В глаза никому не глядите, а если взглянете, то так, чтоб собеседника до костей проняло. Говорите отрывисто, скупо. Болтунов в Скрэпси не любят. Этак мы с вами можем сойти за парочку здешних жителей, достаточно паршиво выглядящих, чтоб их задирать.

Готовясь к своей новой роли, Герти перепачкал волосы печной сажей, взлохматил их, а за шиворот сыпанул рыбьей чешуи. Образ получился удачным. По крайней мере, взглянув на себя в зеркало, он убедился в том, что перевоплощение прошло как надо. На него смотрел немолодой и весьма хмурый тип самой не располагающей наружности, при одном взгляде на которого хотелось найти поблизости взглядом полицейский шлем. Не возникало и мысли, что подобный субъект может служить в столичной канцелярии мистера Пиддлза, да еще и считаться блестящим молодым специалистом.

Нечего и думать было поймать кебмена в таком облачении. Им с Муаном пришлось тащиться через весь город пешком, тщательно обходя освещенные места, так что к тому моменту, когда они оказались в Скрэпси, ноги Герти уже порядочно гудели.

Скрэпси проглотил их, как глубоководная рыба глотает наживку, мгновенно и резко. Не было ни таблички, приветствующей посетителей, ни какой-нибудь арки. Просто Скрэпси внезапно оказался вокруг них со всех сторон, и Герти почувствовал зловоние, исходящее из его брюха.

Старый Клиф, по которому они шли прежде, тоже не походил на Пикадилли, особенно подобной ночью. Дома там жались друг к другу, точно шеренга нищих, выстроившихся в очереди на общественные работы. Люди были измождены, угрюмы и напоминали издалека обернутые рогожей кули, которые кто-то в беспорядке разбросал по улице. В ночную пору Клиф делался неприятен, страшен. Знакомые Герти улочки совершенно преображались, скидывали свое дневное облачение, открывая совсем иные черты, которых избегал даже глаз, точно опасаясь порезаться.

Пропадали нищие, монотонно звенящие медяками в кружках, исчезали из дешевых пабов студенты. Мастеровые и докеры, успев закончить ужин, уходили по домам, и теперь об их существовании можно было узнать только по едва тлеющим огонькам в окнах. Крикливые домохозяйки покидали улицы. Ночью в Клифе собиралась совсем иная публика.

– Нау маи[94] в Скрэпси, мистра.

Герти не заметил, как они пересекли невидимый водораздел. А заметив, мгновенно онемел от ужаса. Ему показалось, что неведомая сила, схватив его, окунула в жижу. Но это был не океан. Скорее, зловонное, полное серых помоев болото, в котором, вперемешку с гниющими хрящами и затхлой тиной, плавали юркие алчные паразиты.

Они вошли в Скрэпси.

Дома почти не переменились. Едва держащиеся на своих осевших фундаментах, оплывшие, покосившиеся, глядящие слепыми, никогда не знавшими стекол окнами, они пугали – но не так, как люди, что здесь обитали. Жители самого дна болота по имени «Скрэпси». Полуразложившиеся куски плоти, сохраняющие вертикальное положение. Бесформенная дрянь, которую кто-то из злого умысла наградил сходством с человеческим существом.

Некоторое время Герти, до самого носа запахнувшись в свой отвратительный плащ, глядел по сторонам, пытаясь сообразить, в какой же момент их проглотил Скрэпси. Еще минуту назад они шли по Клифу, вонючему, наглому, бедному, но все же привычному в своем постоянном уродстве Клифу, и вот…

На углу копошился нищий. Герти сначала показалось, что это гигантская личинка неизвестного насекомого – видны были лишь клочья шерсти, гнилой ткани и сена, под которыми угадывалось какое-то движение. Герти расслышал что-то вроде ритмичного хрипа или стона и, лишь почти поравнявшись с отвратительной кучей, узнал в нем мотив «Зеленых рукавов»[95]:

Я для тебя дышал и жил,

Тебе по капле отдал кровь,

Свою я душу заложил,

Чтоб заслужить твою любовь!

На поверхности показалось человеческое лицо. Нет, понял Герти, это когда-то было человеческим лицом. Изъязвленная кожа походила на тронутый гнилью сыр, местами она потрескалась, и, когда нищий гримасничал, из трещин сочилась сукровица. Гноящиеся глаза совершенно потеряли прозрачность, сделались алебастровыми, бесцветными. Багровые веки, усеянные, точно отъевшимися пиявками, мясистыми папилломами[96], уже не могли полностью прикрыть их.

– Эй, добрые господа! Поделитесь со старым Иллом своей сегодняшней удачей! Ну же!.. – Нищий закашлял, внутри его сморщенного, укрытого клочьями тела словно хлюпал и рвался мешок, полный коровьей требухи. – Или дайте пососать рыбий хвостик!

– Не останавливайтесь! – шепотом бросил Муан. – Это Илл, здешний попрошайка. Сам он не опасен, только потеряем время. И не вздумайте доставать деньги. Сверкнете монетой – и не успеете дойти до поворота, как вам раздробят палицей затылок.

Герти совершенно точно не собирался останавливаться. Даже прибавил шагу. Однако нищий, вероятно соскучившийся по общению на своем углу, решил не упускать собеседников.

– Господа! Добрые господа!

Груда тряпья, которая была его телом, принялась ворочаться. Когда он отделился от стены и выкатился на улицу, раздался тревожный металлический скрип, а вместе с ним еще множество звуков, природа которых была неясна. Нищий катился на тележке, крутя скрюченными коричневыми пальцами ее скрипящие колеса. Нижнюю часть его тела, необычно раздувшуюся, укутывали клочья, когда-то бывшие, по всей вероятности, пуховыми одеялами, старыми куртками и обыкновенным тряпьем. Из-за этого он казался пауком с разбухшим брюшком, скользящим по дороге.

– Пенни за историю, добрые господа! Старый Илл сегодня дешево продает свои истории! Не угодно ли услышать мою лучшую? Она всем нравится, джентльмены, со всего Нового Бангора приходят люди, чтоб ее послушать. Я ведь был одним из тех, кто подавлял бунт на плантации «Уайтбэй». Да, джентльмены, это было десять лет назад!.. Проклятые полли, черны, как черти…

Герти оставалось лишь поблагодарить царившую в Скрэпси темноту, благодаря которой нищий не разглядел как следует Муана. Но вот на глухоту самого Муана уповать не следовало. Знакомый с царящими здесь нравами, Герти не без оснований опасался, что Муан, сохранявший обычно истинное хладнокровие, вытащит из кармана уродливый зазубренный кинжал и попросту перережет старику горло.

– Веселые были деньки, знаете ли… Чернокожие взбунтовались, подожгли хозяйское бунгало и склады кокосовой копры. Надсмотрщики удрали на лодке, вовремя сообразили, куда дует ветер, но вот пара сотен фунтов стерлингов улетучились вместе с дымом от складов. Обиделись на кормежку, чертовы обезьяны. Ух и большие у них животы… Жрать любят, а работать не желают. Ну мы им и всыпали! Нет, старый Илл «бобби» не был, никогда не любил таскать бляху да ремень. Да и кто бы потащил полицию на плантацию? Собственность, известно, частная, там хозяин распоряжается. Наняли нас, две дюжины парней со всего Клифа. Мы тогда крепки были, как килевые доски, да и страха за нами не водилось. Собрали нас в отряд, значит, каждому обещали по кроне до и кроне после, да еще по кварте рома в промежутке. Мы – это, значит, я, Рэндон Фолкс с «Южной каракатицы», Тив Мак-Рейди, Саак по кличке Бычий Слепень, одноглазый Айк и прочие… А главным между нас хозяин плантации поставил Атрика Бенча. Ох и здоровый же был подлец… Одним ударом меньше четырех зубов не вышибал, такой уж был человек. Короче говоря, нам океан был по колено, ну а после того, как раздали ром…

Как ни пытался Герти увеличить шаг, старик катился за ними на дребезжащей, укрытой дерюгой тележке и не закрывал своего покрытого язвами рта. Он так торопился выложить свою историю случайным прохожим, точно что-то жгло его изнутри, выпихивая наружу слова.

– К плантации мы подошли на трех вельботах в сумерках. Снасть припасли заранее. Дубинки, багры, кастеты, плети, кое-где и ножи мелькали. Сами знаете, как с этими чернокожими работать надо. Если с ними сюсюкать, они тебе на шею сядут, а если врезать промеж глаз, быстро гонор теряют… Высадились мы, и началась потеха. Двум или трем, самым проворным, головы проломили, но то, можно сказать, случайно вышло. Знаете, как оно в молодости, особенно когда ром вместо крови плещется… Задору в нас было прорва. Хрусть! Хрусть! Запросто, как орехи. Где сейчас те силы, а, джентльмены? – Старик залился визгливым смехом, который, впрочем, быстро иссяк. – Полли быстро смекнули, что их вечеринка закончилась. Один схлопотал полный живот дроби, да и сам виноват. Еще парочка получила по второй улыбке над кадыком. Когда работаешь, без этого никак. Но из озорства мы никого не убивали и не калечили, нет, джентльмены. Каждый полли – это деньги. Убьешь или покалечишь – и кто будет копру собирать вместо него?.. Так что мы особо и не губили никого. Прошлись по острову из конца в конец, задали чернокожим жару, на том все и кончилось. Не успели догореть остатки бунгало, как чернокожие уже торчали на коленях, как статуи, ждали приказаний. А вот плачено нам было не только за это. Хозяин приказал принять меры, чтоб подобное не повторилось. Не на его плантации. Нет уж. Мы и с этим справились. Главный наш, Атрик Бенч, имел на этот счет опыт. Он уже лет пять как курсировал по всей Океании, помогая то здесь, то там. Да и остальные не в университетах жизни учились.

– Очень захватывающая история, – сдавленно пробормотал Герти. – В следующий раз мы обязательно дослушаем ее. Но сейчас мы с приятелем немного спешим.

– Не спешите, добрые господа, история уже почти рассказана. – Нищий улыбнулся, выкатив свои белесые незрячие глаза. – Хорошая история сродни хорошему пирогу. Он не любит спешки и не любит, когда его забывают в печи. А еще на хороший пирог сверху кладут вишенку… Так вот, про плантацию «Уайтбэй». Мы быстро там закончили. Нашли трех заговорщиков и вздернули их прямо на кокосовых пальмах. Только языки из черных пастей вылезли. А самое интересное Атрик Бенч придумал для колдуна. Да, мешался среди полли один выживший из ума старик, все тряс погремушками да вопил на разные голоса. Прилично воду взбаламутил. Ну Атрик Бенч и придумал для него самое забавное. Не без выдумки был человек, земля ему пухом… Загнал колдуна в бочку из-под масла, а под ней разжег костер. Попляши-ка! И колдун плясал… Мы чувствовали запах паленого мяса, чувствовали дым его медленно сгорающей плоти. Это длилось долго, много часов. Может быть, целый день. Мы выстроили всех полли, чтоб они это видели. Колдун танцевал перед своими духами в последний раз. Жуткое зрелище, добрые господа. Сперва он танцевал молча, кусая губы. Но когда из губы полилась кровь, колдун стал выкрикивать слова. Чертово обезьянье наречье… – Нищий сплюнул на мостовую синеватой жижей. – Мы хохотали и подбадривали его. Я, помню, сидел на ящике с галетами и болтал ногами, наблюдая за всем этим. Саак по кличке Бычий Слепень сперва глядел, потом сплюнул и пробормотал: «Да к дьяволу все это. Надоело. У меня в голове только хлебный пудинг». А вот чернокожие… Они обмерли так, словно их всех паралич разобрал. Потом мы узнали, что это были не просто слова. Это было какое-то древнее полинезийское проклятье. Из самых страшных. Тех, что требуют жизни самого заклинателя. А старик… Ну, когда он закончил танец, уже встала луна. Последний час он больше вопил от боли, чем кричал, а под конец не мог даже кричать, я так думаю, лопнуло от напряжения что-то в горле… В общем, он свалился в свою раскаленную бочку, в которой весь день плясал, и мы услышали треск лопающейся кожи, и еще шипение, с которым запекалась его кровь, и запах паленых волос, и…

Нищий замешкался, голос на несколько секунд изменил ему. Когда он заговорил снова, в его голосе уже не слышалось пьяного бахвальства. Он стал приглушеннее.

– Мы вернулись в Новый Бангор и думать про это забыли. Один чертов жареный полли, что о нем думать?.. Впрочем, я еще неделю не ел ростбифа после этого случая. Но мы забыли. А потом вспомнили. Первым вспомнил Саак по кличке Бычий Слепень, где-то через год после этого случая. Хотя на самом деле, может быть, он даже толком не успел вспомнить. Он пил с ребятами в «Дубовой затычке», когда все случилось. Здоровый был парень, мог выхлебать три галлона пива, прежде чем свалиться под стол. Так вот, он вдруг захрипел, выпучил глаза, и из носа у него пошла кровь. Умер он через минуту, быстрее, чем кто-то успел кликнуть врача. Выглядел он страшно. Голова будто бы распухла, а глаза торчали из орбит, как пробки в бутылках шампанского. Все были поражены. А вот фельдшер, который делал покойнику вскрытие, удивлен не был. Да, добрые господа, он был в бешенстве. «Какой омерзительный трюк! – кричал он. – Что за шуточки? На кой черт, скажите, вам вздумалось засовывать ему в голову хлебный пудинг?» Представьте себе, череп старика Саака и в самом деле был битком набит чертовым хлебным пудингом. Еще свежим. Буквально нафарширован, вот ведь штука, а. Врач решил, что мы ради какой-то идиотской шутки напихали мертвецу пудинга в голову. А мы ничего такого не делали, это уж я точно могу сказать. Да и как бы мы это сделали? Через нос?..

– Отстаньте вы с вашей историей! – крикнул Герти, делая еще одну попытку отвязаться от сумасшедшего старика.

Но, удивительное дело, тот двигался не медленнее них, несмотря на свою скрипучую тележку. Огромный паук, приплясывая, неотступно преследовал их, оставляя за собой на брусчатке клочья соломы и завшивленного тряпья.

– Потом был Тив Мак-Риди. Когда колдун исполнял последний танец на своей сковородке, Мак-Риди ковырял спичкой в зубах. Ирландцы обычно народ простой, но с характером. А он был флегматик, и плевать ему было на все это представление. Так вот, Мак-Риди вдруг куда-то пропал. Поговаривали, он нанялся на американский корабль и отбыл куда-то на Карибы. Скатертью дорожка, по такому сухарю едва ли кто-то скучал бы. Я бы про него и не вспомнил, если бы спустя пару лет, уже после случая с Сааком, не пришло от него письмо. Марки были нью-йоркские, я таких раньше не видел. И почерк Мак-Риди, только прыгающий и острый – будто, пока он писал, ему всаживали пяток шил под кожу. А писал он про то, что у него начали расти зубы. На пятом десятке лет. Ему бы радоваться, свои-то давно разбросал по кабакам от Шанхая до Портсмута. Только штука в том, что зубы у него начали расти везде. Не только во рту. По всему телу. Из костей начали лезть зубы. Резцы, коренники, клыки… Они пробивались сквозь мышцы и плоть один за другим, на руках, ногах, по позвоночнику, из грудины, даже из головы. Это сводило его с ума. Представьте, добрые господа, будто у вас режется зуб. У него резались одновременно десятки их. Врачи шарахались от него, как от прокаженного. Какой-то дантист попытался их рвать, да вышло еще хуже, кости не выдерживали. Кальциума вроде как не хватало или как его… Через месяц после того, как это началось, Мак-Риди уже не мог спать от боли. Она сводила его с ума. Он окостеневал, покрывался со всех сторон зубами. Говорить он уже не мог, рот его не закрывался из-за зубов. Он был похож на чудовище, ощетинившееся тысячами клыков. Иногда ему казалось, что зубы растут даже внутри его черепа, постепенно вгрызаясь в мозг. Опиум, который он добывал, не помогал ему, а потом не стало и денег на него. Его письмо было прощальным посланием. Мак-Риди собирался, дописав его, выпрыгнуть из окна. Судя по тому, что с тех пор прошло двадцать лет и больше писем не приходило, он сдержал свое слово. Этого у ирландцев не отнять…

– Хватит! – взмолился Герти.

Но старика было не остановить. Он продолжал бормотать, тараща глаза, и казалось, ни одной силе не удастся прервать его безумный рассказ, в котором, видимо, наркотические грезы смешались со старыми воспоминаниями.

– А ведь я еще не рассказал вам про Атрика Бенча. Ему пришлось хуже всех. Знаете, что он ляпнул, когда старик только начинал танцевать? «Клянусь своими погремушками, ну и лихо же он отплясывает!» И знаете что…

Больше Герти вынести не мог. Вытащив из кармана первую попавшуюся монету, он швырнул ее нищему. Илл с неожиданной проворностью ее подхватил. Мгновение, и металлический кружок исчез в окружавшем его тряпье.

– Ох, спасибо, добрые господа! Спасибо за великодушие. В благодарность позвольте-ка показать вам это. Обычно я беру по два пенса за просмотр, но уж вам-то, за такую щедрость…

Одним движением нищий сорвал со своего туловища покровы, как сдергивают ткань с уже законченной скульптуры. С какой-то неуместной и в то же время стыдливой торжественностью. Герти не хотел экономить два пенса, глядя на то, что там у него, даже попытался отвернуться. Но что-то, замеченное им краем глаза, заставило голову повернуться в ином направлении.

Это было…

Герти закричал бы, если бы мышцы груди вдруг не парализовало, стиснув легкие в стальной клетке.

Того, что он увидел, не могло существовать. Но каким-то образом он мгновенно понял, что все это не было мистификацией или дурной шуткой. Не было трюком или хитрой иллюзией.

У старого Илла и в самом деле не было ног. Зато было кое-что другое.

Столько всего, что это могло бы компенсировать утраченные конечности – если бы не было столь омерзительным и беспомощным. Бедра его были раздуты, как у больного водянкой, отчего туловище выглядело еще более сухим и сморщенным. Из бедер его росло не меньше дюжины конечностей, и ни одна из них не была человеческой. Герти разглядел топорщащиеся суставчатые лапы, зеленые и покрытые хитиновой щетиной, которые могли принадлежать разве что огромному богомолу. Лошадиные ноги с потертыми копытами. Мясистые щупальца какого-то моллюска с жадными ртами алых присосок. Лапы ягуара с высовывающимися и прячущимися когтями. Что-то еще. Еще более отвратительное. Что-то, при виде чего в глубинах разума, укрытых вечной тенью, начинали шевелиться, выбираясь на поверхность, леденящие душу образы. Что-то кошмарное.

– Как вам? – спросил, ухмыляясь, Илл. Он был немного смущен, но в то же время и определенно доволен произведенным эффектом. – Прилично ведь смотрится? Вот он, мой подарок от колдуна. А знаете что, я с ним уже, пожалуй, и свыкся. Поначалу было тяжело, я ведь на всем этом ходить не могу. Да и с обувкой, знаете ли, сложновато… А потом пообвыкся. Живут же люди и вовсе без ног… Ну, доброй вам ночи, господа. Доброй ночи.

Укутав свое обезображенное тело в рванину, Илл развернулся и покатился в другую сторону, уже не торопясь. Герти расслышал, как он негромко напевает «Зеленые рукава».

Я для тебя дышал и жил,

Тебе по капле отдал кровь…

– Пойдемте-ка, мистра. – Муан положил тяжеленную руку Герти на плечо. – Нечего здесь торчать.

– Этот… это… Ты видел это, Муан? Ты ведь видел это?

– А чего ж тут не видеть, – отозвался полинезиец. – Это же старый Илл. Он своими фокусами тут давно всем известен. Заливала и болтун. Поговаривают, всю эту историю с колдуном он сам и выдумал. Кто такого трепача на серьезное дело бы брал? Брешет, я думаю. Не подавлял он никаких бунтов на плантациях.

– Тогда как это возможно? Это ведь немыслимо! Как…

– Говорят, имелась за ним привычка по докторам ходить. Тем, что нанимают людей с улицы для всяких своих делишек. Знаете, для тех, что в больнице не провернешь. Ну и тут уж как получается… Иллу вот повезло меньше прочих. Но мало ли о чем на улицах болтают, мистра. И давайте-ка торопиться, а то следующая встреча может оказаться еще менее приятной. Здесь по ночам не только болтуны шляются.

Замечание было верным, в этом Герти убедился быстро. Чем глубже они проникали в сумрачные владения Скрэпси, тем более зловещие люди попадались им по пути. Здесь не было безобидных и шумных пьяниц, как в Склифе, или подвыпивших студентов, задирающих друг друга. Здесь каждого редкого прохожего провожали взгляды нескольких пар глаз, и глаза эти впечатлительному Герти казались равнодушными холодными ружейными дулами. Здесь он не был человеком. Не был существом с бессмертной душой, тем, кем он привык себя считать. В этом дрянном океане, полном нечистот, ядов и испражнений, он был даже не рыбой, а планктоном, крохотным беспозвоночным существом. Которому позволено существовать ровно до того мгновения, когда со дна, стряхнув с себя песок, не поднимется настоящий хозяин здешних мест и не откроет пасть, полную колючих мелких зубов…

За все время, которое они шли, Герти тысячу раз возблагодарил небо за то, что рядом с ним есть Муан. Даже под защитой оборванного плаща он не чувствовал себя тут в безопасности. Муан одним лишь своим видом отодвигал в сторону прохожих, включая тех, что двигались им наперерез, явно с недобрыми намерениями. Он умел посмотреть на человека так, что тот вздрагивал, стискивал зубы и торопился отойти в сторону. К словам он прибегал изредка, да и то старался их экономить.

– Иди-ка ты домой, тейна[97], – сказал он какому-то нехорошему человеку, уже собиравшемуся задеть Герти плечом и явно сжимающему что-то в кармане, едва ли расческу. – Ночь нынче темна. Немудрено упасть и пораниться.

– Не темнее тебя, трубочист, – процедил в ответ тот, внимательно разглядывая полинезийца и все еще держа руку в кармане.

Муан улыбнулся. От этой улыбки даже Герти на миг стало нехорошо. От нее веяло чем-то очень дурным и опасным, как от предупреждающей надписи на тифозном бараке или свежего отпечатка тигриной лапы на мягкой земле. Очевидно, нехороший человек ощутил нечто похожее. Выругавшись сквозь стиснутые зубы, он поспешил отвернуть в сторону.

Несколько раз к ним подходили проститутки, при виде которых Герти делалось дурно. Грязные, оборванные, с морщинистыми лицами и жадными, блестящими даже в ночи глазами, они производили до крайности отталкивающее впечатление. От них несло мочой и дрянными дешевыми духами. Но они, по крайней мере, не были очень навязчивы. Убедившись, что этих двух в Скрэпси привела не похоть, проститутки спешили дальше. Ночь только начиналась, и они торопились не упустить свою возможность.

Порой приходилось миновать целые компании, и всякий раз у Герти возникало ощущение, что они с Муаном проходят прямиком сквозь стаю голодных, но все еще осторожных гиен. Вслед им неслись грубые колкости, смешки и уличная ругань, столь же ядовитая, сколь и незатейливая.

– Смотри, куда ползешь, рыбий пузырь!

– Эй, джентльмен! Который час, не скажешь? А то я где-то свои золотые часы потерял! Ха-ха-ха!

– Сворачивай сюда! Отсыплю лучшей чешуи в городе. Смотри, блестит – свежая, значит… Что, не хочешь? Ну и проваливай к черту!

– Плащик-то не одолжишь? Хороший, я смотрю, у тебя плащик. Даю кошачий хвост, хороший тумак и гороховый бздых! Не продешеви!

Револьвер в кармане плаща, прежде казавшийся Герти надежным и тяжелым куском металла, теперь успокаивал не более, чем старая подкова. Герти хорошо представлял, что здесь, в Скрэпси, даже полдюжины пуль не могли гарантировать безопасности. Скорее, напротив. Достаточно было представить, как всколыхнется Скрэпси, услышав выстрелы, и какая еще дрянь, привлеченная шумом, выползет из своих нор…

– Долго еще нам идти? – спросил он украдкой Муана, невозмутимо шагающего рядом.

И сердце его скакнуло от радости, когда тот ответил:

– Да нет, мистра. Считайте, уже и пришли.

* * *

Герти никогда прежде не доводилось бывать в притоне, но некоторое представление о заведениях такого рода он все же имел.

В прошлом ему не раз приходилось читать детективные новеллы, в которых притон выступал частой, едва ли не обязательной декорацией. Именно в притонах, как правило, скрывались самые отпетые негодяи, именно туда рано или поздно приходилось направляться отважным сыщикам Скотланд-Ярда или частным детективам. Герти знал, что его там ждет. Знал он и то, что притон окажется местом до крайности мрачным, опасным и темным.

Поэтому в первый момент был даже немного разочарован, слишком уж обыденно и просто все вышло. Муан постучал тяжелым, как гиря, кулаком в непримечательную дверь двухэтажного домишки, примостившегося в середине улицы, серого и покрытого, как паршой, бесчисленными слоями облезающей краски. Никто не спросил у него пароля, да и стук не походил на секретный. Просто дверь, царапнув нервы ржавым скрипом, отворилась, пропуская их внутрь.

Темнота, царившая внутри, была особого рода – липкая и теплая, она напоминала прикосновение давно не мытого тела. Воздух был застоявшимся, затхлым, как в норе дикого животного, и пах одновременно множеством самых отвратительных вещей: плесенью, гнилым деревом, каким-то жирным варевом, помоями, землей и скверным, дерущим горло табаком.

– Заплывайте, – буркнули из этой темноты не самым приветливым тоном.

И Герти покорно шагнул вслед за Муаном.

– Кто такие?

Он и пикнуть не успел, как в лицо ему, больно щелкнув по подбородку, уперся уродливый и грязный ствол лупары[98]. От него кисло пахло сгоревшим порохом, и Герти, забыв на миг все, что привело его в это мрачное место, подумал о том, что сталось с тем человеком, который не смог придумать подходящего ответа на этот неказистый вопрос. Быть может, пятна коричневой плесени, обильно изукрасившие притолоку, были тем, что помещалось в голове предыдущего посетителя? И наверняка там был не хлебный пудинг…

– Свои, не трепещи плавниками, – буркнул Муан, хмурясь. – Я был тут вчера, забыл? Брал две рыбки. А этот шпрот со мной.

Герти изучили, быстро и профессионально, как кухарка изучает взятую с прилавка подозрительную курицу.

– Странный тип, – медленно сказал охранник, все еще не отнимая от лица Герти свое уродливое оружие. – Не видел его прежде. Тиной от него несет как будто.

Герти прочистил горло. Кажется, пришло время вспомнить позабытый сленг кокни и надеяться на актерскую импровизацию, в которой он немного поднаторел еще в университете. Правда, там ему обычно приходилось разыгрывать короткие пантомимы и рождественские сценки, и ценой за оплошность не были размазанные по стене мозги. Он прочистил горло.

– Эй, приятель, убери-ка свою дудку от моего носа! Я не играю на таких инструментах! Кысь-брысь!

Человек с ружьем осклабился.

– Вот как? Тогда зачем пожаловал? Рыбкой побаловаться захотелось?

– Нет, дубина-скотина, я слышал, что здесь дают благотворительный обед в честь Ее Величества! Давай, убери эту штуку… Я здесь за рыбой. И, черт возьми, я надеюсь, что в вашей дыре найдется приличная рыба, а не те потроха, что скармливают уличным котам!

Кажется, это произвело некоторое впечатление. По крайней мере, когда Герти мысленно досчитал до пяти, его голова все еще оставалась на плечах – добрый знак.

– Так ты, значит, большой специалист по рыбной кухне?

– Я-то? Слышь, малёк. – Герти позволил из себя нарочито дерзкую ухмылку, гадая, не окажется ли через мгновенье эта улыбка украшением стены. – Да я филе из осетрины ел еще до того, как ты с горшка слез.

– Что-то чешуи на тебе не видать, приятель. – Ствол лупары, помедлив, сполз вниз, отчего у Герти обмерло сперва сердце, затем печень, а потом желудок.

– Хорошо бреюсь, – бросил он, поправляя плащ и чувствуя некоторое удовлетворение от того, что добавил в здешнюю атмосферу дополнительную нотку зловония. – И тебя побрить могу, начиная с языка. Ну так как?

– Не пузыри попусту. Заплывай, треска.

Герти отчего-то ожидал, что притон окажется чем-нибудь вроде лондонского клуба, только проникнутым тленом и грязью. Однако вместо множества отгороженных кабинетов он обнаружил внутри одно большое помещение с просевшим низким потолком, закопченное и уставленное широкими, как в пабе, скамьями. Рыбой пахло так, будто прямо здесь, за стеной, располагалась фабрика по разделке, но впервые в жизни этот запах показался Герти столь тягостным и мерзким, почти невыносимым.

Посетителей оказалось не так уж и много, едва ли с десяток человек. Ни один из них не повернулся на звук открывающейся двери, и Герти почти мгновенно понял отчего. Все они, грязные, всклокоченные, опустившиеся, находились в состоянии глубокого, как океан, наркотического опьянения. Кто-то приник головой к столу, пуская слюну, кто-то, отвалившись к стене, бессмысленным рыбьим взглядом водил по сторонам. Кто-то и вовсе лежал на полу, но, судя по всему, его сотрапезники ничуть за него не переживали.

Здесь не было сладковатого запаха опиума, не звенели бутылки. Только рыба. Это было похоже на какую-то извращенную модернистскую пародию на ресторан рыбной кухни.

На грязных, захватанных руками тарелках лежала рыба. Столы были засыпаны чешуей и рыбьими головами, взгляды которых казались не более осмысленными, чем у самих едоков. Кто-то рвал пальцами податливое рыбье мясо и запихивал его в рот, жадно урча. Другие непослушными губами обсасывали кости. На глазах у Герти человек в драном пиджаке, отвалившись от стола, запрокинул голову и стал пускать пузыри из слюны. Поразительно, но в этот момент он и в самом деле выглядел как рыба. Огромная рыба, на которую натянули человеческую одежду и выволокли на сушу.

И он, и все прочие.

Они казались… Герти задохнулся от отвращения. Плавающими. Как если бы их рассудок был оторван от тела и погружен в жидкую среду. Океан. Безбрежные водные просторы. Шелест волн. Прекраснейшая симфония, которую океан – самое древнее существо на планете – исполнял для истинных своих слуг. Герти замутило. На краткий миг он ощутил нечто похожее. Чувство безграничной свободы. Ласковое прикосновение воды. Легкую щекотку густых водорослей.

Это было омерзительно. И чарующе. Как будто он одновременно прикоснулся к самой возбуждающей и самой гадкой вещи на свете.

Они и в самом деле плыли. Освобожденные рыбой, они окунулись в невидимый океан собственных эмоций, и теперь их вели в неведомую сторону потоки никому не известных течений.

Герти глядел на них, не в силах оторваться от этого жуткого полотна, которого, кажется, коснулся Иероним Босх собственной персоной. Люди-рыбы. Люди – обитатели океана. Люди, ставшие чем-то другим.

Иллюзия была столь полна, что Герти стало казаться, будто сходство между людьми и рыбами еще более глубокое, чем это возможно. В прорехе рубахи одного из едоков ему померещился перламутровый блеск рыбьей чешуи. Ужасный, мучительный морок. Глаза другого утратили радужку, став по-рыбьи прозрачными. У третьего словно бы между грязными всклокоченными волосами угадывались жесткие рыбьи гребни…

– Не пяльтесь, мистра, – шепнул Муан. – Невежливо. Сворачивайте к стойке.

– Какой еще стойке?

– Матау. Направо. И держитесь попроще.

Стойка здесь, и верно, была. Она выглядела пустой – никаких бочонков с пивом, никаких бутылок. Зато имелся бармен: тощий, настороженно глядящий мужчина в парусиновом жилете, с прилипшим к губе окурком. Когда он открыл рот, блеснул металл – добрая половина его зубов была железной.

– А, ты. Помню. Как тебя… Меани? Муно?

– Муан.

– Помню. Брал рыбешку вчера. Понравилась?

Муан изобразил на лице блаженство. Несмотря на ограниченные мимические возможности, гримаса получилась достаточно убедительной.

– Еще бы не помнить. Отличный товар, Щука, всю ночь плавал.

– То-то. У меня без обмана. А это что за тип?

– Этот со мной. Я ему рассказал про твою рыбку. Тоже хочет отведать.

Герти попытался опереться о стойку с самым непринужденным и естественным видом. Как если бы был в подобных заведениях не раз.

– Давно ищу хорошей рыбы. Нет нынче хорошего товара. Недавно взял на пробу, оказалась дрянь. Чувствовал себя так, будто в ночном горшке у шотландского пастуха плаваю.

Щука одобрительно сверкнул зубами. Был он молод, не старше самого Герти, но держался так, будто был не меньше чем губернатором. И верно, чем-то похож на щуку. Резкий в движениях, тощий, хищный, и взгляд стелющийся, с ленцой…

– Много понимаешь в рыбной кухне, живец? Тогда устраивайся поудобнее. Здесь тебе мормыш не продадут. Чего изволят господа? Корюшки? Свежая, высохнуть не успела.

Герти поморщился с видом записного ресторанного обозревателя, которому предложили холодной овсянки.

– Ты это брось, Щука. Корюшка для безусых юнцов, которым лишь бы на мелководье поплескаться. Нет, брат, корюшку нам не предлагай. Открывай садок пошире!

Этим он заслужил исполненный уважения взгляд хозяина.

– А ты и верно знаток, я вижу. Ну что же, желтого окуня тогда?

– Уже лучше. Но не по мне. Не люблю пресное. Я так считаю, рыба без соли – это как девчонка без доек. Еще что есть?

– Марлин?

– Может быть. – Герти вяло ковырнул пальцем заскорузлую стойку. – Но не сегодня. Ты не бойся, деньги имеются. Хочется вкусной рыбки. Понимаешь? Вкусной.

– Вкусной?.. – Щука прищурился, и тон его голоса сделался благожелательным и уважительным, как у официанта из лучшего ресторана. – Балык имеется особенный. У японских рыболовов оторвал…

Герти щелкнул пальцами.

– Превосходно. Вот его и дай.

– Сию минуту, ваше высокопреосвященство! Только деньги вперед. Правило.

Повозившись с застежкой потайного кармана, Герти извлек пару скомканных банкнот. Удивительным образом их вид успокоил Щуку. Настолько, что его инкрустированная металлом улыбка на миг стала почти искренней.

– Прошу.

На залапанную поверхность стойки он водрузил деревянный поднос, а на него кусок балыка, узкий и розовато-серый. Судя по запаху, балык был лежалым, и от одного его запаха Герти стало нехорошо. Но, пересилив себя, он втянул носом воздух, изобразив на лице выражение искренней заинтересованности.

– Пахнет недурно… Хотя во льду с неделю лежал, не меньше.

– Первый сорт! Погодите, сейчас.

Из его кармана металлической птицей выпорхнул складной нож. Щелчок, и узкое лезвие мягко вспороло по всей длине рыбью плоть. Щука провел испачканным лезвием по языку и глаза его затуманились.

– Настоящий товар, – сказал он, предлагая нож Герти. – Не каждому по карману. Но раз ты знаток… Пробуй.

От одной мысли о том, что и ему придется облизать испачканное в темных рыбьих потрохах лезвие, Герти ощутил в желудке волнение сродни зарождающемуся шторму в мелком водоеме.

– Я… позже распробую, – сказал он через силу. – Там и видно будет.

Он украдкой подмигнул Муану. Тот, по счастью, условленный сигнал распознал мгновенно.

– Слушай, Щука… Чуть не забыл. Помнишь, я вчера про одного парня спрашивал?

– Это какого? Стиверса?

– Он самый. Мне б с ним парой слов перекинуться. Он еще тут?

– А куда ж денется. Тут он и есть. Только поздно ты это. Нырнул твой Стиверс.

– Ты мне леску не трави. – Муан немного навис над Щукой, отчего тот стал казаться меньше, чем прежде. – Говорю же, дело к нему есть. Так где?

– Да он с концами нырнул. Где же ему быть? Там. Только брось ты это дело. На дне он. Смекаешь?

Щука кивнул в сторону двери, которую Герти, с отвращением глядевший на балык, только сейчас распознал в стене. Дверь была заложена массивным засовом и казалась даже крепче той, что снаружи притона. А еще Герти заметил, что кивок предназначался не только им. Бугай с лупарой, что нес караул возле входа, заметно насторожился. И это было недобрым знаком.

– Мотыль чертов, – бросил Герти, махнув рукой. – Да и ладно. Пошли, Муан, побалуем себя этой восхитительной рыбешкой!..

* * *

Место он занял с определенным расчетом, неподалеку от стойки, но наособицу от прочих столов. Поднос с куском балыка казался тяжелым, как чугунная сковорода. Неся его, Герти старался дышать через рот.

Они уселись за стол, намеренно сев так, чтоб Щука не видел их лиц.

– Дело скверное, – сказал Муан, убедившись в том, что они могут общаться без свидетелей. – Если этот ваш Стиверс совсем нырнул… Считайте, все. Такие уже не всплывают. С концами, ясно?

– Да хоть в помойную яму нырнул! Он мне нужен.

– Толку с него? Он уже, наверно, и говорить не способен. Так что про деньги вы забыть можете…

– А вот это как раз мне безразлично. Говорит он или нет, а сделать нам надо так, чтоб Стиверс ушел с нами.

Муан уставился на Герти через стол. На его подковообразной челюсти выступили желваки.

– Глупые шутки, мистра. Плохие шутки.

– Никаких шуток. Этот Стиверс нынче ночью должен пойти с нами.

– Да он и ходить не может наверняка!

– Не может ходить, так понесем. Хоть бы и через весь Скрэпси.

– Вот еще! Мне голова собственная не надоела, мистра! Уговор был о том, что вы его найдете и поговорите. Все. В таких делах я вам не помощник.

– Муан! Это очень серьезное дело… – начал было Герти. – И я надеюсь на твою помощь.

– Нет уж, мистра. Это без меня.

Муан держался с непоколебимой уверенностью, как для прожженного головореза, каким, несомненно, являлся. Это несколько озадачило Герти. Он ожидал сопротивления, но не столь серьезного. Внутренне он даже полагал, что Муан легко вспомнит свои навыки. Хотел он того или нет, этот полли был прирожденным хищником родом из Скрэпси, а природа всегда берет свое…

– Два соверена, – прошептал Герти.

– Нет!

– Три!

– Даже не предлагайте, мистра!

Кажется, Муан собирался упорствовать дольше, чем предполагал план. Времени же было не так и много. Что ж, имелся и запасной вариант, который должен был оказаться куда действеннее, чем все деньги мира.

Герти сделал глубокий вдох, о котором почти тотчас пожалел, – зловонный душок балыка забрался в носоглотку, едва не заставив его закашляться.

– Муан, я работаю на Канцелярию.

Полинезиец напрягся, будто ему на хребет взгромоздили гранитный валун.

– Канцер? Врете, – вырвалось у него.

– Не вру. Я работаю на Канцелярию. И этот Стиверс нам нужен. Ясно?

– Так вы из секретарских крыс, значит? Вакатара! Тэ тама а тэ кури! – В злости Муан быстро позабыл английский, извергая из себя целые вереницы забористых ругательств на неизвестном Герти родном языке. – Упоко паукена! А я как дурак… Вайкура!

– Тише ты! Тише!

– По «дорожке»[99], значит, вели?!

– Тише, прошу. Если вскроемся, тот парень нас обоих на корм опарышам пустит. Тихо, говорю.

Муан тяжело дышал. Взгляд его сделался недобрым, и Герти порадовался тому, что их разделяет стол. Но даже стол не был бы достаточно серьезной преградой, если бы Муан вознамерился решить вопрос так, как подсказывали ему инстинкты его диких предков. И о подобном развитии событий лучше было пока не думать.

Муан молчал. Молчание это показалось Герти тягостным, точно пауза перед расстрелом. Он прекрасно понимал, что сейчас все зависит от Муана. Крикни тот, что Герти – канцелярская крыса, Щука не будет медлить. И тот здоровяк, что с ружьем, тоже не будет. Рыбой не шутят, это он уже успел усвоить. Одно движение, один взгляд – и пойдет «полковник Уизерс» на дно кормить самых всамделишных рыб.

Герти мысленно отвесил себе оплеуху.

«Ты идиот, Гилберт Уинтерблоссом. Ты вообразил себя охотником, а между тем сам оказался в настоящей мышеловке. Вокруг тебя сброд и самые настоящие убийцы. Ты сам ими себя окружил. А человек, от воли которого зависит твоя судьба, головорез! Влез в сущую авантюру! Не иначе характер названого родственника, полковника Уизерса, сыграл свою роль…»

– Муан, нам надо сделать это сейчас, – торопливо заговорил Герти. – Именно для этого мы здесь. Но не беспокойся, я уже все продумал. Все, слышишь? Итак, смотри. Сейчас мы медленно возвращаемся к стойке. Делаем вид, что нам не понравилась рыба. И я тихонько сую этому Щуке револьвер под ребра. Смекаешь? Он открывает нам дверь. Очень осторожно открывает, конечно. Мы же не хотим тревожить того идиота с ружьем?.. Итак, мы идем к Стиверсу. Думаю, он недалеко. Лежит, бесчувственный, где-то в соседней комнате или в погребе. Мы берем его…

– Берем?!

– Аэ. Да. Если что, ты будешь его нести, Муан. Выходим. Тут есть опасность. Щука может поднять тревогу, особенно когда мы будем на пороге. Но мы же не хотим, чтоб нас рубанули дробью, так? Поэтому, когда мы будем возвращаться, ты его… кхм… аккуратно пристроишь.

– Я что?

– Пристроишь. – Герти поморщился, пытаясь найти подходящее слово. Если сленг лондонских кокни был ему хоть и мельком, но знаком, то уличное арго Нового Бангора все еще представляло неизведанную территорию.

– Щелкнешь. Ну, треснешь. Аккуратно. Без убийства. Ну, знаешь, просто хорошенько приложишь по лбу и…

– Мистра, – Муан обхватил большую голову руками, – лучше бы я продолжал работать швейцаром в «Полевом клевере». Этот план очень… вайранги.

– Что значит «вайранги»?

– Глупый. Очень глупый план.

– Это еще почему?

– Во-первых, Стиверс нырнул.

– Уже слышал. Плевать. Вынесем как бревно.

– Во-вторых, – Муан перевел дыхание, – я не смогу пристроить. И щелкнуть. И треснуть.

– Почему?

Муан тяжело вздохнул.

– Мистра, я же говорил вам. Я говорил! Мои табу. У меня много табу.

– К дьяволу табу. Только не этой ночью! Что они мешают тебе делать? Бить человека? – Герти приглушенно рассмеялся.

– Ае, мистра, – Муан был очень серьезен, – табу запрещает мне бить человека.

Герти поймал себя на мысли, что беззвучно открывает и закрывает рот. Как пускающая пузыри рыба.

– Стой… – пробормотал он, теряясь. – Как это… Что… Ты не можешь ударить человека?

– Не могу. Табу. Запрет.

– Что за вздор!

– Никак не могу, мистра. Я не нарушаю табу.

– Но ты же из Скрэпси!

– Что ж с того?

– И никогда не бил человека?

– Ни разу в жизни, – торжественно заявил Муан, обращая глаза ввысь. – Табу – это святое для нас. Нельзя нарушать. Духи разгневаются.

– Но как?! Как ты тогда смог выжить в этой дыре?

– Не обязательно уметь бить людей, мистра, чтоб выжить в Скрэпси, – сказал Муан поучительно. – Я горжусь тем, что чту табу. И мне не приходилось испытывать соблазн. Ни разу в жизни меня не пытались ударить или ограбить.

– Понимаю отчего, с такой-то физиономией… Так, хорошо… Ладно… – Мысли Герти разлетелись пригоршней разноцветных светлячков. – Но ты!.. Ты же силен как бык!

– Много работал в юности. Валил деревья, тянул повозки. Говорил же, у меня было много ремесел. Но честных. Я стал силен, но никогда не использовал силу для того, чтоб причинить кому-то вред.

– Это смешно! Да взгляни на себя в зеркало! У тебя лицо человека, который способен загрызть родного брата!

– Иногда и лягушка снаружи в леопарда красится, – буркнул Муан недовольно. – Я думал, белые люди умнее, не судят по внешности. Ну лицо у меня с рождения такое, так что ж с того? Лицо и только-то. Просто, видя меня, никто не хочет драться или грабить. Природа такая у меня, мистра.

– И ты будешь говорить, что никогда не был в драке?

– Ни единого разу за всю жизнь.

– Ну конечно! А нос у тебя чего переломанный? А?

Муан потупился.

– Я уже говорил вам, неудачная была игра.

– Ах, игра? – саркастично уточнил Герти. – В шахматы, да?

– Именно так, мистра. Поскользнулся, когда играл. И сломал нос о чертову доску.

Герти расхохотался колючим нервным смехом. Щука мгновенно полоснул по нему острым взглядом. Достаточно острым, чтобы рассечь его тело, как мягкий балык. Парень с ружьем у входа лишь передернул плечами. Едоки и вовсе ничего не заметили.

«Так, спокойно, – приказал себе Герти. – Отдышись. Заставь мозги снова варить».

Герти некоторое время молчал, стараясь размеренно дышать. Муан в немом раздражении царапал столешницу ногтем. Балык лежал на своем блюде, источая в и без того удушливую атмосферу нотку рыбного зловония.

– Тихо. Ладно. А как на счет немного придушить? Чуть-чуть, просто чтоб он отрубился? Ты не будешь никого бить, так что это не драка получается.

– Нельзя, мистра. Тоже табу.

– Хорошо. Заломай ему руки. Это-то сможешь?

– Не смогу. И это табу.

– Господи Боже! Да сколько у тебя табу, Муан?

Муан на секунду прикрыл глаза.

– Четыреста сорок восемь, мистра.

– Сколько?! – вырвалось у Герти.

– Четыреста сорок восемь, – повторил полли хмуро. – Я же говорил, мой отец не был дружен с шаманом. А мой отец был по-нашему рангатира, то есть вождь. Они крупно не ладили. Политика. Мне от этого перепало больше всех. Если вас еще интересует, я не могу лягаться, царапаться, кусаться и сбивать с ног. Все табу.

Герти заставил злость пропасть из своего голоса. Но вот с язвительностью он справиться не мог.

– Превосходно, Муан. У тебя еще есть какие-нибудь табу, о которых мне следует знать в данный момент?

– Ну… Я не могу пить из стакана с латунным подстаканником. Не могу пасовать, если кто-то сходил с треф. Не могу звонить в дверь по средам, если накануне был дождь. Не могу дарить цветов рыжим. Не могу…

Герти захотелось закатить себе сильнейшую пощечину, и не ладонью, а тяжелым скользким рыбьим хвостом.

Ты болван, Уинтерблоссом. Ты самый настоящий первостатейный болван!

– Хватит. Довольно. Ладно, допустим, что так. Мы не станем… э-э-э… ничего такого делать со Щукой. Не будем дарить ему цветов и не станем играть с ним в карты. Просто свяжем его. Это же ты можешь? Не бить. Просто связать. Мы пригрозим ему оружием и…

– Извините, мистра. Табу. Я не могу угрожать людям оружием.

– Брось! Уж в этот раз ты лжешь! Ты ведь припас с собой оружие, как я и просил. Значит, я достану револьвер, а ты свой кастет или нож, и мы…

– Я не брал оружия.

– Но ты же сказал…

– Инструмент, мистра. Вы сказали взять с собой инструмент, которым я владею лучше всего. Я точно помню. Именно так вы и сказали.

– Ах так… И что же ты взял?

– Мабу[100]. Вот.

Муан, повозившись в своем мешке, извлек на поверхность подобие грубой флейты с широким раструбом. Герти окинул это нелепое приспособление взглядом. Оно не годилось даже для того, чтоб проломить голову курице.

– Это…

– Это инструмент, которым я владею лучше всего, – с готовностью сказал Муан. – В нашем племени я считался не самым плохим музыкантом. Хотя у меня есть табу на игру после полуночи и…

Герти захотелось вырвать у себя клок волос. Ситуация оборачивалась абсурдом. Быть в шаге от Стиверса, желанной награды, и оказаться столь беспомощным… Проклятый дикарь! И как его угораздило клюнуть на это! Шахматы! Мабу! Это походило на утонченное издевательство. Но Муан был предельно серьезен. И даже торжественен.

«Так, спокойно, – снова приказал себе Герти, силясь не рассмеяться. – Ты в беде, Гилберт Уинтерблоссом. Ты сам сюда себя загнал, но делать нечего. Будь смелее. Придется использовать те фигуры, что есть в распоряжении. Интересно, ты так же хорош в шахматах, как Муан?.. Забудь. Думай о том, что делать дальше. Твой тщательно проработанный план летит в тартарары. Твой козырь оказался дутым, а больше у тебя ничего нет. Если, конечно, не считать смекалки и револьвера. Так что думай».

Проще всего было выйти наружу. Поблагодарить Щуку за угощение и выбраться из этой помойной ямы. Из Скрэпси. Вернуться в меблированные комнаты и… «И что, мистер Уинтерблоссом? – осведомился незнакомый, но крайне неприятный голос. – Стиверс нырнул, что бы это ни значило. Судя по всему, ему осталось недолго. Нет Стиверса – нет дела Бангорской Гиены. Нет дела – нет будущего».

Герти заскрежетал зубами. Он не сможет протянуть на острове еще месяц. Гробовщики из Канцелярии гораздо раньше щелкнут его, как орех. Орех, который только снаружи кажется таким прочным. Щелк – и все. Мистер Шарпер не простит обмана. И на лондонскую тюрьму можно не рассчитывать. Он погибнет где-то в застенках Канцелярии.

«Значит, действуй, рыбоед! – вновь раздался неприятный голос, который по всем признакам был его собственным, Гилберта Уинтерблоссома, внутренним голосом, только куда более решительным. – Думать ты уже пытался, и сам видишь, что вышло. Действуй. Как действовал бы на твоем месте полковник Уизерс, гроза Тихого океана, авантюрист и психопат! Только это может тебя спасти. Решительное действие. Опрометчивость и целеустремленность. Риск и отвага. Благородное безумие белого охотника. То, что вело обреченную экспедицию Кортеса и вылазку Писарро. То, что приказывает двигаться вперед даже тогда, когда кажется, что очутился на пороге девятого круга ада».

Герти набрал побольше воздуха в грудь, пытаясь сконцентрироваться на этом голосе.

Действовать как полковник Уизерс. Представлять, что любая преграда не более чем вызов. А опасность – развлечение. Быть дерзким. Наглым. Решительным. Судьба любит самоуверенных дураков, именно для них она прячет в своих сундуках настоящие богатства. Дураки всегда выживают. Бросаются в авантюры, в которые не полез бы ни один здравомыслящий человек. С десятком аркебузиров подчиняют себе страны, не задумываясь о том, что шансов не было. С сотней наемников делаются властителями континентов. Не понимая, что нет даже вероятности вернуться живым.

Ради собственной жизни он должен быть таким же, хотя бы ненадолго. Впервые за все время устремиться в авантюру, ходы которой не только не прописаны, но и неизвестны. Идти следами неукротимого полковника.

Герти открыл глаза. Он знал, что нужно делать.

– Спрячь свою чертову флейту, – сказал он Муану решительно. – Сейчас не до нее. Будем действовать.

– Это мабу.

– Неважно. Идем к двери.

– Уходим?

– К двери, да не к той. А к той, что за стойкой. Двигаемся вперед. План прежний. Я сую Щуке револьвер под ребра. Тихонько. Он открывает нам дверь. Вместе идем за Стиверсом. И плевать, в каком он виде. Потом ты связываешь Щуку. На это табу нет?

– Нет, – улыбнулся Муан, – есть табу на вязание, но, насколько я понимаю, связывание это…

– Отлично. Связываем этого мерзавца и оставляем за дверью. Стиверс у тебя на плече. Выходим отсюда. Делаем вид, что тащим нашего перебравшего приятеля домой. Это понятно? Или у тебя есть табу на то, чтоб тащить приятеля?

– Нет, мистра. Есть табу на то, чтоб тащить пони или сыр…

Герти сжал в кармане рукоять револьвера. Она казалась холодной и скользкой, как вынутая с ледника сельдь.

– Тогда пошли.

* * *

Щука не успел удивиться. Прикрывшись подносом с балыком, Герти направил оружие ему в живот. Адреналин щипал нервы, как пальцы юной арфистки щиплют тонкие струны. В этот миг бездумной смелости посторонние мысли выпорхнули из головы, оставив одну и самую важную.

– Стоять. Не пикни. Один звук, и я нафарширую тебя свинцом быстрее, чем иудеи фаршируют форель перцем.

Щука замер, сжимая в руках тряпку, которой вытирал со стойки рыбный рассол. Герти не сомневался в том, что эту мутную жижу после них подадут другим посетителям.

– Да ты, видать, живоглот, а?

– Только дернись. Попробуй.

Щука не хотел дергаться. В отличие от рыбы, которая долго бьется, вынутая из воды, он мгновенно обмяк. Даже блеск металлических зубов сделался как будто более тусклым. Герти держал его на мушке, касаясь гладкого плавничка спускового крючка указательным пальцем. Щука отложил мокрую, пропитанную коричневой жижей тряпку.

– Одно слово… – прошептал он беззвучно углом рта, – и вас порвут на мякиш.

– Только я успею раньше. Пуля-то побыстрее слова будет.

– Это очень глупо. Глупее, чем схватить голый крючок без наживки. Это место Бойла.

– Рюс Сандерс? Бойл? На твоем месте я бы сейчас не думал о хозяине. Думай лучше об этом. – Герти нажал стволом на солнечное сплетение Щуки.

Получилось на удивление естественно, а бармен лишь хрюкнул от боли.

– Если дело… уф-ф-ф… в деньгах.

– Стиверс. Ты отведешь нас к нему.

Щука выпучил глаза.

– Стиверс! Да вы рехнулись! Стиверс нырнул!

– А сейчас нырнешь и ты.

Охранник у двери беспокойно повел стволом лупары. Он был глуп, но, как и прочие примитивные хищники, отличался повышенной чувствительностью к крови. Возможно, даже к той, что еще не успела пролиться.

– Лучше бы тебе успокоить приятеля, – зловещим шепотом сказал Герти, шевельнув стволом. – В твоих же интересах.

– Рэдди, роупапа![101] – крикнул Щука с наигранным смешком. – Ты ведь не спишь там, а? Мы с ребятами сейчас спустимся в погреб. Проведать старого друга. Минутное дело.

Охранник кивнул и отвернулся.

– Вперед, – приказал Герти.

Щука покорно отпер скрипучий тяжелый засов и распахнул дверь. Из дверного проема пахнуло сыростью. Неприятной сыростью, не морской. Скорее, сыростью застоявшегося пруда. Подземной. И Герти не удивился, обнаружив узкие ступени, ведущие вниз.

– Бойл вывернет вас наизнанку, – сказал Щука, когда Муан стальной рукой направил его первым. – Не знаю, что вы затеяли, да только вам это вылезет боком. Как крючок через горло.

– Шагай.

Они спускались долго, не меньше минуты. Герти ожидал от Щуки подвоха и пытался скрыть дрожь в руке. Проклятый револьвер, будто обладая собственной жизнью, норовил вертеться в разные стороны. Ступени, хоть и сложенные из булыжника, казались осклизлыми, ненадежными. И чем ниже они спускались, чем бледнее был отсвет дверного проема за стеной, тем большее беспокойство испытывал Герти.

«Представь, что ты полковник Уизерс. Полковник Уизерс бы не струсил. Он полез бы в бездну ада, пожаловался бы, что там оказалось слишком сыро, да еще и вытребовал бы обратно задаток за билет». Герти цеплялся за незнакомого ему полковника Уизерса, как ящерица цепляется когтями за холодные каменные черты истукана с островов Пасхи.

– Вобблер[102] вам в глотку, – ругался приглушенно Щука, то и дело поскальзываясь. – Неужели вы настолько дураки… Когда за вас возьмется Бойл…

– Иди вперед.

Герти даже не заметил, как они спустились. Ощутил лишь, что лестница закончилась, а влажность, растворенная в воздухе, стала еще сильнее. Влажность. Ему хотелось поежиться. Он думал, что привык к естественной влажности Нового Бангора, но здесь она была иной. Тягучей, давящей. Словно они очутились в подземной цистерне, доверху наполненной несвежей цветущей водой. А еще он слышал плеск. Отдаленный, но явственный.

– Веди! Где Стиверс?

– Стиверс… – Щука сплюнул, и плевок его влажным шлепком впечатался в сырой камень. – Да тут он. Куда он денется? Сейчас, лампу зажгу.

Он чиркнул химической спичкой, давшей сухой оранжевый язык, и зажег керосиновую лампу, висевшую на стенной скобе.

– Вот он, ваш Стиверс.

– Где?

Помещение, озаренное желтым керосиновым огнем, было небольшим, едва ли с квадратный перч[103]. В нем не было ни столов, ни иной мебели. А проще говоря, не было ничего. Долгое время подвал служил кладовкой, складом ненужных вещей. Здесь громоздились обломки мебели, истлевшие матрасы, груды никчемного хлама и кипы старых газет. И больше ничего. Ни единого живого существа.

Только услышав негромкий плеск воды, Герти сообразил, что он видит еще не всю обстановку. И верно, повернув лампу к противоположной стене, он обнаружил нечто новое. И в то же время нечто странное.

В полу были выдолблены основательные углубления, каждое – с приличных размеров корыто. Они были заполнены водой, несвежей, мутной, зловонной, по поверхности которой медленно дрейфовали обрывки водорослей. В чахлом свете керосиновой лампы вода казалась черной, как нефть.

Глупость какая-то, пронеслось в голове у Герти. За каким чертом им вздумалось нарочно разводить в подвале сырость? Удивительно еще, как не прогнило насквозь перекрытие, да и вонь отчаянная…

Ловушка?

Герти мгновенно вспотел. Может, Щука намеренно завел их в этот глухой подвал, а его приятель в этот момент готовится захлопнуть дверь, ведущую в притон?..

– Где Стиверс? – резко спросил Герти. – Учти, попробуешь выкинуть трюк, и обратно не поднимешься!

– Да вот же. Вот Стиверс.

Герти присмотрелся.

Емкости с водой не были пусты. По игре мелких волн на поверхности он понял, что внутри каждого из них что-то находилось. И не мелкие аквариумные вуалехвосты или гуппи. Там ворочалось что-то большое, образуя миниатюрные водовороты и стремнины. Что-то очень большое. Быть может, размером с доброго сома.

– Мне плевать на рыбу! Стиверс! Мне нужен Стиверс!

Щука улыбнулся. В свете керосиновой лампы его зубы сверкнули фальшивым серебром. Первый его страх почти прошел, и здесь, в окружении знакомых стен, он явно ощущал себя более уверенно. Видимо, уже сообразил, что это не налет конкурирующих бандитов, промышляющих тем же делом, не сведение счетов и не ограбление.

– Да тут Стиверс, внизу. Берете? Или мне посветить?

Герти, сдерживая дыхание, наклонился над аквариумом.

И увидел мистера Стиверса.

Он больше не был мистером Стиверсом. Он был чем-то, что когда-то состояло с мистером Стиверсом в биологическом родстве. На дне аквариума, сопя, фыркая и пуская пузыри, лежала огромная рыбина.

Которая не была рыбой.

В ней еще угадывались контуры человеческого тела. Слишком широкая для рыбы морда, слишком узко посаженные глаза. Чешуя, покрывавшая ее тело, выглядела странно – слишком прозрачная, слишком тонкая. Сквозь нее виднелись кости. Не рыбьи кости. В рыхлой мякоти рыбьего тела отчетливо просматривались лучевые кости человеческого скелета, истончившиеся по краю. Жабры, треугольные, непривычной формы, жадно хлебали воду вперемешку с воздухом. Хвост. Герти, мертвея, увидел, что хвост образуют сросшиеся под странным углом берцовые кости. А плавники, которыми рыбина упорно работала, не были плавниками. Скорее, это были человеческие кисти, между пальцами которых возникли серые чешуйчатые перепонки. Они даже двигались по-человечески, сохраняя подвижность в распадающихся суставах. На покатой голове рыбы торчали клочья человеческих волос, развевающихся в воде подобно водорослям. А в пасти ее Герти увидел зубы. Желтые от табака крупные зубы, стучащие друг от друга. На одном из них Герти разглядел неровную свинцовую пломбу.

И глаза.

Не рыбьи. Не человеческие. Большие, прозрачные, с плавающим черным зрачком.

Щука откровенно забавлялся.

– Ну так что, будете брать? Может, вам он не целиком нужен? Что прикажете, хвостик, филе?..

Герти задохнулся от ужаса и отвращения. Получеловек-полурыба пялился на него из-под воды равнодушным взглядом. Щука, откровенно забавляясь, наблюдал за ними. Всю ненависть к нему и весь страх без остатка Герти вложил в одно-единственное слово, железом зазвеневшее во влажной темноте подвала:

– Канцелярия.

Черное волшебство, заключенное в этом слове, произвело свое обычное действие. Щука, мгновение назад державшийся дерзко и даже развязно, мгновенно оплыл, потерял цвет, как рыба, пролежавшая на прилавке несколько дней. Даже запах как будто от него пошел с тухлинкой.

– Шутить из-зволите?..

– Полковник Уизерс, Канцелярия, – повторил Герти со злорадством, наблюдая, как Щука трепыхается в невидимой, но отчего-то хорошо ощущаемой хватке. – Сейчас мы с тобой отправимся в Майринк, и там тебя поучат хорошим шуткам. Там любят таких парней, как ты.

– Позвольте…

– Отвечай на вопросы! Это и есть Стиверс?

– Клянусь, это он и есть! Собственной персоной… Уже три дня, как нырнул, говорю ж вам… – зачастил Щука. – Рыбьим жиром себя довел. Я ему говорил, брось ты это, старик, кто за рыбий жир взялся, тому на дне жить, да только ж знаете его… У него уже на груди чешуя расти начала, а он все посмеивался. Дно для слабаков, говорил он, парня вроде меня так запросто туда не отправишь. Нет уж, я еще поплещусь… Да, так говорил. А потом все. Дышать уже не мог, добро, что жабры открылись. Ну, я его и…

Дурнота рассасывалась медленно, точнее, она даже не рассасывалась, а растекалась подобием нефтяной лужи по водной поверхности. В черной липкой жиже вяло трепыхались мысли, еще недавно бывшие упорядоченными и уверенными. Герти смотрел на человека-рыбу, ворочающегося на дне зловонного водоема, и ощущал себя так, словно это он сам оказался по шею в подобной дряни…

– А что… – ему пришлось прочистить горло, стиснутое спазмом, – что вы… кхм… дальше с ним будете делать?

Щука насупился.

– Да как обычно. Подержать еще с месяц, чтоб дошел, и…

– Что «и»?

Револьвер в руке грозил вот-вот сломать пальцы, до того он сделался тяжел.

– Ну, наверх подать. – Щука мотнул головой в сторону нависающего грязного потолка.

– То есть?..

– А что ж такого? Ну не в море же его выпускать? Он уже и имени своего не помнит, и сущность в нем вся рыбья. Некоторые, между прочим, такое мясо любят. Говорят, чуть жестче, чем обычное, но и плавается после него иначе. Ощущения вроде как другие…

Герти вырвало на каменный пол. Несмотря на то, что добрые полминуты он пребывал в абсолютно беззащитном состоянии, Щука даже не попытался завладеть оружием или броситься наутек. То ли его сдерживало присутствие молчаливого Муана, то ли произнесенное и до сих пор висящее в воздухе слово «Канцелярия». Когда Герти наконец прокашлялся, вернув способность воспринимать окружающий мир, Щука, угрюмый и молчаливый, ждал своей участи с рыбьей безучастностью.

– Достаньте бочку, – приказал ему Герти, еще немного пошатываясь. – И кусок брезента, пожалуй.

– Вы хотите его вытащить?

– Вытаскивать его будете вы. Муан вам поможет.

– Слушайте, мистер… Это ведь глупо. К чему вам он? На уху?

– Это уже не вам решать. Приступайте.

Но приступить они не успели.

Щука только нашел рассохшуюся пивную бочку, как сверху, искаженный осклизлым камнем, донесся шум. Нехороший шум, слишком резкий и внезапный. Напоминающий звук распахнутой двери. Герти напрягся. Судя по всему, кто-то только что вошел в притон. Ничего странного в этом не было, ночь лишь начиналась, а ценителей рыбы, судя по всему, здесь столовалось немало. Просто очередной обитатель Скрэпси, похожий на выкинутый приливом обломок кораблекрушения, вознамерился отведать рыбьего мяса. Может быть, как раз особого мяса, немного жестковатого…

То, что это был не обычный посетитель, Герти понял слишком поздно, увидев Щуку, чье лицо мгновенно побледнело, практически сравнявшись в цвете с мучным червем. Только тогда он понял, что судьба, решившая, видимо, что еще не вдоволь наигралась с Гилбертом Уинтерблоссомом, нанесла еще один роковой удар.

Во-первых, голос громилы с лупарой, доносившийся в подвал отрывистыми звуками, выражал не презрение, а самое искреннее почтение. Можно было подумать, что в притон под покровом ночи пожаловал инкогнито наследный принц. Во-вторых, имелась и свита. С холодеющим сердцем Герти определил, безошибочно, как загнанный зверь, что людей наверху стало гораздо больше. Под их ногами скрипели половицы, их голоса гудели, то зло, то весело, вот уже кто-то застучал требовательно по стойке… Не так, как стучит скучающий клиент. Скорее, как раздосадованный хозяин.

– Щука! А ну греби плавниками! Где тебя носит?

С Щуки окончательно сошел налет дерзости. Он вжался в холодный камень и, казалось, хотел скорчиться до размеров икринки. Железные зубы сцепились друг с другом, и только это не давало им лязгать.

– Кто это там? А ну, говори! – Герти на всякий случай ткнул ему под подбородок револьвером. Получилось неловко – не было выучки.

– Бойл, – выдохнул Щука, цветом лица сам напоминающий лежалую рыбу с прозеленью. – Б-бойл! Ох, дела наши плохи… Ах ты ж, червивая рыбья требуха…

* * *

Муан выругался на неизвестном Герти языке. Но с таким чувством, что уточнять смысл произнесенных слов не требовалось.

Бойл. Герти мгновенно вспомнил все, что слышал про этого человека. Отчаянно заныло под ложечкой, тело налилось трусливой тяжелой слабостью. Бойл – палач, садист, безраздельный владетель притона. Это уже не Щука, кусачая, но мелкая рыбешка, мгновенно понял Герти. Бойл – это уже всерьез.

Но сейчас нельзя было позволить страху завладеть сознанием. Оцепенение было равнозначно смерти.

– Спокойно! Да не дрожи ты так! Что с того, что Бойл?

– Если он узнает, что я пустил вас вниз… – Голова Щуки замоталась на шее, как у китайского кивающего болванчика. – Всех на корм крабам, вот что. Пропали мы. Бойл не спустит…

– Да не такой же он, наверно, дурак, чтоб убивать людей за такую мелочь? – попытался усмехнуться Герти. – Никто не убивает собственных покупателей!

– Только не Бойл. Всех, и меня, и вас… По кусочкам… на корм крабам… Никто не должен видеть нырнувших! Чертов Стиверс, чтоб из тебя уху сварили… – Щука начал негромко всхлипывать.

Герти раздраженно дернул его за рукав.

– Прекрати! Еще ничего не кончено!

«Нет, конечно, – ответил ему внутренний голос, едкий и сардонический. – Все кончено, ты и сам это знаешь. Только глупая мелкая рыбешка прыгает, захватив наживку, трепыхается и храбрится. Большая и сильная рыба встречает свою судьбу с достоинством. А тебе не выйти из этого подвала».

Мысль о револьвере, мелькнувшая было спасительным воздушным пузырем, мгновенно лопнула. Вступить в перестрелку с бандитами, несомненно имеющими и надлежащий арсенал, и опыт по его использованию? Смешно думать, будто у него при таком раскладе есть хоть какой-то шанс. Не больше, чем у рыбы угодить в яблочный пирог.

Ладно, допустим, они смогут забаррикадироваться в погребе. В тактическом отношении это будет удачный ход, но не надо быть пророком, чтобы понять: этот ход изогнут слепой петлей и не ведет к спасению. Погреб глухой, без потайных выходов и лазеек. Они в самой сердцевине Скрэпси, внутри этого гнилого плода, и единственный выход перекрыт. На поверхности не услышат ни криков, ни выстрелов, доносящихся из каменного мешка. А даже если услышат, разве что пожмут плечами. Такими звуками старый добрый Скрэпси не удивить.

Кончится тем, что их попросту передушат, как угодивших в ловушку крыс. Или возьмут измором. Банде Бойла даже не придется рисковать, подставляя головы под пули. Голод и жажда сделают все сами. Герти зажмурился, на миг представив себе эту перспективу. Сколько дней трое запертых под землей людей выдержат, прежде чем начнут пить зловонную, покрытую черной тиной воду? Сколько они выдержат, прежде чем начнут есть рыбу, что плавает в тех же источниках?..

– Щука! Давай сюда! Под какую ты корягу забился? Или сам рыбы объелся? – громыхнуло наверху.

Топот сапог стал ближе.

– Иди наверх! – шепотом приказал Герти Щуке, и шепот этот получился не очень-то уверенным. – А мы останемся здесь. Пусть уйдут.

– Не годится, – кратко сказал Муан.

И был прав. Возможно, Щуке и удастся успокоить подозрительность своего патрона, может даже, бандиты вскоре покинут притон. Но что потом? Как станет Щука обращаться со своими гостями, лишь за Бойлом закроется дверь? Роковое слово – «Канцелярия» – уже произнесено. Кто после такого откроет им дверь? Ведь это то же самое, что предложить явившейся Смерти оселок – подточить косу. Не проще ли Щуке будет одолжить у охранника его жуткий дробовик да и пальнуть вниз, растерзав их с Муаном картечью?..

– Щука, ты в подвале, что ли?

Дверь в другом конце каменной кишки затрещала на своих старых петлях. Рука, взявшаяся за нее, была крепка и уверенна. И Герти знал, что спустя секунду она распахнет эту дверь настежь, пропуская вниз свежий воздух, свет и чужие взгляды.

Думай, взмолился мысленно Герти, ощущая скрип так отчетливо и явственно, будто сам и был этой дверью. Думай, рыбья твоя голова! Дело дрянь, конченное дело, но думай, пожалуйста, думай!..

Мысли сновали верткими рыбками в мутной воде, да только двигались они без всякого смысла, и ловля их оказалась делом совершенно напрасным[104]. Все эти мысли были пропитаны паникой, ядовиты и бесполезны. Потому что думал их человек, поддавшийся страху, человек, сроду не нажимавший спусковой крючок, не знающий, как действовать в подобных положениях. Проще говоря, думал их Гилберт Уинтерблоссом. Который на этом месте оказался решительно бесполезен. Здесь требовался другой человек.

Например, полковник Уизерс.

Единственный способ сохранить контроль над ситуацией и выжить – стать полковником Уизерсом. Примерить его потрепанную форму, принять его образ мыслей. Соединиться разумом с человеком, который испытал тысячи всех возможных опасностей и все равно остался жив. С человеком, про которого Герти ничего не знал, кроме того, что тот был безумным и самоуверенным психопатом, настойчиво ищущим смерти на всех открытых континентах.

Не обращая внимания на скрип приоткрывающейся двери, Герти сунул револьвер за пояс. Щука даже не заметил этого, как не заметил бы, наверно, и землетрясения, а вот на лице Муана появилось удивление.

– Вы что-то придумали, мистра?

Герти коротко выдохнул, очень надеясь на то, что вдохновение, рожденное отчаяньем, не сыграет с ним злую шутку.

– Кажется, я кое-что придумал. Но нам всем придется держаться сообща. Один ошибется – смерть всем. Поняли? Смотрите на меня. Подыгрывайте. Бога ради, Муан, только не на твоем мабу…

Больше он сказать ничего не успел, потому что дверь распахнулась. В подвал хлынул свет, столь яркий, что можно было подумать, будто снаружи царит солнечный день. Но свет этот был гальванический, едкий, режущий глаза. Мгновенно выхвативший все три человеческие фигуры в подвале и припечатавший к холодной стене их искаженные тени.

– Вот ты где! Что, пошел пузыри со Стиверсом пускать? Ты смотри, как бы Бойл не приказал с тебя чешую снять. У меня вот и тесачок славный есть под такую работу… А это еще кто?

Сразу двое или трое людей заглядывали в подвал. Лиц их Герти толком рассмотреть не мог, но в данный момент был склонен считать это благоприятным обстоятельством. Он не хотел бы сейчас видеть детали.

Но Гилберту Уинтерблоссому, участнику коротких пантомим и рождественских сценок, не было здесь места. И Герти решительно изгнал его из себя, заставил погрузиться в непроглядные океанские глубины. Его место занял тот, кто обладал нервами более прочными, чем рыболовная сеть, и характером более острым, чем острога.

Добро пожаловать, полковник.

– Эй, Бойл! – рявкнули наверху, но с почтением. – У нас тут, кажется, рыбка какая-то завелась на дне бочки. Что? Сейчас! А ну, наверх! Живо. Все трое!

– Идем-идем! – отозвался Герти развязно. – Ты только не пальни с перепугу, ишь как плавники дрожат!

– Смотри, как бы своих не лишиться! Сюда, говорю! По одному!

После всего нескольких минут в подвале с его сырым и спертым воздухом притон показался Герти почти просторным. Перемены он обнаружил сразу. Пропали бесследно все едоки, оставив после себя залитые рыбьим рассолом столы и обглоданные кости. Выплыли, должно быть, бессмысленно вращая глазами и пуская губами воображаемые пузыри. Либо их попросту вышвырнули на свежий воздух. Притон наполнился совсем другой публикой.

Бандитов из шайки Бойла было человек пять, но казалось, что ими набит весь зал. В достаточной мере потрепанные и грязные, чтоб сойти за аборигенов Скрэпси, они в то же время отличались от тех, и не в лучшую сторону. Они были убийцами. Герти ощутил это мгновенно, лишь увидев их лица. Лица были разными, совершенно без роднящих черт, но все они отчего-то казались похожими друг на друга. Какой-то отпечаток, невидимая подкожная татуировка, выжженная кислотой… Возможно, Герти ощутил это какими-то затаенными рецепторами своего тела, как обычная рыба, еще не разглядев деталей, ощущает возле себя кровожадного морского хищника, гибкую, стелющуюся по дну мурену с пастью, полной острейших зубов… Оружие было у всех. Поцарапанные и потертые револьверы, литые свинцовые кастеты на пальцах, тяжелые, точно для рубки тростника, ножи.

Не мурены – пираньи. Проворные серые тени в мутной воде. Такие окружают жертву, вода вокруг нее вскипает, стремительно окрашиваясь алым, а затем медленно разглаживается, и в ней плывут тающие клочья плоти…

Герти ощутил, что жизнь его в данный момент болтается на волоске. А если точнее, вся его жизнь есть не более чем сочная наживка, повисшая на рыболовной леске. Есть тянущее ко дну грузило, нет лишь крючка. И вся надежда на то, что леска окажется достаточно прочной, что ее в мгновение ока не перекусят жадные челюсти. Этого не произошло мгновенно лишь оттого, что многие рыбы по своей природе любопытны.

– А что, Щука, давно ты стал приглашать к себе гостей?

Щука успел немного прийти в себя, но явно недостаточно, чтобы восстановить контроль над собственным языком.

– Это не гости мне, Бойл! Вот еще придумаешь, ну что ты… – Щука попытался улыбнуться, но улыбка эта под пристальными взглядами свиты Бойла сделалась искусственной, как аляповато сделанная блесна.

Бойла Герти мгновенно узнал, хотя прежде ни разу не видел. Впрочем, ошибиться тут было сложно.

Во-первых, Бойл был единственным обладателем более или менее приличного костюма. По крайней мере, достаточно сносного, чтобы показаться в нем за пределами Скрэпси. Во-вторых, только человеку подобного сорта могли дать подобную кличку. Бойл был плотным, но не таким, какими обычно бывают отставные моряки и грузчики, под оплывшими покровами которых скрываются жесткие, как китовый ус, мышцы. Скорее, он был оплывшим и зернистым, как проведший много времени в воде шарик-бойл, уже начавший понемногу раскисать. Только вот сделан он был не из рисовой и кукурузной муки с крахмалом, а, скорее, из крысиного яда.

Меньше всего на свете он выглядел предводителем уличной банды. В нечесаной рыжеватой бороде застряла россыпь рыбьей чешуи. Высокий лоб с залысинами и полные губы, постоянно немного приоткрытые, точно в предвкушении чего-то, не могли принадлежать убийце и рыботорговцу, скорее хитрому, но добродушному лавочнику, быть может, пекарю или владельцу прачечной. Да и в глазах как будто не было ничего такого, что намекало бы на кровожадность: прозрачные, немного навыкате, они с живым интересом обозревали все, что происходит вокруг. Даже отчасти лучились, словно их хозяин повидал в жизни столько всего забавного и интересного, что отсвет всего этого навеки застыл в них, как застывает в янтаре отсвет сиявшего тысячи лет назад солнца.

– Так ты у нас, оказывается, радушный хозяин, Щука? – спросил, улыбаясь, Бойл. Его улыбка была самой настоящей, только вот Герти едва поборол рефлекторное желание отшатнуться подальше. – Ну надо же, а я и не знал, что ты не чужд гостеприимству. Я думал, ты помнишь, о чем мы с тобой договаривались. А ты, оказывается, не щука, а пескарь речной… Вот, значит, как выходит, а?

Болтая, Бойл продолжал улыбаться. Но несмотря на эту улыбку, на ясный и искренне-веселый взгляд его глаз, Герти чувствовал, что человек этот опаснее всех прочих, пусть даже и не держит оружия в руках. Все, что он демонстрирует, – всего лишь маскировка, за долгие годы въевшаяся в плоть и кровь, ставшая естественной составляющей его сущности. Шарик-бойл только кажется совершенно безобидным и даже соблазнительным предметом – внутри его рыхлого тела прячется острая сталь, мгновенно пропарывающая горло.

Муан собирался было что-то сказать, но ему в лицо мгновенно уставилась сразу пара револьверов. Грозная внешность полинезийца служила неплохой защитой на улицах Скрэпси, но тут производила не большее впечатление, чем шпажка от оливки на стаю матерых акул.

– Интересное дело получается, – рассуждал Бойл, разглядывая помертвевшего Щуку то с одной стороны, то с другой. – Сижу я в пабе за бильярдом, и тут мне записку передают. Ну точно в джентльменском клубе каком-то. А в записке сказано: «В твой аквариум на Херринг-стрит заплыли две рыбки. Если поспешишь, успеешь их перехватить». Вот так штука, а? И, главное, кто передал записку, непонятно. Мужчина какой-то, говорят, средних лет… Ничего себе шуточка, значит, да? Не так уж много людей знает про заведение мое на Херринг-стрит. Тут я, признаться, немного заволновался. Вспомнил про аквариум свой, значит, про приятеля Щуку… Дай, думаю, загляну. Проверю, все ли в порядке, не нужна ли помощь. А то ведь черт его знает, что это за рыбки сюда заплывать повадились… Ну и что я вижу?

Щука попытался что-то произнести, но Бойл мягко, почти ласково, похлопал его по щеке. Герти и Муана он пока попросту не замечал, даже не смотрел в их сторону.

– А вижу я, что мой давний приятель Щука, оказывается, дружков к себе в гости зазвал. Торговля без присмотра стоит, двери нараспашку. Так оно выходит? Значит, он как бы показывает, что плевать хотел и на старика Бойла, и на его дело. Так я понимаю? Или не так? Ну и по всему выходит, что это как бы невежливость, вот что. Щука как бы говорит Бойлу, что тот старый дурак, а? Вот так как бы? Я же верно понимаю?

В добродушном голосе Бойла прорезались обиженные интонации. Но Щуку они, судя по всему, перепугали до смерти. Он хорошо чувствовал, к чему идет дело.

– Нет! – взвизгнул Щука, нутром, видимо, ощущая, куда катится разговор, как стискивают его шею невидимые пока еще петли. – Это все не так, матерью клянусь!

– Э, матерью… – Бойл лишь скривился. – Твоя мать под каждым забором икры отложила. Ты мне, брат Щука, про мать не говори. Ты мне про людей этих скажи. Как так вышло, что они в подвале оказались, да еще и с тобой? Разве эти люди на меня работают? – Бойл демонстративно мазнул взглядом по Герти и Муану. – Нет, брат Щука, я что-то таких не помню. Так, значит, вопрос тебе. Что это, значит, за люди и за каким делом они очутились там, где им быть не полагалось?

– Бойл, слушай, слушай, пожалуйста…

– Я слушаю, – тихо и почти нежно сказал Бойл, положив ладонь на бритую макушку Щуки. – И слушать я буду еще минуту. Я человек деловой, времени, значит, не море бездонное. И если через минуту я не услышу ничего толкового, кликну Омаса и Ичарда, чтоб они тебе немного помогли. Сперва они помогут твоим рукам и ногам гнуться равно в обе стороны…

Стало ясно, что дело не терпит отлагательств. Одуревший от страха Щука в любой миг, забыв про свой ужас перед Канцелярией, мог выложить Бойлу все, что знал. А знал он достаточно, чтобы Герти с Муаном мгновенно отправили в подвал, на этот раз уже без возможности оттуда вернуться. Значит, надо было вступать в партию. И Герти вступил, отчаянно жалея, что нет возможности зажмуриться, как перед прыжком в море с высокого берега…

«Смелее, пескарь! – произнес его внутренний голос, незнакомый, но столь насмешливый и хриплый, что мог бы принадлежать настоящему полковнику Уизерсу. – Действуй по плану. Главное, не пасуй, не показывай им свою слабость. Жми их!»

– Боюсь, Щука прав, мистер Бойл.

– Что? Что такое? – Бойл нарочно приложил ладонь к уху. – Странное дело, значит. Говорю я с Щукой, а слышу как будто бы голос не его. Бывает так?

Перед лицом Герти с щелчком, от которого кровь на миг остановила свой бег по телу, раскрылось лезвие опасной бритвы. Очень медленно оно поползло по его губам, почти касаясь их. Оно было настолько близко, что Герти ощущал запах коррозированной стали и видел мельчащие щербатости на полированной и захватанной пальцами поверхности.

– Не бывает такого, Бойл, – сказал один из головорезов, худой малый с похожей на медузу кляксой оспины на щеке. – Спорю на язык этого парня. А ну-ка, дорогой мой, открой ротик. Ох, зубки у тебя ничего… Смотрите-ка, ребят, ну чудо какие зубки. Все на месте, и белые, ну точно перламутра твоя. Наверно, порошком специальным эти зубки полируешь, а?

– Щука был прав, – повторил Герти, стараясь говорить отчетливо. Бритва при каждом слове больно била по передним зубам. – Никакие мы не друзья.

Бойл обескураженно покачал головой.

– Не друзья, значит… Жаль, жаль. Расстроил ты меня, парень. Не друзья, понимаешь… Это очень жаль, что не друзья. А ведь могли бы быть друзьями! Ведь могли бы! Щука – парень гонористый, но я его знаю с тех пор, как он мальком куцым был, ему друзья нужны. Слушай, зубастый, а может, не все потеряно, а? Как думаешь? Может, у вас еще будет шанс подружиться? К примеру, я прикажу запихнуть вас обоих в бочку, плавник к плавнику, обручи набить да и в море с лодки кинуть, а? И будет у вас время поговорить по душам да и дружбу завести. Это ведь очень плохо, когда у человека в таком городе, как Новый Бангор, друзей нет… Очень плохо. Это надо исправлять, зубастый…

Голос Бойла стал вкрадчивым, почти интимным. Говоря, он ласково улыбался то Щуке, то Герти, и во взгляде его совершенно не было злости. Это пугало больше всего. Страшный человек, понял Герти. Не просто опасный. Смертоносный, как шип ската-хвостокола.

Ему не нужна злость для того, чтобы причинить кому-то боль. Он дышит болью, он любит боль, он законченный садист, давно осознавший, что сопровождающая насилие злость лишь второстепенное, стимулирующее чувство, затмевающее восприятие. И что боль лучше всего причинять с улыбкой, испытывая от этого искреннее удовольствие.

– Можно и так, – сказал Герти, ощущая, до чего мало слюны во рту. – Только тебе же хуже выйдет.

– Ну да? – искренне удивился Бойл.

– Только из-за Щуки твое заведение еще на плаву. Хотя, честно говоря, я удивлен тому, как тебя еще не вышвырнули из рыбного бизнеса. Дело здесь поставлено просто отвратительно.

Бойл провел ладонью по редким волосам, похожим на клочковатые белесые водоросли.

– Да ты, видно, и в самом деле не только зубастый, но и языкастый, значит… Омас, не отрезай пока ему язык. Если вздумаешь оттяпать себе кусочек этого джентльмена, возьми губы или ухо.

Омас, тип с оспиной, осклабился. Бритва, танцуя и приплясывая, медленно двинулась по губам Герти. Но Герти знал, что замолкать сейчас нельзя. Только не замолкать.

«Молодец, салага, – одобрил воображаемый полковник Уизерс. – Так держать! Как знать, может, и выплывешь из этого водоворота…»

– Заведение ни к черту! – решительно сказал Герти, чувствуя привкус стали на языке. – Грязно, вонь, духота… Приборов к рыбе никаких нет, посетители жрут, как собаки… Мало того, если бы хоть рыба была стоящая!..

Бойл медленно повернулся к Герти, позволив Щуке, которого он все это время изучал ласковым светящимся взглядом, всхлипнув, сползти по стене.

– А что тебе в моей рыбе не так?

Обволакивающий взгляд Бойла теперь был устремлен прямо на него. Герти опять чуть не вырвало, как в подвале, потому что взгляд этот, лучистый и умиротворенный, был смертью в ее чистом, дистиллированном проявлении. Он обещал мучения и пытки, каждый стон которых будет вобран чужими ушами, как нота модной увертюры. Он обещал гибель, страшную, тяжелую, гадкую. «А ведь у него тоже рыбьи глаза, – вдруг сообразил Герти. – Вот отчего они кажутся такими спокойными. И верно, точно рыба пялится в душу…»

– Чем тебе не угодила моя рыба?

– Нет, сама рыба вполне хороша, – сдержанно признал Герти, – В меру свежа, в меру пикантна, в меру… солоновата. Даже разделана перед подачей верно, что нечасто встречается. Но сервировка ни к черту не годится, кроме того, сразу видно, что здесь ее попросту не умеют готовить! Это очень прискорбно, джентльмены, я вижу в этом никчемный перевод ценного продукта, такой же нелепый, как попытка топить камин хорошим табаком или заправлять лампу выдержанным виски. Это самое настоящее варварство!

Бойл медленно провел пальцами по бороде, стряхивая чешую. Крутясь, как листья чудного подводного дерева, та полетела на грязный пол.

– Интересно говоришь, моллюск зубастый. Только вот не пойму я тебя, значит. Что еще значит «не умеют готовить»? Это как понимать надобно? Рыба – она рыба и есть. Бывает сырая, бывает вареная или там жареная, а еще – копченая и сушеная, но то для ценителей, значит. Или ты, великий мудрец, знаешь про рыбу то, чего не знаю я?

– Да, знаю, – твердо сказал Герти, чувствуя, как трясутся поджилки. – В мире существуют десятки, даже сотни способов приготовить рыбу. Не просто пожарить ее или обдать кипятком, а подать так, чтобы полностью раскрыть ее вкус. И это сложная кулинарная наука, о которой, как я погляжу, в здешнем притоне и слыхом не слыхивали.

– А ты, значит, слыхал…

– Да. – Герти с достоинством приподнял подбородок, надеясь, что тот не сильно дрожит. – За последние годы я побывал во многих местах – на Суматре, Лабрадоре, Мальте, Сиаме… Был даже на Камчатке и в Гонолулу. И везде изучал рыбную кухню во всех ее видах.

– И чему выучился?

Бритва перестала скользить, упершись в верхнюю губу Герти. Стоит ему сейчас дернуться или неправильно ответить – и до конца жизни можно будет не бриться, но эта мысль отчего-то не принесла ему облегчения. Совсем напротив.

– Я знаю, как сделать рыбу вкуснее, – твердо произнес он, стараясь не замечать бритву. – Гораздо вкуснее.

Герти почувствовал, что здесь надо замолчать. Ощутил интуитивно. Замолчать, пусть даже ледяная бритва глубоко впилась бы в кожу. Опытный рыбак знает, что умение правильно подсекать не последнее дело, но и наживку надо уметь забрасывать.

Наживка была возле Бойла. Странная наживка, ни на что не похожая, причудливая. Бойл мог покрутить носом с видом капризной рыбы и отвернуться. Герти знал, что в этом случае спустя секунду его губы шлепнулись бы на грязный пол вслед за чешуей. Но мог он и заинтересоваться. Рыбы, как правило, весьма любопытны. Именно это их и губит.

– Стой, Омас! Не режь покамест. Эта рыбка забавно болтает… Что значит «вкуснее», мой милый марлинчик?

Бритва, поколебавшись, спустилась к подбородку Герти.

– Рыба сама по себе быстро приедается, это всем известно, – произнес Герти, машинально облизывая губы и с удовольствием ощущая их частью своего тела. – То же самое, что есть холодное мясо без горчицы. Но есть способы усилить ее вкус. Много способов. Особые специи, приправы, методы обработки… Вы знаете, что у каждого сорта рыбы есть свои достоинства? Что некоторые сорта рыб рекомендуется подавать только со специальным гарниром? Только круглый дурак, ничего не смыслящий в рыбе, просто разделает ее и швырнет на тарелку. Этим он лишает едока половины удовольствия, губит на корню весь смысл.

– Да ну?

– Только взгляните на это! – Герти с неподдельным отвращением ткнул пальцем в сторону всеми забытого балыка, истекающего зловонным соком на стойке. – Я съел совсем немного, но у меня уже возникло ощущение, будто я искупался в пруду с нечистотами. Это даже отдаленно не похоже на запеченного с пармезаном тунца, которого я пробовал в Веллингтоне, или тушеную в горчичном соусе скумбрию, которой меня угощали в Аделаиде. Вы просто вышвыриваете свои деньги за борт, вот что я вам скажу.

– Значит, ты у нас великий специалист по этой части, – промурлыкал Бойл. – Надо же!

Герти с достоинством кивнул, хоть это и грозило ему порезом – бритва все еще задумчиво изучала его подбородок.

– Именно поэтому я здесь и оказался. Я и… вот этот господин, Муан – мой ассистент. Он помогает мне в моих… кулинарных исследованиях.

– Выглядит он так, будто всю жизнь помогал отрывать людям головы, – проворчал кто-то из свиты, но одного взгляда Бойла оказалось достаточно для того, чтобы голос затих.

– Последний год мы с Муаном посвятили рыбной кухне Востока, – вдохновенно врал Герти. – Ну, вы знаете, Япония, Азия, архипелаги Микронезии… Необычайно воодушевляющее исследование. О, если бы вы только могли отведать сливочный суп с семгой, как готовят его в Шанхае! Или запеченную с луком горбушу, древний рецепт мастеров из Гуанчжоу!..

– Ты плавай, да не заплывай, карасик, – мягко, почти нежно произнес Бойл. – Как ты у меня в подвале-то очутился?

– О. Об этом я и собирался рассказать. Мы с Муаном прибыли в Новый Бангор месяц назад, чтобы изучить как следует рыбную кухню острова, и мистер Щука был столь любезен, что позволил осмотреть ваше хозяйство.

– И как оно вам?

Превосходно, подумал Герти, вспоминая пускающего пузыри Стиверса. Первый сорт.

– Сказать по правде, мы с Муаном были весьма… обескуражены. – Герти поджал губы, подражая метрдотелю из «Полевого клевера». – Здешняя природа необычайно благоволит рыбной кухне. Столько изысканных сортов! Сколько оттенков! И такое невзрачное, скудное, даже вопиющее оформление! Я вижу, что в здешних краях никто просто-напросто не умеет готовить рыбу! Не имеет представления о том, как следует раскрывать ее вкус, с какими специями подавать, до какой степени обжаривать…

Бойл слушал молча, время от времени рассеянно кивая. Он выглядел, как человек, слушающий малоинтересную ему новость, что-то о Канале кайзера Вильгельма. Но Герти чувствовал, как напряглась и завибрировала невидимая леска. Рыба приняла наживку. Пока еще осторожно, не спеша глотать. Это было хорошо. Но этого было мало. Рыбе недостаточно принять наживку, надо сделать так, чтобы рыбе эта наживка понравилась. Чтобы она заглотила ее целиком, а не отщипнула от нее кроху.

– Много булькает! – рявкнул один из головорезов, одноглазый, с длинными седыми волосами, сальными, как половая тряпка в пабе. – Что-то не похоже, чтоб он в рыбе толком понимал. На нем даже чешуи нет. И он нас учить будет? Рыба ему наша не по нраву? Я смотрю, он совсем снасти попутал, мормышкосос! Замочить его! На дно!..

Бойлу достаточно было поднять руку, чтобы тот сделался нем, как рыба.

– Оставь, Имоти. Значит, ты у нас большой специалист по рыбе?

Герти с достоинством склонил голову.

– Смею полагать, лучший на этом острове. А может, и во всей Полинезии.

– Ну а заложил-то тебя кто? Писулина чья?

– Этого не знаю. Но мало ли ядовитых языков в Скрэпси?

– Тогда у тебя есть выбор, зубастый, – медленно произнес Бойл. – Ты покажешь мне, что умеешь. А мы посмотрим, малёк ты красноперый или в самом деле чего-то стоишь. Пузыри пускать каждый умеет, сам понимаешь. Что тебе нужно?

«Билет, – тоскливо подумал Герти. – Билет с этого проклятого острова. И еще я хотел бы наблюдать за тем, как он уходит под воду, стоя при этом на верхней палубе корабля».

– Печь. Хорошая печь с хорошим углем. Фунт свежего лосося. Имбирный корень. Оливковое масло лучшего сорта. Один лайм. Унцию соевого соуса. Немного чесноку. И час времени.

– Щука, принеси ему все это. Время пошло. И знаешь, что, зубастый, – Бойл приблизил к нему свое рыхлое лицо с мягко светящимися самоцветами глаз, – лучше бы ты меня не разочаровал.

* * *

Он уложился в пятьдесят четыре минуты.

Под конец каждая минута казалась ему раскаленным угольком, скатывающимся по мокрой от пота спине. Герти никогда прежде не готовил глазированного лосося с имбирем, лишь читал походя рецепт в какой-то поваренной книге, да и тот толком не помнил. Отчего именно лосось с имбирем первым возник в памяти? Герти постарался убрать этот вопрос в дальний угол полки с накопившимися вопросами. Когда-нибудь эта полка переполнится, но сейчас было не до того…

Щука, все еще трясущийся, обеспечил ему кухню, закуток за стойкой, где можно было кое-как расположиться, и предоставил все заказанные ингредиенты. Оливковое масло оказалось мутным, будто его сцедили из работающего двигателя, а лосось, несомненно, был свежим, но где-то дня два назад. Несмотря на это, Герти надеялся, что ему удастся состряпать что-то съедобное. Разумеется, на кулинарный шедевр он не рассчитывал. Однако люди, склонные поедать рыбу исключительно в вареном, жареном или копченом виде, могут найти вкус даже незатейливого рыбного блюда достаточно интересным. Собственно говоря, только на это Герти и полагался.

Ведь больше полагаться было не на что.

Он приготовил маринад, смешав соевый соус с натертым имбирем, чесноком и сахаром. Смесь вышла не очень аппетитная, но вполне пикантная, а большего сейчас и не требовалось. Герти тщательно пропитал мясо лосося, поймав себя на том, что касается рыбы с величайшей осторожностью, как если бы ставил химические опыты с цианистым калием. Залитую маринадом рыбу стоило бы поставить в ледник на час или два, но Герти знал, что столько времени у него нет. Ограничился получасом.

Бойл со своими подручными-рыбоедами неотлучно находился здесь же. За манипуляциями Герти они наблюдали молча, и от этого молчания пальцы Герти делались неловкими, деревянными, как у юного пианиста на первом концерте. Впрочем, за все время не прозвучало ни единого замечания, раздавалось лишь сосредоточенное сопение. Герти заметил, что наблюдают за ним с явным неодобрением. Судя по всему, собравшиеся здесь люди не понимали, зачем нужно портить хорошую рыбу, да еще и столь затейливым способом. В их глазах приготовления Герти выглядели едва ли не святотатством.

Щука разжег печку и стал поддерживать постоянный жар, а Герти, вооружившись плошкой, время от времени поливал скворчащее на противне мясо маринадом. Как ни странно, все шло поразительно удачно, как для первого опыта. Мякоть не разваливалась, не пригорала, не распространяла неприятного запаха. Совсем напротив, она покрывалась аппетитной и упругой розовой корочкой, а пахла так, что даже мрачные головорезы Бойла стали беспокойно шевелить своими не единожды переломанными носами. Что же до Герти, его передергивало при одной мысли о том, что этого лосося можно употребить в пищу. Слишком свежи были воспоминания, в которых его сущность плескалась в бездонном море, лавируя между водорослей и пуская пузыри.

И в которых ворочался в своем новом ложе Стиверс.

– Готово, – сказал Герти через силу, водружая глазированного лосося с имбирем на единственное относительно чистое фарфоровое блюдо, найденное Щукой. – Приятного аппетита, джентльмены. Не глотайте сразу, еще горячая.

Рыбу он разрезал сам, ровно на семь частей – по числу находящихся в притоне людей за вычетом их с Муаном. Но Бойл не спешил подцепить вилкой кусок.

– А ты сам? – спросил он, пристально разглядывая лосося. – Разве ты не хочешь отведать собственной стряпни?

– Н-нет, спасибо, – улыбнулся Герти, чувствуя, как у каждого волоска на его голове отрастает ледяной корешок.

Глаза Бойла медленно поднялись на него.

– Брезгуешь, значит? Или боишься?

– Вовсе нет, – поспешил сказать Герти. – Я никогда не пробую то, что готовлю. Такой у нас, специалистов по рыбной кухне, принцип.

– Ну да?

– Если я буду пробовать все, что приготовил, у меня через два дня прорежутся жабры.

Шутка была сочтена уместной, рыбоеды захохотали. Даже Бойл улыбнулся.

– Ладно, рискнем отведать твоей кухни, зубастый. Стоять! – Слишком много вилок и рук потянулось одновременно к исходящему аппетитным паром куску лососины. – Без спешки, а то на наживку пущу. Вы двое есть не будете. Просто стойте и смотрите. И пушки держите под плавником, значит. Если с нами чего случится не то… В общем, позаботьтесь о наших гостях. Ты ведь не против, специалист по рыбной кухне?

– Я? Нет. Отнюдь нет. – Герти едва не застонал. План его, похоже, не удался лишь в самой малой своей части, но и этого хватило, чтобы непоправимо нарушить его ход. – Угощайтесь.

Через полминуты блюдо было пустым. Рыбу сначала ели осторожно, пробуя на зуб как причудливый и даже подозрительный плод. Но настороженность почти мгновенно сменилась алчностью. Герти слышал, как хрустели тонкие лососевые кости, перемалываемые желтыми зубами головорезов.

Сам Бойл подавал им пример, только ел аккуратнее, с видом прирожденного гурмэ[105] промакивая лоснящиеся жиром губы салфеткой. Кажется, он и в самом деле понимал толк в рыбе. Не прошло и минуты, как его прихватило. Герти, наблюдавший за едоками, заметил это сразу же. Взгляд Бойла сделался еще более затуманенным, чем обычно, челюсти стали двигаться медленно и неритмично. Под конец он и вовсе замер в полной неподвижности прямо над блюдом, уставившись невидящим взглядом в стену. В схожих позах застыли и его головорезы.

Паралич. Наркотический сон. Безумный транс, в котором человек воображает себя рыбой.

Удивительно быстро их проняло. Герти вспомнил свою собственную рыбную трапезу. Его швырнуло в мысленный океан через добрых полчаса после того, как он отведал злосчастной корюшки. Может, мякоть корюшки обладает менее выраженным эффектом, чем лососина? Или все дело в температурной обработке? Он не был уверен в том, что хочет разбираться в подобных нюансах. Откровенно говоря, единственное, в чем он был полностью уверен, так это в том, что хочет оказаться снаружи, выскользнуть из притона незаметной серой рыбкой.

Но он сразу понял, что сбыться этому не суждено. Те двое, которых Бойл оставил на страже, отнеслись к своему поручению со всей серьезностью. По крайней мере, стволы их револьверов уверенно глядели на Герти и Муана, ни на миг не отворачивая в сторону. Замышлять побег при таких обстоятельствах было бы чистым безумием. Герти вовсе не был уверен в том, что сумеет выхватить револьвер так быстро, как делают это, судя по слухам, шерифы в Новом Свете. Что же до Муана, его вообще не приходилось брать в расчет. Чертовы табу! И почему он не сообразил допросить своего помощника-референта в первый же день? Понадеялся на внешность, будто не зная, что нет ничего обманчивее внешности. Поделом тебе, горе-полковник… Или рыбный повар? На этом проклятом острове ты обрастаешь фальшивыми покровами с пугающей быстротой, приятель.

Оставалось ждать. И Герти ждал.

Это походило на затянутую пытку. Бойл и его люди оставались без движения несколько часов. Глаза их, потерявшие всякое подобие человеческого выражения, сделались окнами в душу, с которых кто-то снял ставни и занавески. Только вот и души их в этот момент были пусты, как свежеокрашенные комнаты, в которых нет пока даже мебели. Не люди – пустые аквариумы, заполненные непонятной прозрачной жижей. Жуткая это была картина, и Герти вынужден был созерцать ее бесконечно долго, пока Бойл плескался в видимом только ему одному океане.

Когда он вынырнул, время приближалось к рассвету. Над покосившимися крышами Скрэпси вставало солнце, тоже выглядящее захватанным, потертым, будто бы на ночь кто-то спрятал его в грязный чулан. Бойл захрипел, судорожно дергая губами, заново привыкая дышать ртом, а не жабрами.

– Хопу пару… – выдохнул он по-маорийски, вращая слезящимися глазами. – Селедочные потроха! Что за дьявольскую смесь ты изготовил, приятель?

– Вам понравилось? – осторожно спросил Герти.

– Понравилось?.. Клянусь сушеным хеком, я плавал так, как никогда в жизни! Ох ты ж черт… И это с обычного лосося? Ну, значит… Ох. Как называется эта штука?

– Лосось мудрости[106], – ответил Герти первое, что пришло в голову.

Что ж, не самое дурное название для рыбного блюда, даже остроумное. Надо будет взять на заметку, на тот случай если после полковника он станет метрдотелем или держателем ресторанчика рыбной кухни…

Бойл оторвал свое грузное тело от стойки, расправил захрустевшие члены, почесал бороду. От бороды вновь отделилось несколько грязно-перламутровых чешуек, и Герти только сейчас сообразил, что чешуйки эти попали в бороду Бойла не случайно. Собственно, они туда вовсе не попадали. Они там возникли.

– Как тебя зовут? – спросил Бойл.

Интересно, подумалось Герти, какой ответ больше пришелся бы ему по душе – «Гилберт Уинтерблоссом, деловод» или «полковник Уизерс, служащий Канцелярии»?..

– Накер[107], – Герти кашлянул в кулак, – Иктор Накер.

– Интересная ты рыба, Накер, – сказал, прищурившись, Бойл. – Значит, вот что. Поплаваешь пока с моим косяком, а там видно будет. Говоришь, знаешь много таких штук?

– О да, более чем достаточно.

– Дюжину?

– Больше.

– Две?

– Еще больше.

– Это хорошо. – Бойл удовлетворенно кивнул, глаза светились мягким подводным свечением. – Мне нужны такие штуки. И моему заведению. С этого момента, значит, назначаю тебя главным здешним куховаром. Заместо Щуки. Тот пусть в полотеры идет. Всем ясно?

Приходящие в себя головорезы заворчали, выражая то ли одобрение, то ли поддержку.

– Наружу ни ногой, понял, Накер? Нечего тебе на улице делать. Здесь Скрэпси, место худое, одни острые рифы, живо пузо себе порежешь… Сиди здесь и стряпай, вот и все твои заботы, все условия я тебе обеспечу, как в лучшем ресторане Айронглоу!

Наверно, подобное облегчение испытывает мелкая рыбешка, обнаружив, что рыбацкая сеть прошла в двух дюймах от нее.

– Премного обязан, мистер Бойл, – пробормотал он. – А мой… мой…

– Помощник твой? Ну нет, наверху я его не оставлю, иди знай, что выкинет. Поживет немного внизу, в подвале, с нашими рыбками. Теперь он не твоя забота. И вообще все на свете не твоя забота. Только стряпай каждый день да рецепты записывай. На бумажку, значит. И жизнь твоя будет вкуснее кетовой икры.

Герти через его плечо покосился на дверь. Она располагалась в паре десятков футов, но в то же время была недосягаема, как мифический Яскон[108].

«Отлично, – подумал Герти, тщетно силясь улыбнуться. – Я был клерком, я был полковником, я был бродягой. Теперь, значит, я стал поваром в наркотическом притоне. Мог бы я рассчитывать на подобную карьеру в Лондоне?..»

– Буду счастлив вам помочь, мистер Бойл, – заверил он. – Вам и вашему заведению.

Улыбка Бойла, узкая и длинная, походила на лезвие филейного ножа, которым потрошат рыбу.

– Будешь, – сказал Бойл, глядя ему в глаза. – Непременно будешь.

* * *

Для Герти потянулась новая жизнь, и жизнь эта показалась ему склизкой, как несвежий селедочный хвост.

Может, Бойл и не очень хорошо разбирался в рыбе, но за заведением своим он следил, а за персоналом и того больше. С самого первого дня Герти ни разу не удавалось оказаться ближе чем на два фута к двери, но даже если бы он преодолел этот роковое расстояние, то уперся бы лицом в зияющее дуло уже знакомой ему лупары. Достаточно широкое для того, чтоб породить эхо его последнего крика.

Бойл едва ли имел за спиной весомое образование, но имуществом своим распоряжался очень рачительно, и неважно, что это было, столы, керосиновые лампы или кухонный инвентарь. Теперь к этому имуществу относился и сам Герти.

Помимо громилы с ружьем, проводящего по двадцать часов в сутки возле двери, точно гвардеец у королевских покоев, было еще трое, сменявших друг друга. Глаз с Герти они не спускали, даже в тех случаях, когда ему требовалось отлучиться в нужник. От этого постоянного внимания, причем не замаскированного, а самого откровенного и пристального, жизнь стала делаться невыносимой. А ведь у нее теперь было множество других граней, не менее отвратительных.

Каждый вечер, едва лишь над Новым Бангором начинали сгущаться сумерки, принося с собой духоту и некоторое освобождение от палящего солнца, в притон начинали стягиваться люди. Герти хотелось верить в то, что это люди, хотя глаза то и дело убеждали его в обратном. В прорехах грязных плащей посетителей он то и дело замечал посиневшую кожу, расслаивающуюся на симметричные продолговатые пятна, первооснову будущей чешуи. У многих выпадали зубы и, если сначала это не казалось Герти странным (изучив немного жизнь Скрэпси, он удивлялся тому, что кто-то сумел сохранить свои зубы хотя бы до совершеннолетия), то потом он стал замечать, что в деснах у активных едоков начинают резаться новые, совсем уже не человеческие, тонкие и мелкие.

Бывали и более страшные проявления, замечать которые и подавно не хотелось. К примеру, не раз он замечал, что пальцы на руках у людей мало-помалу срастаются воедино, делаясь в то же время более плоскими, словно их обладателя угораздило сунуть кисть под паровой пресс.

Как-то раз в притон зашел человек, с самого начала напугавший Герти. Впрочем, был ли он человеком?.. Двигался этот посетитель очень медленно и вяло. Шея у него ужасно распухла, как если бы он подхватил сильнейшую форму свинки. Собственно, шея практически исчезла, отчего голова стала едина с туловищем. Руки были согнуты в локтях и прижаты к телу. Еще можно было определить, где находятся суставы, но теперь они были не более чем быстро рассасывающимся месивом из костей и хрящей. Это существо даже не могло открыть самостоятельно дверь. Кожу давно сменила чешуя, сухая и колючая, отчего лицо, тоже сильно деформировавшееся и вытянутое, напоминало маску прокаженного. Несколько минут посетитель, привалившись к стойке, хватал ртом воздух. Судя по тому, как топорщился и опадал с каждым вздохом рваный воротник, жабры у посетителя прорезались не вчера.

– Жиру, – наконец выдавил он голосом тонким и неестественным. – Один джил[109] рыбьего жиру… Деньги есть.

Герти растерялся. Из широко распахнутого рта человека-рыбы несло тиной и морской солью. Глаза его со сросшимися веками смотрели не мигая – не глаза даже, а две равнодушные надутые сферы опалового цвета с мокрым черным зрачком посередке.

Выручил Щука.

– Сюда, приятель, – сказал он весело, делая приглашающий жест к двери в подвал. – Сейчас выдам тебе первосортного жиру. Он у нас там, внизу хранится. Иди за мной.

Посетитель, пьяно качнувшись, послушно проследовал за Щукой и скрылся за дверью. Спустя секунду Герти расслышал хлесткие влажные шлепки. С такими звуками бьется свежепойманная рыба, брошенная рыболовом на камень мола. Когда дверь открылась вновь, Щука был уже один.

– Теперь на своем месте, – буркнул он, принюхиваясь к собственным ладоням и морщась. – Если видишь такого, что вот-вот нырнет, сразу меня кличь, Накер. Я с ними умею обращаться.

После этого Герти старался вовсе не смотреть на посетителей. Ему делалось дурно при виде застывшего взгляда, пустого и в то же время налитого каким-то подводным мягким свечением, как у Бойла. Взгляда холоднокровной твари, позвоночной, но стремительно теряющей все прочие признаки сходства с человеком.

По счастью, работа оставляла мало времени для безделья, и подолгу разглядывать посетителей не приходилось.

Герти работал по пятнадцать-шестнадцать часов в сутки и настолько пропах рыбой, что почти перестал ощущать ее запах. От соли кожа на руках быстро потрескалась, а ногти стали черными. Постоянно ныли вечно исцарапанные чешуей ладони.

Герти работал не покладая рук. Он вспоминал рецепты, что остались на страницах памяти, все те рецепты, где фигурировала рыба. Лосось на гриле с яблоком. Салат с пряной сельдью. Морской окунь под винным соусом. Он вспоминал все рыбные блюда, что потреблял бесчисленное количество раз в ресторанчиках и пабах. Филе пангасиуса. Карп с луком и орехами. Запеченная треска с креветками. Он вспоминал все поваренные книги, которые держал в руках, кляня себя за то, что слишком мало времени уделял их рыбным разделам.

Каждый рецепт он, предварительно опробовав на кухне, детально записывал в специальный блокнот к вящему удовольствию Бойла.

Рыбные рулетики с горбушей.

Маринованная сельдь с рисом.

Семга, запеченная с овощами…

Но даже этого было мало. Требовалось больше рецептов. Куда больше. Герти знал, что Бойл не станет держать повара на кухне, когда тот запишет все, что знает сам. В Бойле не больше сострадания, чем в старой акуле. В тот момент, когда Герти станет бесполезен, выдоив память до дна, Бойл не станет делать ему расчет. Он просто перекусит его пополам. Это значило, что Герти может сохранять жизнь лишь до тех пор, пока способен творить новые блюда. И он творил.

Тушеная сайра в томатном соусе с гренками.

Рыбный плов.

Палтус в кляре с чесночным пюре.

К своему удивлению, Герти очень быстро и ловко научился готовить, хотя раньше совершенно не предполагал наличия у себя подобных способностей. Прошло всего несколько дней в заточении, а он уже мог в считаные секунды разделать рыбу, вытащить кости и почистить чешую не хуже, чем обслуга его любимого лондонского рыбного ресторанчика. Бойл расщедрился на новую кухонную плиту, и теперь та постоянно скворчала четырьмя адскими котлами, без устали заглатывая уголь. На сковородах что-то вечно жарилось, тушилось или подогревалось, отчего и без того душный воздух притона стал едким, как кислотные испарения. Блюда, которые без устали делал Герти, давно не казались ему аппетитными. Он смотрел на них, как рабочий конвейера смотрит на безликие заготовки.

Запеченный минтай с картофелем.

Стейк из форели с рисовыми хлебцами.

Скумбрия со шпинатом.

Постепенно он стал заниматься и закупкой рыбы, хотя поначалу это было делом Щуки. Рыбаки обычно приходили под утро. Грязные и хмурые, как и большая часть здешних клиентов, они тащили на себе заляпанные соленой жижей свертки, равнодушно бросали их на заляпанный стол, обнажая нежные рыбьи потроха, истекающие розовым соком, и перламутр чешуи. Свой труд они ценили очень высоко и торговались отчаянно.

В море их ждали патрульные катера полиции, в порту было полно переодетых шпиков, а в бухтах острова констебли то и дело устраивали облавы. Ходили слухи о переодетых крысах из Канцелярии, норовивших обмануть рыбака и подвести его под виселицу. Неудивительно, что работа у рыбаков была тяжелой, нервной и опасной. А уж сколько из них нашло вечный приют на океанском дне с расколотыми черепами, не поделив улова… Рыбаки рано старели и часто сами пристращались к рыбе. Правда, такие обычно по притонам не ходили, добывали себе сами.

Щука, слабо разбираясь в рыбе, горазд был брать что угодно, даже когда давали лежалое, с запашком. Но Герти очень быстро навел порядок среди поставщиков, действуя железной рукой. Он отказывался брать рыбу, если та была выловлена больше суток тому назад, придирчиво осматривал товар и норовил снизить цену за низкий вес или мелкие недочеты. Рыбаки ругались, но были вынуждены идти на уступки новому шеф-повару – весь Скрэпси знал, что за ним стоит Бойл. Очень быстро рыбаки научились его уважать. Имя Накера стало обрастать в кругах рыбаков и рыбоедов, зыбких и едва заметных, как круги, расходящиеся по водной глади, определенным авторитетом. Но Герти даже не задумывался об этом. Не было ни сил, ни желания. Он возвращался в свой кухонный ад и продолжал готовить.

Дорада[110] с зеленью и овощами.

Рагу с хеком.

Треска с грибами и луком.

Новая кухня не могла не сказаться на популярности притона. Теперь в редкие ночи внутри находилось свободное место, а дверь начинала скрипеть еще до сумерек. Посетители спешили заказать что-то из новых блюд и, хоть блюда эти стоили не в пример дороже, клиентуры с каждым днем делалось все больше, и Герти едва удавалось удовлетворить возросший спрос.

Стряпню Герти оценили, кажется, все рыбоеды Нового Бангора. Даже поодиночке они производили неприятное впечатление, но когда притон наполнялся, Герти делалось совсем муторно. Весь зал был забит впавшими в прострацию людьми, пускающими пузыри и пялящимися в никуда. Это походило на огромную бочку, под завязку набитую осоловевшей от недостатка воды мелкой рыбешкой.

Бойл заходил не реже трех раз в неделю и всякий раз требовал на пробу что-то новое. На аппетит он не жаловался, с одинаковой жадностью поедая уху со стерлядью, сырную запеканку со скумбрией и тилапию[111], тушенную в белом вине. Иногда он требовал две порции, и ни разу на тарелке не оставалось крошек. Он не употреблял рыбьего жира, но все же Герти раз от разу замечал, что тело Бойла под постоянным воздействием рыбы тоже неуловимо меняется. В бороде делалось все больше чешуи, движения тела становились более мягкими и плавными, точно Бойл постепенно привыкал жить не на воздухе, а в более тягучей и плотной среде.

Бойл был доволен. И стряпней своего нового повара, и выручкой от нее. Он хлопал Герти по плечу и улыбался при встрече. Но Герти знал, что это ничего не значит. Когда придет момент, Бойл прикажет убить его таким же добродушным тоном, каким обычно просит передать солонку. А в том, что минута эта неумолимо близится, Герти уже не сомневался.

Чтобы продлить существование, ему нужны были новые рецепты. Всё новые и новые способы отравлять рассудок проклятым рыбным зельем. Он уже выжал свою память досуха, все чаще и чаще ему на выручку приходило воображение. Руководствуясь им, Герти создавал новые блюда, которыми, надо думать, были бы изумлены многие рыбные повара от Пекина до Канберры.

Бычки с томатной пастой.

Кукурузный суп с рыбой.

Тунец в кисло-сладком соусе.

Он знал, что все его рецепты тщательно переписываются Щукой в специальную тетрадь и прячутся в надежном месте. Эта невзрачная потрепанная тетрадь, пожалуй, уже представляла собой целое состояние, причем не только по меркам Скрэпси, но и по меркам всего Нового Бангора. Если бы Бойлу вздумалось пустить ее в ход, очень быстро он смог бы увеличить свои дивиденды втрое или вчетверо. Пользуясь своим положением в Скрэпси, он запросто мог бы открыть еще пяток подобных притонов и потчевать их посетителей изысканными рыбными блюдами, созданными шеф-поваром Герти Уинтерблоссомом. А затем…

Черт, этот человек мог выглядеть невзрачным подонком, но Герти знал, что воображение у него развито куда лучше, чем у какого-нибудь пескаря. Сперва – невзрачные притоны и подпольные рестораны, а следом… Следом Бойл без труда сможет подмять под себя всю рыбную кухню острова.

Отчего нет? У него есть решимость, есть верные люди, есть доступ к рыбе, а теперь и гениальный повар, благодаря которому прибыль растет как на дрожжах. Имея такие активы, очень скоро он сделается рыбным королем Нового Бангора. А потом…

Герти не хотелось думать, что будет потом, но чем-то надо было занять ум, в то время как руки потрошили, резали и разделывали груды проклятой рыбы.

…Потом смертоносный рыбный поток хлынет дальше, подчиняя себе город за городом. Уже через несколько месяцев ядовитая рыба захватит Новую Зеландию и Фиджи, Гавайские острова и Самоа. Подобно проказе, она устремится во все стороны света одновременно, губя бессчетное количество людей, с легкостью преодолевая границы и таможенные барьеры. Австралия, Гватемала, Китай, Камбоджа, Коста-Рика, Япония, Индия… Какого-нибудь месяца ей хватит, чтоб подчинить себе Африку. Через полгода она уже будет в Европе.

Никто не успеет понять, откуда берется эта новая чума, сводящая с ума людей и превращающая их в чудовищ. Ведь никто не привык относиться с опаской к обычной рыбе. А потом будет уже поздно. Бойл подомнет под себя рыбаков и чиновников, полицию и головорезов, компании и правительства. Его рыбная империя будет безгранично расширяться, а в подземных водоемах будут пускать пузыри тысячи, десятки тысяч бывших людей, быстро забывающих вкус воздуха…

Несмотря на похлопывания по плечу и постоянные похвалы, Герти все больше ощущал давление, которое на него оказывает окружающая среда, давление сродни глубоководному, царящему там, куда не проникает даже солнечный свет. Наивно было надеяться, что с каждым днем он делается все ценнее в водянистых глазах Бойла. Герти знал, что это не так. С каждым днем он делался все опаснее для будущей рыбной империи. Превращался в подобие проржавевшего кингстона[112], способного отправить на дно все замыслы.

Книгу контролировать легко, человека – куда сложнее. Рыбоед Бойл все еще сохранил достаточно человеческого разума, чтоб понимать: полностью контролировать Герти он никогда не сможет. Талантливого повара могут похитить конкуренты, которых в Скрэпси все еще оставалось слишком много. Тяжело ли собрать под покровом ночи дюжину неприметных молчаливых парней со штуцерами или даже пулеметом?.. Золотая рыбка стоит «выделки», как и золотое руно. Рецепты, записанные Щукой в тетради, мгновенно обесценятся, если повар окажется по другую сторону. Великая рыбная империя уйдет на дно подобно Атлантиде. Бойл несомненно понимал это. Не случайно охрана Герти все увеличивалась и прирастала. Кончилось тем, что в притоне круглосуточно дежурило сразу до десятка головорезов.

Несмотря на рыбную вонь, от которой подчас кружилась голова, а мысли делались совершенно непослушными, Герти прекрасно понимал, куда все идет. Уже очень скоро Бойл решит, что рисковать более не стоит и что его шеф-повар исчерпал собственную полезность. Спустя ровно одну минуту после того, как Бойл придет к этой мысли, Щука вернется за стойку, а Герти… Человеку пропасть в Скрэпси не сложнее, чем рыбешке в мутной луже. Никто не станет искать человека по имени Иктор Накер и спрашивать, куда же делся новый шеф-повар. Люди глупые довольствуются рыбой, они не задаются вопросами. Люди умные, которых в Скрэпси также хватало, поймут все и так.

Это означало, что с кухонной карьерой надо покончить в самом скором времени.

Орудуя сковородками, вилками и судками, Герти день за днем ломал голову, пытаясь изобрести достаточно безопасный и эффективный способ убраться с этой рыбной каторги, но каждый изобретенный им способ при ближайшем рассмотрении оказывался не только смертельно опасным, но и, пожалуй, безнадежным.

Силовой путь он вынужден был отбросить сразу же. Револьвер у него отобрали давным-давно, что же до арсенала рыбных ножей, которым он располагал, его было явно недостаточно для противостояния людям, которые управлялись с ножами в течение многих лет и при этом использовали их отнюдь не для разделки рыбы. К тому же Герти все еще полагал, что методы полковника Уизерса, строящиеся на наглости, самоуверенности и удаче, могут сработать лишь в исключительных случаях, человеку же разумному, рассудительному и осторожному лучше не прибегать к ним, используя для спасения то, чем наделила его природа, а именно – ум.

Некоторое время Герти всерьез размышлял, как бы отправить весточку в Канцелярию. При всей антипатии, которую он питал к крысиной норе мистера Шарпера, появление на пороге притона невыразительных людей в черных похоронных костюмах в сложившейся ситуации он воспринял бы с той же радостью, что и явление ангелов в белоснежных хламидах. Дело оставалось лишь за тем, как исхитриться, чтобы известить Канцелярию о том затруднительном положении, в котором он по своей глупости оказался. Передать записку через одного из рыбоедов, пообещав дополнительную порцию ухи? Так же глупо, как и использовать спагетти вместо лески. Во-первых, слишком много кругом ушей. Иные прилично забиты тиной, но есть и такие, что вслушиваются денно и нощно. Во-вторых, положиться на рыбоеда невозможно. Он уже не человек, он рыба в человеческом обличье. Равнодушная, жадная и упрямая рыбина. В сложном плане, где ценой значится собственная жизнь, рассчитывать на рыбоеда нельзя. Предаст или из-за жадности, или из-за глупости.

Договориться со Щукой? Слишком поздно. В отличие от своего хозяина, Щука Канцелярии боялся, но сейчас он находился на том же положении, что и сам Герти, наружу его не выпускали.

Обдирая осточертевшую чешую, Герти вновь и вновь пытался измыслить план побега, и всякий вариант приходилось с сожалением отбрасывать. Когда-то острый ум стал вязнуть, как крючок в густых водорослях, нить размышлений то и дело обрывалась. Но что можно придумать, если ты всего лишь повар на крохотной кухне? И все, чего ты касаешься, это рыба? Рыба не может быть оружием или инструментом, ведь это всего лишь…

Его исцарапанные руки замерли, все еще сжимая кусок сочной камбалы.

Конечно.

Рыба. Всего лишь рыба. А он единственный человек, разбирающийся в рыбе на многие сотни миль вокруг.

Может, это все-таки кое-что да значит?..

* * *

Увидеть Муана оказалось даже проще, чем он ожидал. Формально путь в подвал был для него закрыт, но запрет был не из тех, что соблюдаются неукоснительно, – по-настоящему подручные Бойла следили лишь за входной дверью, резонно рассудив, что сбежать через подвал будет не в пример труднее.

– Хочу спуститься вниз, – пояснил Герти Щуке. – Пощупать ту особую рыбку, что хранится у нас внизу. Есть у меня один рецепт, для которого не всякая рыба подходит…

– Дело твое, – отмахнулся Щука.

Оказавшись между молотом и наковальней, между Бойлом и Канцелярией, не понимая, что происходит вокруг и отовсюду ожидая беды, он старался вообще ничем особо не интересоваться и быть как можно незаметнее.

Впрочем, в данном случае он ничем не рисковал. Обитатели подвала, если когда-то и могли говорить, давно утратили этот дар. Еще там содержался прикованный к стене Муан, но тот вел себя так миролюбиво все это время, что перестал быть причиной для беспокойства. Еду ему носили исправно, за этим следил Щука, а больше неприхотливому полинезийцу ничего и не требовалось.

– Муан! – шепнул Герти, поднимая над головой керосиновую лампу. – Ты здесь?

– Ау конеи ахау[113], мистра, – донесся в ответ знакомый шепот. – Славно, что вы зашли.

Увидев его, Герти ощутил огромное облегчение, словно поймал крохотный сквознячок из свежего воздуха, пробравшийся снаружи сквозь щель. Подумать только, когда-то грубое лицо полинезийца казалось ему зловещим и опасным. Черт! Он в жизни не видел более располагающих и приятных лиц! Ни плавающего пустого взгляда, ни коросты из чешуи на подбородке… По сравнению с теми лицами, которые он вынужден был созерцать наверху, лицо Муана выглядело необычайно человеческим.

– Как ты тут, Муан? – осторожно спросил он, приподнимая лампу.

– Терпимо, – флегматично отозвался референт. – Из хлебного мякиша слепил шахматные фигуры. Играю сам с собой. Мабу отобрали…

Времени на сантименты не было. В любой момент кто-то из приставленных к нему охранников мог спуститься в подвал вслед за Герти.

– Я куплю тебе сорок новых мабу. Да хоть чертов рояль! Только потерпи немного, Муан. И будь готов.

– К чему готов, мистра?

– К побегу.

Полинезиец нахмурился. Кажется, это было единственное выражение лица, которое ему по-настоящему шло и давалось без труда.

– Не лучшая затея. Я же слышу, что наверху творится.

– Там целый косяк Бойла, – подтвердил Герти. – И все вооружены.

– То-то и оно. Не успеем сделать и десятка шагов, как в нас будет дырок больше, чем в головке сыра.

– Все в порядке, у меня есть план.

Отчего-то эта новость не утешила Муана. По крайней мере, его лицо не переменило своего выражения, сохранив угрюмую мину.

– План? У вас есть план, мистра? Опять?

– Кажется, я слышу в твоем голосе не подобающий моменту скепсис.

– Есть самую малость, мистра из шестнадцатого. По правде сказать, предыдущий ваш план оказался не очень-то хорош.

– План был действенен, – недовольно заметил Герти. – И безупречен со стратегической точки зрения. Увы, все зависело от деталей, которые оказались непредсказуемы. Например, я никак не мог предвидеть, что мой помощник окажется тюфяком, не способным ударить человека.

– Табу, – серьезно сказал Муан.

– Я помню! Но ты мог сказать об этом своем табу пораньше! Прежде, чем я нанял тебя.

– Но вы ведь меня наняли?

– Потому что считал, будто ты… – Герти осекся.

– Будто я кто?

Глупо было винить в своей неудаче простодушного полинезийца. Не его вина, что природа наделила Муана внешностью громилы, совершенно неподходящей для столь кроткого существа.

– Забудь про предыдущий план, – приказал Герти. – Новый будет успешен. Обещаю тебе.

– В чем он заключается, мистра? И не стоит ли мне перечислить все свои табу, чтоб ненароком не спутать вам карты? Кхм… Я не могу петь по четвергам, если с утра не было дождя. Я не могу садиться на лошадь, если до меня на ней сидела рыжая женщина. Я не могу есть яблоко, которое упало с северной стороны кроны…

– Прекрати, пожалуйста. Мой план побега не предусматривает ни яблок, ни рыжих девиц. В общем-то, он довольно прост. Бойл уже готов списать меня. Замочить, как тут выражаются. Пустить на корм рыбам. Он готов сделать это в любой момент, я чувствую. Просто колеблется. Так вот, я избавлю его от сомнений.

– Это как же?

– Заявлю, что самый свой лучший рецепт сберегал напоследок, и вот теперь пришел его черед. Лучшее рыбное блюдо в мире, дарующее вкусившему неимоверное блаженство. Как тебе?

– Звучит вроде бы что надо, – признал Муан осторожно.

– Бьюсь об заклад, они выстроятся в очередь, чтобы отведать кусочек! Все, начиная от Бойла и кончая последним головорезом в Скрэпси! Черт, поглядел бы ты, как они едят мою стряпню, прямо-таки вырывают из рук! А тут – мой лучший рецепт, вершина рыбной кулинарии… Я уже придумал, как назову его – «Мортэ под соусом пикан». Я приготовлю его завтра.

– Значит, Бойл не убьет нас до завтра, – пожал плечами Муан. – Уже хороший план. Махере паи. Только вот, мне казалось, вы говорили что-то о побеге…

– Будет и побег. Дело в том, что я действительно приготовлю это «Мортэ». Такое, что пальчики оближешь.

– Так этот рецепт…

– Нет никакого рецепта. Я его выдумал! Здесь дело не в рецепте, а в том, что будет ингредиентом. А им будет одна неприметная серая рыбка…

– Я не разбираюсь в рыбе, мистра, я уже говорил вам.

Герти покровительственно улыбнулся ему.

– Когда-то, читая брошюру Спенсера о жизни в Полинезии, я наткнулся на изображение одной рыбы, которая водится в здешних широтах. Непримечательная серая рыбка, на которую я никогда не обратил бы внимания. Но Спенсер настоятельно рекомендовал ни в коем случае не употреблять ее в пищу, утверждая, что это может быть смертельно опасно для путешественника. Рыбка эта называется Tetraodontidae и относится к семейству иглобрюхих. В Японии таких рыб называют «фугу».

Муан нахмурился. Может, он и выглядел твердолобым дикарем, но соображал весьма быстро, у Герти уже была возможность убедиться в этом.

– Вы хотите…

– В этой рыбе содержится яд, – быстро забормотал Герти, понизив голос. – Страшный, смертельный яд. Одной маленькой рыбки хватит, чтоб убить десяток человек. Несколько дней тому назад я описал эту рыбку нескольким рыбакам, которые поставляют мне провизию, и знаешь что? Она им вполне знакома. Вчера мне принесли фугу. Я разделал ее и сложил на ледник, как обычного окуня…

– Рангинуи![114] – воскликнул Муан и сам же зажал себе рот.

– Ну вот, ты все понял. – Герти улыбнулся, ощущая солоноватый рыбный привкус своей улыбки, отдающий смертоносным ядом. – Бьюсь об заклад, они все, включая Бойла, будут готовы продать свои души в обмен на маленький кусочек. И я буду столь великодушен, что разрешу им попробовать.

Муан заворчал.

– Ловко придумано, мистра, да только до конца ли вы додумали? Бойл-то ваш, может, и издохнет, я по этому поводу печалиться не стану. А его приятели-рыбешки? Или вы думаете, что они будут молча смотреть, глядя как Бойл кончается?

Герти снисходительно улыбнулся.

– Не беспокойся, я позабочусь о том, чтоб каждому из них досталось по кусочку. И, клянусь всей селедкой мира, мне не придется предлагать им дважды. Они сожрут все из моих рук, даже если это будет медуза под соусом из опилок!

– Но…

Герти поднял палец.

– Не беспокойся, алчность и чревоугодие победят те жалкие зачатки здравомыслия, что еще теплятся в них. Раз в жизни испытать неземное блаженство!.. Кто откажется от такого?

– И…

– Да, – сказал Герти, ощущая свинцовую тяжесть в желудке. – Они все умрут. Смерть, как утверждает Спенсер, безболезненная и почти мгновенная, но не подумай, будто мне легко пойти на это. У меня сердце сжимается при мысли о том, что предстоит сделать… Стоны, конвульсии… Великий Боже.

Наверно, в этот миг на его лице возникло до крайности подавленное выражение, потому что Муан пробормотал:

– Будет вам, мистра. Эти люди – они не джентльмены. Они подонки и убийцы. Накормите их хоть крысиной отравой, вам никто и слова не скажет. Да и в Скрэпси, пожалуй, поспокойнее будет, без Бойла-то.

Герти кивнул.

– Ты прав. Я спасу не только нас обоих, но и много невинных душ. Дело уже решенное. Дьявольская рыбка ждет своего часа, завтра я собираюсь пустить ее в ход. В четыре пополудни я подам свой «Мортэ» на стол и пожелаю приятного аппетита. Ты вот что… Не пугайся, если услышишь крики. Как только все свалятся с ног, а это произойдет очень быстро, я возьму у Щуки ключ и спущусь за тобой. Поэтому будь готов. Вдвоем мы накинем плащи и выскользнем из этой дыры. И, клянусь, если нам суждено будет невредимыми добраться до дома, я сам возьму два табу. Во-первых, никогда более не сунусь в Скрэпси, во‐вторых, полностью откажусь от рыбы в любом ее виде!

– Вакаветаи, мистра. Спасибо, что не оставите меня здесь.

Герти, внезапно расчувствовавшись, хотел было пожать Муану руку, но не успел. Наверху Щука пронзительно закричал:

– Эй, Накер! Где тебя носит? Пора к печи! Скумбрия поспевает!

– Жди, Муан. Жди и будь готов. А теперь всё.

Герти заторопился вверх по лестнице. Из своего водоема за ним молча наблюдал Стиверс, поднявшийся почти к поверхности.

* * *

Посетителей в этот день не принимали. Бойл приказал заложить входную дверь засовом и уличных рыбоедов не пускать.

– Сегодня у нас вроде праздника, значит, – сказал он торжественно. – Нечего всякий планктон приглашать. Давай, мастер Накер, показывай свое искусство.

В нем сделалось еще меньше от человека, чем прежде, Герти машинально отметил это, берясь за столовые приборы. Едва ли подобные перемены можно было списать на морской воздух. Бойл никогда не объедался рыбой до беспамятства, как некоторые его прихвостни, но, в то же время не упускал возможности отведать стряпни Герти, придирчиво снимая пробу. А это не могло не сказаться на его облике. И прежде не отличавшийся стройностью, похожий на плотный шар из муки и крахмала, он набрал изрядно лишнего веса, так что пиджак опасно поскрипывал при каждом движении, лицо же сделалось отечным, похожим на грушу. Как у рыбы-ежа, опасливо подумал Герти, стараясь не глядеть в его сторону, разве что без шипов.

Это неприятное сходство усиливалось тонкими синеватыми губами и ртом, окостеневшим в полуоткрытом положении, что придавало его лицу выражение неприятной рыбьей усмешки. Внешние стороны ладоней потемнели, кожа на них стала грубой – явное следствие постепенного превращения человеческой конечности в плавник. Радужка в глазах Бойла, бывшая прежде прозрачной, едва различимой, полностью растворилась, объединившись со зрачком. Веки стали совсем крошечными, ресницы выпали, и глаза теперь заметно пучились, выпирая из черепа.

От взгляда этих новых, по-рыбьи ленивых глаз Герти хотелось спрятаться за стойкой, но именно сегодня у него такой возможности не было. Сегодня эти глаза были устремлены на него на протяжении многих часов. Возможно, подумал Герти, он будет последним, что этим глазам суждено увидеть.

– Прошу. – Герти водрузил на стойку накрытое серебряной крышкой блюдо. Вышло торжественно, как на званом ужине в дорогом ресторане, где еду разносят вышколенные и опытные официанты. – «Мортэ под соусом пикан».

Бойл впился взглядом в крышку, безотчетно облизывая губы. Язык у него стал с синеватым отливом, узкий и гибкий. Не язык, а какой-то плоский донный червь… Бойл, судя по всему, не замечал происходящих с ним изменений. Сначала это казалось Герти странным, но потом он понял. Океан, в котором разум Бойла проводил в последние недели большую часть времени, убаюкал его до такой степени, что лишил возможности адекватно воспринимать свою природу. Волны вечного прибоя на первых порах сгладили, а потом и смыли черту на песке, по одну сторону которой находился человек, а по другую – холоднокровное чешуйчатое существо, чьи предки видели мир еще за миллионы лет до появления человека разумного.

«Его дни и так сочтены, – подумал Герти, надеясь, что дрожание души не передастся пальцем, взявшимся за крышку блюда. – Не через неделю, так через две ему пришлось бы переселиться в подвал. Великая рыбная империя Бойла разрушилась, еще не успев вознестись из пены, сломанная его собственной алчностью. Так что в некотором роде я делаю ему услугу. Да, лучше всего думать именно так. Он умрет мыслящим существом, а не бездумной рыбиной, пучащей глаза в крохотной вонючей луже. Так будет лучше. Ему и всем им».

Кроме Бойла в притоне было еще пятеро – четверо из его обычной свиты и, конечно, Щука. И все они сейчас тоже неотрывно глядели на серебристую крышку, широко раскрыв глаза. В этих мерцающих глазах Герти видел самую настоящую алчность. Не рыбью, но вполне человеческую. Никто из них не осмелился сказать и слова, пока Бойл неуклюже повязывал теряющими подвижность пальцами салфетку себе на грудь. Но каждый из них в этот миг был способен на убийство.

– Voilà! – объявил Герти на французский манер и снял крышку. – Прошу к столу.

Фугу, расположившись на самом изящном блюде, ничем не напоминала смертельную ловушку. От нее не веяло опасностью, лишь тонким и удивительно нежным запахом поджаренного мяса в сочетании с ароматом каперсов и шампиньонов. Герти применил все свои способности, чтобы сервировать ее достойным образом и скрыть всякий посторонний запах.

Рыба была разделена на дюжину ломтиков нежно-розового, как кораллы, цвета, и переложена листками свежей зелени. В янтарных озерах соуса плавали крошечные жемчужинки чеснока. Герти и сам с трудом оторвался от этого зрелища. Сложно было поверить, что в этой изысканной красоте спряталась смерть, невидимая и неумолимая, как скрывающийся под поверхностью воды хищник.

– Выглядит прелестно… – пробормотал Бойл, двузубая рыбная вилка в его лапе задрожала. – Значит, это и есть твое хваленое «Мортэ»?

– Оно самое. – Герти отвесил короткий, исполненный достоинства поклон, как это делают шеф-повара в роскошных ресторанах Айронглоу. – Вершина рыбной кухни мира, самое величайшее блюдо из всех, которые когда-либо были созданы человеком. Между прочим, во многих странах его рецепт сохраняется как величайший секрет, к нему допущены только королевские повара, и то в строжайшей тайне… Прошу вас.

Бойл не оторвался бы от блюда, даже если бы над его плечом возник ангел и возвестил о наступлении Судного Дня. Не в силах больше сдерживаться, он подцепил вилкой ломтик запеченной мякоти и потянул его в распахнутую в вожделении пасть, из которой свисала нитка мутной слюны.

«Стойте! – едва не вскрикнул Герти. – Не надо! Это яд!»

Но ничего не сделал. Да и не мог сделать, тело бы не подчинилось.

Мгновение, и кусок фугу беззвучно нырнул в рот Бойла. Еще одно, и тонкие, по-рыбьи очерченные губы сомкнулись. Челюсти Бойла очень медленно и осторожно начали двигаться. Глаза мгновенно затуманились, словно кто-то покрыл их изнутри слоем матового лака. Зрачки превратились в равнодушные черные точки. Герти наблюдал за ним, сам внутренне окаменев.

«Отравитель. Убийца».

Бойл замер, не успев прожевать до конца кусок. Между его губ торчала веточка укропа. Но в этот раз его транс выглядел иначе. В глотке у Бойла стало что-то тихо клокотать, порождая негромкий звук вроде того, что бывает, если налить в ракушку воды и легонько ее потрясти. Герти знал, что это означает. Яд фугу быстро парализовал легкие Бойла. Еще несколько секунд, и сердце его, сократившись, не сможет вернуться в исходное состояние.

Из этого моря Бойл никогда не вернется. Его мертвую опухшую оболочку вышвырнет прибоем на берег, как остов корабля после крушения, душа же отправится в странствия, навеки обрубив связывавшую их нить.

Косяк Бойла молча наблюдал за тем, как медленно цепенеет их патрон. Они ничего не знали про фугу и, конечно, никогда не читали Спенсера. В их взглядах отражалась лишь зависть, но никак не страх. Они считали, что всхлипы Бойла – не агония, а признак надвигающегося блаженства. Если так, не стоило их разочаровывать.

– Эй, толстолобики! – Герти отодвинул блюдо с «Мортэ» от цепенеющего Бойла. – Тут еще немного осталось, как я смотрю. Мистер Бойл будет плавать до самого утра, а блюдо капризное, быстро портится, через час уже придется в корзину выбрасывать. Мне, как повару, на такое смотреть неприятно. Не разделить ли нам остаток промеж себя, а?

Никто не спешил сразу согласиться. Головорезы косились друг на друга, хмурились, ворчали, перетаптывались. Они слишком хорошо знали, что такое приказ Бойла и что значит ослушаться его.

Если бы они были обычными людьми, пусть даже опустившимися, жестокими и грубыми, они бы нашли в себе силы отказаться. Но Герти знал, что людей среди них не так уж и много, а то людское, что осталось и создавало видимость, неумолимо, пусть и медленно, разлагалось.

Рыба не рассуждает, увидев привлекательную наживку. Рыба может быть подозрительной, но в этом случае она лишь будет дольше решаться. И все равно клюнет. Такова уж ее природа.

– А что уж там, – пробормотал Омас, гримасничая, отчего оспяная медуза на его щеке будто затанцевала. – Не торчать же нам тут, как дуракам, до рассвета. Давай, Накер, отрежь по кусочку. Только это… – сухая рука с колючими от чешуи пальцами больно ухватила Герти за ухо, – чтоб нем был как рыба, ясно?

– Это само собой, – заверил Герти. – Держите. Вилки дать?..

Если некоторые из косяка Бойла еще колебались, то после этого их выдержка мгновенно рассыпалась, как трухлявые опоры старой пристани. К Герти потянулись руки. Грязные, с начинающими срастаться пальцами, с расплывающимися под кожей татуировками и слезающими ногтями. Герти бережно вложил по куску рыбы в каждую.

– Только не жадничайте, – предупредил он, когда блюдо опустело. – Вкушайте осторожно, медленно, хорошо пережевывая. Маленького кусочка вполне достаточно…

Фугу быстро исчезла. Остался лишь впитавший ее сок соус пикан, разлившийся по блюду неаппетитной бледно-розовой лужей. Герти с облегчением отставил блюдо в сторону и украдкой сполоснул заляпанные соусом и рыбьим соком пальцы в загодя поставленной плошке с водой. Яд, которым был пропитан каждый кусочек рыбы, мог оказаться смертельным даже в ничтожной концентрации. Достаточно было, забывшись, облизнуть пальцы, которыми он прикасался к рыбе, и…

Самые стойкие из косяка Бойла продержались полминуты. Сначала они старались удержать равновесие, бессмысленно топтались на месте, пытались что-то сказать, но поздно, фугу стремительно влекла их по бурной реке к тому океану, из которого мелкая рыбешка уже не возвращается. Никто из них не смог выплыть против течения. Люди валились кто на пол, кто на скамью и проваливались в беспамятство с широко открытыми глазами. Омас оказался одним из самых выносливых, рыбий яд не сразу одержал над ним верх.

– Ох… – забормотал он, шаря руками по телу. – Какие течения здесь горячие… Ох… Да что же это… Накер! Держи… Держи меня… Внутри… Ох, трещит. Воды хочет. Накер. Дер…

Наконец замолк и он, привалившись лицом к полу. Теперь тишину притона нарушал лишь клокот в горле умирающих. Тела их, казавшиеся раздутыми, как у Бойла, сотрясала мелкая дрожь. Судороги теряющего связь с жизнью тела. Последний трепет выкинутой на сушу рыбы.

Щука, единственный, кто не отведал «Мортэ» из страха перед Бойлом, выглядел изумленным и напуганным одновременно. Скорее всего, он еще не понял, что происходит. Но Герти и не собирался давать ему много времени на размышления.

– Ключи, – приказал он, вытирая фартуком все еще дрожащие пальцы. – Живо! Ключи от подвала!

Повозившись, он поднял тяжелую лупару, про которую забыл прежний хозяин, и устремил ее разверзнутый зев прямиком в лицо Щуке.

– Отпирай.

Щука оказался на удивление покладист, хоть и не сразу попал в замочную скважину ключом. Герти стал спускаться. Времени зажигать керосиновую лампу не было, так что по лестнице пришлось идти со всей осторожностью. Не хватало еще поскользнуться и переломать здесь ноги…

– Муан! Муан!

– Здесь, мистра.

– Скорее! Вот ключ. Где там твоя цепь?

– Держите…

Герти нащупал склизкие холодные звенья. Еще больше времени ушло на то, чтобы найти сам замок. Герти старался действовать методично и собранно, пусть это было и тяжело. Осознание того, что он сделал, еще не пришло в полной мере, хоть и обложило рассудок тяжелыми грозовыми облаками.

Отравитель.

Убийца.

«Сможешь ли ты смотреть на отражение своего лица, Гилберт Уинтерблоссом? Человек, отравивший доверившихся тебе людей только для того, чтоб спасти свою маленькую жизнь?..»

Сердце билось в груди подобно рыбке в чересчур тесном аквариуме. Маленькой, напуганной и очень отчаянной рыбке. Вот-вот зазвенит разбитое стекло…

– Спокойнее, мистра из шестнадцатого, – сильная рука мягко легла ему на плечо, – все в порядке. Я сам. Как… наверху?

– Я… все сделал. Они мертвы.

Муан прислушался. Герти и раньше подозревал, что у полинезийца весьма острый слух. По крайней мере, сам он из недр подвала не слышал ничего из того, что творилось в притоне, превратившемся в смертное ложе для всех поклонников рыбной кухни.

– Они хрипят, мистра.

– Это яд. Действует быстро, но не мгновенно. Судороги. Так и должно быть.

– Вам лучше знать, мистра. Есть, открыл…

– Пошли! – чуть не взвыл Герти. – Пошли же! Или у тебя есть табу на то, чтоб быстро подниматься по лестнице?

– Нет. Только спускаться. И то если у меня на ногах разная обувь, а лестница длиннее одиннадцати ярдов…

– Дарю тебе еще одно табу. Не заставляй нервничать человека с ружьем!

– Понял, мистра. Иду, мистра.

Когда они поднимались по лестнице, Герти и сам услышал хрип. Нет, клекот. Или скрежет. А может даже, влажный треск. Звук, слишком жуткий и слишком громкий, чтобы его могло издать человеческое горло. Что-то вроде рвущихся волокон.

«Они еще живы! – ужаснулся Герти. – Яд был не мгновенен. И теперь весь косяк Бойла вместе с самим Бойлом корчится в страшных муках, таких, что лопаются в агонии сухожилия… О, что я натворил!..»

Герти изо всех сил сжал ружье. Возможно, ему придется взять на себя отвратительную обязанность – добить мучающихся. В конце концов, это его вина. Это он отравитель. Убийца.

Была еще одна мысль, но слишком верткая, ловко прячущаяся под камнями. Герти потребовалось преодолеть две или три ступени, прежде чем удалось схватить ее за трепещущий хвост.

«Откуда ты знаешь, что дал им яд?» – пропела мысль звонким детским голоском. – «Потому что я приготовил его собственными руками». – «Ты приготовил рыбу. Только и всего. Уверен ли ты, что она была ядовита?» – «Да разумеется! Я…» – «Откуда ты это знаешь?» – «Из брошюры Спенсера. Это Tetraodontidae. Иглобрюх. Невозможно спутать». – «Смотря что и с чем ты хочешь спутать, остолоп». – «А какая, собственно?..»

Додумать он не успел, зашипел сквозь зубы.

Отравитель? Убийца?

Остолоп. Последний остолоп на этом проклятом острове.

Откуда ему, собственно, знать, что яд Tetraodontidae и в самом деле смертельно опасен для человека? Конечно, об этом пишет Спенсер, но что знать Спенсеру о Новом Бангоре? Слышал ли он хоть что-нибудь о странных свойствах здешней рыбы? Нет, Гилберт Уинтерблоссом, самозваный ты отравитель. Автор «Нравов Полинезии» и понятия не имел о том, что здешняя рыба объединяет в себе наркотик и какое-то чудовищное вещество, превращающее людей в рыб. И если рыба здесь не рыба, будет ли рыбный яд здесь ядом?

А если нет, то, позвольте спросить, чем он будет?..

Герти дрожащей рукой приоткрыл дверь, первым делом просунув в нее ствол ружья. В зале что-то хлюпало, трещало, скрежетало, словно кто-то голыми руками потрошил коровью тушу, так что скрип двери оказался едва слышен.

И он увидел.

Все тела лежали там, где лишились чувств. Но они разительно переменились за последние несколько минут. Они… Герти хотелось протереть глаза. Едва ли это что-то изменило бы. Но, по крайней мере, у него была бы пара секунд, в течение которых он мог убедить себя, что все это ему померещилось. Однако он знал: все это происходит на самом деле. И еще знал то, что этих пары секунд у него, возможно, попросту нет.

Мертвецы страшно раздулись. Как если бы пролежали несколько дней под палящим солнцем, превратившись в бурдюки с накапливающимся газом и медленно разлагающейся оболочкой. Теперь они все напоминали рыбу-шар. Одежда на них трещала, лопаясь, – швы не выдерживали давления плоти. Руки и ноги стали короткими отростками, торчащими из раздувшихся туш.

Но страшнее всего было то, что тела двигались.

Агония, сотрясавшая их в момент смерти, уже была не просто механической дрожью конечностей. Она стала новой жизнью, поселившейся в их изуродованных остовах, и теперь эта жизнь клокотала внутри них, хаотично и страшно. Герти воочию видел, как лопались ребра, как головы срастались с телами, превращаясь в раздутые бородавки на их поверхности, как ноги выворачивались в суставах. Новая жизнь ворочалась внутри этих сосудов, подстраивая их согласно своим соображениям, но чего она хотела, было не понять. Она просто существовала и теперь требовала считаться с этим фактом.

Страшнее всего выглядел Бойл. Нет, не Бойл, поправил себя Герти. А то, что когда-то передвигалось на двух ногах и называло себя Бойлом.

Теперь это был огромный мясной шар, чья истончившаяся и натянувшаяся от огромного давления кожа ходила волнами и скрипела, как обивка старого дивана. Он стал коконом, внутри которого что-то бурлило и хлюпало; подобием мясистого, постоянно сотрясаемого дрожью яйца. Рук и ног у него больше не было, лишь в некоторых местах из раздутой туши торчали гибкие усы-отростки с ногтями на концах. Череп, влажно хрустнув, раскололся, и его содержимое втянулось в огромный бурдюк, оставив на поверхности полусдувшуюся оболочку того, что прежде было головой, – отвратительную пародию на обвисшую женскую грудь. Один глаз Бойла остался на месте, хоть и налился кровью, другой перетек на фут ниже, остановившись там, где прежде, должно быть, размещался живот. Этот второй глаз тихо хрустел, увеличиваясь в размерах, внутри него набухал мягкой маслянистой чернотой нечеловеческий зрачок.

– Мистра… Что вы наделали, мистра? – с ужасом прошептал Муан.

Щука, едва живой, прижался к стене, глядя на происходящее пьяным, совершенно отрешенным взглядом. Сейчас он был серее, чем пол в притоне, даже металлические зубы во рту потускнели.

Они превращались. Неудержимо, стремительно. Со скоростью, которая невозможна для живой ткани. И все же. Герти мог лишь наблюдать за этим. Тело его стало чугунным, мертвым, а в венах бежала ледяная ртуть. Время потеряло свой смысл, а может, попросту прекратило существовать. Он не знал, сколько прошло минут с тех пор, как они с Муаном выбрались из подвала. Но он, кажется, уже знал, чего хочет от своего вместилища новая жизнь, поселившаяся здесь.

Седой одноглазый старик – как его звали? Имоти?.. – утоньшался на глазах, делаясь подобием огромной лепешки. Его кости, сплющенные ужасным давлением в неровные желтоватые пластины, прорастали наружу, превращаясь в чешую. С шелестом выпростались плавники, состоящие из обрывков легких. Остатки седых волос стали удлиняться, ветвиться, пока не стало понятно, что из его тела растет россыпь шевелящихся тончайших щупалец, образовывающих сложную дрожащую паутину.

Омас бугрился, по всему его телу лопались кожистые бородавки, отчего он становился похож на гнилую капустную кочерыжку. В несимметричных глазницах ворочались глаза, огромные, затянутые бело-серыми бельмами, судя по всему слепые. С вязким хрустом между ними вынырнул короткий гибкий хлыст, на конце которого ослепительно-ярко вспыхнула фосфоресцирующая сфера. Хлыст стал размеренно качаться из стороны в сторону, по стенам притона поплыли искаженные тени.

Здоровяк, у которого Герти позаимствовал ружье, уже не смог бы воспользоваться своим оружием. Он превратился в бесформенную желеобразную тушу – в огромного приплюснутого слизняка. Большой нарост на его морде напоминал обвислый нос, рядом с ним таращились маленькие глазки-пуговицы, отчего выражение его «лица» сделалось унылым до карикатурности.

Бойл хрипел, распахнув свою новую пасть, треугольный провал в туше. Из этой пасти торчали россыпи прозрачных, будто слюдяных, зубов. Он щелкал челюстями, но не мог даже сомкнуть их. Из жабр, распахнувшихся в его бронзово-чешуйчатых боках, текла прозрачная слизь.

В замкнутом пространстве зала мгновенно распространилась тяжелая удушливая вонь, похожая на запах гниющих водорослей. От едких испарений щипало глаза.

Они превратились в рыб. Не так, как бедняга Стиверс, еще страшнее. Губительная сила рыбьего яда превратила их в глубоководных чудовищ, которых Герти видел лишь на смазанных фотографиях в журнале естественных наук. Это были настоящие чудовища, явившиеся в человеческий мир из бездны, погруженной в вечную ночь. Они бились на полу, скрипели, свистели, шлепали плавниками, скрежетали и вертели глазами. Сохранили ли они хотя бы искру человеческого разума? Была ли за этой безобразной чужеродной оболочкой мысль?..

Герти не был уверен, что хочет знать ответ.

Чудовище, бывшее прежде седым Имоти, вдруг хлестнуло своими тонкими белесыми щупальцами, взвившимися сотнями тончайших кнутов. Муан едва успел отскочить в сторону, щупальца оплели один из столов и мгновенно раздавили его, на пол посыпались опилки и куски дерева.

– Бежим! – крикнул Герти. – На улицу! Живо!

Щуку ему пришлось схватить за воротник и тряхнуть, чтобы тот среагировал.

Они побежали к выходу, обходя бьющие хвостами рыбьи туши и сторонясь лязгающих прозрачных зубов. Будь они в водной стихии, рыбы не оставили бы им и шанса. Истинные обитатели и владельцы океана, они расправились бы с людьми как с планктоном, не обращая внимания на их сопротивление. Но здесь, в мире слепящего света и сухого воздуха, эти глубоководные чудовища были беспомощны, как товар из рыбной лавки. Им оставалось только в остервенении шлепать плавниками и пучить глаза, пытаясь достать проворную добычу.

Бойл едва не раздавил Герти, ударив тяжелым хвостом, в стороны полетели осколки половиц и древесная труха. По счастью, ему не хватило каких-нибудь двух-трех дюймов. Герти шарахнулся в сторону, минуя его глубокую пасть. Взгляд Бойла был ужасен. В нем было прежней светлой и лучистой прозрачности, обычной для простых рыб. Глаза его налились темнотой, перестали что-либо отражать. В них был вечный холод, в них плавала тяжелая тусклая искра вечной же злобы. Может, это душа самого Бойла освоилась в новой оболочке? Или же она была поглощена без остатка голодной рыбиной?..

Они вырвались.

Муан плечом ударил в дверь, засов хрустнул, переломившись пополам, и все трое выкатились на улицу, в темную клоаку Скрэпси. Герти рухнул в лужу помоев, все еще дрожа от переполнявшего тело страха и отвращения, забыв про стиснутое в руках ружье. Муан мотал головой. Щука, все еще в прежнем оцепенении, бессмысленно поводил глазами. Из притона тянуло тиной, оттуда доносились влажные шлепки, как из садка со свежепойманной рыбой. Насыщенный миазмами воздух Скрэпси уже казался Герти неописуемо сладким. Поспешно захлопнув за собой дверь, он дышал и все никак не мог надышаться. Удивительно, как приятен и сочен воздух, лишенный запаха рыбы…

– Что это с ними случилось, мистра? – спросил Муан. Оказывается, он уже успел отдышаться и теперь с беспокойством вслушивался в жуткие звуки, доносящиеся из-за закрытой двери притона. Звуки, которые наверняка будут посещать Герти в самых страшных его ночных кошмарах.

Герти пожал плечами, пытаясь счистить со штанов прилипшую картофельную шелуху. С учетом того, как дрожали его руки, это оказалось не самой простой задачей.

– Не имею ни малейшего представления, – выдохнул он. – Честно говоря, и задумываться не хочу. Судя по всему, ихтиология не та наука, которой мне стоит себя посвятить.

– Но… что с ними будет? С этими…

Он не закончил, и Герти легко мог его понять.

– Едва ли их ждет легкая участь, – пробормотал он. – Наш мир не очень-то гостеприимное место для созданий из морской стихии.

– Они… Они задохнутся и издохнут? – спросил Муан. Едва ли с ужасом, скорее, с некоторой толикой надежды во взгляде.

– Нет, – неохотно отозвался Герти. – Полагаю, их участь будет еще более незавидной. Который сейчас час?

– Часов пять, пожалуй.

– Значит, через час или два сюда начнут стягиваться едоки. Те несчастные, которых я ублажал изысками рыбной кухни и которые успели стать постоянными клиентами. Мучимые голодом, они еще не знают, что предприятие мистера Бойла закрылось, а его шеф-повар, великий кудесник Иктор Наккер, отошел от дел. Полагаю, они будут в ужасе, когда обнаружат это. Но потом…

– Что потом, мистра?

Герти улыбнулся, но не без труда.

– Рыба. Притон забит рыбой. Не вполне того сорта, которым они привыкли услаждать себя, не самой изысканной, но свежайшей. Как думаешь, долго их будет мучить совесть, прежде чем они решатся съесть кусочек?..

– Ох, мистра…

– Я знаю. Жуткая участь даже для такого подлеца, как Бойл. Чревоугодник сам стал закуской.

Муан налег на дверь всем телом, хотя едва ли в этом была необходимость – существа, запертые внутри, не смогли бы выбраться наружу даже если бы задались такой целью. Заложники своей новой природы, они могли лишь разевать рты и шевелить плавниками.

– Уверены, что вас не станут искать после всего этого? – пробормотал он опасливо. – Дел-то вы наворотили изрядно. Пойдут слухи…

– Ерунда, – Герти лишь отмахнулся, – Скрэпси – это тебе не Лондон. Уже завтра никто в целом свете и помнить не будет, что был какой-то Иктор Наккер, уверяю тебя. А теперь, во имя скумбрии по-фламандски, пошли скорее домой. От меня отчаянно несет проклятой рыбой… Как только придем, наберу ванну и пролежу в ней три дня!

Муан ухмыльнулся.

– Смотрите, как бы у вас от этого жабры не выросли!

– Эй… Эй!

Они с Муаном обернулись на голос. Щука растерянно глядел на них, губы его дрожали. Растерянный, жалкий, он ничуть не походил на хищную рыбу, в честь которой заслужил свое прозвище.

– Что такое?

– Я… Вы…

Он пытался что-то произнести, но не мог. Только указывал пальцем на свое горло. И Герти вдруг заметил, что оно раздувается прямо на глазах.

– О Боже…

Герти попятился, пытаясь перехватить тяжелое ружье. Щука беспокойно ощупывал себя, как будто пытался найти смертельную рану. Тело его быстро опухало, десны затрещали, изо рта вместо слов стали лететь лишь брызги слюны.

– Но ты же не ел рыбы! – воскликнул Герти. – Ты же…

Только сейчас он заметил, что рубаха Щуки, уже начавшая тихо лопаться по швам, испачкана на груди. Чем-то густым, янтарного цвета.

Соус. Соус от рыбы. Несчастный Щука облизал тарелку из-под «Мортэ», пока Герти спускался в подвал.

Не смог противиться соблазну. Рыба не может пройти мимо наживки. Она ведь рыба.

– Спокойно, спокойно, Щука, – забормотал Герти, но голос фальшиво задребезжал. – Все будет в порядке. Ты… Дыши. Дыши ртом. Сейчас… Я что-нибудь…

Но в Щуке оставалось еще что-то от человека. Может быть, совсем немного, может быть, самая малость. Но оставалось. И спустя секунду он доказал это. Когда шагнул к Герти и вырвал у него из рук ружье. И когда направил широкий черный зев лупары себе под подбородок.

В узких переулках Скрэпси выстрел почти не породил эха, однако Герти едва не оглох. Настолько, что даже не слышал шлепка, с которым упало тело Щуки. Оно лежало в луже, той самой, из которой поднялся сам Герти. Руки были разбросаны в разные стороны, от головы почти ничего не осталось, если не считать обрывка позвоночника. Это выглядело как обезглавленная и выпотрошенная рыба, которую повар позабыл на разделочной доске.

Герти медленно поднял руку, чтобы разогнать парящую перед лицом кроваво-алую взвесь. У его ног лежало дымящееся ружье.

– Мистра… – позвал Муан. – Пора бы нам идти. Скрэпси – недоброе место. Мало ли кто сбежится… Идемте. Нечего тут стоять.

– Да, – пустым бесцветным голосом произнес Герти, не шевельнувшись. – Пора. Конечно.

Муан беспокойно переминался на месте. Из подворотен стали высовываться лица. Грязные, покрытые язвами и застарелыми шрамами. Небритые, с клочьями свалявшихся волос. С недобрыми глазами, темными и прищуренными. Множество человеческих лиц. Самых настоящих. Самых людских.

* * *

Секретарь Шарпер пил утренний кофе. Делал он это очень изящно.

Крошечная фарфоровая чашечка бесшумно порхала в его ловких пальцах. Секретарь Шарпер с удовольствием вдыхал кофейный аромат, прикрывал глаза, довольно вздыхал и делал следующий крошечный глоток.

– Ах, полковник! – воскликнул он, заметив Герти, и его глаза, напоминавшие потемневшие изумруды, сверкнули. – Наконец-то я имею возможность вас лицезреть!

Рукопожатие его, как обычно, было сильным и в то же время мягким. Герти смущенно улыбнулся. Выбритый, благоухающий одеколоном, облаченный в свой обычный саржевый костюм, он все еще не мог привыкнуть к нынешнему своему положению. Во всяком запахе ему мерещилась рыбная вонь. Чернила отдавали тиной. В табаке было что-то от запаха горелой чешуи. И даже в сумрачном здании Канцелярии как будто бы пахло морской солью. Герти надеялся, что со временем это пройдет. Черт возьми, рано или поздно это точно пройдет…

– Куда же вы пропали, полковник? – благодушно осведомился мистер Шарпер, откидываясь на свою излюбленную кушетку. – Я сбился с ног, разыскивая вас. Представьте себе мое изумление – среди бела дня пропал один из лучших специалистов Канцелярии! Кабинет брошен, дома его нет… Впору было подумать самое плохое!

– Вынужден просить прощения, – вздохнул Герти. – Чрезвычайные обстоятельства потребовали от меня срочно отбыть из города, оставив службу. Так срочно, что я даже не имел возможности предупредить вас.

– Так я и знал! – Мистер Шарпер торжествующе поднял палец. – Именно так я и сказал мистеру Беллигейлу, своему заместителю. «Такие люди, как полковник Уизерс, – это не фунт сахара, – сказал я ему. – Они не теряются сами по себе. Убежден, полковник начал какую-то собственную игру и нарочно ушел в тень». Так и было, признайтесь?

Улыбка на губах Герти была вялой и слабой, как у чахоточного больного, только начавшего оправляться после кризиса.

– Да, полагаю, что-то вроде того.

– Понимаю. – Шарпер многозначительно прикрыл глаза. – Пытались провернуть какой-то из своих трюков, да? Дайте угадаю. Какое-то новое приключение? Расследование? Жуткое происшествие?

Герти попытался улыбнуться столь же многозначительной улыбкой. Она горчила, как черный кофе без сахара.

– Вроде того. Был связан необходимостью.

– Ну, не переживайте, полковник. Можно сказать, что ровным счетом ничего интересного вы не пропустили. Бангорская Гиена, как и прежде, на свободе. Мы же, как и прежде, в глухом тупике.

– А след?

– Проще искать следы на морском дне… Что такое, полковник? Вы побледнели?

– Просто утренняя слабость, ничего страшного. Одна старая рана.

– О, понимаю… Если хотите, можете взять выходной или два. Мерзавец Уинтерблоссом все равно не спешит идти к нам в руки. Насмешничает, вьется рядом, измывается… На этой неделе нашли очередную жертву. Сущее отродье, черти б его взяли!

Мистер Шарпер раздраженно отставил чашку и едва не опрокинул молочник. Вокруг него в воздухе бесшумно затрещали гальванические разряды. Герти на миг вновь почувствовал себя запертым в клетке с грозно молчащей черной пантерой. Но морок быстро развеялся. Мистер Шарпер приветливо улыбнулся, и, хотя глаза его, всегда остававшиеся холодными, улыбки этой не разделили, наваждение удалось взять под контроль.

– Касательно нашего с вами спора. – Герти прокашлялся. – Вынужден констатировать свой полный провал. Ваша взяла, мистер Шарпер.

Шарпер приподнял узкую черную бровь.

– Что такое? Какой спор? Признаться, я запамятовал… Неудивительно, за всеми этими делами и хлопотами!

– Айкл Стиверс, сэр – мягко напомнил Герти. – Грабитель из Скрэпси. Вы поручили мне изловить его и доставить вам.

Секретарь недоуменно уставился на него, потом вдруг рассмеялся и мягко хлопнул себя по лбу.

– Стиверс! Ах, вот вы о ком. Я про него давно и думать забыл. Плюньте на него, полковник, этот ваш Стиверс – жалкая рыбешка, которая не стоит и толики вашего внимания. Мы здесь, в Канцелярии, выслеживаем зверей покрупнее. О, вот теперь к вам вернулся прежний цвет лица. Вы даже порозовели. – Мистер Шарпер удовлетворенно кивнул и вновь протянул руку к кофейной чашке. – К слову, вам никогда не приходилось слышать о господине по имени Наккер?

– Н-не припоминаю…

– Иктор Накер. – Секретарь Шарпер отпил еще один крошечный глоток кофе. – Вот уж кого я с удовольствием пригласил бы в свой кабинет для беседы. Вот уж основательная рыбина, которую не стыдно загарпунить. Представьте себе, вынырнул, будто из-под воды, и в мгновение ока подмял под себя половину подпольного рыбного рынка. Разделался с самим Бойлом и исчез, точно призрак. Потрясающе. При этом во всей Канцелярии не сыскать даже его фотокарточки! Не хотите ли пуститься по этому следу, полковник? Улов обещает быть достойным…

– Извините, вынужден отказаться, – вежливо сказал Герти. – Не мой профиль.

– Ну, дайте знать, если потребуется. Для вас и так найдется работа, полковник. В Новом Бангоре всегда хватит для вас убийц, грабителей, насильников, фальшивомонетчиков, мошенников, рыбаков, шантажистов и беглых каторжников. Впрочем… что же это я! Вы же, кажется, намеревались самолично затянуть узел на шее Бангорской Гиены? У вас будет такая возможность! Я распоряжусь, чтобы вам немедленно передали дело Уинтерблоссома!

Герти отчего-то не ощутил облегчения. Он вообще не был уверен в том, будто что-то ощутил. Слишком много ила прилипло к душе за последнее время, слишком свежи были воспоминания о вещах, которые никак не должны были с ним случиться, но все же случились.

Из секретарского кабинета открывался превосходный вид на Новый Бангор. Расчерченный идеально ровными улицами город напоминал игрушку, но не вызывал того умиротворения, которое обычно вызывает созерцание миниатюрных, изящно устроенных вещиц. Одержимый вечерним оживлением в преддверии сумерек, он пыхтел и походил на огромный паровой котел, грозящий лопнуть в любой момент и извергающий из себя во все стороны облака грязной пены вперемешку с оглушительными звуками. Грохот, треск, скрежет…

Покрытые копотью локомобили неслись по улицам, точно стаи фокстерьеров, таща за собой пышные дымные хвосты, звенели и громыхали на выбоинах разномастные повозки, то и дело сшибаясь друг с другом, а их возницы ожесточенно потрясали в воздухе кулаками…

Даже сквозь толстое стекло Канцелярии Герти казалось, что он чувствует великое множество докучливых, забирающихся в нос запахов – готовящейся еды, угля, краски, конского навоза, масла, человеческого пота, одеколона, табака, ржавчины, бензина…

Муравейник, подумал он сокрушенно. Один огромный, шумный, раздираемый страстями муравейник, вечно кипящий, неистово пытающийся разрушить сам себя. Здесь никогда не воцарится того умиротворения, что на морском дне. Здесь никогда не будет прохлады, пронизанной ласковыми теплыми течениями. Здесь нельзя отрешиться от хлопот, безмятежно хлопая ртом, вечно созерцая причудливые воздушные пузыри, ощущая мягкое прикосновение водорослей…

– О чем-то задумались, полковник? – Мистер Шарпер отразился в оконном стекле за спиной Герти в виде зыбкого силуэта, однако с удивительно отчетливо обозначившейся улыбкой. – О чем, хотел бы я знать?

Герти сделал глубокий вдох, и – показалось ему или нет? – проказливый полинезийский ветер, переменив направление, на миг окутал здание Канцелярии тягучим рыбным душком.

На секунду ему даже показалось, что…

– Совершенно ни о чем не думал, мистер Шарпер, – твердо произнес он. – Совершенно.

От автора

Меня зовут Константин Соловьев. Родился в 1982-м году в Одессе.

Считать себя писателем не привык, в душе я все еще обычный русский литератор. Человек, пишущий для себя, по велению души, и пишущий довольно… странные вещи. Мертвые немецкие солдаты, поднимаемые раз за разом на безнадежный штурм траншей имперскими некромантами. Гензель и Греттель, блуждающие по изъеденному генетической скверной Железному Лесу. Таинственный остров на окраине британской Полинезии, на котором отчего-то вся рыба объявлена табу, колониальным управлением ведает гигантская паровая машина, а зловещие крысоподобные клерки таинственной Канцелярии выглядят так, словно не прочь сожрать всякого гостя, сующего свой нос в здешние порядки…

Многие читатели считают, что пишу я вещи мрачные и подчас откровенно страшные, полные натуралистичных подробностей, жутких существ и самых неприятных допущений, даже относят к «темной волне» фантастической литературы. Не берусь спорить, мне и в самом деле ближе темные оттенки палитры, но только лишь потому, что мой основной литературный интерес – это человек.

Неважно, будет ли это давно потерявший человекоподобную форму мутант, живой мертвец в кайзерской форме, одержимая адскими демонами ведьма или простодушный клерк Герти Уинтерблоссом, впервые ступивший ногой на землю Нового Бангора в «Канцелярской крысе», облаченный в щегольский саржевый костюм, еще не представляющий, с какого рода материями отныне предстоит иметь дело его скромной натуре…

Что такое человек? Как долго человек будет оставаться человеком, если его поставить в запредельные для существования условия? Какие формы способен принять человеческий рассудок, силясь уцелеть? Какие черты, пороки и склонности сохранит, какие безнадежно утратит?.. Чтобы ответить на эти вопросы не подходят теплые и уютные пастельные цвета. Нужны угольно-серые и черные, иногда даже откровенно жуткие, которых и на свете-то не бывает, что ж, таких у меня тоже запасено с избытком.

Впрочем, книги не всегда правдиво рассказывают об авторе. Человеком мрачным себя не считаю, напротив, скорее добродушным, спокойным и ироничным.

Константин Соловьев

Примечания

1

Пер. К. Душенко.

2

Мемфида (др. – греч. Μέμφις) – одна из водных нимф древнегреческой мифологии. – Здесь и далее примеч. авт.

3

Саржа – ткань с диагональным переплетением нитей.

4

90° по Фаренгейту – приблизительно 32° по Цельсию.

5

«Осси» – прозвище австралийцев, «киви» – жителей Новой Зеландии.

6

«Атенее´ум» («Атене´й») – британский литературно-художественный журнал, издававшийся с 1828 по 1921 год.

7

Веллингтоны – сленговое название резиновых сапог, произошедшее от армейских сапог, введенных герцогом Веллингтоном.

8

Kia ekara paru (язык маори) – грязная падаль.

9

Хаммерсмит, Стратфорд – административные районы Лондона.

10

Южный Кенсингтон, Ист-Энд – административные районы Лондона.

11

«Бобби» – жаргонное наименование полисменов в Англии.

12

Герберт Генри Асквит – министр внутренних дел Великобритании с 1892 по 1985 год.

13

Лонг-Джон (англ. Long John) – дословно «Длинный Джон».

14

«Густав Беккер» – швейцарская марка часов, по имени основателя компании.

15

Соверен – монета золотого стандарта, в XIX веке приравненная к фунту стерлингов.

16

«Вестингхаус» (англ. Westinghouse Electric Company) – американская электротехническая и ядерная компания. Основана изобретателем, промышленником и предпринимателем Джорджем Вестингаузом в 1886 году.

17

«Моллюск-Билл моряк» – старая английская моряцкая песня.

18

Мари-Жорж-Жан Мельес (1861–1938) – французский режиссер, один из основоположников кинематографа.

19

Веллингтон – столица Новой Зеландии.

20

Канал кайзера Вильгельма – сейчас Кильский канал. Введен в строй 20 июня 1895 года.

21

Tere (язык маори) – быстрее.

22

Whakaaro (язык маори) – представляешь.

23

Tae (язык маори) – приехали.

24

Стилтон – сорт английского сыра.

25

Cancer (лат.) – рак.

26

Английский фунт составляет 0,45 кг. Триста фунтов – около ста пятидесяти килограммов.

27

Роман Брема Стокера «Дракула», впервые опубликован в 1897 году.

28

Бертильонаж (по имени Альфонса Бертильона, французского юриста, 1853–1914) – система классификации и идентификации людей, исходящая из их биометрических показателей: роста, объема головы, длины рук, пальцев, стоп и пр.

29

Мурси – африканское племя, проживающее на территории современной Эфиопии.

30

Экспедиция Джона Франклина, которая началась в 1845 году с целью исследования Северо-Западного прохода в Арктике, бесследно пропавшая.

31

Имеются в виду события Третьей Англо-Бирманской войны (1885–1887).

32

Около ста пятидесяти килограммов.

33

Царская водка (лат. Aqua Regia) – смесь концентрированных азотной и соляной кислот.

34

Антуан Анри Беккерель (1852–1908) – французский физик, один из первооткрывателей радиоактивности.

35

Ричард Джон Седдон (прозвище – Король Дик) – 15-й премьер-министр Новой Зеландии (1893–1906).

36

Роман Герберта Уэллса «Машина времени», впервые опубликован в 1895 году.

37

Хёнкон – Гонконг в китайской транскрипции (香港).

38

Здесь: Феликс Фор, президент Французской республики (1895–1899).

39

Виши-суаз (виши-соус) – французский луковый суп, подающийся холодным.

40

Приблизительно сто метров.

41

Поскольку Полинезия располагается в Южном полушарии, времена года здесь в климатическом отношении обратны традиционно-европейским: лето там относительно прохладное по сравнению с зимой.

42

Даунтаун (англ. Downtown) – центральная и/или деловая часть города.

43

Маскерон – архитектурное украшение в виде изображенного в камне человеческого лица.

44

Пролив Принца Уэльского – пролив в западной части Канадского Арктического архипелага.

45

«Иа ота» – блюдо полинезийской кухни, кусочки овощей, замаринованные в лимонном соке.

46

«Тое» – измельченные до пастообразного состояния корни таро с добавлением бананов, тыквы, папайи и пр.

47

Одна крона равняется пяти английским шиллингам.

48

Ad augusta per angusta (лат.) – к высокому через трудное.

49

Молеософия (от греч. molops – синяк, желвак) – способ гадания, анализирующий расположение родинок на человеческом теле.

50

L’homme dans une affaire (фр.) – «человек в футляре».

51

Tukua ahau (язык маори) – извините.

52

Имеется в виду грушевое мыло Pears’s soap, на упаковке которого были изображены популярные актрисы XIX века, а также религиозный деятель Генри Уорд Бичер.

53

Tino ngāwari (язык маори) – очень просто.

54

Ae (язык маори) – да.

55

Idée fixe (фр.) – идея фикс.

56

Двадцать фунтов – около десяти килограммов.

57

Здесь: английская пословица «Железная рука в бархатной перчатке» (Iron hand in a velvet glove).

58

Камамбер (фр. camembert) – сорт мягкого сыра.

59

Эффект «зловещей долины» (англ. uncanny valley) – гипотеза ХХ века, по которой робот или другой объект, выглядящий или действующий примерно как человек (но не точно так, как настоящий), вызывает необъяснимую неприязнь у людей-наблюдателей.

60

Сто двадцать ярдов – приблизительно 110 метров.

61

Джордж Буль (1815–1864) – британский математик и логик.

62

Джон Венн (1834–1923) – британский логик и философ.

63

Бертран Артур Уильям Рассел (1872–1970) – британский математик и философ.

64

Юлиус Мэтисон Тьюринг – отец Алана Тьюринга, английского логика, криптографа и математика, разработавшего в 1950 году «тест Тьюринга».

65

Хартия вольностей – исторический документ, принятый в 1215 году, закреплявший права английской знати и урезавший полномочия короля.

66

Джипси Мэйс – прозвище английского боксера Джеймса Мэйса (1831–1910).

67

Остров Энтри (англ. Entry Island) – один из островов Новой Зеландии. Современное название – о. Капити.

68

Бубон – паховый нарыв, язва, симптом бубонной чумы.

69

Comptometer (англ.) – механическое счетное устройство, запатентованное в США в 1887 году.

70

Контрданс (англ. Countrydance) – английский народный танец.

71

Англез – распространенное в Европе название для старинного шотландского танца экосез.

72

Калибан – персонаж трагикомедии Шекспира «Буря», дикарь и бунтарь.

73

Поговорка племени маори.

74

Pouri (язык маори) – извини.

75

Некоторые племена Полинезии проповедуют своеобразный политеизм с большим обилием духов, покровительствующих отдельным племенам и даже семьям. Шаманы общаются с духами при помощи священных предметов, причем для каждого предмета характерно определенное количество «божественных мест». Так, полагалось, что в акуле может уместиться пять духов.

76

Marama (язык маори) – понятно.

77

Rota (язык маори) – много.

78

Wahi kino (язык маори) – плохое место.

79

Молли (англ. Molly) – проститутка (сленг).

80

Mutunga (язык маори) – конец.

81

Бойл (англ. boiled – вареный) – рыболовная наживка в виде катышков, состоящих из смеси измельченных злаков, муки, крахмала и различных вкусовых добавок.

82

Галантин – блюдо французской кухни в виде паштета из разных видов мяса.

83

Окономияки – блюдо японской кухни, жареная лепешка из различных компонентов.

84

Поссет – пряный молочный напиток.

85

Кеджери – английское блюдо, состоящее преимущественно из нарезанной рыбы, риса и овощей.

86

Имеется в виду Fish & Chips (англ.) – английское блюдо из картофеля с рыбой, поджаренных во фритюре.

87

Согласно Книге Бытия, Бог создал рыб на пятый день.

88

Pai po (язык маори) – доброй ночи.

89

Пить как рыба (англ. To drink like fish) – распространенное английское выражение.

90

Фён (нем. Föhn) – ветер, дующий с гор в долины, сухой и теплый.

91

Сассапарилла – корневое пиво, рутбир.

92

Бетлемская королевская больница, в просторечии Бедлам, – психиатрическая клиника в Лондоне.

93

Хине-нуи-те-по – богиня смерти и ночи у маори.

94

Nau mai (язык маори) – добро пожаловать.

95

«Зеленые рукава» – народная английская песня. Фрагмент приведен в переводе С. Я. Маршака.

96

Папиллома – доброкачественное образование на коже сродни большой бородавке.

97

Teina (язык маори) – брат.

98

Лупара (от сицилийск. lupo – волк) – обрез охотничьего ружья, использовавшийся сицилийскими пастухами для защиты от волков.

99

«Дорожка» – метод рыболовной ловли с весельного судна, аналог «троллинга».

100

Мабу – традиционный народный духовой инструмент аборигенов Соломоновых островов.

101

Raupapa (язык маори) – порядок.

102

Вобблер (англ. wobbler) – искусственная наживка для рыбы.

103

Перч – английская мера длины и площади. 1 квадратный перч составляет примерно 25 кв. м.

104

Здесь: английская поговорка «Легко рыбачить в мутной воде» (It is a good fishing in troubled waters).

105

Гурмэ (фр. gourmet) – человек, разбирающийся в тонкостях кулинарии, кулинарный эксперт.

106

Лосось Мудрости (ирл. bradán feasa) – рыба из ирландской мифологии, вместившая в себе все знания мира.

107

Накер (англ. knucker) – водяной змей Суссекса из английской мифологии.

108

Яскон (от ирл. iasc – рыба) – мифическая рыба из английской мифологии, описанная в «Плавании святого Брендана».

109

Джил – английская мера объема для жидкостей, равная ¼ пинты (142 мл).

110

Дорада – морской карась.

111

Тилапия – обобщенное устаревшее название для нескольких сотен видов рыб, относящихся к разным родам семейства цихлид.

112

Кингстон – клапан в корпусе судна, регулирующий поступление забортной воды, открытие которого приводит к затоплению.

113

Au konei ahau (язык маори) – я здесь.

114

Рангинуи – Бог-Небо у народа маори.

Content

Константин Соловьев
Канцелярская крыса
Том 1

Часть 1 Джентльмен в саржевом костюме

Часть 2 Метод Тьюринга-Уинтерблоссома

Часть 3 Прикладная ихтиология

От автора

Примечания