Игорь Валериев

Ермак. Война: Война. Интервенция. Революция

© Игорь Валериев, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается моему отцу Валерию Ивановичу и любимой жене Людмиле за их поддержку и помощь.

Автор искренне благодарит всех участников литературных форумов «В Вихре Времен» и «АвторТудей», чья критика, замечания и советы позволили улучшить данную книгу, особенно: Акимова Сергея Викторовича, Мармонтова Игоря Георгиевича, Черепнёва Игоря Аркадьевича, Шарапова Евгения Ивановича.

Война

Пролог

Я сидел с удочкой на берегу небольшого затона Амура и медитировал на поплавок из гусиного пера. Над рекой стелился туман, разгоняемый первыми проблесками зари. Вышел на рыбалку еще ночью. Была первая декада июля, и на реке вовсю шел нерест белого амура и леща. Вот и захотелось мне попробовать поймать хитрого и пугливого амурчика, который лучше всего ловился в ночное время.

Но пока не везло. Уже показался край солнечного диска, весь прикорм отправлен в воду, а жирный амур так и не клюнул, несмотря на суперрецепты наживки деда Афанасия: лист и стебель одуванчика или молодой горох. На другую удочку удалось взять трех лещей, один из которых был около двух килограммов. И все они были икряными.

«Эх, сейчас бы мою матчевую удочку или фидер из прошлого-будущего, может быть, и удалось бы амурчика взять, – я с сожалением вздохнул, посмотрев на удилище из лещины. – Когда еще получится на Амуре порыбачить?!»

По прошлому-будущему – это не шиза. Через пару дней, а именно двенадцатого июля, будет пятнадцать лет, как мое сознание, душа или матрица гвардии подполковника Аленина Тимофея Васильевича, каким-то образом перенеслась из две тысячи восемнадцатого года в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год, в тело четырнадцатилетнего казачонка Тимохи Аленина из станицы Черняева Амурского казачьего войска.

За эти пятнадцать лет много чего произошло со мной в этом мире. Прошел нелегкий путь от казачонка-пастуха до подполковника Генерального штаба и начальника Аналитического центра при российском императоре. Очень серьезной, кстати, конторы. Созданная служба объединила в себе разведку, контрразведку и аналитический отдел. Император личным указом предоставил право получать информацию из любой государственной структуры империи, включая МИД, МВД, военное и морское ведомства, проводить ее анализ, делать выводы и разрабатывать оптимальные решения по обеспечению безопасности и государственных интересов Российской империи. И как вишенка на торте – отдельное подразделение специальных операций для силового решения выявленных проблем.

А началось все с того, что я закрыл своим телом от пули цесаревича Николая Романова, возвращавшегося из Восточного путешествия. Потом была учеба в Иркутском юнкерском училище, первое офицерское звание. От императора Александра Третьего за спасение сына получил орден Святого Георгия четвертой степени, потомственное дворянство и приставку Зейский к фамилии. Императрица подарила очень неплохое имение рядом с Гатчиной.

По указанию государя был телохранителем у Николая, когда отец направил его наместником на Дальний Восток. Еще два раза предотвратил покушения на цесаревича. Потом гонял хунхузов на границе с Китаем, затем – академия Генерального штаба, участие в походе в Китай, где отличился при штурме фортов Таку и арсенала Тяньцзиня, отметился в обороне Благовещенска и в рейде отряда генерала Ренненкампфа.

Потом злодействовал в тайной войне с Британией, чьи агенты отравили императора Александр Третьего, императрицу Марию Федоровну, великого князя Георгия и великую княгиню Ольгу. В ответ по приказу Николая Второго, который чудом остался жив, небольшой группой под моим руководством был взорван главный храм английских масонов в Лондоне во время проведения храмового совета верхушки посвященных.

На этом совете свадебным генералом присутствовал великий мастер ложи «брат Эдуард», или принц Уэльский. Сердце мамы принца не выдержало, и она вслед за сыном покинула этот бренный мир. А во время похоронной процессии королевы Виктории и принца Уэльского к «жертвам фениев» добавились премьер-министр маркиз Солсбери и еще несколько представителей Тайного Совета Великобритании.

Георга и Алису из-за личных чувств Николай попросил не трогать. Однако Георг чувств кузена не оценил и начал мстить, организовав несколько покушений на русского императора и его жену Елену Филипповну.

Да, в этом мире все пошло по какому-то другому пути, и возможно, в этом виновато мое присутствие или, точнее, попадание моего сознания в этот мир. Как мне все больше кажется, именно в тот момент произошло ответвление или создание нового временно-пространственного континуума со своей новой историей.

Почему я сделал такие выводы?! Если до восемьдесят восьмого года события в этом мире происходили так же, как и в моем, то потом начались резкие отличия.

Александр Третий дожил до двадцать девятого сентября одна тысяча девятисотого года. У Николая Второго жена не «Гессенская муха», а Елена Орлеанская. Аликс же по настоянию королевы Виктории вышла замуж за герцога Йоркского, теперь уже короля Георга Пятого, так как королева Виктория и принц Уэльский умерли раньше времени.

Так что если в России некоторые исторические личности прожили чуть дольше, то в Англии приличное количество народа преставилось куда раньше, чем в моем прошлом-будущем. Хотя и в России таких персоналий хватало.

Великий князь Владимир Александрович при поддержке бритов решил организовать новый гвардейский переворот, но… Так получилось, что сотрудниками Аналитического центра при моем скромном участии заговор был предотвращен, из-за чего великий князь с сыновьями и приличным количеством гвардейских генералов и офицеров также не прожили то время жизни, как это было в моем прошлом-будущем.

Как попаданец, я не мог не заняться «прогрессорством» в этом мире. Самым важным успехом считаю появление пенициллина или чего-то на него похожего, что произвели с моей подсказки супруги Бутягины. Они не только создали сильный антибиотик, но и провели удачные испытания, убедили многих медицинских светил, и теперь в Томске уже действует бактериологический институт с производственными мощностями по изготовлению пенициллина, а также противодифтерийной сыворотки и оспенной вакцины.

Также с моей подачи российская армия снабжена на настоящий момент большим количеством пулеметов Мадсена и Максима. Эти изобретатели приняли подданство Российской империи, построили заводы и теперь клепают оружие, которое в срочном порядке идет на вооружение российского военного ведомства. Последние полтора года – для подразделений Маньчжурского военного округа, который ускоренными темпами готовится к войне с Японией.

Сконцентрировав внимание на поплавке, я отогнал от себя все мысли. Перо дважды легло на воду. Кажется, амур начал пробовать наживку. Еще поклевка, еще одна, и поплавок повело в сторону, а потом он нырнул. Я подсек и почувствовал, что на крючок попалось что-то крупное. Удилище выгнулось дугой. Я опустил его к воде, давая слабину «леске», а потом потихоньку начал выводить рыбину к берегу. Удилище опять согнулось. Пришлось вновь давать слабину.

Моя борьба с белым амуром – один раз мне почти удалось вытащить его голову из воды, чтобы он хватанул воздуха, – закончилась душевной травмой. Треск. Бульк. У меня в руках две трети удилища, а от берега глиссером удаляется его концевая треть. Провожая взглядом сбежавшую, точнее, уплывшую добычу, выдал малый петровский загиб. Спасибо, Сандро, большому мастеру военно-морского языка, научил.

Да, Сандро… Великий князь Александр Михайлович, получив карт-бланш от своего шурина, весь ушел в дела и заботы по выполнению и перевыполнению программы строительства кораблей для Дальнего Востока. И это дало множество положительных сдвигов в строительстве кораблей, особенно во взаимодействии различных предприятий.

Этому, конечно, немало способствовало принятие в Российской империи нового «Положения о военно-полевых судах», а также новых норм в «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных». Была там и такая норма, как «промышленный саботаж», то есть подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, совершенный в революционных целях путем соответствующего использования государственных учреждений и предприятий, или противодействие их нормальной деятельности.

Наказание: лишение всех прав состояния и смертная казнь, с допущением при смягчающих обстоятельствах понижения до каторги на срок не менее трех лет, с конфискацией всего или части имущества и лишением гражданских прав.

Данная статья очень простимулировала работу Нового Адмиралтейства, где строились броненосец «Ослябя» и бронепалубный крейсер «Михаил Хохлов». Все работы шли с диким отставанием от графика. Дошло до того, что после спуска на воду крейсера, над которым патронаж взяла императрица, а работы на нем практически прекратились, главный корабельный инженер Петербургского порта Субботин в феврале одна тысяча девятьсот второго года подал специальную записку на имя Сандро, указывая в ней причины срыва сроков готовности корабля.

Основной причиной, по его мнению, стало то, что, в отличие от Балтийского завода, в Новом Адмиралтействе корабль строили подрядные организации. Судостроительную сталь поставляли Адмиралтейский Ижорский завод и Александровский чугунолитейный. Штевни и болты из прокатной морской бронзы – завод Пульмана. Палубную броню – фирма «Шатильон-Коментри». Артиллерию поставлял Обуховский завод, минное вооружение – Металлический завод. И так далее. Один делает турбины, другой – трубы, третий – электромоторы. Появляются вопросы, нарождаются переписка, объяснения, обсуждения, а дело стоит.

В результате, что на Балтийском заводе решается и выполняется в месяц, то в адмиралтействах потребует шесть месяцев, если не более. Пока главные устройства и системы не будут выполняться одной фирмой без дробления одной и той же работы ради некоторой экономии в расходах между несколькими, часто малоопытными в сложных судовых работах контрагентами, достройка судов в казенных адмиралтействах будет идти черепашьими шагами.

Сандро, ознакомившись с докладной запиской и проверив правдивость ее содержания, собрал всех подрядчиков и вслух им зачитал статью о промышленном саботаже. После чего заявил, что видит перед собой революционеров, которые хотят поражения России в предстоящем противостоянии с Японией и, вероятнее всего, с Англией.

Видимо, до подрядчиков посыл зятя императора дошел. И не только до них. Как результат, в одна тысяча девятьсот втором году Тихоокеанская эскадра пополнилась эскадренными броненосцами «Ослябя» и «Победа», броненосным крейсером «Баян» и бронепалубными крейсерами «Паллада», «Диана», «Михаил Хохлов», «Боярин», «Аскольд», «Новик». Все эти корабли были построены на отечественных верфях. К ним присоединились построенные на американских верфях броненосец «Ретвизан» и крейсер «Варяг», а также французской постройки эскадренный броненосец «Цесаревич».

Таким образом, к концу второго года нового века на шесть японских эскадренных броненосцев мы имели в Тихом океане десять своих. «Сисой Великий», «Наварин» и «Полтава» прошли полноценный ремонт в Циндао и были готовы нести службу дальше.

Кроме этих десяти броненосцев на российских верфях шло бешеными темпами строительство еще четырех эскадренников: «Бородино», «Император Александр III», «Князь Суворов» и «Орел», а также крейсеров «Алмаз», «Жемчуг» и «Изумруд». В Италии достраивались два крейсера из серии «Гарибальди»: «Мариано Морено» и «Ривадия», которые морское ведомство под нажимом Сандро приобрело после того, как от них отказалась Аргентина. Новые имена им еще не придумали. Мне же они помнились как «Касуга» и «Ниссин». Только в этом мире они будут сражаться на нашей стороне.

С вводом этих кораблей в четвертом году у нас будет практически полный паритет с Японией по броненосным крейсерам и бронепалубникам, а вот по эскадренным броненосцам мы будем иметь подавляющее преимущество. Только вот следующего года мы ждать не будем, так как в Аналитический центр пришла развединформация о том, что в ближайшее время англичане продадут или отдадут в аренду японцам броненосцы типа «Маджестик» и, возможно, с английскими экипажами. Какое количество броненосцев передадут, нашему агенту установить не удалось, но таких кораблей у Британии девять.

Эти мысли пронеслись в голове, пока менял наживку на единственно оставшемся средстве ловли рыбы. Поймать амура стало еще более навязчивой целью. Закинув удочку с зеленым горохом на крючке в травяной островок, задумался, вспоминая последние события.

Неожиданный союз России и Германии, с подписанием двух соглашений, перетряхнул международную политику. Инициатива Гогландского соглашения по Европе принадлежала Вильгельму, стремящемуся разбить союз Парижа и Петербурга, чтобы обеспечить себе надежный тыл в Европе, пока он будет осваивать колонии. Кайзер, воспользовавшись конфронтацией между Россией и Англией, которая вот-вот должна была перейти в состояние войны, пришел со своей эскадрой на помощь русскому императору и предложил создать союз Германии, России и Франции против Великобритании.

Гогландский договор состоял из четырех статей и содержал обязательства сторон о взаимопомощи в Европе в случае нападения на одну из них какой-либо европейской державы. Также стороны обязывались не заключать сепаратный мир с одним из общих противников. Договор вступил в силу сразу после подписания. Срок действия не был ограничен, в случае денонсации договора одной из сторон предусматривалось информирование другой за год. Кроме того, Николай после вступления в силу договора должен был ознакомить с ним Францию и «побудить ее присоединиться к нему».

Я, конечно, не политик, но с точки зрения интересов Российской империи, по моему мнению, данное соглашение способствовало дистанцированию интересов России от французских, создавало благоприятную почву для конструктивного взаимодействия с Германской империей. Плюс к этому блокировало антироссийскую деятельность Великобритании и давало России возможность поправить свое положение на Дальнем Востоке.

Особенно если знать, что Николай продавил у кайзера еще одно секретное соглашение, по которому Германия и Россия поддерживают политику друг друга в отношении Китая и Кореи. Германская промышленность помогает вооружать российскую армию на Квантуне и в Маньчжурии, включая и поставку береговых орудий. Кроме того, германская военно-морская база в Циндао могла быть использована Тихоокеанской эскадрой для ремонта, стоянки и бункеровки углем.

Эти соглашения позволили перенаправить денежные потоки со строительства Либавской военно-морской крепости на Порт-Артур и Владивосток. А ведь на строительство в Либаве было запланировано истратить в три раза больше средств, чем на модернизацию китайской крепости Порт-Артур. Форты Либавы должны были обеспечивать защиту от одиннадцатидюймовых снарядов, а новые форты Порт-Артура – только от шестидюймовых снарядов. Огневая мощь артиллерии Либавской крепости должна была быть в полтора раза больше Порт-Артура.

Кроме этого выяснилось, что для десанта в Босфор был создан сверхсекретный особый запас. К одна тысяча восемьсот девяносто восьмому году в его составе имелось сто шестнадцать пушек и гаубиц, двадцать четыре пулемета Максима старой модификации и пятьдесят новой, сотни тонн боеприпасов, свыше полутора тысяч морских мин, сотни километров железнодорожного полотна и так далее. Причем весь особый запас размещался в Одессе и Севастополе недалеко от причалов. И все это богатство по распоряжению императора было отправлено на Квантун и в Маньчжурию.

Все эти меры ускорили в Порт-Артуре работы по возведению береговых укреплений. Был углублен Западный бассейн, предназначенный для броненосцев, почти закончено строительство нового сухого дока. Дополнительно к укреплениям Порт-Артура были возведены оборонительные сооружений на цзиньчжоуской позиции и на китайском берегу реки Ялу. Войска Маньчжурского округа как кроты зарывались в землю и вооружались.

Вооружение туда текло рекой. Пулеметы Мадсена и Максима, трехдюймовки и сорокавосьмилинейные гаубицы, пистолеты-пулеметы для охотничьих команд. Выпускники военных училищ чуть ли не в полном составе отправлялись на Квантун, восполняя нехватку офицерского состава. Российская империя этими действиями показывала всем, что от своего куска «китайского пирога» не откажется и будет за него драться.

В общем, ситуация сложилась такой, что на середину лета одна тысяча девятьсот третьего года Маньчжурский военно-административный округ и Тихоокеанская эскадра находились на пике своей мощи. Дальнейшее ожидание и подготовка к войне будет только на пользу противнику.

Поэтому я и находился сейчас в станице Черняева, куда заглянул на несколько дней, пользуясь оказией. Привез письма, подарки от братов и бойцов подразделения спецопераций. Когда выгружался на пристани станицы с парохода, создалось такое впечатление, что прибыл не офицер, а какой-то купец с кучей товара.

Потом были посещение могил, церковная служба и два дня гулянья всего Черняевского станичного округа. В конце концов, организм запросил пощады, и я спрятался от станичников на рыбалке.

Несколько отвлекся. В общем, на суперсекретном совещании при императоре было принято решение, что если до первого сентября японцы не начнут войны, то нападем мы с помощью нового оружия, к которому относятся боевые пловцы и торпедные катера, точнее, небольшие миноноски по местной классификации.

Команда Кононова должна будет прибыть в корейский порт Мозампо на специально переделанной для скрытых операций боевых пловцов парусно-винтовой шхуне под видом научной экспедиции, занимающейся гидрографическими работами. Порт прописки данной шхуны был город Марсель. Князь Урусов все оформил так, что и комар носа не подточит.

А в одну из необитаемых бухт острова Карого[1] должен будет подойти корабль-матка с четырьмя новыми секретными миноносками. В свое время рассказал Николаю и Сандро о торпедном катере типа «Д-3» времен Великой Отечественной войны. А потом покойный Севастьяныч под моим чутким руководством для детей Николая сделал из дерева его модель с резиномотором.

Все упиралось в двигатель, который позволял бы развивать этой миноноске скорость хотя бы в тридцать узлов. Группа из двух энтузиастов – Тринклера и Костовича – пыталась создать такой двигатель, но дело у них двигалось со скрипом, пока они не познакомились с работами Павла Дмитриевича Кузьминского и его газовой реверсивной турбиной радиального типа с десятью ступенями давления. Турбина работала на парогазовой смеси, получаемой в созданной опять же Кузьминским камере сгорания – «газопаророде».

К сожалению, этот замечательный человек и изобретатель умер, но остались его чертежи, работающий образец турбины и камеры, а также несколько инженеров-учеников на Балтийском судостроительном заводе, которые пополнили секретную группу изобретателей – создателей двигателей. И им удалось сделать турбину, которая позволяла миноноске – торпедному катеру развивать скорость сорок узлов, что на пять с половиной узлов было больше, чем показала английская экспериментальная «Турбиния» с паротурбинной установкой Парсона на морском параде в честь Бриллиантового юбилея королевы Виктории в Спитхеде в девяносто седьмом году.

И теперь на вооружении морского ведомства был засекреченный отряд миноносок водоизмещением тридцать тонн, длиной двадцать один метр, шириной четыре и осадкой меньше метра. Корпус этой миноноски делали из дерева толщиной сорок миллиметров. Днище сделали трехслойным, а борт и палубу – двухслойными. Благо древесины в Российской империи хватало. Дальность плавания у этой малютки достигала пятьсот миль. Мореходность позволяла использовать миноноску при ветре до шести баллов. На вооружении стояло два торпедных аппарата и два счетверенных пулемета Максима.

Десять таких катеров по железной дороге прибыли в Порт-Артур, а еще четыре с кораблем-маткой должны были поучаствовать в нанесении удара по японской военно-морской базе в Сасебо. Командовать этой группой должен был лейтенант Колчак, который недавно вернулся из Русской полярной экспедиции. Его выдернули из академии по моей просьбе.

Когда Александр Васильевич узнал, чем он будет заниматься, то невольно скосил взгляд на свой мундир, где был орден Святого Владимира четвертой степени за экспедицию, явно представив, что туда добавился Святой Георгий.

В общем, руководить всем этим безобразием, то есть нападением на Сасебо, император Николай Второй назначил меня. Зная мою любовь к морю, самодержец разрешил мне проследовать до Владивостока по суше, заодно проинспектировав состояние дел в военных округах по дороге, а потом на корабле до Мозампо.

В этот момент поплавок лег на воду, и я забыл обо всем на свете. В этот раз борьба с белым амуром закончилась моей победой. Нанизав его на кукан, где сидели три леща, я, довольный, отправился в станицу, подумав про себя, что удачная рыбалка была хорошим знаком.

Глава 1. Инспекция

Мой старый знакомый пароход «Селенга» плавно шел по фарватеру Амура, приближаясь к Хабаровску. Официальной версией моего нахождения на борту парохода была инспекционная поездка по проверке готовности к вероятной войне с Японией Приамурского и Маньчжурского округов. О реальной задаче, поставленной мне императором Николаем Вторым, думать не хотелось. Все, что мог спланировать, было уже спланировано. Силы и средства задействованы.

Поэтому оставалось только ждать и изображать из себя очень строгого инспектора с такими имперскими полномочиями, что даже чинов четвертого и третьего класса дрожь пробирала. Да и слава личного волкодава императора, который знатной кровушки пустил за последнее время ох как немало, работала на мой имидж.

Да… После того как подразделение Аналитического центра по силовым операциям перестреляло верхушку гвардейского заговора, отправив на тот свет великого князя Владимира Александровича с сыновьями, несколько генералов и штаб-офицеров столичной гвардии, за ним да и за всеми, кто носил форму центра, закрепилось несколько прозвищ: черные ангелы, ангелы смерти, волки императора, императорские волкодавы.

Этому поспособствовало и то, что после заявления Николая на Государственном совете о заговоре дяди при поддержке Англии в столице начались погромы, под шумок которых удалось с помощью уголовников изъять бумаги британского посольства. И вот после этого, с учетом полученной информации, черные кареты Аналитического центра можно было часто увидеть на улицах Санкт-Петербурга.

Подъезжала к подъезду черная закрытая карета, у которой мотор в две лошадиные силы и тоже черного цвета, из нее выходила тройка бойцов в черном. Скрывалась в подъезде. А через некоторое время без особого шума, а иногда и со стрельбой, и взрывами гранат, те же черные человечки выходили из подъезда, таща с собой одного или несколько фигурантов с черными мешками на головах. Закидывали их в карету, садились сами, и государственный возок направлялся в сторону Петропавловской крепости.

Народ быстро эти кареты обозвал «воронка́ми». Из-за цвета лошадей с каретой, из-за цвета формы бойцов, да и песня «Ты не вейся, черный ворон, над моею головой» определенную роль сыграла. Очень уж был доволен простой люд, когда забирали в «воронок» кого-нибудь из правящей элиты.

Суды над теми, кто оказался в списках английского посольства, были открытыми. Нет, они были не военно-полевыми, а с присяжными, но по новым нормам уголовного права. До всеобщей декларации прав человека еще было далеко, поэтому обратная сила закона не работала. Присяжные, несмотря на усилия защиты, признавали подсудимых виновными, а судьи в основном давали по максимуму.

В тысяча девятьсот втором году в России начался революционный террор. Лондон на своей территории сплотил всех революционеров. Туда переехали Ульянов, Аксельрод, Засулич, Мартов, Плеханов, Парвус, Савинков и прочие. Раздробленное революционное движение объединялось под крылом английского правительства.

Первой ласточкой было убийство министра внутренних дел Сипягина Дмитрия Сергеевича, работу которого высоко ценил Николай. Разнос всех служб был со стороны императора… В общем, я в состоянии такой ярости видел Николая в четвертый раз.

Профукали, что там говорить. Но действия террориста-одиночки предугадать было практически невозможно. Недаром потом между органом социал-демократов «Искра» и газетой эсеров «Революционная Россия» возник спор по вопросу о принадлежности Степана Валериановича к партии эсеров и сущности политического террора.

Второго апреля одна тысяча девятьсот второго года к зданию Мариинского дворца подъехала пролетка, в которой был студент Степан Балмашев, одетый в форму адъютанта. Дождавшись в швейцарской приезда министра, Балмашев подошел к нему и со словами, что привез пакет с бумагами от великого князя Сергея Александровича, выстрелил в голову Сипягина. Министр скончался на месте, а его убийца даже не сделал попытки бежать.

В общем, Балмашев стал первым из террористов-революционеров нового поколения, который был повешен по решению военно-полевого суда. Три дня – и на четвертый пламенный революционер закачался на виселице в Шлиссельбургской крепости.

Дальше вал террора начал расти, но общими усилиями всех служб его удалось в течение года купировать. Сыграли роль и профсоюзы Зубатова, и то, что на всех казенных заводах была работа, а сверхурочные в связи с большим объемом госзаказов оплачивались по двойному тарифу. Рабочие сами сдавали агитаторов, а те чиновники, которые не поняли новой экономической политики императора, попадали под статью «промышленный саботаж».

Кроме того, когда при штурме явок террористов погибло два бойца из моего спецподразделения, я отдал негласный приказ: в случае вооруженного сопротивления живыми никого не брать.

Вильгельм, воодушевленный работой наших штурмовиков, прислал по согласованию с Николаем на обучение в Аналитический центр десять офицеров, которые должны будут создать в Германии аналогичные подразделения.

И если честно, то я его понимаю. Мало кто знал, что в начале марта одна тысяча девятисотого года анархист Дитрих Вайланд выстрелил в кайзера во время его визита в Бремен, но, слава богу, лишь незначительно его ранил, хотя попал в голову. Шлем спас. Так что кайзер знал не понаслышке, что такое революционный террор.

Если по всей Европе революционеры всех мастей и оттенков спокойно и открыто собирали деньги на революцию, открывали «партийные школы», проводили съезды, чуть ли не в открытую закупали оружие и создавали центры боевой подготовки, где учили вьюношей и мамзелей со взором горящим стрельбе и метанию бомб, то в Германской империи такие штучки не проходили.

Жить там революционер, в принципе, мог, но при малейшей попытке революционной деятельности его тут же брали в оборот и объясняли, что здесь такое не проходит. А объявленных в розыск террористов германцы моментально выдавали России, не устраивая, подобно Франции, митингов возмущенной «зверствами царизма» прогрессивной общественности.

Меж тем во Франции, чтобы нормальным образом бороться с ускользнувшими туда бомбистами, русской заграничной агентуре приходилось втайне вербовать и покупать отдельных французских полицейских чиновников, потому что легально, законным образом добиться чего-то от французских властей было невозможно.

Так что, когда революционеры заявили на съезде в Лондоне, что «одним из сильных средств борьбы, диктуемых нашим революционным прошлым и настоящим, является политический террор, заключающийся в уничтожении наиболее вредных и влиятельных при данных условиях лиц русского самодержавия, и террористическая деятельность прекратится лишь с победой над самодержавием, лишь с полным достижением политической свободы», Вильгельм и прислал своих офицеров на стажировку в центр. После борьбы с русским самодержавием он не исключал, что следующей целью будет кайзер и Германская империя.

Но это было позже, а тогда, после покушения, не знаю, что накопали германские спецслужбы по нему, но именно после этого события в германском рейхстаге князь фон Бюлов заявил, что Яньцзинское соглашение с Великобританией одна тысяча девятисотого года не касается Маньчжурии. После этого в Лондоне внезапно прерываются переговоры о возможности создания блока Великобритания – Германия – Япония, направленного против России. А потом были приход на помощь германской эскадры и Гогландское соглашение.

Да… Гогландское соглашение по Европе перевернуло всю политику с головы на ноги. Франция пришла в ужас от случившегося. Оставаться один на один с Германией ей решительно не хотелось. Особенно вследствие возможной затянувшейся войны между Россией и Великобританией.

Казалось бы, как это вообще возможно? Морская и континентальная державы?! Тем не менее, кроме английского «боевого пса» Японии на море, которую британцы могли поддержать и своим флотом, Российская империя и Великобритания имели возможность устроить театр военных действий на территориях Персии, Афганистана, Северной Индии, а возможно, и в Китае. Удаленность коммуникаций без проблем может растянуть это противостояние на несколько лет, истощая экономику обеих стран.

Судя по всему, в этот замес впишется кайзер на стороне России. Как поведут себя Австро-Венгрия и Италия – союзники Германии по Тройственному союзу – не известно. Но если и они встанут на сторону Германии и России, то будет не просто весело, а очень весело.

Как следствие, Парижем овладела нешуточная паника. Нет, конечно, во Франции никто не был против того, чтобы англичане творили свои гадости русским. Но Россия была нужна республике для противостояния Германии, а теперь та и Россия заключили договор о взаимопомощи, который ставил крест на мечтах Франции о возврате Эльзаса и Лотарингии.

Поэтому спустя год и семь месяцев после подписания двумя империями Гогландского соглашения Франция, как девушка на выданье, строила глазки всем, не давая окончательного ответа. Правда, потихоньку пошла информация, что она все больше и больше склоняется к «сердечному согласию» с британским джентльменом по вопросам в Африке и в Новом Свете. Думаю, и по Европе будет какое-нибудь секретное соглашение.

В Британии же творилось нечто невообразимое. Георг Пятый был готов на все, чтобы отомстить России, ну и Германии заодно, но вот британское общество традиционно было неоднородным. Часть хотела одного, другая – другого, третья – третьего и так далее.

Либералы, получившие большинство в правительстве, на удивление дружно встали на сторону своего короля, в отличие от консерваторов, очень недовольных тем, что терпят убытки из-за свернутой торговли с Россией.

За спиной премьер-министра Великобритании Генри Кэмпбелл-Баннермана стоял второй барон Ротшильд, его отец и еврейская диаспора Великобритании. Уолтер Ротшильд был активным политиком, представляя либеральное движение, являлся членом парламента от города Эйлсбери и принимал активное участие в разработке проекта декларации по созданию еврейского национального государства в Палестине.

Враждебное отношение к России данной группы было определено тем, что Российская империя начала двадцатого века была признанным международным лидером антисемитизма и притеснения евреев. Доходило до того, что в английских газетах сравнивали положение евреев в России с египетским рабством ветхозаветных времен.

Особняком выступала и та часть британского общества, которая имела бизнес в Японии и Китае, а также планировала какие-то перспективы от концессий по итогам уже неизбежной русско-японской войны. Надо сказать, что это была небольшая часть, так как основные, фундаментальные финансовые интересы Великобритании были сосредоточены в Индии, Африке и на Ближнем Востоке.

В общем, хотя единства у британцев и не было, но Георг «гадил» где только мог, причем не только нам. В январе этого года в Юго-Западной Африке, протекторат над которой Германия установила в конце восьмидесятых годов прошлого века, началось восстание за свободу и независимость местных племен гереро и оттенгов.

Племена поднялись на борьбу почти поголовно. Вооруженные поставленными англичанами винтовками, имея инструкторов-британцев, обучавших повстанцев с учетом опыта англо-бурской войны, племена начали партизанские действия, нанося германским отрядам поражения, используя внезапность нападения.

Только после прибытия из Германии подкрепления, пушек и пулеметов, поставленных из России, ситуация стала меняться. Но, судя по всему, кузен Вилли получил головную боль не на один год.

Тревожные сведения приходили от военных агентов касаемо и наших границ. Полки англо-индийской армии стягивались к городу Равалпинди, который располагался недалеко от границы с Афганистаном и стал местом дислокации крупнейшего британского гарнизона в Индии. В случае военных действий в сопредельных с Индией провинциях Китая и Туркестана они в течение двух-трех месяцев смогут выставить три корпуса неплохо обученных и вооруженных войск.

Но изменения коснулись не только сухопутных сил. Активизировался и главный военный аргумент Британии – флот. Учения, учения и еще раз учения. Их количество с начала этого года превысило в два раза количество флотских маневров за весь прошлый год.

В английском адмиралтействе даже создали «Отдел по борьбе с подводной опасностью», задачей которого является оценка степени угрозы крупным кораблям со стороны подводных лодок и выработка мер противодействия с участием бывших компаньонов господина Холланда в качестве экспертов. Сам же Джон, разругавшийся с Фростом и Райсом, уже целый год работал в «закрытом конструкторском бюро» вместе с Джевецким, Крыловыми и Костовичем.

Они уже создали проект «Дельфин» и воплотили его в трех подводных лодках, прошедших испытания и принятых на вооружение ВМФ Российской империи. Две из трех лодок были переправлены в Порт-Артур.

Полное подводное водоизмещение судна составило сто двадцать тонн, длина – двадцать метров, диаметр – четыре метра. Скорость надводного хода достигала десяти узлов, подводного – шесть узлов. Дальность плавания экономическим ходом была соответственно четыреста и сорок миль. Рабочая глубина погружения – пятьдесят метров. Вооружение состояло из двух трубных минных аппаратов калибра четыреста пятьдесят семь миллиметров. Боекомплект насчитывал четыре торпеды.

Командир первого подводного миноносца кап-два Беклемишев после ходовых испытаний докладывал: возможность подводного плавания при скорости шесть узлов обеспечивается с точностью до одного фута; скорость по поверхности в десять узлов держится уверенно; практическая дальность плавания под электромотором определилась в шестьдесят миль от расчетных сорока, но при скорости в пять узлов, причем в течение четырех дней; производилась варка свежей пищи, вентиляция и освещение. Возможность заряжания аккумуляторов от мотора практически проверена много раз, не только командование, но даже несколько человек мастеровых, работающих на лодке, переносят подводное плавание спокойно.

Я улыбнулся, вспомнив, как Михаил Николаевич волновался, докладывая Николаю об успешных ходовых испытаниях. Однако этот офицер был холоден и собран в момент смертельной опасности. Только его решительные действия позволили спасти лодку и экипаж при первом погружении. Тогда не удалось удержать подводный миноносец на заданной глубине, и он воткнулся в дно. Появилась течь, на борту подлодки началась паника, которую смог прекратить Беклемишев и организовать работы по спасению первого русского подводного миноносца. Лодка смогла вырваться из рук Нептуна и всплыла.

Как потом рассказывали свидетели, когда Бубнов и Беклемишев оказались на берегу, то сняли фуражки, перекрестились, а Михаил Николаевич спокойно произнес: «Ну, вот, слава богу, и поплавали под водой».

Да! Много, очень много событий произошло за эти полтора года. Все и не упомнишь. Слишком их много было. Из значимых для Аналитического центра стал выпуск первых курсантов. В качестве экзамена они были направлены в различные губернские города без документов, денег, одетыми чуть ли не бродягами с задачей за месяц адаптироваться в местных условиях и занять достойное положение в местном обществе.

Для этого выпускники имели право использовать свои полученные криминальные навыки и все умения, изученные во время курсов. В общем, разрешалось все, кроме убийства. Но если кто-то попадется, то суд и наказание будут реальными. Своими настоящими биографиями пользоваться было запрещено.

С заданием справились все. Никто не насторожил полицию и жандармов. Легализовались по-разному. Месяц – срок небольшой, поэтому кто-то смог устроиться на завод только простым рабочим, кто-то смог достичь большего.

Отличился курсант с учебным прозвищем Гусар. Попав на испытания в Саратов, он каким-то образом умудрился за столь короткое время охмурить младшую дочь предводителя местного губернского дворянства, шталмейстера Двора Его Императорского Величества и члена Государственного совета Павла Александровича Кривского. В результате там все шло к свадьбе, а будущий тесть пристроил нашего курсанта на службу к себе под бочок на должность, позволяющую получить чин коллежского секретаря.

Все бы ничего, только Гусар легализовался по украденному паспорту и сделанным, точнее, переправленным, им же самим другим украденным документам. А лямур возникла нешуточная, особенно со стороны девицы. Да и Гусар признался, что полюбил по-настоящему и не знает, что теперь делать. Вот такая Санта-Барбара в Саратове образовалась в одна тысяча девятьсот втором году.

Пришлось для саратовского дворянства и их предводителя раскрывать Гусара как коллежского секретаря, состоящего на службе в Министерстве императорского двора и уделов при кабинете его императорского величества, который в городе выполнял особое секретное распоряжение императора по чужим документам.

В общем, все закончилось признаниями, слезами радости и свадьбой, благо Гусар был дворянином, а его истинный статус оказался даже выше, чем был по поддельным документам. А по Российской империи поползли слухи, что царь-то снова возродил Тайную экспедицию, а скоро «слово и дело государево» введут. Вот и думай, кому и что говорить. Вдруг перед тобой никакой не Иванов, а Сидоров из Тайной экспедиции.

Пятерых курсантов пришлось отчислить. Точнее, сделали так, чтобы все считали, что они отчислены как не прошедшие испытание. На самом деле только этих пятерых можно было с натяжкой использовать как нелегалов. Трое из них направлялись в САСШ. Ирландец и Горец, которые действительно имели ирландские и шотландские корни, должны были в Нью-Йорке войти в команду Джеймса Коннолли.

Этот человек был ведущей фигурой в ирландском протестном движении на рубеже веков. Он активно выступал против Гомруля – движения за автономию Ирландии, считая его полумерами. Его мечтой была независимая Ирландия. В одна тысяча восемьсот девяносто седьмом году он инициировал демонстрации против организованных властями Дублина торжеств в честь шестидесятилетия правления королевы Виктории, а также против запланированных визитов членов королевской семьи в Ирландию. Кроме того, Коннолли организовал дублинские протесты против англо-бурской войны, после чего был вынужден выехать вместе с семьей в САСШ.

С помощью этого лидера современных фениев и наших двух агентов мы надеялись создать Ирландскую республиканскую армию, которая будет бороться за независимую Ирландскую республику намного раньше, чем это произошло в моем мире. Надо же было добавить англам головной боли, не только им устраивать волнения, восстания и перевороты. Пора брать на вооружение приемы политической борьбы «самой прогрессивной» нации на свете.

А третий представитель наших курсов создаст первую в Штатах финансовую пирамиду LEF от Liberté, Égalité, Fraternité, то бишь свобода, равенство и братство. Достигать успехов на этом поприще Финансист должен был, действуя через подставных наемных лиц в основном французского и немецкого происхождения.

Этот курсант, который окончил Санкт-Петербургский университет по первому разряду и с золотой медалью по кафедре политэкономии, еще на стадии отбора кандидатов был намечен именно на эту цель.

Он был любимым учеником Михаила Ивановича Туган-Барановского, создавшего инвестиционную теорию циклов и написавшего в одна тысяча восемьсот девяносто четвертом году книгу «Промышленные кризисы в современной Англии, их причина и влияние на народную жизнь». В этой книге молодой экономист дал новое системное видение сущности экономических кризисов и их причин. А его еще более юный ученик должен был на практике доказать правильность теории своего наставника.

С Туган-Барановским был на короткой ноге главный экономический мозг Аналитического центра Петр Струве, от которого и узнали о молодом финансовом гении. Оставалось его только направить в нужную сторону и в виде финансовой мины подбросить в САСШ, зарабатывать деньги для ИРА и России да ковать причины для финансово-экономического кризиса. Для этих целей Финансист получил доступ к счетам на один миллион долларов. Контролировать его, конечно, предполагалось. Но его настрой говорил о том, что этот агент готов к великим свершениям.

Еще по одному курсанту уехали в Германию и Францию. Их задача была внедриться в военные круги этих стран для получения информации о состоянии войск, промышленности, планируемых военных действий. Задача была с перспективой не на один год и даже не на один десяток лет. Такие Штирлицы начала двадцатого века.

Больше десятка курсантов разъехались по дипломатическим миссиям в разные страны, чтобы под видом обслуживающего персонала посольств и представительств собирать развединформацию. Двенадцать выпускников курса образовали костяк контрразведки. Половина из них убыла в Харбин. Старший этой группы должен был передать обусловленное с Тифонтаем послание от меня и получить от купца всю собранную тем информацию. Такой вариант развития событий мы с Николаем Ивановичем обговаривали еще во время встречи в Иркутске.

Да, Иркутск. Пока добирался до него, казалось, что еду по строительной площадке, и стройка не прекращается ни днем, ни ночью. По всему Транссибу раздавались стук топоров, хруст вгрызающихся в дерево пил, смачные и звонкие удары кувалд по костылям. Шалаши, палатки, огонь костров, на которых готовится пища, перебранки на могучем русском языке. На полустанках было видно, как разбегаются влево-вправо от основного полотна новые дорожные ветки, отстойники, вагонные и ремонтные депо. Да и сам Транссиб до Омска стал уже двухпутным.

Не забыв навестить родное училище и дядьку Игната, я проинспектировал строительство Кругобайкальской железной дороги и Байкальской переправы, на которой уже действовали два парома-ледокола «Ангара» и «Байкал».

Сооружение дороги от Иркутска до байкальского мыса Малый Баранчик, на котором был расположен порт Байкал, велось с одна тысяча восемьсот девяносто шестого по одна тысяча девятисотый год. К этому времени также была достроена железная дорога от Сретенска до Мысовой на восточном берегу Байкала.

Возведение самого сложного отрезка, от Слюдянки до станции Байкал, началось осенью одна тысяча девятьсот второго года, когда стало понятно, что столкновение с Англией и Японией неизбежно. На этот участок были брошены значительные силы и средства, куда больше, чем было запланировано изначально.

Технические условия при устройстве разъездов определили пропускную способность дороги в четырнадцать пар поездов в сутки. Сроком окончания работ по строительству Кругобайкальской железной дороги императором была названа дата – десятое августа одна тысяча девятьсот третьего года.

На момент моей инспекции работы подходили к концу. Никому не хотелось пополнить собой отряды каторжан, задействованных на этом грандиозном по срокам строительстве.

Основные силы были брошены на ввод в эксплуатацию железнодорожного полотна, поэтому работы по развитию станций и поселков на пути следования дороги не проводились. Этим можно было заняться и позже. Как говорилось в моем мире: «Все для фронта, все для победы».

Мои мысли прервал гудок парохода. «Селенга» сообщала, что прибывает под заход солнца к пристани Хабаровска. Впереди меня ждала встреча с главнокомандующим всеми войсками Дальнего Востока и генерал-губернатором Приамурья Гродековым.

Николая Ивановича я хорошо знал еще по своей прошлой службе при генерал-губернаторе Духовском. Гродеков с девяносто третьего года был замом у Сергея Михайловича. Правда, в последний раз с Николаем Ивановичем виделся почти семь лет назад в девяносто шестом году. Во время моего участия в войне с китайцами и ихэтуанями встретиться не получилось.

Генерал-губернатор тогда отвечал за оборону Приамурья и усмирение китайских волнений в Северной Маньчжурии. Благодаря его энергичным и решительным действиям была блестяще выполнена мобилизация Приамурья. Именно он спланировал удары отряда Ренненкампфа через Малый Хинган на Цицикар и Гирин, генерал-майора Сахарова – на Харбин, а отряда генерала Айгустова – на Нингуту и Хуньчунь.

Его тактические и стратегические решения привели к тому, что уже к пятому июля одна тысяча девятьсот первого года было открыто временное движение поездов и перевозка грузов на всей протяженности еще не «замиренной» КВЖД. К концу июля того же года правый берег главной транспортной аорты региона – Амура – был очищен от неприятеля, и возобновлено свободное плавание судов.

А к двадцатому августа, после взятия Гирина, Цицикара и Нингуты, вся магистраль КВЖД, на протяжении одной тысячи двухсот верст, вновь прочно удерживалась русскими войсками, и военные действия в Северной Маньчжурии можно было считать оконченными.

Гродекову императором была пожалована золотая, украшенная бриллиантами шашка с надписью «За победы в Северной Маньчжурии. 1900 г.». В том же году Николай Иванович был произведен в генерала от инфантерии.

В августе прошлого года генерал-губернатор в связи с шестидесятилетием попросился в отставку, но вместо этого император добавил к его генерал-губернаторству должность главнокомандующего войсками на Дальнем Востоке. На этом посту Гродекову пришлось выполнить громадную работу по организации и подготовке запасных частей и частей действующей дальневосточной армии к новой войне, а также приведению тыла Приамурья на военное положение.

* * *

– Ваше высокопревосходительство, разрешите войти? – я застыл по стойке смирно в дверях кабинета приморского генерал-губернатора.

– Проходите, Тимофей Васильевич, очень рад вас видеть, – Гродеков вышел из-за стола и, улыбаясь, пошел мне навстречу.

Пожав мне руку и похлопав по плечу, подвел к столу и усадил на стул. Вернувшись на место, некоторое время с интересом рассматривал меня через стекла очков.

– А вы за эти годы возмужали и заматерели, Тимофей Васильевич. Я-то вас помню лихим рубакой во главе сотни, которая гоняла хунхузов по всему Амуру. Очень эффективно вы тогда действовали. А теперь начальник Аналитического центра, которого все боятся до колик в животе. Как там уже в народе говорят: «Приедут к тебе черные ангелы на воронке, тогда и узнаешь, как ты жизнь прожил»… – Николай Иванович весело и заразительно рассмеялся.

Не удержался от смеха и я. Такую интерпретацию выездов на арест моих орлов я слышал впервые. И если честно, было даже лестно от такого сравнения.

– Как Аркадий Семенович поживает?! – резко изменил тему разговора Гродеков.

– Так же как и вы, Николай Иванович, просился в отставку, очень хотелось ему все свое время внуку посвятить, но государь не отпустил. Так что Аркадий Семенович продолжает нести службу в Военном совете, в Главном комитете по устройству и образованию войск занимается вопросом новой тактики боевых действий казачьих войск, – ответил я.

– Так вас, Тимофей Васильевич, можно поздравить с рождением сына?! – улыбаясь, задал вопрос генерал.

– Двадцатого июня одна тысяча девятьсот второго года на свет появился Василий Тимофеевич Аленин-Зейский. И как заведено в семействе Алениных, первенца от Тимофея называли Василием в честь Ермака, – я расплылся в счастливой улыбке.

Беременность Маши и рождение ребенка прошли без особых трудностей. Наследник родился здоровым и горластым карапузом. Супруга как-то сразу одомашнилась. Хотя, как говорил тестю, в имении пришлось создать домашнюю химическую лабораторию. Но, слава богу, после родов моя Машенька как-то забыла о своих грандиозных планах осчастливить мир каким-то суперлекарством и полностью посвятила себя ребенку.

С учетом того, что на меня за последних полтора года было совершено еще четыре покушения, пришлось озаботиться охраной имения. В Курковицах, в специальном пристрое к дому поселились пять отобранных мною запасников, которым, как и покойному Севастьянычу, было некуда возвращаться. Ребята были тертые и умелые с оружием. Да и плюшек я им пообещал много.

Кроме этого, по своим каналам довел до заинтересованных в моей смерти лиц, что если что-то случится с моей женой и сыном, то вырежу всех виновных и членов их семей до седьмого колена. Не пожалею никого. Ни старых, ни малых, даже тех, кто ниже колесной чеки. Император, отправляя меня в это путешествие, также обещал позаботиться о моей семье. Несмотря на принятые меры, беспокойство оставалось.

– Тимофей Васильевич, извините за нескромный вопрос, – Гродеков с каким-то виноватым выражением на лице прервал мои воспоминания. – Это правда, что вы ведете свой род от Ермака?

– Ваше высокопревосходительство, от деда слышал, что казачий род Алениных ведет свое происхождение от алан-аорсов. Василий Тимофеевич Аленин, известный как Ермак, во главе одного из отрядов донских казаков в казачьем войске под общим командованием атамана Сусара Федорова участвовал во взятии Казани. Царь Иоанн Грозный пожаловал тогда донцам навеки весь Тихий Дон со всеми его реками и притоками. Данная грамота до конца семнадцатого века хранилась в соборе города Черкасска и была отобрана Петром Великим во время его похода под Азов. А прозвище Ермак настолько прилипло к моему предку, что в синодике Тобольской соборной церкви для поминовения казаков, погибших при завоевании Сибири, по повелению первого архиепископа Киприана был Василий Тимофеевич Аленин записан как Ермак, сын Тимофеев, – я замолчал.

– И что дальше? – заинтересованно спросил генерал.

– А дальше ничего. Пользуясь своим положением, ваше высокопревосходительство, в Тобольске подтверждения этому не нашел, – я грустно улыбнулся. – И, в принципе, какая разница, кто был твоим предком. Главное, что ты сделал в этом мире!

– С этим вашим высказыванием полностью соглашусь, Тимофей Васильевич. Но, как говорится в народе: делу время, а потехе час. А посему все дела откладываем на завтра, и сейчас мы проследуем в офицерское собрание. Там нас уже ждут накрытые столы и офицеры Хабаровска, которым просто не терпится узнать о последних новостях из столицы, – Гродеков усмехнулся и, поправив очки, добавил: – Возражения не принимаются, господин полковник.

Глава 2. Владивостокская крепость

Посидели в офицерском собрании душевно. Многих офицеров я знал по предыдущей службе до девяносто шестого года, с некоторыми познакомился во время осады Благовещенска и в отряде Ренненкампфа.

Сегодня с утра сходил на утреннее богослужение, подал записку для поминовения на Божественной литургии со списком всей своей умершей родни и Дарьи. Купил и расставил свечи, раздал милостыню, а потом сходил на кладбище. По такой же схеме помянул всех в станице, кроме раздачи милости. Нищих и попрошаек у станичной церкви в Черняева никогда не было.

Придя на кладбище, убрал немного листвы, веток с могилки своей «храброй птички». Было видно, что за могилой ухаживают. В прошлый свой приезд оставил кладбищенскому сторожу денег, да и потом раз в год пересылал небольшие суммы Тарале с просьбой передать их сторожу. Арсений в ответных телеграммах ругался, мол, он и сам может деньги на это выделить, но перечисленные мною суммы передавал.

Посидел, погрустил, повинился. Мысленно рассказал Дарье обо всех событиях, которые произошли со мной с момента моего последнего посещения могилы. Глупо ждал какого-то ответа. Приняв за него порыв теплого ветра, который разметал мне волосы на макушке, с каким-то чувством облегчения и очищения ушел с кладбища. Впереди ждала служба.

* * *

– Итак, Тимофей Васильевич, с чего начнем? В принципе, я каждый месяц отправляю в военное ведомство доклады по подготовке Приамурья и Владивостокской крепости к боевым действиям. Вы знакомились с моими докладами? – спросил меня Гродеков, блеснув стеклами очков.

Мы вновь расположились в его рабочем кабинете, и Николай Иванович должен был ознакомить меня с состоянием дел во вверенных ему войсках и на оборонительных позициях. На столе лежало несколько карт.

– Ваше высокопревосходительство, признаюсь, на меня эта инспекционная поездка свалилась как снег на голову. Возможно, государь и хотел, чтобы я посмотрел на все свежим взглядом, ничем не зашоренным. Поэтому я с вашими докладами не знаком и буду рад услышать все лично от вас, – ответил я, вежливо кивнув в конце фразы.

– Что же, давайте тогда без чинов. И я вам обрисую положение дел и то, как вижу сложившуюся ситуацию в целом, – генерал откинулся на спинку стула и сцепил в замок пальцы рук.

Я также удобнее устроился за столом, предполагая, что разговор будет долгим.

– По окончании японско-китайской войны в девяносто пятом году в военном ведомстве была пересмотрена доктрина использования Владивостокской крепости в связи с изменением вероятного противника, которым стала Япония. Был разработан новый план обороны, и было решено, что между строящимися и имеющимися крепостными фортами и батареями не должно оставаться мертвых зон, где войска или флот неприятеля могли бы укрыться от обстрела и организовать плацдарм. В наиболее узких бухтах, куда не доставали орудия, было принято решение выставлять минные заграждения и корабли Сибирской военной флотилии… – Гродеков поправил пальцем очки на переносице. – Роль Владивостокской крепости в обороне сводилась к двум основным задачам. Первая: береговые дальнобойные батареи должны вывести из строя флот противника и пресечь обстрел города и бухты с моря. Вторая: фортам северной линии надлежало остановить наступление японской армии после высадки десанта где-нибудь на побережье.

Я с интересом слушал генерал-губернатора, который кратко, но емко и четко рисовал картину организации обороны Владивостока.

– По этому плану в девяносто седьмом году была достроена в бетоне Назимовская батарея на одноименном мысе, строилась мортирная батарея из одиннадцатидюймовок семьдесят седьмого года у Токаревской кошки, велись работы по перестройке старых деревоземляных батарей на бетонные. Параллельно пришлось развернуть казарменное и дорожное строительство из-за заметного увеличения численности гарнизона крепости. По утвержденным и разработанным местными инженерами проектам началось строительство четырех долговременных фортов, которые должны были стать основой сухопутной обороны крепости: Северо-Западный, Северный и Северо-Восточный – на высотах Второй Речки и Седанки на полуострове Муравьева-Амурского, и форт Южный – на горе Русских на Русском острове. Форты располагались на расстоянии семи-пятнадцати километров от бухты Золотой Рог. Это исключало возможность обстрела сухопутной артиллерией противника города и стоящих на рейде кораблей Сибирской флотилии. К одна тысяча девятисотому году достроили в бетоне Новосильцевскую батарею, – рассказывая, Николай Иванович показывал карандашом на карте Владивостокской крепости значки оборонительных сооружений.

Я, привстав со стула, следил за карандашом-указкой генерал-губернатора. Гродеков сделал паузу, переводя дух, а потом продолжил:

– Тогда же по проекту военного инженера капитана Романовича прорыли канал через перешеек Русского острова, чтобы в случае начала войны миноносцы и другие корабли могли спокойно ходить из Золотого Рога в бухту Новик и обратно, не покидая пролива Босфор Восточный, выходы из которого должны были прикрываться минными заграждениями. Этим обеспечивалась непрерывная связь внутренней бухты острова с материком даже в военное время. И тут, как вы сказали, будто снег на голову, строительство было остановлено по приказу военного министра. Алексей Николаевич нашел линию обороны чрезмерно растянутой, требующей слишком большого количества войск для ее занятия и удержания, а также больших финансовых затрат.

Гродеков снял очки и начал протирать стекла специальной тряпочкой, которую достал из футляра, лежащего на столе. Насколько я помнил по прежней службе, эти действия показывали сильное волнение генерала.

– Я лично писал генералу Куропаткину, что сужение линии обороны окажет пагубное влияние на оборонную способность Владивостока. Если сократить длину оборонительного обвода и построить его на расстоянии всего лишь три-пять километров от бухты Золотой Рог, то форты и батареи не смогут помешать противнику спокойно обстреливать центр Владивостока и акваторию Золотого Рога из тяжелой артиллерии, – Николай Иванович задумался, положив карандаш на карту, и начал вновь протирать очки.

Я же, склонившись над картой, мысленно перенес значки ближе к городу на указанные Гродековым расстояния, и малый петровский загиб пронесся в моей голове.

– Признаюсь, выполнение данного приказа я просто просаботировал, – голос генерал-губернатора звучал глухо. – Создал комиссию по вооружению Владивостокской крепости, которая пришла к заключению, что подковообразная группа высот под номерами 204, 200, 153 и 217 к северо-востоку от Владивостока должна рассматриваться как передовая позиция. В результате решений комиссии под указанным предлогом были сохранены недостроенные форты Северный и Северо-Восточный.

Гродеков посмотрел на меня тяжелым взглядом.

– Я сознательно нарушил приказ, Тимофей Васильевич. И подбил на это многих офицеров, находящихся в моем подчинении. Мы были готовы понести наказание, но после случившихся в столице событий осени одна тысяча девятьсот первого года все коренным образом изменилось. Все решения комиссии были утверждены высочайшим указом его императорского величества, а финансирование, вооружение и снабжение Приморья значительно увеличилось, – с каждым словом Николай Иванович как-то скукоживался, хотя говорил как бы о своей победе над военным министром.

– Николай Иванович, извините, но все для вас закончилось хорошо. Почему же вы в прошлом году подали в отставку? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Устал я, Тимофей Васильевич. Сначала боксерское восстание, потом это противостояние с военным ведомством и его министром. А я уже не мальчик, – угрюмо усмехнулся генерал-губернатор. – Знаете, что меня остановило?!

– Что?!

– Телеграмма государя, в которой он мне написал: «Вы мне нужны на этом посту», – произнес Гродеков и замолчал.

– Император знает, как подобрать нужные слова, Николай Иванович. После смерти родителей, брата и сестры он очень сильно изменился. Это не тот несколько наивный наместник Дальнего Востока, которого вы помните, – я усмехнулся. – И как я вижу, государь не ошибся, сказав, что вы ему нужны здесь, в Приморье. Судя по значкам на карте, объем запланированных работ выполнен почти полностью?!

– Да, Тимофей Васильевич, практически полностью, – несколько оживился генерал-губернатор. – На настоящий момент оборона Владивостока состоит из двадцати трех береговых батарей, которые простреливают почти всю прибрежную зону. На сухопутном направлении мы имеем четыре форта, девять полевых укреплений и двадцать батарей. К сожалению, большинство орудий образца 1877 года с малой дальностью, невысокой скорострельностью и недостаточной точностью стрельбы. Хорошо, что на новых береговых батареях основную массу орудий составляют обуховские шестидюймовки с щитовым прикрытием, скорострельностью в семь выстрелов в минуту и максимальной дальностью стрельбы на восемнадцать верст. Но если подойдут японские эскадренные броненосцы с их двенадцатидюймовками, то нам придется худо. Да и со снарядами не сказать что хорошо, несмотря на то что на всю мощь используем Хабаровские артиллерийские мастерские. Их пустили в ноябре прошлого года.

– И какое качество у снарядов местного производства? – поинтересовался я.

– Намного хуже, чем у новых с тротилом, которые в малом количестве поступают к нам в основном к шестидюймовкам. Но лучше, чем из старых запасов. – Гродеков улыбнулся каким-то своим мыслям. – Мы, как в Кронштадте, провели испытания на пробитие брони для береговых орудий. Результаты показали, что пробить крупповскую броневую плиту толщиной в сто пятьдесят миллиметров из шестидюймовок не получается уже на дистанции в двадцать кабельтовых. А если она располагалась хотя бы под небольшим углом к атакующему снаряду, то и с пятнадцати кабельтовых. Но даже пробитие не всегда дает нужный результат, так как двухкапсульные взрыватели генерала Бринка активируют подрыв лишь в одном случае из десяти после пробития, да и заряд снаряда слишком мал, чтобы причинить какие-то серьезные разрушения.

Генерал-губернатор грустно улыбнулся и вновь начал протирать очки. Лицо Николая Ивановича приняло какое-то детское и обиженное выражение.

– И как решили выходить из этой ситуации? – поинтересовался я.

– Провели ревизию имеющихся в крепости снарядов. Выполненные из стали в мастерских начали переснаряжать мелинитом и устанавливать трубку образца восемьдесят четвертого года, усилив в ней пружинку ударника, согласно полученным рекомендациям из ГАУ и Арткомитета. Говорят, что этот способ предложил капитан Рдултовский, который учится в Михайловской артиллерийской академии?! – Гродеков вопросительно посмотрел на меня.

– Николай Иванович, эту фамилию слышал. Но я не могу объять необъятное. Великий князь Сергей Михайлович, можно сказать, сейчас революционно переделывает работу ГАУ, Арткомитета и даже Морского технического комитета по вопросам артиллерии. Переход на тротил и мелинит в снарядах – это полностью его заслуга. Обуховские гаубицы калибром в сорок восемь линий с фугасной бомбой и бризантной гранатой с зарядом из тротила также продавил он.

– Насколько я знаю, раньше великий князь был приверженцем французской доктрины одного калибра, одной пушки и одного снаряда? – с каким-то подтекстом спросил Николай Иванович.

– Все течет, все меняется. Кстати, трехдюймовая горная скорострельная пушка, которая стала поступать в Маньчжурский военный округ после принятия на вооружение русской армии, также заслуга Сергея Михайловича. Гористый театр войны требует наличия современной артиллерии, – ответил я. – А опыт боевых действий во время боксерского восстания показал, что ихэтуани и китайские войска легко приспосабливали к обороне селений глинобитные стенки, оставаясь за ними, как и в окопах, в полной безопасности от нашей шрапнели. Поэтому вопрос принятия на вооружение фугасного и бризантного снарядов к полевым и горным пушкам прошел в Главном артиллерийском управлении без особых препон, – нейтрально ответил я.

– Особенно, если ты можешь попасть под статью «промышленный саботаж», – усмехнулся, а потом рассмеялся Гродеков, причем так заразительно, что я его с удовольствием поддержал.

– Николай Иванович, если бы вы знали, как теперь быстро решаются вопросы, которые раньше рассматривались годами, – произнес я, после того как мы перестали смеяться.

– Тимофей Васильевич, на пробитии туннелей на Кругобайкальской железной дороге сейчас отбывает каторгу много представителей известных аристократических фамилий…

– Вы это осуждаете, Николай Иванович? – перебил я генерал-губернатора и жестко посмотрел на Гродекова.

– Нет, Тимофей Васильевич. Судебные процессы подробно отображались в газетах. Это страшно…

– Поверьте, там было отображено не все. Полную правду писать было нельзя. Это вызвало бы социальный взрыв, – тихо произнес я.

– Настолько все плохо? – спросил Гродеков.

– Да, Николай Иванович. Народ сейчас жаждет перемен. Крестьяне, рабочие, буржуа, аристократы, каждый социальный слой ждет своих перемен. Во многом глупых, недальновидных и взаимно исключающих друг друга. Но это и не важно… – я, как совсем недавно Гродеков, грустно улыбнулся и продолжил: – Вы думаете, что все они отдают себе отчет о последствиях своих желаний? Нет. Они просто хотят перемен. Им нужно хлеба и зрелищ, как и в Древнем Риме. Эти желания, в конце концов, и погубили Римскую республику.

– Но мы-то не республика, – тихо произнес генерал-губернатор.

– Николай Иванович, информация о том, что великий князь Владимир Александрович хотел принять конституцию и ввести парламентскую монархию по английскому подобию, к сожалению, ушла в массы, – я, как штабс-капитан Овечкин из фильма «Корона Российской империи, или Снова неуловимые» дернул головой. – Промышленники, купцы, да и многие аристократы, можно сказать, возбудились. У них есть деньги, но нет власти. А тут есть возможность желаемую власть получить.

Я сделал небольшую паузу, вспоминая несколько бесед на эту тему с императором в узком кругу, и продолжил:

– Если же к большим деньгам и желанию власти подкинуть революционную идею типа «свобода, равенство, братство», то получится такая гремучая смесь, которая может быстро разорвать российское самодержавие.

– И что думает государь по этому поводу? – поинтересовался генерал.

– Император понимает, что самодержавная система вызывает ту или иную степень протеста – осознанного или неосознанного, – но во всех слоях населения. Отсюда возникли либеральная оппозиция и российский социализм в двух его основных вариантах: народническом и марксистском, – я провел языком по пересохшему небу. – Иначе и быть не могло: если слой образованных людей не находит естественного применения своим способностям к лидерству и управлению, то из его представителей начинает складываться антисистемное сообщество, руководствующееся постулатами, изначально противоположными существующей государственности. Стоит ли удивляться, что это «прогрессивное» сообщество взяло на вооружение «самые передовые» социальные теории и занялось поиском не только легальных, но и нелегальных способов воплощения их в жизнь. В такой ситуации нет никаких гарантий, что в критических обстоятельствах их доктрины не начнут резонировать с народными утопиями и предрассудками.

– Это слова государя? – перебил меня удивленный Гродеков.

– Нет. Это я почти дословно цитирую Петра Бернгардовича Струве, который подготовил для императора аналитическую записку по этому вопросу.

– И какой окончательный вывод сделал Петр Бернгардович?

– Кратко: если процесс нельзя остановить, его нужно возглавить. И государь, вернее всего, очень скоро сделает об этом заявление, – ответил я.

Николай Иванович внимательно посмотрел на меня и задумался. Я же стал ждать, что он скажет.

– Неужели нас ждет парламентская монархия? – наконец потрясенно произнес Гродеков.

– Скорее дуалистическая, в которой юридическим способом ограничения власти монарха является Конституция, – усмехнулся я. – В ней будет проведено разграничение власти парламента, точнее, Государственной думы, монарха и министерств. Конституция будет обязывать государя исполнять решения думы, но при этом министры ответственны только перед самим монархом и им же назначаются или смещаются, а его указания обязательны к исполнению так же, как и одобренные Государственной думой и Государственным советом законы. Обязанность монарха подчиняться парламенту в законодательной сфере обеспечивается правом парламента вотировать бюджет. Зато монарх может наложить вето на решения думы, а также распустить ее.

– Боже мой, какие же потрясения ждут Россию-матушку, – задумчиво проговорил генерал-губернатор.

– Николай Иванович, не так страшен черт, как его малюют. Вспомните боярскую думу, где бояре, споря, таскали друг друга за бороды. Неужели вы думаете, что когда в Государственной думе соберутся представители от всех сословий, они смогут о чем-то договориться. Да это будет цирк с песнями и плясками. Зато и пар социального недовольства стравим, и государь всегда сможет оправдаться перед населением Российской империи за любой промах, кивая на думцев. Тем более среди них найдутся и нормальные люди, которые будут действительно думать о том, как сделать так, чтобы наше государство процветало, – закончил я фразу, а про себя подумал, что таких будут единицы.

Ну а за остальными мы внимательно присмотрим. И картотеку заведем, и связи все отработаем. Николай, несмотря на противодействие консерваторов, намеревался объявить о Конституции в этом году, после того как ее статьи до конца доработают.

– Ваши слова, Тимофей Васильевич, да богу в уши, – уже улыбаясь, произнес Гродеков. – Цирк и песни с плясками?! А, вернее всего, так и будет. Но мы отвлеклись. Давайте вернемся к нашим вопросам.

Дальше последовал обстоятельный доклад Николая Ивановича по каждому объекту обороны. Не были им забыты и вопросы снабжения. Кроме артиллерийских мастерских под руководством генерал-губернатора в начале этого года был введен в строй комплекс Минного городка, который должен будет снабжать минами Владивостокскую эскадру крейсеров и флотилию малых кораблей – миноносцев, канонерских лодок, минных заградителей, силами которых на подходах к городу во время войны будут выставлены минные заграждения.

С особой гордостью Гродеков рассказал о новом оборудовании, закупленном в САСШ для механического завода, которое с учетом плавучего и сухого дока позволяло осуществлять судоремонт любой степени сложности.

Там как раз, по словам Гродекова, был закончен ремонт крейсера «Варяг». Построенный в Филадельфии на верфях William Cramp and Sons, корабль в одна тысяча девятьсот первом году вступил в состав флота Российской империи и базировался в Порт-Артуре.

– А что ремонтировалось на крейсере, Николай Иванович? Корабль-то новый, – поинтересовался я.

– Что-то с котлами. По словам капитана Руднева, «Варяг» не может дать скорость больше четырнадцати узлов при возможных двадцати четырех с половиной, которые он показал на ходовых испытаниях. Из-за того что сухой док в Порт-Артуре был занят, крейсер отправили на ремонт сюда. Завтра пройдут испытания корабля после ремонта. Если все пройдет хорошо, в чем я не сомневаюсь, то «Варяг» потом уйдет в Порт-Артур, – обстоятельно ответил Гродеков.

«Руднев! Врагу не сдается наш гордый „Варяг“», – промелькнуло в голове, вслух же я произнес:

– Какое замечательное совпадение. Надеюсь, что Всеволод Федорович подкинет меня по дороге до Мозампо.

– Боюсь, на это придется получить разрешение морского ведомства. Япония очень резко реагирует на заходы в этот корейский порт русских военных кораблей. Как говорил маркиз Ито: «Мозампо – это Гибралтар Корейского пролива, потерять его – значит потерять всю Корею», – несколько виновато произнес генерал-губернатор.

– Вы правы, Николай Иванович, не будем дразнить гусей, – произнес я, подумав про себя, что как мальчишка поддался порыву лично познакомиться с Рудневым и побывать на борту знаменитого «Варяга».

Кто из советских пацанов в мечтах не видел себя на мостике крейсера во время его героического боя. Я, во всяком случае, мечтал. Но для моей миссии путь из Владивостока до Мозампо лучше проделать с меньшей помпой.

– А какие у вас дела в Мозампо, Тимофей Васильевич? – не удержался от вопроса генерал-губернатор.

– Надо подальше от чужих глаз передать для поверенного в делах дипломатической миссии в Сеуле Евгения Федоровича Штейна кое-какие бумаги для переговоров с корейской стороной по поводу строительства железной дороги Сеул – Ыйчжу, – доверительно ответил я Гродекову. – С помощью этой дороги мы в случае войны сможем быстро перебросить наши войска от реки Ялу в центр Кореи.

– Не думаю, что император Коджон пойдет на это. Да и японцы будут сильно возражать, – задумчиво произнес Николай Иванович.

– Император Кореи уже отказал. Но теперь Евгений Федорович должен будет предложить Коджону продать концессии на сооружение этой дороги россиянину барону Гинцбургу, проект которого предусматривает строительство дороги на концессионных началах с правом выкупа ее Кореей по истечении определенного срока, – выдал я еще одно прикрытие своего нахождения в Мозампо.

– Понятно, – генерал-губернатор погрузился в размышления и через несколько секунд произнес: – Не думаю, что и этот вариант пройдет. Но, как говорится, чем черт не шутит. Значит, Тимофей Васильевич, ваш дальнейший путь из Владивостока в Мозампо?

– Да, ваше высокопревосходительство. Но об этом лучше не распространяться. Поэтому вариант с «Варягом» и отпадает. Найдем менее заметную оказию.

– Решим вопрос, Тимофей Васильевич, не беспокойтесь.

– Спасибо, – я сделал паузу. – Николай Иванович, извините, но у меня один вопрос возник. Каким образом, вы все это умудрились построить? Насколько я знаю, финансирование Владивостока и Приамурья шло по остаточному принципу. А здесь даже новое оборудование для судоремонтного завода в Штатах закупили…

– Ох, Тимофей Васильевич, лучше и не спрашивайте. Служит у меня начальником инженеров Владивостокской крепости полковник Жигалковский Вацлав Игнатьевич. Отличный инженер и архитектор. По его проектам в Никольск-Уссурийске построены Преображенская церковь на кладбище, а потом – великолепный Николаевский собор. Это самый большой храм Приамурья, рассчитанный на две тысячи молящихся, – Гродеков перекрестился. – Представляете, Тимофей Васильевич, после первой торжественной службы благодарные прихожане преподнесли Вацлаву Игнатьевичу икону, а епископ Евсевий его благословил. Это была, пожалуй, наивысшая честь, которая могла быть оказана в православном храме католику. Н-да…

Я, наложив на себя крест вслед за генерал-губернатором, вопросительно посмотрел на него.

– Увлекся немного. Так вот, полковник Жигалковский, понимая, что при почти полном отсутствии в регионе рынка строительных материалов, способного обеспечить строительство подобного масштаба всем необходимым: песок, цемент, щебень, лес и такое прочее, – можно сказать, создал этот рынок. Ссужал деньги подрядчикам, открывал на подставных лиц различные фирмы по заготовке и производству необходимых для строительства материалов, являясь их реальным владельцем. В результате он фактически объявлял конкурсы и отдавал подряды сам себе, что позволило ему регулировать цены на поставки. С одной стороны, все это может быть квалифицировано как множественные злоупотребления, направленные на личное обогащение полковника, – Гродеков развел руки. – Но с другой… Фортификационные сооружения построены в срок, качественно и по цене в два-три раза ниже их сметной стоимости, заложенной в проектной документации.

– А проектную документацию также он разрабатывал? – спросил я, улыбаясь, вспомнив один рассказ своего одноклассника из прошлого-будущего.

Петр, с которым я просидел за одной партой девятый и десятый классы, пошел по другой стезе. И когда я вышел на пенсию, занимал во Владивостоке должность начальника налоговой инспекции. Во время одной из наших встреч-посиделок за рюмкой чая поведал о своем завхозе, который заявился к нему с требованием: «Петр Андреевич, ты мне или зарплату повышай, или давай построим еще чего-нибудь». За несколько дней до этого завхоз как раз закончил строительство трех гаражей для ведомственных машин.

– Нет, Тимофей Васильевич, – серьезно ответил генерал-губернатор. – Проекты в основной массе разрабатывались даже не местными инженерами, а столичными. Причем если по их проектам на фортах для удешевления предполагалось выполнять в бетоне только своды и стены, которые будут подвержены прямому обстрелу, а все остальное делать из более дешевой каменной кладки, то полковник Жигалковский из бетона построил все. Более того, при периодических задержках финансирования работ Вацлав Игнатьевич использовал на строительство крепости свои собственные деньги, полученные в качестве прибыли от его предприятий, что позволяло не останавливать работы. Оборудование для завода, кстати, закуплено также на его деньги.

Я сидел и тихо охреневал от такой информации. Видимо, Жигалковский какой-то гений от финансов и производства. Совместить получение прибыли и при этом минимум двукратную экономию средств почти по всем позициям, а также высокое качество возведенных объектов – это что-то небывалое в строительной практике.

– В общем, я закрываю на это глаза и только жду финансов из столицы, чтобы расплатиться со своим начальником инженеров. Вот такая вот коллизия. Не знаю, то ли под суд отдавать, то ли орденом награждать, – весело усмехнулся Гродеков.

– Я бы к ордену представил, Николай Иванович, – серьезно произнес я.

– Уже направил наградной лист на Владимира четвертой степени, – рассмеялся генерал-губернатор, а успокоившись, продолжил: – Вацлав Игнатьевич для защиты от одиннадцатидюймовок, которые есть на вооружении японской армии, под долговременными укреплениями проекта девяносто девятого года и под фортами на высотах Седанки построил подземные убежища пещерного типа, вырубив их в скалах. И все сверх сметы. Вот так!

– Да-а-а… Даже и не знаю, что сказать. Повезло Владивостокской крепости, что у нее такой начальник инженеров.

– Вы правы, Тимофей Васильевич. И крепости повезло, и мне повезло. Не оскудела еще земля русская талантливыми людьми. Кстати, нашелся еще один талант – подполковник Колобов Михаил Викторович, начальник штаба Заамурской железнодорожной бригады. Еле-еле его у адмирала Алексеева выпросил на три месяца.

– Что же предложил или сделал господин полковник? – поинтересовался я, когда Гродеков сделал паузу.

– Правление КВЖД для передвижения по дороге при непрекращающихся нападениях банд ихэтуаней и хунхузов разработало два года назад проект блиндированного поезда. По нему на Путиловском заводе были изготовлены металлические части для бронировки пятнадцати платформ и пяти паровозов. Когда их доставили в Маньчжурию, военные действия уже закончились, и металлические части сдали за ненадобностью на склад. Хотя, независимо от этого проекта, в пассажирских поездах, следовавших по КВЖД и участку Транссиба вблизи китайской границы, нижняя часть до окон пассажирских вагонов первого класса была покрыта противопульной броней. При обстреле поездов повстанцами пассажирам предлагалось ложиться или садиться на пол вагонов, – генерал-губернатор несколько раздраженно махнул рукой. – Опять я увлекся. В общем, Михаил Викторович с учетом надвигающейся войны предложил очень интересный проект блиндированного поезда и передвижной батареи береговых орудий. Я договорился с Евгением Ивановичем, и тот передал мне со складов все полученные для КВЖД металлические части для бронирования и автора проекта. Завтра блиндированный поезд «Заамурец» из артиллерийский мастерских выйдет для первых испытаний.

Глава 3. Старые знакомые

Я смотрел на блиндированный поезд «Заамурец» и испытывал дежавю. Особенно острым это чувство стало после проведенной подполковником Колобовым экскурсии по бронепоезду. Перед глазами как бы всплывали кадры фильма, которые я смотрел в детстве в прошлом-будущем. То ли «Александр Пархоменко», то ли «Армия Трясогузки». Но в любом случае этот бронепоезд внушал уважение.

Боевой железнодорожный состав состоял из двух одинаковых двухосных бронеплощадок, бронепаровоза серии Ов с тендером и командирского вагона, защищенных полудюймовой броней. Внутренний объем бронеплощадки разделялся на пулеметный каземат и башенную орудийную установку. В первом на особых столах устанавливалось двенадцать пулеметов Максима по шесть на борт.

Удивило, что Михаил Викторович озаботился об охлаждении пулеметов, для чего имелась специальная водопроводная система с подачей воды из тендера к кожуху каждого пулемета.

Для увеличения сектора обстрела пулеметов были оборудованы специальные спонсоны в стенках броневагона. Боекомплект, состоявший из полуторы тысячи патронов на пулемет, хранился в специальных бортовых ящиках.

Артиллерийская башенная установка располагалась в передней части вагона и монтировалась на поворотном круге, который позволял вести обстрел из горной трехдюймовки по горизонту на двести двадцать градусов.

Чтобы всю орудийную установку массой в сто двадцать пудов мог поворачивать вручную один человек, Колобовым была разработана конструкция специальной пяты, игравшей роль оси вращения и в то же время принимавшей на себя часть массы установки. Возимый боекомплект на орудие составлял восемьдесят шрапнелей и тридцать бризантных гранат. Размещался он в особой камере под поворотным кругом.

Наблюдение за полем боя осуществлялось из специального фонаря, который можно было назвать «командирской башенкой» с круговым обзором. В полу вагонов имелись люки для аварийного выхода. Система отопления бронеплощадок зимой состояла из дюймовых труб, проложенных вдоль бортов и соединенных с котлом паровоза. Для уменьшения теплопроводности стальных стен и шумоизоляции вагоны изнутри были обшиты пробкой и фанерой. Была предусмотрена принудительная вентиляция. Изнутри бронеплощадки и вагон были окрашены в белый цвет, снаружи, как и весь состав, в серый. Самые распространенные цвета на флоте.

В командирском вагоне находился боевой пост командира бронепоезда с наблюдательной башенкой и распределительной доской сигнализации цветными лампочками для связи с командирами бронеплощадок. Она дублировалась и звонковой связью.

Наблюдение за ходом движения состава осуществлялось через четыре люка, которые в бою закрывались ставнями с прорезями. Для удобства обслуживания ходовой части нижние листы брони подвешивались на петлях. Все воздушные и водяные рукава между платформами и паровозом заключались в особые броневые трубы.

В командирском вагоне также располагался, я бы его назвал, десантно-ремонтный взвод. Вся команда бронепоезда состояла из трех взводов: пулеметного, артиллерийского, технического и паровозной бригады, всего четыре офицера и девяносто нижних чинов. В общем, вундервафля получилась просто огонь.

– Что скажете, Тимофей Васильевич? – спросил меня Гродеков.

– Просто великолепно, ваше высокопревосходительство. Такой железный таран, идущий на острие атаки при захвате железнодорожных мостов, узловых станций… – Я посмотрел на подполковника Колобова, который расплылся в довольной улыбке. – Я бы еще посоветовал пустить впереди платформу с запасом рельсов, шпал, а сзади пристроить мощный небронированный паровоз для быстрого передвижения бронепоезда вне зоны боевых действий, к которому можно заодно несколько простых вагонов прицепить для перевозки солдат и платформы с теми же трехдюймовками. Бронепоезд пошел на прорыв, а пара рот и батарея трехдюймовок его прикрывают вдоль полотна.

– Разрешите, ваше высокопревосходительство, – произнес Колобов и, дождавшись разрешающего кивка генерала, продолжил: – По поводу платформ с рельсами, шпалами и даже колесными парами мы думали, но вот про дополнительный паровоз и сопровождение…

– Михаил Викторович, во время службы в военно-ученом комитете я изучал применение блиндированных поездов в англо-бурской войне. Буры быстро научились противодействовать таким поездам, пускай и из засад. Они повреждали пути впереди и позади состава, после чего расстреливали неподвижный поезд из орудий. После этого я пришел к выводу, что поезду необходимо прикрытие. Минимум рота и пара орудий. В засаде они мало помогут, но вот поддержать атаку бронепоезда могут вполне.

– Тимофей Васильевич, вы уже второй раз употребляете слово «бронепоезд», а не «блиндированный поезд». Почему? – перебил меня Гродеков.

– Ваше высокопревосходительство, я вижу перед собой полностью закованный в броню состав. Вот и… В общем, как-то само на ум пришло слово «бронепоезд», – несколько смущенно ответил я.

Для меня-то словосочетание «блиндированный поезд» звучало менее привычно, но к нему я уже привык. Здесь же, увидев этот состав, сам не заметил, как автоматически назвал его бронепоездом.

– Хм-м, бронепоезд, – чуть ли не по буквам произнес Николай Иванович. – А что? Звучит лучше, чем блиндированный поезд. Чувствуется какая-то мощь и натиск. И скоро у нас будет три таких бронепоезда. Не так ли, Михаил Викторович?

– Так точно, ваше высокопревосходительство. Это мы с «Заамурцем» долго провозились. Все-таки первый раз собирали. А «Приморца» и «Забайкальца» сделаем быстро. Только вот как с командами для них быть?! – Колобов тяжело вздохнул.

Да, проблема с личным составом стояла очень остро. Она была одной из причин, которые требовали начать войну осенью этого года. Мобилизованные для Китайского похода войска до сих пор находились в Маньчжурии, и среди них начиналось брожение. Особенно были недовольны льготные казаки строевого разряда и запасники, которые уже третий год были оторваны от своих семей. Их надо было возвращать по домам.

Среди сибирских и забайкальских полков сорок процентов подразделений подлежали демобилизации, так как официально военные действия в Китае прекратились. На флоте же более четырех тысяч нижних чинов, самых подготовленных и профессионально обученных, по осени должны были быть списаны на берег из-за окончания срока службы. Так что проблема была еще та!

Вопросов и проблем было великое множество. Вчера, например, Николай Иванович сообщил мне, что от военно-морского агента в Японии капитана Русина пришли сведения о том, что в конце июля из Сасебо ушел британский пароход с группой японских морских офицеров и унтер-офицеров, входивших ранее в экипажи устаревших броненосцев «Фусо» и «Чин-Иен», а за ним – еще один с такими же пассажирами. Это позволяет предположить, что англичане начали передачу Японии броненосцев типа «Маджестик» с целью формирования второго полноценного броненосного отряда.

Активизировалась японская разведка. Нехватка русских строителей и массовое привлечение к строительным работам китайцев удручающе сказывались на секретности. Для большинства русских китайцы, корейцы и японцы были на одно лицо. В январе этого года пара курсантов из первого выпуска Аналитического центра, которых направили в общей группе к Тифонтаю, по прибытии во Владивосток для проверки полученной информации обнаружили, что на полуострове Назимова в отвесной скале, на которой располагались две береговые батареи, сделаны замаскированные выемки, позволяющие незаметно подняться к укреплениям.

Лаз уничтожили, но блокировать шпионскую деятельность просто не хватало сил и опыта. Тем более значительную долю населения крепости составляли китайцы, корейцы и японцы, а контрразведчиков и жандармов кот наплакал. Проведение ревизии данной работы во Владивостоке, а потом в Порт-Артуре также было одной из задач, нарезанных мне императором.

Так что, поучаствовав в испытаниях бронепоезда, а также ознакомившись с наработками Колобова по созданию передвижной железнодорожной батареи из четырех шестидюймовок Канэ, на следующий день я отбыл во Владик.

Прибыв в город, смог найти место только в гостинице «Дальний Восток». Мест в «Тихом океане» и «Золотом Роге», несмотря на кусачие цены, просто не было. На следующее утро посетил почтамт, где на мое имя была корреспонденция от курсанта-агента Маклера, который последние полгода занимался посредническими операциями с недвижимостью. Ему я заранее из Хабаровска отправил телеграмму о своем прибытии, разумеется, в шифрованном виде. Его ответ также был закодирован.

Установленный порядок в российской армии, когда офицеру практически всегда предписывалось носить форму, приводил к определенным ограничениям. Поэтому необходима была конспиративная квартира, где я мог бы принять новую личину. Не обо всех моих делах должны были знать официальные службы.

Переодевшись на квартире в подготовленное агентом партикулярное платье, отправился на место встречи в общественные бани Антипаса, которые являлись своеобразным развлекательным центром Владивостока, где помимо самих бань можно было посмотреть восточные танцы, исполняемые китайскими и корейскими танцовщицами.

После парной, помывки и массажа расположился в небольшом отдельном кабинете, откуда было видно что-то типа танцевальной площадки, на которой под восточную музыку танцевали девушки в китайской одежде, заказал чаю. Распорядительный слуга принес заварной чайник с чашкой, ловко налил чая и удалился.

Я, достав часы, откинул крышку и посмотрел на циферблат. Маклер задерживался. Положив часы в карман и отодвинув в сторону чашку, задумался. Что-то не нравилась мне сложившаяся ситуация, а больше мое физическое состояние. Сознание как-то плыло, и по всему телу накатывала слабость, сковывая движения.

«Черт, что же это такое?! – пронеслось в голове, и я откровенно запаниковал. – Неужели шуточки в стиле Ли Джунг Хи?!»

Во время массажа я почувствовал несколько более сильных точечных нажатий рядом с позвоночником, но не придал этому значения. Тем более что после процедуры спокойно помылся, оделся и дошел до кабинета. Да и массировал меня мужик с явно рязанской физиономией и шикарной бородой.

Между тем сознание ускользало. Я попытался встать, но ни ноги, ни руки меня не слушались. Хотел крикнуть, но горло охватил какой-то спазм. Попытался схватиться за край скатерти и упасть со стула. Но тело меня не слушалось.

«Попался, гвардии подполковник», – это была последняя мысль, прежде чем я провалился в темноту.

Сознание всплывало какими-то отрывками. Шершавый язык, вздох, который наждаком прошелся по легким. Взгляд не хотел фокусироваться, а слезы текли сами собой.

– Вижу, господин полковник, приходите в себя, – услышал я на чисто русском языке. – Поздравляю с возвращением в этот мир.

Прошло еще какое-то время, прежде чем я смог рассмотреть, где нахожусь, и более-менее прийти в себя. Обстановка явно не радовала. Какая-то комната с саманными стенами без окон, земляным полом, без потолка и с крышей из соломы. Стол, на котором стоял подсвечник с тремя горящими свечами, дававшими рассеянный свет. Я попытался на них сфокусировать взгляд, но слезы этого не позволили сделать.

– Минут через пять придете в себя, – вновь услышал я где-то сбоку. – У вас сильный организм.

Я отрешился от всего и попытался глубоко вздохнуть. Где-то с третьей или четвертой попытки мне это удалось.

– Удивлен, – вновь услышал я. – Впервые вижу гайдзина, умеющего правильно дышать.

Ушло где-то минуты три, а может быть, и больше, пока я окончательно пришел в себя и смог как следует осмотреться. Полученная картина и ощущения не радовали. Я сидел на стуле посередине небольшой комнаты, ноги мои были привязаны к его передним ножкам, руки были связаны за спинкой, но очень грамотно, чтобы не нарушить кровоток. На столе кроме подсвечника со свечами на полотенце был заботливо разложен набор инструментов, который можно было бы назвать медицинским, но я не стал себя успокаивать похожестью.

– Вижу, что пришли в себя, господин полковник Аленин-Зейский, начальник Аналитического центра и советник российского императора. Поговорим?!

– Слушаю вас, – с трудом ответил я.

Во рту пересохло, точнее, была пустыня, но из рук того, кто говорил за моей спиной, не принял бы и капли влаги.

– Признаюсь, давно мечтал с вами поговорить. Человек, который делал вам массаж, из айнов. Его обучили специальной методике воздействия на определенные точки тела. По слухам, вы также имеете знания и практику в этой области. Это так?! – в полосу света от свечей вышел сухощавый японец лет тридцати – тридцати пяти, одетый в строгий костюм черного цвета. – Что же вы молчите, Тимофей Васильевич?

Японец наклонился, не мигая, стал смотреть мне в глаза, будто гипнотизируя. Потом выпрямился и, приняв строевую стойку, с насмешкой в голосе произнес:

– Извините, господин полковник, забыл представиться. Капитан японского Генерального штаба Наито Тоширо, по совместительству хозяин фотоателье «Японская фотография» на Китайской улице города Владивосток.

«Писец котенку, точнее, мне пришел полный и окончательный писец. После такого признания в живых не оставляют. Да и видел я его», – пронеслось у меня в голове, и я начал настраиваться на долгую и мучительную смерть.

– Вижу, что вы все поняли, Тимофей Васильевич. Скрывать не буду. Вас ждет смерть, но перед этим мы будем долго и обстоятельно беседовать. И наш диалог состоится, даже если вы не захотите отвечать на мои вопросы. Поверьте, у нас в этом городе есть специалист, который развязывает язык любому упрямцу, – Наито добродушно улыбнулся. – Я долго прожил среди русских и изучил ваши обычаи. Пока не начался наш специфический диалог, могу удовлетворить ваше последнее желание. Смелее, господин полковник, если смогу, то постараюсь выполнить вашу просьбу. Нельзя же отказать человеку, который награжден моим императором орденом Восходящего солнца четвертой степени. Поверьте, мне искренне жаль, что мы стали врагами.

Понимая, что японец красиво с точки зрения психологии выстраивает взаимодействие со мной, тем не менее не удержался и спросил:

– Каким образом вам удалось подвести меня под массажиста?

– И это последнее желание?

– Да.

– Все-таки прав был Достоевский, говоря о загадочной русской душе. Не смотрите на меня так удивленно, господин полковник, я читал Федора Михайловича и Льва Николаевича Толстого читал, чтобы лучше разобраться в мотивах поведения русских людей. Хорошо, удовлетворю ваше любопытство. Нам известно о ваших отличных боевых навыках, которые позволили вам пережить уже пять покушений. Известно и о вашей постоянной настороженности. Вы даже во время массажа держали под подушкой вот этого малыша, – японец достал из кармана мой Galand Tue Tue. – Но то, что на тело человека можно точечно воздействовать с такими последствиями, вы не могли знать. Это очень старое и секретное искусство. Даже в Японии об этом знают немногие.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – прервал я Наито.

Японский шпион недовольно поморщился.

– Что же, раз вы так хотите, то буду краток. Вы были в дороге долгое время и, попав в баню, вряд ли отказались бы от парной и массажа. К азиату вы бы на стол не легли, но наш массажист выглядит как русский и прекрасно говорит на вашем языке. Он даже русский паспорт имеет, – японец с каким-то превосходством посмотрел на меня. – Осталось только заманить вас в баню. И в этом нам помог ваш агент Маклер, или коллежский секретарь Артемьев Петр Владимирович.

«Вот это уже полный провал», – с какой-то безнадежностью подумал я.

– Не подумайте о нем плохо, Тимофей Васильевич. Нам пришлось его уговаривать почти сутки. Не ожидал такой стойкости и презрения к смерти от гайдзина. Он вел себя как настоящий самурай. Но наш специалист смог его сломать, – Наито замолк и с каким-то сожалением посмотрел на меня. – Понимаете, Тимофей Васильевич, в Японии опыт тайной добычи информации и противодействия этому имеет многовековую историю, и не гайдзинам мериться с нами силами на этом поприще. Ваш агент был осторожен, но все равно попал в наши сети. Да, он действовал куда лучше, чем люди полковника Лаврова из разведочного отделения Главного управления Генштаба, который был создан в России год назад, но все равно по-дилетантски. Специфику Востока надо больше учитывать. Кстати, по поводу курсов в вашем центре мы также поговорим очень подробно. Петр Владимирович пока к общению не способен, но о нем заботятся. Так что через пару дней мы сможем сравнить ваши показания.

«Это уже не полный провал. Это катастрофа. Язык, что ли, себе попробовать откусить, как мистер Уоллер», – с этой мыслью я с содроганием начал зубами ощупывать свой язык.

В этот момент раздался стук в дверь.

– Все! Я ваше последнее желание выполнил. А это пришел наш специалист. Так что сейчас и начнем наш диалог, – японец, развернувшись кругом, подошел к двери и что-то спросил.

В этот момент я будто бы в замедленной съемке увидел, как на двери стали появляться отверстия и полетели щепки. Наито, завалившись вбок, упал. Его ноги пару раз дернулись, после чего японец затих.

Мощный удар в дверь, после чего она вместе с засовом и петлями влетела в комнату, а на пороге возникли трое маньчжуров с револьверами в руках. Один из них подошел ко мне и на хорошем английском языке произнес:

– Господин полковник, меня просили передать вам следующие слова: «Могила двадцати тысяч сохранивших верность».

Я с облегчением выдохнул, не заметив, как до этого задержал дыхание. Это были люди Тифонтая.

Китаец быстро перерезал веревки ножом, который будто из воздуха появился у него в руке.

– Идти сможете?! Нам здесь не стоит задерживаться надолго, – поинтересовался мой спаситель.

Я с трудом встал со стула. Тело основательно затекло, но слушалось меня. Проделав быстро несколько упражнений, разгоняя кровь, почувствовал, что полностью восстановился.

– Я готов, – решительно произнес я.

– Следуйте за мной, – лаконично произнес китаец и двинулся к двери.

Его товарищи уже покинули комнату. Проходя мимо убитого японца, я быстро наклонился к нему и достал из кармана мой Galand Tue Tue, а заодно убедился в том, что Наито точно мертв. Мой спаситель проследил за моими действиями, но ни слова не сказал. Лишь кивнул головой, поторапливая.

Выйдя из комнат, проскочили небольшой коридор и вышли в какой-то внутренний двор, который образовали лепившиеся друг к другу фанзы. Вошли в дверь другого здания, и, пройдя его насквозь, я по дороге отметил еще пару трупов. Потом оказались на улице. Пересекли ее и нырнули в подворотню. Еще несколько проходных дворов, и мы оказались в небольшой комнате какого-то двухэтажного здания из красного кирпича.

– Вам надо переодеться, потом пойдем дальше, – так же кратко и невозмутимо произнес китаец, кивнув головой на китайскую одежду, лежавшую на каком-то лежаке, который, видимо, был спальным местом.

– Где мы? – быстро раздеваясь, спросил я.

– На Миллионке, – одним словом ответил мой спаситель.

Да, знаменитая владивостокская Миллионка, расположенная практически в центре города, в десятке минут ходьбы от основных отелей. Кварталы, из которых городские власти упорно пытались выселить китайцев с буквально захваченного ими места, но, несмотря на постановления думы, усилия чинов полиции и даже указания генерал-губернатора, сделать это не удавалось. Миллионка получила название от вроде бы «миллиона» китайцев, находящих здесь пристанище. Хотя жили тут и корейцы, и японцы, и греки, и малоимущие русские, и вообще бог знает кто.

Выглядела Миллионка колоритно и жутковато: разномастные здания из глины и кирпича, опоясанные подвесными галереями, стояли буквально вплотную. Проходные дворы, воздушные мостки-переходы, огромные подвалы и подземные ходы позволяли войти в одном месте и выйти совершенно в другом, а при необходимости можно было не показываться вне Миллионки неделями и месяцами. Здесь было все, что нужно для жизни: харчевни, лавочки, бани, прачечные, парикмахерские; уличные портные, спекулянты и целители. Можно было купить фальшивый паспорт, убить время за азартными играми, потратить деньги на дом терпимости или на опиум, даже посетить китайский театр. При этом Миллионка жила еще и своей, скрытой от посторонних глаз жизнью, в которую посторонним хода не было.

Но главной ее особенностью, наверное, был запах, которым я уже успел надышаться. В нем перемешивались своеобразные ароматы китайской кухни: запах раскаленного соевого масла, поджаренного кунжута, сменявшийся рыбным духом, и вонь от выгребных ям и гниющих куч мусора, просто выброшенного на улицу. А еще непрестанный, оглушающий шум, который было слышно и сейчас в комнате: выкрики торговцев и зазывал, бормотание предсказателей судьбы, звуки барабанов и дудочек, взрывы петард, хохот людей, обычный разговор китайцев, больше похожий на ссору или выяснение отношений.

«Разыскать меня здесь не смогли бы, даже задействовав весь гарнизон крепости», – подумал я, закончив переодевание и нахлобучивая на голову соломенную шляпу с опущенными полями, к которой изнутри была прикреплена натуральная коса из черных волос.

– Хорошо. Только голову не поднимай. Нам надо пройти еще немного, чтобы выйти из квартала, который контролируют японцы, – невозмутимо произнес китаец и направился на выход.

* * *

Начальник Владивостокской жандармской крепостной команды ротмистр Радиевский сидел за столом, бездумно рисуя карандашом какие-то узоры на листке бумаги.

Осенью прошлого года исполняющий должность коменданта Владивостокской крепости генерал-майор Дмитрий Николаевич Воронец провел инспектирование жандармской команды и выявил ряд существенных недостатков в организации ее службы. В своем докладе начальнику штаба Отдельного корпуса жандармов Дмитрию Петровичу Зуеву он указал на почти полное бессилие Владивостокской крепостной жандармской команды справляться с теми особыми задачами, которые на нее возложены, особенно в преддверии войны с Японией, когда город Владивосток и его окрестности дают приют множеству шпионов японской и английской секретной служб.

Помимо слабости личного состава немаловажной причиной низкой оценки деятельности команды, по мнению коменданта крепости, стали личные качества ее начальника ротмистра Гирилловича, которого Воронец охарактеризовал вялым, нераспорядительным и мало подходящим к самостоятельной и ответственной должности начальника такой команды, которою является Владивостокская.

Приказом по ОКЖ от шестого ноября одна тысяча девятьсот второго года начальником Владивостокской крепостной жандармской команды был назначен ротмистр Радиевский, занимавший до этого должность начальника Хабаровского отделения жандармско-полицейского управления Уссурийской железной дороги.

«Господи, как же хорошо и спокойно было служить на прежней должности. Здесь же, что ни день, то какие-то проблемы и постановка задач, которые просто нереально выполнить. В гробу я видел такое повышение, – с тоской подумал Константин Константинович. – Хотя дважды уже отмечен „искренней высочайшей признательностью“ императора. Так что следующий чин не за горами».

В январе этого года в город прибыла интересная парочка молодых людей, состоящих на службе в Министерстве императорского двора и уделов при кабинете его императорского величества, которых ротмистру представил лично комендант крепости и о которых больше не должен был знать никто из жандармской команды и других ведомств. А Радиевскому было приказано оказывать этим двум хватким ребятам всемерную помощь.

Именно они обнаружили, что на полуострове Назимова в отвесной скале вырублен лаз в виде ступеней, позволяющий незаметно подняться к укреплениям с двумя батареями. Информацию они сообщили, но о своем участии попросили умолчать. И все плюшки достались жандармской команде. А ротмистр получил первую высочайшую признательность.

В мае уже самостоятельно удалось задержать трех японцев – Окано Седзиро, Танака Синсаку и Усиронэ Мацутаро – во время составления ими чертежа Токаревской батареи. Однако задержанные не признали факта занятия разведкой, а обнаруженный чертеж выдали за рисунок владельца их столярной мастерской Харагути Кинтаро, который это подтвердил, заявив, что это чертеж полок, которые ему хотели заказать в типографии Уссурийской железной дороги и который случайно остался в кармане его шубы, данной им Усиронэ в день его задержания. Раньше бы после такого объяснения задержанные были бы с извинениями отпущены, но не теперь. Следствие по делу этой арестованной четверки продолжалось.

Ротмистр с раздражением отложил в сторону от себя исчерканный листок и, придвинув новые дополнения к инструкции по действиям крепостных жандармских команд, начал читать: «Осуществлять надзор за постоянно проживающими в крепости и ее районе, а также приезжающими на временное жительство, не пропускать беспаспортных и неблагонадежных. Выдавать всем проживающим и временно прибывающим особые билеты на право жительства в крепости и ее районе взамен изъятых удостоверяющих личность документов. При убытии из района крепости принадлежащие физическому лицу документы, хранящиеся у начальника команды, возвращать.

Собирать негласным путем точные и подробные сведения обо всех новых жителях крепостного района и о подозрительных личностях относительно их национальности, звания, общественного положения, деятельности, входящей и исходящей корреспонденции, политической благонадежности и цели прибытия в район. Вести списки рабочих и иностранцев, живущих в крепости и ее районе, регулярно сверяя их со сведениями полиции и жандармского управления».

«И кто это будет делать? Где я людей возьму?! Вся команда – я, вахмистр и десять унтер-офицеров. А по штату для крепости второго класса мне заместитель в офицерском чине положен и еще пятнадцать унтер-офицеров. А их нет!» Ротмистр откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.

Причиной раздражения была не инструкция, а то, что двое суток назад в городе пропал начальник Аналитического центра и личный эмиссар государя полковник Аленин-Зейский, с которым Радиевский был знаком еще по службе в Хабаровске, когда расследовали дела по покушению на цесаревича.

Полковник Савельев, который в этом году сменил на посту начальника жандармско-полицейского управления Уссурийской железной дороги полковника Водо, три дня назад прислал телеграмму с просьбой-приказом оказать полковнику всемерную помощь и негласную охрану. Прибытие старого знакомого в крепость не афишировать.

Ротмистр лично встретил на вокзале полковника, но тот, сославшись на какие-то свои секретные дела, пообещал, что нормально пообщаются дня через два-три, вспомнив былое, и укатил на рикше к ближайшей гостинице.

Все было бы нормально, но сутки назад Радиевского на встречу вызвал один из той парочки служащих при кабинете его императорского величества. На конспиративной квартире он сообщил, что полковник Аленин-Зейский и второй агент, которого ротмистр знал под псевдонимом Маклер, в оговоренное время на связь не вышли и пропали.

Используя свои силы и информацию от второго агента с псевдонимом Купец, Константин Константинович, начал свое расследование, и его результаты были удручающими.

В гостиничном номере, где остановился Аленин-Зейский, кто-то провел негласный обыск, особо не заботясь, что это обнаружат. На конспиративной квартире, о которой сообщил Купец, нашли форму и оружие полковника. Опрос свидетелей привел в бани Антипаса, и там след обрывался. Маклера вообще никто не видел четверо суток.

– Вашбродь, там к вам китаец какой-то просится, – прервал воспоминания-размышления ротмистра вошедший в кабинет солдат из караула штаб-квартиры жандармско-полицейского управления.

– Что еще за китаец?! – раздраженно произнес Радиевский.

– Не могу знать. Странный он какой-то. По-русски хорошо говорит и просил передать на словах, что знает, где маклер, – пробормотал стрелок, умолчав, что получил от этого китайца серебряный рубль.

– Какой еще маклер?! – сорвался на крик ротмистр, но тут же замолчал. Глубоко вздохнув и выдохнув, спокойно произнес: – Быстро его ко мне.

Через несколько минут в сопровождении стрелка в кабинет, низко склонив голову, вошел китаец, одетый в более-менее опрятную одежду, с широкой соломенной шляпой на голове и холщовой сумкой через плечо.

– И что ты хотел мне сообщить, ходя? – спросил ротмистр, с удивлением рассматривая посетителя.

– Прикажите стрелку уйти, – раздался из-под шляпы знакомый Радиевскому голос.

Когда солдат после жеста ротмистра вышел из кабинета и закрыл за собой дверь, китаец снял шляпу, вместе с которой отделилась и коса, что заставило начальника крепостной жандармской команды выпучить глаза.

– Здравствуйте, Константин Константинович. Извините за внешний вид, но обстоятельства сложились не очень благоприятным образом, – перед взором Радиевского предстал пропавший эмиссар российского императора.

Глава 4. Операция «Цунами»

– Господин полковник, а… – ротмистр Радиевский завис, удивленно хлопая глазами.

– Константин Константинович, у вас телефонная связь с комендантом крепости есть? – задал я вопрос, пытаясь вывести начальника жандармской команды из ступора.

– Нет, – смог односложно ответить ротмистр.

– Тогда попрошу вас отправить к нему посыльного с просьбой прибыть к вам в кабинет как можно быстрее, – видя, что Радиевский все еще неадекватен, подошел к нему ближе. – Константин Константинович, вы меня слышите? С вами все хорошо?

– Господин полковник, все так неожиданно. Вы и в таком виде. А ваш агент сказал, что вы вместе с Маклером пропали, – начал мямлить ротмистр, но потом мотнул головой и, вытянувшись в струнку, четко произнес: – Господин полковник, со мной все в порядке. Что надо делать?!

– Отправьте к Дмитрию Николаевичу посыльного с просьбой срочно прибыть в ваш кабинет. Перед тем как посыльный будет передавать вашу просьбу, пускай он произнесет два слова – код цунами. Вы все поняли, ротмистр?! – я подпустил в голос металл.

– Так точно, господин полковник. Код цунами. После чего попросить прибыть ко мне в кабинет, – уже осмысленно ответил Радиевский.

– Вот и замечательно, Константин Константинович. И еще одна просьба: пускай из караула принесут чего-нибудь поесть. Лучше из их котла. Признаться, я почти двое суток не ел.

– Господин полковник, я сейчас закажу обед из ресторана. Полчаса, и все будет доставлено.

– Не надо, Константин Константинович. Ни к чему лишние разговоры о том, что начальник крепостной жандармской команды кормит какого-то китайца обедом из ресторана. А вот солдатской пищей сойдет.

– А вы…

– Да, Константин Константинович, от вас я уйду все тем же китайцем. И о том, что я нашелся, еще пару дней, а может быть и больше, надо будет помолчать.

– Я все понял. Сейчас распоряжусь, – с этими словами ротмистр буквально выбежал из кабинета.

Я же направился к столу, где стояли графин с водой и посуда. Налив стакан, начал цедить воду мелкими глотками, но не выдержал и чуть ли не в один глоток допил. Тут же налил повторно, присел на стул и уже не спеша продолжил наслаждаться такой вкусной жидкостью, как обычная кипяченая вода. Почти двое суток я не только не ел, но и не пил.

Да, это время прошло весело. Баня, пленение, побег. После того как я переоделся в китайца, мы компактной группой двинулись дальше по дворам, переходам Миллионки, два раза через какие-то подвалы пробирались. Пока не попали в опиокурильню. Прошли через зал, где на нарах и лежаках размещались, находясь в нирване, в основной массе азиаты, но заметил и нескольких личностей европейской наружности. Откинув полог, протиснулись через длинный и узкий проход, после чего через скрытую в шкафу дверь оказались в богато обставленной комнате, представляющей собой что-то типа рабочего кабинета.

Двое маньчжуров вышли в другую, нормальную дверь, а тот, который отдавал приказания, снял соломенную шляпу, и я наконец-то смог его рассмотреть. Первое, что бросилось в глаза, его молодость. На первый взгляд, моему спасителю не было и двадцати пяти лет, но жесткий и пронзительный взгляд выдавал человека, который умеет повелевать.

Усмехнувшись, китаец, показав рукой на стулья за столом, произнес:

– Садитесь, господин полковник. Я говорю и понимаю по-русски, но не так хорошо, как по-английски. Представлюсь. Меня зовут Чжан Цзучан, я выходец из Шаньдуня. Четыре года назад в восемнадцать лет в Маньчжурии вступил в отряд хунхузов, которым командовал мой названый брат Чжан Цзолинь. По его приказу перебрался во Владивосток. В одна тысяча девятисотом году при городском полицейском управлении была сформирована китайская полиция из лиц, выбранных для этой цели самими китайскими купцами. Я сначала работал сыщиком в этой полиции, а потом возглавил данное формирование, одновременно следя за порядком в публичных домах, опиокурильнях и игорных притонах, – Чжан хитро улыбнулся. – За это время заработал определенный авторитет, даже несколько раз был отмечен благодарностью полицмейстера Владивостока полковника Андреева.

Китаец, сходив к буфету, вернулся с графином и двумя чашами. Налив в них какой-то напиток темно-бордового цвета, подвинул по столу одну из них мне, а сам с наслаждением начал пить из своей чаши.

– Попробуйте, господин полковник, вам понравится. Это освежающий и успокаивающий напиток из чернослива, – поставив чашу на стол, произнес Чжан.

Я, несмотря на то что пить хотел ужасно, к чаше не притронулся, а продолжил молча смотреть собеседнику в глаза.

– Не доверяете мне? Это правильно. Доверять нельзя никому, даже себе. Дольше проживете, – китаец повернулся кругом, сходил к другому шкафу и вернулся, держа в руках пару футляров, которые положил передо мной.

Взяв тот, что больше, в руки, я с удивлением увидел на нем печать дзянь-дзюня провинции Цзилинь Чан Шуня.

– Во втором футляре письмо от вашей сестры, – невозмутимо произнес Чжан Цзучан. – Их привезли люди моего названого брата с просьбой передать вам, а также обеспечить вашу безопасность.

– И каким образом они оказались в руках командира отряда хунхузов? – задал я вопрос, удивленный сложившейся ситуацией.

– Чжан Цзолинь уже год как командует большим кавалерийским отрядом в Бэйянской армии. На словах он передал, что футляр с документами необходимо срочно передать российскому императору. А также два слова: «Армия недовольна».

«Вот это дела! Куда же Тифонтай-то влез. Пароль, что мне сказал этот Цзучан, знали только мы вдвоем. Он был на самый крайний случай, для опознания своих. Но футляр-то с печатью Шуня! Неужели Юань Шикай решился на переворот?!» – промелькнуло у меня в голове.

Мои воспоминания прервал Радиевский, который вернулся в кабинет, держа в руках глубокую тарелку какого-то варева и большой кусок хлеба.

«Молодец, не побрезговал сам принести. Ни к чему меня видеть посторонним без шляпы и косы», – подумал я, уплетая за обе щеки наваристый кулеш, в котором даже кусочки мяса попадались.

Только я закончил поздний обед или ужин, как дверь распахнулась, и в помещение буквально ворвался генерал-майор Воронец.

– Где полковник?! Кто передал вам, ротмистр, слова «код цунами»?! – буквально с порога начал басить генерал.

– Ваше превосходительство, я здесь, – произнес, вставая из-за стола.

Воронец недоуменно посмотрел на меня и мотнул головой, будто прогоняя морок.

– Тимофей Васильевич, что вы делаете в таком наряде? Где вы пропадали? Я уже генерал-губернатору доложил и получил от него приказ найти вас живого или мертвого!

Генерал судорожно вздохнул, а я, воспользовавшись паузой, произнес:

– Ваше превосходительство, так сложились обстоятельства. Извините! – Сунув руку в сумку, которая так и висела у меня на боку, достал футляр. – Данные документы необходимо срочно и под усиленной охраной отправить государю. Они должны попасть только в руки императора. Дело повышенной секретности.

Воронец резко выдохнул, подойдя ко мне, взял футляр и внимательно осмотрел его.

– Что в нем? – приглушив свой бас, спросил генерал.

– Не знаю, ваше превосходительство. Но мне дали понять, что документы там очень важные и только для императора.

– А чья печать?

– Дзянь-дзюня провинции Цзилинь Чан Шуня. Кстати, ее видеть никто не должен, так что футляр надо скрыть. Константин Константинович, – я повернулся к ротмистру, – у вас есть пакет подходящего размера и сургуч?

Пока ротмистр упаковывал футляр, потом плавил сургуч и ставил свою печать, в кабинете стояла тишина.

– Тимофей Васильевич, может быть, расскажете, что с вами произошло? – нарушил ее генерал.

Пришлось поведать в сжатом виде о своих приключениях.

– Получается, что агент Маклер вас предал, господин полковник. Он жив? – возмущенным голосом спросил ротмистр. – Если жив, то его надо отдать под суд!

– Не судите и не судимы будете, кажется, так сказал Иисус Христос фарисеям. Коллежский секретарь Артемьев Петр Владимирович жив, но здоров относительно. А свое предательство, Константин Константинович, он совершил после того, когда ему в течение суток сре́зали на спине, плечах, груди небольшими лоскутами около двадцати процентов кожи, а потом начали медленно отрезать по фалангам пальцы на руках. Одну отрежут, прижгут, приведут в сознание, зададут вопрос, если он молчит, то отрежут следующую фалангу. Петр Владимирович сломался на четвертом пальце. Вот такие дела, господа! – я замолчал, вспоминая мою встречу с агентом.

Бледное, осунувшееся лицо, искусанные, покрытые коростой губы, горящие лихорадкой глаза Маклера и его прерывистый шепот: «Я им все рассказал, Тимофей Васильевич! Я не смог больше терпеть эту боль… Я предатель…»

Оказалось, что люди Чжан Цзучана, когда освобождали меня, в соседнем доме, где я видел трупы, обнаружили Артемьева и вывезли его на повозке, которая предназначалась для меня. Поэтому нам и пришлось уходить пешком по второму варианту. Этим поступком Чжан меня вогнал в очень большой долг, который вырос неизмеримо после того, как он передал мне кое-какие списки и поделился информацией.

Вырвавшись из воспоминаний, я посмотрел на генерала и ротмистра, которые – потрясенные моими словами – молча смотрели на меня.

– И где он? – нарушил молчание Воронец.

– В одном из домов Миллионки. Ему там оказали помощь, но мне нужен пенициллин Бутягина для Петра Владимировича. Он есть в местном госпитале? – ответил я.

– Есть, Тимофей Васильевич, – вмешался Радиевский. – Так вы поэтому хотите остаться переодетым китайцем и не афишировать, что нашлись?

Сдал меня ротмистр, сдал по полной. Комендант крепости вскинулся, как боевой конь при звуке полковой трубы.

– Что значит остаться переодетым китайцем?! Тимофей Васильевич, вы даже не понимаете, сколько седых волос в моих остатках шевелюры и бороде добавилось после вашей пропажи. И вы собираетесь вновь встрять в какую-то авантюру, – генерал начал кипеть, а его бас, казалось, начал сотрясать стекла в окнах. – Я этого не допущу, даже если придется выйти напрямую на государя. Вывезем вашего Артемьева в госпиталь, окажем всю необходимую помощь. Подключим для этого полицмейстера города и его китайских полицейских. Они справятся! А вас я больше никуда не отпущу! Мне же голову снимут, если с вами что-то случится! Вы же буквально только что из лап смерти вырвались!

Я смотрел на бушующего генерала и думал о том, что действительно заигрался. Видимо, выбравшись из столицы и почувствовав воздух свободы, решил порезвиться без контроля сверху. А о том, какой я и мои выпускники разведчики, очень точно сказал покойный капитан японского Генерального штаба Наито Тоширо: «В Японии опыт тайной добычи информации и противодействия этому имеет многовековую историю, и не гайдзинам мериться с нами силами на этом поприще».

Не все в книгах и фильмах было правдой. А я, оказалось, как был обычным командиром группы спецназа[2], так им и остался.

– Вы правы, ваше высокопревосходительство, – воспользовавшись паузой в словоизлиянии коменданта крепости, сказал я, – но есть пара проблем.

– Каких? – несколько огорошенный моим согласием, спросил Воронец.

– Первая: кроме меня никто не знает, где находится Артемьев. Вторая… Что вы можете сказать о подполковнике Андрееве и его помощнике коллежском асессоре Шкуркине?

– Что я могу сказать? Подполковник в отставке Андреев Владимир Иванович – старый служака. Несмотря на малое количество подчиненных, как может, пытается организовать порядок в крепости. Претензий к нему нет, – генерал сделал паузу, как бы собираясь с мыслями. – Его помощник Шкуркин Павел Васильевич – очень ответственный товарищ. Бывший офицер, был приставом Ольгинского участка, награжден за эту службу орденом Станислава третьей степени. С началом военных действий в Китае был вновь зачислен на военную службу. Участвовал в боях за Пекин, потом был перечислен в запас. В этом году окончил Восточный институт, после чего был назначен на должность помощника полицмейстера Владивостока. Недавно в перестрелке с хунхузами в бухте Холовей на острове Попова получил ранение в руку. Разогнал коррумпированную китайскую полицию. Создал свою. А что-то случилось?

Пришлось рассказать генерал-майору полученную от Цзучана информацию, которая показала его личную заинтересованность в моем освобождении и оказании помощи. В общем, как всегда, все свелось к деньгам.

Ставленник хунхузов Чжан Цзучан, будучи старшим в китайской полиции, занимался поддержанием порядка среди азиатской диаспоры, соответственно, «крышевал» не только официальную торговлю, но и часть криминального бизнеса Владивостока, опираясь на большую группировку хунхузов, которая, несмотря на постоянную ротацию, присутствовала в городе. Разбойникам надо было где-то сбывать добытый грабежами и разбоем товар по хорошим ценам. Да и откупные составляли неплохую сумму ежемесячно.

Три месяца назад по инициативе помощника владивостокского полицмейстера Шкуркина практика назначения китайских полицейских десятниками в помощь местной полиции была изменена. Теперь они не выбирались купцами, а назначались по своему усмотрению Шкуркиным, который фактически осуществлял контроль за жизнью китайского и корейского населения города, оттерев Чжан Цзучана. Во главе китайской полиции им был поставлен китайский подданный Сун Жихио, владелец торговой фирмы «Сан Ши Юн».

Опираясь на силы Владивостокского городского полицейского управления, Павел Васильевич быстро обложил китайских купцов, содержателей банковок, опиекурилен и тайных домов терпимости поборами намного выше, чем те до этого платили Чжан Цзучану и другим представителям хунхузов.

Ранение, которое недавно получил Шкуркин, произошло во время разборок с одной из банд, крышевавшей, говоря языком девяностых в моем прошлом-будущем, один из кварталов Миллионки. Те отказались платить Павлу Васильевичу и покинули бренный мир.

И сегодня вечером коллежский асессор Шкуркин должен был получить ежемесячный платеж от своих крышуемых в размере четырех-пяти тысяч рублей.

Много это или мало? Согласно новым штатам полиции Владивостока, утвержденным в январе этого года, полицмейстер получал три тысячи рублей в год и дополнительно шестьсот рублей на разъезды. Его два помощника получали по две тысячи рублей. Нижние чины, чья численность достигла девяносто девяти человек, – по триста шестьдесят рублей. Девять толмачей с китайского, японского и корейского языков – по двести рублей.

– Боже мой, Павел Васильевич… Как он мог?! А Владимир Иванович тоже в этом участвует?! – задал вопрос потрясенный генерал Воронец.

– По поводу подполковника Андреева у меня информации нет. Но как понимаете, коллежский асессор Шкуркин действует не один. Поэтому доверия к владивостокской полиции у меня нет. А Павла Васильевича желательно взять с поличным. Но не это главное, господа, – я задумался над тем, как довести до присутствующих остальную информацию, которая была, мягко говоря, плохой.

– Давайте, Тимофей Васильевич, добивайте, – мрачно пробасил генерал. – Вы здесь третий день, а у меня уже голова кругом идет!

– По имеющейся в Аналитическом центре информации, в Японии внешней разведкой против России занимаются три ведомства: первое отделение Генерального штаба, третий отдел Морского Генерального штаба и политическая разведка при Министерстве иностранных дел. Представители всех этих служб присутствуют во Владивостоке и работают в полном взаимодействии. Думаю, не надо что-то говорить, чтобы определить, на какую из трех структур работает Каваками Тосицунэ – японский коммерческий агент во Владивостоке, так же как и его секретари Судзуки Еносукэ, Сасаки Сэйго, Исида Торамацу, Иванага Какудзю и Сато Кэсадзо. Еще два года назад, Константин Константинович, в ваше ведомство было направлено указание отслеживать их деятельность. Какие-нибудь успехи есть? – поинтересовался я у ротмистра.

– Нет, господин полковник. Вы же знаете, какой штат в жандармской команде. Мы даже официальный надзор за постоянно проживающими в крепости и ее районе осуществить толком не можем. А о негласной и агентурной работе с моими унтер-офицерами говорить и смысла нет. Они ей просто не обучены, – виновато ответил тот.

– Ваше превосходительство, – выслушав Радиевского, продолжил я, обратившись к генералу, – как вы понимаете, моя авантюра с переодеваниями была вызвана необходимостью незаметно встретиться с агентами. Хотя и с приключениями – информация была получена. Предположительно резидентом от первого отделения Генерального штаба во Владивостоке был Фуццо Хаттори, который организовал в городе школу японской борьбы и сеть публичных домов с гейшами, причем не только во Владивостоке, но и в Порт-Артуре, Харбине, Хабаровске и даже в Чите.

– Не может быть! – не сдержавшись от удивления, воскликнул ротмистр.

– А почему был? – задал конкретный вопрос генерал.

– Неделю назад он отбыл в Японию. И, вернее всего, сюда больше не вернется. На смену ему прибыл студент-стажер Токийской коммерческой школы с документами на имя Исидзака Дутомо.

– А вашим агентам можно доверять, Тимофей Васильевич? – тихо пробасил Дмитрий Николаевич.

– По поводу студента, думаю, можно. Господин Артемьев по описанию опознал в нем одного из своих мучителей. Вторым был владелец фотоателье «Японская фотография» на Китайской улице Наито Тоширо, по совместительству капитан японского Генерального штаба. Так он мне представился. К сожалению, покойный Наито, как и специалист по пыткам.

Генерал и ротмистр вновь уставились на меня удивленно-изумленными взглядами: когда я кратко рассказывал о своих приключениях, фамилий я не называл.

– Поэтому первоочередной задачей считаю арест Исидзака Дутомо, против которого есть показания Артемьева. И то, что они с ним сотворили, думаю, даст однозначное решение присяжных и суда, а также обыск в фотоателье. Возможно, еще не поздно, успеем и найдем там улики. Массажиста также надо брать. А вот по остальным пока проблема. Доказательств нет никаких.

– И много остальных? – поинтересовался Воронец.

Я достал из сумки несколько листов бумаги, на которых с классификацией по группам разнес информацию, полученную от Чжан Цзучана, и протянул их коменданту крепости.

Пока Дмитрий Николаевич знакомился с полученными сведениями о японской разведке в крепости, я вспомнил наш разговор с китайским «авторитетом». Он рассказал мне, почему решился на такие действия.

Просьба названого брата, конечно, играла большую роль. Но в большей степени на выбор повлияло то, что у него в «Могиле двадцати тысяч сохранивших верность» остались родители, братья и сестры.

Когда в Люйшуне, или теперь Порт-Артуре, началась резня, Цзучан, будучи тринадцатилетним подростком, смог спрятаться от японских солдат, которые ворвались в их дом. Потом было несколько дней ужаса, когда он пытался выбраться из города. Случайно встретился с двадцатилетним Чжан Цзолинем, который, будучи сиротой, в неудачное время нашел работу в порту и также прятался. Дальше выбирались из города вместе. Оба были ранены, но смогли скрыться.

Цзолинь, пристроив названого брата в семью каких-то своих очень дальних родственников в Мукдене, в которой вырос сам, вступил в один из отрядов китайских солдат, покинувших Люйшунь и начавших партизанскую войну против японцев. По окончании войны патриотический порыв быстро угас, и вчерашние партизаны стали обычной бандой, которую Чжан Цзолинь вскоре возглавил. В общем, определенный счет к японцам у названых братьев имелся. Но вопрос, как у Цзолиня оказался пароль от Тифонтая, оставался открытым.

Между тем генерал, знакомившийся со списком предполагаемых японских шпионов, мрачнел на глазах.

– Неужели это правда, Тимофей Васильевич?! – наконец произнес Воронец.

– Не знаю, ваше превосходительство, но очень похоже. Будем проверять. Точнее, вы будете проверять, – ответил я.

– Господи, здесь даже служанка моей жены есть. Но я думал, что она китаянка.

– Ваше превосходительство, а сколько вы ей платите?

– Десять рублей в месяц на полном коште, плюс одежда за наш счет, – озадаченно ответил генерал.

– Как мне сказали, такие агенты, как ваша служанка, получают двести иен в месяц.

– Боже мой, мне на всю агентурную работу в месяц выделяется триста рублей. А здесь служанка получает больше меня в месяц. Двести иен – это почти двести рублей, – пробормотал ротмистр.

– Да, господа, Япония на шпионскую деятельность денег не жалеет. И еще, в продолжение разговора. Господин Шкуркин неоднократно бывал в школе борьбы Фуццо Хаттори, да и его заведения с гейшами любит посещать.

В кабинете после моих слов возникла звенящая тишина, которую нарушала муха, пытавшаяся пробить своим телом оконное стекло.

– Что будем делать, Тимофей Васильевич? У вас опыта в этих шпионских играх намного больше. Слушаем вас… – тяжело вздохнув, произнес Воронец.

– Нужны люди, ваше превосходительство. Лучше всего из уссурийских казаков.

– У меня вернулась из экспедиции охотничья команда поручика Арсеньева. Владимир Клавдиевич набрал к себе в отряд настоящих сорвиголов. На его счету кроме топографических съемок несколько уничтоженных банд хунхузов. Лучше его команды не найдете.

Фамилия поручика меня зацепила, но почему – не понял.

– Что же, давайте подумаем, как нам провести аресты и обыски. Только сначала надо решить вопрос с отправкой футляра с документами государю, – произнес я.

– Тимофей Васильевич, документы отправим завтра в Хабаровск на поезде. Если даже сегодня задействовать фельдъегерскую службу, мы ничего не выиграем по времени. Поездом будет быстрее.

– Я понял, ваше превосходительство.

– И, господин полковник, не пора ли вам привести себя в порядок. Насколько я знаю, ваша форма находится у Константина Константиновича. А я пока отдам приказ прибыть сюда поручику Арсеньеву.

Тяжело вздохнув, я поднялся из-за стола и, приняв стойку смирно, коротко кивнул головой.

* * *

– Господин Исидзака Дутомо, как видите, следственное действие по опознанию вас, как одного из группы подданных японского императора, пытавших господина Артемьева, служащего кабинета его величества Николая Второго, прошло не в вашу пользу. Коллежский секретарь вас уверенно опознал. Поверьте, для суда присяжных его показаний будет достаточно, чтобы осудить вас к смертной казни через повешение, – произнес по-русски я и отметил, как дрогнули веки японского шпиона.

– Я являюсь подданным микадо и не подлежу вашему суду, – твердо ответил тот.

– Ошибаетесь, господин Исидзака. Изменения в законодательстве Российской империи позволяют привлечь вас к уголовному преследованию по статье «Шпионаж». Вам еще повезло, что во Владивостокской крепости не объявлено военное положение. Иначе вы бы уже болтались в петле по приговору военно-полевого суда, – веско произнес я.

– Неужели вы думаете, что я буду сотрудничать с вами? – с усмешкой произнес Дутомо.

– Ну что вы! Я так плохо об офицерах японского Генерального штаба не думаю. Вы, вернее всего, из какого-нибудь самурайского рода, для которого понятия честь и преданность являются не просто словами. Как мне сказал один из ваших подчиненных, капитан Наито: «Вы умрете». Но, в отличие от него, я могу вам предложить умереть как офицеру, будучи расстрелянным, либо… – я замолчал, вспомнив Артемьева.

В эту ночь во Владике силами охотничьей команды Арсеньева и жандармской крепостной команды было проведено несколько операций. Задержали Шкуркина при передаче ему денег, Исидзака Дутомо, массажиста, который и не думал покидать город.

Взяли японского коммивояжера с документами на имя Иванага Какудзю, который, вернее всего, проходил по третьему отделу Морского Генерального штаба, и еще несколько лиц из списка, надеясь получить от них информацию после ареста.

Не все задержания прошли спокойно. Двое казаков из отряда Арсеньева были ранены, причем один тяжело. Особенно было обидно, что это произошло при аресте служанки коменданта крепости. Судя по всему, девушка была из самурайского рода, так называемая онна-бугэйся. Заколками в своей прическе она воспользовалась на все сто процентов.

В общем, перевезенный во владивостокский госпиталь Артемьев (благо Арсеньев очень неплохо ориентировался в Миллионке, а с Цзучаном мы обговорили вариант, что могу прийти и не я) был плох. И больше в моральном плане.

– Тимофей Васильевич, зачем все это! Я же предатель! Мне лучше умереть! Я под суд не пойду!

– Петр Владимирович, дорогой мой, о каком суде вы говорите. Выбросьте эти глупости из головы. Да, мы проиграли определенный этап в тайной войне, но поверьте, к вам никаких претензий нет. Я даже не знаю, как бы я повел себя на вашем месте. Не уверен, что выдержал бы столько же, сколько и вы.

– Это правда?! – глаза Маклера вспыхнули надеждой.

– Правда, Петр Владимирович! Так что после выздоровления вам два месяца отпуска. А после этого продолжим службу.

– Какой из меня служащий?! – грустно улыбнулся Артемьев, показывая свои обмотанные бинтами ладони.

Во время допроса агент полностью лишился большого и указательного пальца на правой руке, а также мизинца и двух фаланг на безымянном пальце левой руки.

– Руки в нашей службе не самое главное. А голова у вас светлая. А за битого, как говорится, двух небитых дают.

Прервав воспоминания, я посмотрел недобрым взглядом на собеседника.

– Хотя я слишком добр к вам. После того, что вы сотворили с моим агентом и пытались проделать со мной, я приложу все усилия, чтобы вас банально повесили, – сдерживая ненависть, цедя каждую букву, произнес я.

Посмотрев мне в глаза, японец тихо произнес:

– Я майор от артиллерии Исидзака Дзэндзиро.

– А мне все равно! Для меня вы студент-стажер Токийской коммерческой школы…

Глава 5. Док

Я лежал и страдал от морской болезни на койке в каюте парохода «Ангара», который был во Владивостоке переоборудован в плавучий госпиталь Российского общества Красного Креста и теперь направлялся в Порт-Артур. Во время этого рейса бывший пароход-крейсер «Москва» должен был зайти в Мозампо, куда мне так надо было попасть. Так что мне с оказией очень повезло.

Первоначально этот пароход, когда морское ведомство выкупило его у Добровольного флота, хотели переоборудовать во вспомогательный крейсер. Даже установили на него по шесть 120– и 75-миллиметровых орудий Канэ. А адмирал Алексеев, будучи генерал-губернатором Маньчжурского военного округа и командующим морскими силами Тихого океана, наметил использовать переименованную из «Москвы» «Ангару» как свою личную яхту-крейсер, так как пароход славился роскошной отделкой кают и салонов. Но потом в ведомстве решили, что в Тихоокеанской эскадре отсутствует плавучий госпиталь. Орудия ушли на укрепление оборонной способности Владивостокской крепости, а эскадра получила госпитальное судно на триста пятьдесят две койки. На нем я и отправился в дальнейший путь из Владивостока.

Бортовая качка усилилась, заставив меня сесть на койке.

«Ну почему мой вестибулярный аппарат так и не может привыкнуть к такому издевательству над организмом?! Надо чем-то занять себя, а то опять придется с ведерком обниматься», – подумал я, пересаживаясь к небольшому столику, на котором лежали бумаги.

Попытавшись сосредоточиться на записях, ушел мыслями в воспоминания об операции «Цунами», как я ее назвал для себя.

На общем фоне борьбы с разведкой Японии ее можно было назвать успешной. Вся беда была в том, что мы воспользовались во Владивостоке трудами и плодами моих китайских «друзей». Без информации от них ничего бы не было. А так удалось взять резидента первого отделения Генерального штаба майора Исидзака Дзэндзиро, который проживал в крепости как студент-стажер Токийской коммерческой школы.

Коммивояжер с документами на имя Иванага Какудзю оказался старшим офицером третьего отдела Морского генерального штаба капитаном второго ранга Иноути Кинтаро.

Мой не состоявшийся мучитель и убийца капитан Наито оставил после себя в фотоателье множество фотографий офицерского состава крепости и экипажей кораблей. Как выяснилось, он специализировался на групповых снимках преимущественно военнослужащих. Брал за снимки меньше, чем другие фотографы, и военных, желавших сниматься именно у него, всегда было хоть отбавляй. В большом чемодане, который обнаружили в тайнике, фото были разложены отдельными группами с пояснительными записками. Приличное количество записей при обыске изъяли и у студента с коммивояжером.

Здесь столкнулись с еще одной проблемой. Практически все толмачи, которые состояли на службе в крепости, были именно толмачами. Устную речь они еще хоть как-то переводили, но вот с письменностью у них дела были швах, можно сказать, вообще никак. Про дешифровку записей говорить было просто грустно.

Пришлось обращаться к профессору японской словесности Восточного института Евгению Спальвину, а тот не нашел ничего лучшего, как привлечь к расшифровке и переводу записей Наито, Исидзака и Иноути институтского лектора-японца Маэда Киецугу. Тот, правда, уже принял православие и отзывался на Захария Александровича, но исключительно, если к нему обращались на немецком или английском языке.

Этот молодой человек окончил немецкое отделение Токийской школы иностранных языков, знал немецкий и английские языки, а также имел опыт преподавания японского языка иностранцам. Профессор Спальвин как-то смог уговорить Маэда три года назад переехать из Токио во Владивосток.

Когда я об этом узнал, то мне хотелось кого-нибудь пристрелить. А точнее – уважаемого профессора Спальвина, причем восемь раз подряд. Тем более, к этому моменту уже выяснилось, что в спортивном зале института обучением студентов приемам джиу-джитсу занимается секретарь японского коммерческий агента во Владивостоке Судзуки Еносукэ, который, как оказалось, по совместительству является капитаном японского Генерального штаба. В общем, куда пальцем не ткни – попадешь в японского шпиона.

Самая интересная информация всплыла на третий день проведения операции. Вновь подсуетились то ли китайские, то ли корейские доброжелатели, видимо, воодушевленные теми слухами, которые пошли по городу. На имя коменданта крепости пришло анонимное письмо с сообщением, что «японские диверсанты», ну это я их так мысленно обозвал, готовят взрыв затвора и водокачки Николаевского сухого дока, в который планировалось после «Варяга» принять «Новик» для осмотра и покраски подводной части.

* * *

– Что будем делать, господа? – задал вопрос комендант крепости генерал-майор Воронец.

В кабинете Дмитрия Николаевича присутствовали я, ротмистр Радиевский, поручик Арсеньев, прибывший сегодня во Владивосток мой старый знакомый полковник Савельев, занимавший теперь должность начальника Уссурийского жандармско-полицейского управления.

Получив доклад от начальника жандармской крепостной команды, которая была ему подчинена, Владимир Александрович быстренько приехал в крепость, чтобы держать руку на пульсе разворачивавшихся событий. С ним для усиления пожаловала команда из несколько жандармов и полицейских. Примазаться к успеху борьбы с японским шпионажем и коррупцией в полицейских рядах готовилось что-то уж совсем много народу.

Мне, в принципе, были все эти ведомственные игры по барабану, а вот Воронец нервничал. До прибытия варягов захватом всех шпионов во Владивостоке занималась охотничья команда Арсеньева, входившая в прямое подчинение коменданту крепости, а тут конкуренты до славы и наград нарисовались. Хорошо, что флотские в жандармские игры побрезговали играть, а то было бы не протолкнуться к наградным спискам.

Хотя один представитель военного флота в этом совещании участвовал – начальник Владивостокского порта контр-адмирал Гаупт. Николаевский сухой док относился к его епархии, поэтому не поставить его в известность об имеющейся информации Дмитрий Николаевич просто не имел права.

Кроме военно-портового хозяйства Николаю Александровичу подчинялись два отделения миноносцев по пять штук, отделение транспортов: минный «Алеут» и военные «Тунгуз», «Якут», «Камчадал», а также ледокол «Надежный».

Также во Владивостоке базировался как самостоятельно действующее соединение отдельный Отряд крейсеров эскадры Тихого океана.

По разработанному начальником штаба командующего морскими силами Тихого океана контр-адмиралом Витгефтом «Плану военных действий морских сил в Тихом океане на 1903 год» все русские корабли были разделены на следующие группы.

Первая – суда для активных действий. К ним были отнесены: боевая эскадра в Порт-Артуре в составе эскадренных броненосцев, крейсеров-разведчиков и эскадренных миноносцев, плюс крейсерский отряд во Владивостоке.

Вторую группу составили суда оборонительные. В нее по «Распределению морских сил в Тихом океане в военное время в 1903 году» вошел отряд из эскадренных миноносцев, канонерских лодок, минных транспортов и устаревших крейсеров второго ранга в Порт-Артуре и оборонительный отряд во Владивостоке в составе миноносцев и канонерских лодок.

Третью группу образовали суда вспомогательные. В Порт-Артуре она была представлена транспортами, госпитальными и спасательными судами, во Владивостоке – военными транспортами и минзагом.

К началу августа одна тысяча девятьсот третьего года Владивостокский отряд включал в себя океанские броненосные крейсера «Россия», «Громобой», «Рюрик», бронепалубные крейсера «Богатырь» и «Баян». Также к этому отряду относился огромный вспомогательный крейсер «Лена». Это был бывший лайнер Добровольного флота «Херсон», переданный морскому ведомству и вооруженный шестью 120-миллиметровыми и шестью 75-миллиметровыми пушками Канэ. На время морских походов командиру крейсерского отряда переподчинялись минный транспорт «Алеут», военные транспорты «Камчадал», «Якут» и десять миноносцев.

Несколько проведенных военно-морских штабных учений привели все-таки к тому, что во вновь созданном Морском генеральном штабе, взявшем на себя функции оперативного органа в составе Главного морского штаба, приняли решение об объединении трех сильнейших броненосных и двух новейших бронепалубных крейсеров первого ранга в самостоятельный отряд.

Превозобладало в морском ведомстве желание дать русским крейсерам возможность делать набеги на Японию, чтобы уничтожить ее морскую торговлю и тем самым заставить японский флот для противодействия разделиться на две части. Также предполагалось, что в случае надобности крейсера свободно прорвутся на соединение с Порт-Артурской эскадрой через те силы, которые японцы бросят против отряда.

Как минимум таким разделением сил планировалось оттянуть на Владивостокский отряд все семь броненосных крейсеров Японии, что позволило бы Порт-Артурской эскадре, имевшей в своем составе десять эскадренных броненосцев, получить перевес над шестью японскими броненосцами с их прикрытием из легких бронепалубных крейсеров второго ранга. В этом классе кораблей Япония имела преимущество: тринадцать своих против десяти наших. По вооружению легкие крейсера микадо превосходили русские. Но главный калибр десяти наших предтеч линкоров должен был нивелировать это преимущество.

Правда, единства взглядов по этому вопросу в здании под шпилем с корабликом никогда не было. Макаров и Сандро считали, что торговое судоходство Японии не представляет собой хорошей цели для русских крейсеров, которые принесут больше пользы в составе главных сил.

Весной этого года обсуждалась возможность отзыва отряда из Владивостока в Порт-Артур, но этому воспротивился главнокомандующий Маньчжурского военного округа и морскими силами Тихого океана адмирал Алексеев, считавший, что крейсера должны произвести панику в береговом населении и на торговых судах Японии. Его активно поддержали начальник Тихоокеанской эскадры вице-адмирал Скрыдлов и начальник морского отделения штаба при Алексееве контр-адмирал Витгефт.

Кстати, Вильгельм Карлович оказался еще и фанатом развития подводного флота. В своей докладной записке трехлетней давности он просил в порядке эксперимента установить торпедные аппараты на устаревших подводных лодках Джевецкого, обладающих педальным приводом, и просил послать эти лодки на Дальний Восток, где назревает конфликт с Японией.

– Еще раз спрашиваю, что будем делать, господа? – вырвал меня из воспоминаний-размышлений комендант крепости.

Подождав для приличия несколько секунд и вновь не дождавшись реакции, Дмитрий Николаевич произнес:

– Что же, начнем с младшего по званию. Вам слово, господин поручик.

– Ваше превосходительство, надо арестовать всех, кто может быть причастен к этому, – браво отрапортовал Арсеньев, вскочив со стула и вытянувшись во фрунт.

– Спасибо, Владимир Клавдиевич, – мягко произнес Воронец. – А что об этом думает Константин Константинович?

Радиевский вскочил со стула и торопливо произнес:

– Считаю, что необходимо проверить информацию, озвученную вами, ваше превосходительство, из полученного анонимного письма. Не исключаю, что в нем содержится правдивая информация.

Константин Константинович замолчал и застыл болванчиком.

– То, что необходимо проверить информацию, ясно любому присутствующему в этом помещении. Каким образом это сделать, господин ротмистр? – несколько раздраженно и громко произнес контр-адмирал Гаупт. – Это же ваше поле деятельности?!

– Ваше превосходительство, – вмешался в разговор полковник Савельев. – У нас нет специалистов, которые смогли бы проверить заложенные для взрыва заряды. Если, конечно, информация правдива. Мало того, это надо сделать незаметно, чтобы не насторожить злоумышленников!

– Кто лучше, чем главный инженер-строитель порта и сухого дока полковник Иванов, сможет все это организовать?! – по голосу Николая Александровича было видно, что начальник порта не стремится влезать в эту проблему, пытаясь переложить ее на плечи сухопутчиков.

«Извечное противостояние сапог и ботинок-мореманов», – подумал я, слушая этот разговор.

– А вы что скажете, Тимофей Васильевич? – обратился ко мне генерал-майор Воронец.

– Ваше превосходительство, считаю, что основной задачей в этой ситуации является недопущение вывода из строя сухого дока, – поднявшись со стула и принимая стойку смирно, начал я. – Для этого необходимо обезвредить заряды, если они есть. Крейсер «Варяг» выведен из дока и прошел испытания. Завтра планируется в него поставить крейсер «Новик». Проведение ревизии состояния дока, его механизмов будет смотреться правдоподобно. Если взрывчатка будет обнаружена, то будем работать по тем, кто ее заложил. Информации о них мало, но кое-какие зацепки есть, если они правдивы.

Я замолчал, оглядывая присутствующих в кабинете. Воронец подавленно молчал. Арсеньев, можно сказать, бил копытом, желая действий. Глаза Гаупта улыбались на его неподвижном лице. Судя по всему, тот решил, что всю ответственность с себя снял. Савельев и Радиевский переглядывались.

– И еще, господа, через четыре дня из Владивостока в Токио должен отправиться английский пароход «Африди», на который уже закупили билеты больше трех тысяч поданных микадо. Они продают свое имущество в Приморье за бесценок… – я сделал паузу. – Информация о подрыве дока, бегство большей части японской колонии… Думаю, выводы сделать не сложно.

Про попытку моего захвата и пытки Артемьева я умолчал, так как контр-адмирал Гаупт был об этом не в курсе. Но даже того, что я сказал, было достаточно для логического умозаключения.

– Вы думаете, что это война?! – напряженно проговорил или спросил Дмитрий Николаевич.

Все остальные присутствующие в кабинете вопросительно уставились на меня.

– Вернее всего, да, господа! Таких совпадений не бывает, – ответил я, а про себя подумал: «Кажется, моя миссия с провокацией японцев приказала долго жить. Но приказ есть приказ. Будем ему следовать до конца».

В кабинете повисла тяжелая тишина. Каждый думал о чем-то своем. Наконец, комендант прервал молчание.

– Господа, я думаю, что анонимное письмо содержит правдивую информацию, и нам необходимо разработать план операции по предотвращению подрыва затвора и насосной станции дока. Поэтому прошу вас собраться и излагать свои мысли, каким образом это сделать!

* * *

Я, полковник Савельев и двое жандармов стояли за углом дома, из-за которого открывался вид на «Отель Купера», как его называли обитатели Миллионки. Американец Карл Генри Купер, один из первых жителей Владивостока, в свое время приобрел большие городские площади, в том числе и в этих кварталах, а позже часть владений перепродал японской фирме «Д. Сугиура», как и принадлежавший ему отель, но новое японское название гостиницы у местных жителей не прижилось.

Вокруг отеля постепенно стягивалась петля из роты стрелков, охотничьей команды Арсеньева, которая пойдет на штурм, и нескольких жандармов из команды Радиевского.

Проведенная ревизия дока, которую организовал полковник Иванов, подтвердила информацию анонимки. И затвор, и насосная станция были заминированы. Причем, по словам Василия Васильевича, заряды были заложены очень грамотно. При минимальном количестве взрывчатки ущерб был бы максимальный, так как были бы выведены из строя механизмы затвора и насосы. С учетом отсутствия их замены и необходимости заказа на изготовление в Штатах Николаевский сухой док был бы выведен из строя по самым оптимистичным прогнозам на год. А ремонт обошелся бы не меньше чем в полмиллиона рублей золотом.

Когда эта информация дошла до высшего начальства, то началась беготня по потолку. Как смогли пронести взрывчатку в док?! Кто виноват в этом?! Кто будет крайним?! И пошли противоречивые приказы и распоряжения, которые привели только к большему бардаку. Хорошо хоть разминирование прошло нормально.

Видя эту чехарду, я постарался получить побольше информации от своих китайских друзей. Благо с Чжан Цзучаном мы обговорили способы связи, да и свои обязательства перед ним я, можно сказать, выполнил.

Помощник полицмейстера коллежский асессор Шкуркин был взят с поличным в момент передачи ему денег. Павел Васильевич возмущался, кричал, что это «подстава», но коллективная жалоба китайских купцов в количестве аж шестнадцати человек ставила крест на его дальнейшей карьере и, вернее всего, свободе.

Прибывшие с Савельевым полицейские чины из управления бросили все силы на то, чтобы отмазать полицмейстера, а из его помощника решили сделать козла отпущения. Не очень-то хорошо, но, как говорится, кто не без греха. Заниматься расследованием этого дела я не собирался. Зная, как обстоит дело с коррупцией, что в этом мире, что в моем прошлом-будущем, был уверен, что Шкуркин и Андреев – низовое звено в получении денег от криминала. Наверняка подарки-отдарки шли и выше. Как один из вариантов, к тому же Савельеву.

Как было в моем мире, криминальная крыша столкнулась с «красной», то есть государственной. Несмотря на то что случилось позже, думаю, скоро Чжан Цзучан вернется на свое место и начнет «доить свою корову» дальше. Возможно, отстегивая определенный процент тому же полковнику Андрееву или тому, кто займет его место. Найдут консенсус, как говорил Меченый. Но у меня-то зарубочка в памяти осталась.

Мне же от Чжана тогда надо было получить информацию, где искать японских диверсантов. Способ закладки взрывчатки говорил о том, что здесь участвовали специалисты с погонами. А значит, они должны были как-то себя проявить.

Правда, все упиралось в то, насколько Чжан Цзучан посчитает себя обязанным лично мне. Если честно, то я ему задолжал куда больше. А чем я больше узнавал о Миллионке, тем меньше понимал мотивацию Чжана. Его можно было назвать, пользуясь терминологией из моей прошлой жизни, одним из главарей триады во Владивостоке. Но кроме китайской мафии в крепости уверенно чувствовали себя и представители якудзы. Причем, насколько понял, японские шпионы активно их использовали.

В той прошлой жизни как-то попалась в Инете статья об якудзе и ее истории. Точно уже не помню, но как бы первым, достоверно описанным в истории Японии главарем якудзы стал бывший самурай, живший то ли в семнадцатом, то ли в восемнадцатом веке. Помню, что, потеряв покровительство феодала, он отправился в Эдо и открыл там игорный притон.

Вскоре он подмял под себя найм рабочей силы для прокладки дорог и ремонта стен замка Эдо. Причем сделал это оригинально: обыгранные им в притоне картежники долги и проценты по ним отрабатывали на стройках, а заработная плата шла ему. Якобы с тех пор посредничество при найме на поденную работу стало одной из важнейших сфер интересов якудзы.

Еще одному основателю якудзы предписывались слова: «Револьвер холоден, он лишь механизм, в нем нет персонификации. А меч – продолжение руки, плоти, я могу передать всю глубину ненависти к противнику, вонзив в его тело клинок своего меча. Нет большего наслаждения, чем, погружая руку-меч в тело врага, произнести: прошу вас умереть». Насколько я помню, управляющий японским императорским двором неоднократно прибегал к услугам головорезов этого босса для усмирения столичной бедноты и крестьян. И как бы это было совсем недавно в этом времени.

Между тем гнездо криминала Владивостока чуть ли не каждый день будоражило обывателей крепости криминальными новостями. В ее закоулках находили безвестные трупы или отрезанные головы, причем полиции показания никто не давал. Взамен закрытых властями банковок и домов терпимости тут же открывались новые. Арестованных китайцев, японцев, корейцев выкупали и подменяли на других даже в кутузке.

А получить какую-то информацию было практически невозможно. За доносы мафия жестоко наказывала. Невинные на вид жесты вроде особым образом сложенных рук, фигур из пальцев, прикосновений к глазам или губам, почесывания носа или уха на самом деле означали многое: опасность, ложное сообщение, даже приказ убить человека.

Регулярно проводившиеся облавы с участием воинских отрядов были практически безрезультатными. Как мне рассказал Радиевский, месяц назад, когда городовой обнаружил под сценой китайского театра четыре винтовки и двести патронов, китайцы угостили его лимонадом, и тот тут же умер. Виновных, как водится, не нашли.

Поэтому я и не был уверен, что Чжан еще раз поможет. Но китайский авторитет дал наводку на «Отель Купера», где, по его словам, появилось несколько японцев с явно военной выправкой, как они ни пытались ее скрыть.

Была разработана операция по захвату возможных диверсантов, в результаты которой я не верил и на пять процентов. Слишком много времени прошло с момента обнаружения мин в доке. Информация об этом уже ушла, да и планируемые действия ничем не отличались от обычной облавы на Миллионке. Если только сил было задействовано намного больше, чем обычно. Но я уже был знаком с ее проходными дворами, подземельями и прочими скрытыми сюрпризами.

– О чем задумались, Тимофей Васильевич? – спросил меня полковник Савельев, видимо, уставший молчать.

– Бесполезная облава, Владимир Александрович. Надо быть полными дураками, чтобы остаться в гостинице после всех событий в доке. Боюсь, кто нам нужен, уже давно ее покинули, а под раздачу попадут непричастные, – тихо ответил я, усмехаясь про себя.

Инструктаж, который провел полковник Савельев перед началом операции, можно было близко интерпретировать как: «Убивайте всех, Господь распознает своих!» Кажется, во время Катарского крестового похода при взятии какой-то крепости и была сказана эта известная фраза. Утрирую, конечно, но командирам отрядов была отдана команда действовать жестко и подавлять любое сопротивление огнем.

Будто бы подтверждая мои слова, со стороны отеля раздались выстрелы. Причем можно было распознать хлесткие выстрелы из винтовок и скороговорку револьверов и пистолетов.

Савельев попытался выйти из-за угла дома, где мы прятались, но я схватил его за руку и вернул на место. Надо сказать, сделал это вовремя, так как свист пуль раздался совсем рядом.

– Владимир Александрович, не надо геройствовать. Глупо погибнуть от пули какого-нибудь хунхуза или контрабандиста, подумавшего, что пришли по его душу, – мирно произнес я, извиняясь за свои действия.

– Однако, Тимофей Васильевич, вы настояли на участии в этой облаве, хотя все были против, – усмехнувшись, ответил полковник, покосившись на своих подчиненных.

– Хочется быть рядом с событиями. Чем черт не шутит, вдруг какая-нибудь крупная рыба попадется. Я все-таки и английским, и китайским владею. Немного знаю японский. Хотелось бы допросить по горячему.

Савельев расхохотался.

– Помню, помню, как вы допрашивали тех, кто покушался на цесаревича. Они потом все пели соловьем, – полковник успокоился и внимательно посмотрел мне в глаза. – Все-таки надеетесь, что кто-то попадется?!

– Владимир Александрович, надежда умирает последней, а фортуна может и лицом повернуться…

Меня прервало отделение стрелков, которое пробежало по улице к отелю мимо нас, стреляя на ходу. Ружейная пальба усиливалась.

* * *

Я вырвался из воспоминаний и облегченно вздохнул. Качка значительно уменьшилась, и мой желудок начал успокаиваться.

«Да, битва за „Отель Купера“ вышла кровавой. Как я и предполагал, нужных нам диверсантов там не оказалось, но зато проходил совет каких-то шишек японского криминалитета с охраной, – я мысленно зло усмехнулся. – В общем, Чжан развел меня как мальчишку. Нашими руками избавился от конкурентов».

Солдаты и бойцы охотничьей команды Арсеньева, исполняя приказ, отвечали огнем на любое сопротивление. Бой вышел славный. С нашей стороны пять погибших и двенадцать раненых. Со стороны японского криминала десять трупов и более двадцати раненых. Плюс к этому еще с десяток убитых и почти тридцать человек пострадавших непричастных.

Среди наших раненых оказался и поручик Арсеньев. Пуля из японского револьвера типа 26 пробила ему левое легкое рядом с сердцем. Врачи во владивостокском госпитале гарантировали, что через полгода тот вернется в строй, но мрачный осадок на душе у меня остался. Все-таки это я виноват из-за своей доверчивости в его ране, а также в смерти и ранении остальных бойцов. А эта сволочь Чжан растворился на просторах, точнее, в трущобах Миллионки.

«Я его еще найду, – мстительно пронеслось у меня в голове, а потом будто обухом по голове ударило: – Черт! Владимир Клавдиевич Арсеньев! Так это же автор „Дерсу Узала“! То-то меня постоянно мучила мысль, что я его откуда-то знаю. Мля! А он теперь это напишет?!»

Совершенно расстроенный, я собрал со стола бумаги и, достав чемодан, положил их в специальный отдел. Посмотрел на уложенную форму и оружие, закрыл крышку и вернул его на место.

На пароходе я путешествовал в партикулярном платье с документами на имя французского гражданина Пьера Ришара. Ну, прикололся я так, когда мне делали документы для этой поездки. Правда, то, что меня провожала на борт делегация из коменданта крепости, начальника порта и полковника Савельева, да еще и с их свитами, делало эту маскировку смешной. Но… Как их превосходительств и главного жандарма пошлешь подальше?! Итак, дел во Владивостоке натворил. Хорошо, что успел отбыть до того, как туда приехал Гродеков. Часа на два разминулись.

«Ладно, завтра буду в Мозампо, и будем решать основную задачу, – подумал я, укладываясь на койку. – Если качка успокоится окончательно, надо будет сходить чего-нибудь перекусить».

Это была последняя мысль, после которой я провалился в сон.

Глава 6. Мозампо

Я вышел на спокойную палубу парохода и окинул взглядом бухту Мозампо, которая вместе с островом Каргодо[3] могла бы стать наилучшей базой российского флота.

В бухтах острова Каргодо могли бы укрыться флоты всего мира, а его географическое положение было необыкновенно выгодным. С устройством «орлиного гнезда» на Каргодо внезапная высадка японцев в Корее стала бы немыслимой. А военно-морская база нависла бы над японскими портами Такесики и Сасебо, которые сейчас запирают входы в Корейский пролив, и стала бы связующим звеном между Владивостоком и Порт-Артуром.

База в Мозампо, с которой можно было одновременно контролировать Японское и Корейское моря, сделала бы Россию истинной владычицей восточных морей.

Корабль уверенно идет по спокойному морю, и перед моими глазами предстает картина рейда Сильвия, на котором стоит много гражданских судов, включая и необходимую мне шхуну, а за ним проход к порту Мозампо.

Об этом рейде вице-адмирал Скрыдлов, сменивший на посту начальника Тихоокеанской эскадры вице-адмирала Дубасова, как и его предшественник, писал в январе одна тысяча девятьсот первого года в морское ведомство, восхваляя все достоинства этой якорной стоянки: удобна по расположению от порта Мозампо, представляет собой защищенный от всех ветров обширнейший бассейн с ровной глубиной и отличным грунтом.

Наша немаленькая эскадра тогда расположилась на рейде настолько свободно, что осуществила стрельбы из стволов и минами на якоре, не стесняясь соседства с другими судами.

Этими действиями Николай Илларионович пытался надавить на Сеул и Токио по вопросу выделения нам земли в порту Мозампо. История тогда получалась несколько запутанной, да и грязноватой в политическом смысле.

В марте месяце одна тысяча восемьсот девяносто девятого года корейское правительство объявило о своем намерении открыть для иностранной торговли в числе других портов и город Мозампо.

Указанное открытие должно было состояться с отводом специального «иностранного сеттльмента» и с признанием за всеми иностранцами права на пространстве десяти корейских ли (это около четырех с половиной верст) вокруг сеттльмента свободно приобретать земельную собственность посредством частных сделок с местными жителями и без всякого непосредственного вмешательства корейского правительства.

Ограничением было то, что эти сделки могли происходить только после формального объявления об открытии порта, которое должно было состояться двадцатого апреля.

Русский представитель в Сеуле камергер Павлов, справедливо считая, что решение вопроса о покупке участка в Мозампо под военно-морскую базу с учетом нашей бюрократии точно не решишь за один месяц, попросил у корейского правительства содействия.

Император Коджон личным распоряжением отложил формальное открытие порта до конца мая и даже вновь подтвердил особой нотой к иностранным представителям, что никакие сделки с местными жителями, совершенные до открытия порта, не будут признаваться законными.

Павлов перед отъездом в столицу встретился с начальником Тихоокеанской эскадры вице-адмиралом Дубасовым, который в это время «гостил» в Мозампо на флагмане, в сопровождении небольшой свиты в семь вымпелов.

Совместно ими был намечен для покупки участок побережья, согласия владельцев были получены, запродажа сделана, границы участка обозначены, а местный начальник уезда был предупрежден об этой покупке. Мало того, Павлов направил корейскому министру иностранных дел сообщение об этой предварительной сделке и копии документов.

Когда состоялось открытие Мозампо для иностранной торговли, отправленная для покупки намеченного участка канонерская лодка с драгоманом[4] миссии Штейном по каким-то причинам задержалась на сутки. Когда же Штейн прибыл на место покупки, то оказалось, что вся береговая полоса и даже часть выбранного нами участка уже куплены японцем Хасамой.

Вначале Хасама утверждал, что купил этот участок с единственной целью перепродать его нам с громадным барышом, но вскоре резко изменил свои заявления и уже говорил, что не продаст участок ни за какую цену и ни на каких условиях. Потом в дело вмешалась японская миссия в Сеуле, а затем в Мозампо вслед за нашей канонерской лодкой прибыли два японских крейсера. Нагрянувший на них командир военно-морской базы Такесики на острове Цусима японский вице-адмирал Хидака Сонодзе заявил, что Япония не допустит приобретения намеченного Россией земельного участка.

В общем, как в свое время говорил адмирал Дубасов: «Как только преимущество в соотношении морских сил на Дальнем Востоке будет у японцев, те сразу обнаглеют».

Пришлось Штейну выкупать другие участки, но из-за происков японцев приобрести их в полном объеме оказалось невозможным. Представители Страны восходящего солнца бросили все силы на скупку прибрежной полосы в порту Мозампо. Они приобретали узкие и совершенно негодные береговые полосы только для того, чтобы отрезать купленные Штейном участки от сообщения с морем и вообще насколько возможно обесценить нашу покупку.

Дошло до того, что ими была приобретена даже часть суши, появляющаяся во время морского отлива, но зато примыкающая к лучшей части нашей береговой линии. Таким образом, русский участок был лишен сообщения с морем.

Это переполнило терпение русской стороны. Александр Третий приказал барону Розену выступить в Токио с серьезными представлениями по поводу японского адмирала Хидаки.

Словесные обвинения русского посланника успехом не увенчались. Предложенное им полюбовное разрешение возникших затруднений было отвергнуто. Японское правительство упорно отрицало свою причастность к эпизоду в Мозампо и отправляла российскую дипломатию в… Сеул.

Но и Корея оказалась такой же несговорчивой, как и Япония. Ответ корейского правительства был уклончивый. Оно настаивало на праве владельцев свободно распоряжаться своими землями и говорило, что покупка участка не касается ни центрального правительства Кореи, ни местных властей.

В общем, дипломатическая бодяга длилась почти год. В результате на закупленном участке мы построили гостиницу, склады и продолжали настаивать на незаконной скупке участков японцем Хасамой.

После того как вице-адмирал Скрыдлов провел учебные стрельбы на рейде Мозампо, японцы довели количество вымпелов на базе Такесики на острове Цусима до одиннадцати. А в самой Японии началась газетная истерия против русских гайдзинов. Дошло до призывов водрузить «солнечный флаг» в Уральских горах.

Напряжение нарастало, и тут последовали события в Ливадии, смена императора в Российской империи. Пока Николай занимался поиском убийц родителей, брата и сестры, наше славное Министерство иностранных дел пошло по испытанному пути, то есть на попятную. Граф Владимир Николаевич Ламсдорф хоть и был сторонником расширения наших территорий на Дальнем Востоке, но политиком был очень осторожным. И такое обострение взаимоотношений его несколько напугало.

А дальше в России события понеслись вскачь. Покушение на императора перед коронацией, эксцесс английских офицеров в Гатчинском парке, когда была ранена императрица, и только благодаря покойному Севастьянычу остались целыми и невредимыми сыновья Николая. Потом гвардейский переворот и приход на Балтику английской и немецкой эскадр.

Далее шаткий мир с Англией и подготовка к войне. Никто уже не сомневался, что войне с Японией быть. В этих условиях наши дипломаты «потребовали» от Кореи уступки нам в том же Мозампо или в его окрестностях другого подходящего участка под нашу военно-морскую базу, но значительно больше размерами и на концессионном основании, то есть чтобы земля была выкуплена у населения самим корейским правительством и передана нам в назначенный срок по заранее условленной цене.

Понятно, что Корея обалдела, а Япония встала на дыбы от нашей наглости, но пополнение Тихоокеанской эскадры тремя эскадренными броненосцами, двумя броненосными крейсерами первого ранга и пятью второго заставило императора Коджона и токийское правительство искать компромиссы.

А наши дипломаты по указанию Николая продолжали давить. Корее предложили продать нам остров Каргодо. Как посчитало морское ведомство, из-за меньшего и бодаться-то незачем. Когда эта информация дошла до японцев, в Токио начались стихийные митинги. Партия войны в правительстве, которая практически полностью состояла из членов общества «Черный дракон», требовала немедленно начать войну, надеясь на военную поддержку Англии.

Партия мира под руководством маркиза Ито приложила множество дипломатических усилий, чтобы война не началась в конце прошлого года. Мы на мирное разрешение этого вопроса пошли только из-за того, что нам необходимо было еще где-то полгода, чтобы привести Маньчжурскую армию и Тихоокеанский флот к более-менее удовлетворительной готовности перед началом боевых действий.

Тогда в результате различных соглашений было решено, что мы можем ограничиться небольшой концессией на материке, если только корейское правительство примет на себя обязательство ни под каким видом не отчуждать и не предоставлять в пользование иностранцам или какой-либо иной державе никакой части острова Каргодо.

Японцы после этого несколько успокоились, их базу Такесики покинули стянутые для усиления корабли из первой и второй эскадр. Однако с тех пор любой заход в Мозампо русского военного корабля вызывал поток телеграмм и депеш японских дипломатов с возмущениями о нарушении договоренностей.

Не меньше японцы были недовольны нашей политикой в Китае. Еще с сентября одна тысяча девятисотого года после подавления основных очагов восстания ихэтуаней русское правительство начало переговоры с центральным китайским правительством по Маньчжурии, которая была оккупирована русскими войсками.

Это вызвало, мягко говоря, недовольство всех стран коалиции. Оно усилилось после того, как наше Министерство иностранных дел заявило, на каких условиях мы выведем войска из Маньчжурии, оставив лишь охранные части, подчиненные правлению КВЖД.

Во-первых, России необходима гарантия безопасности зоны КВЖД, Квантунского полуострова и русской границы по Амуру. Во-вторых, принцип наибольшего благоприятствования в Маньчжурии для русских купцов и промышленников. В-третьих, военное присутствие европейских государств, а также США и Японии в Маньчжурии должно быть исключено, а экономическое – сведено к минимуму.

Параллельно русские власти вели переговоры с туземными властями на местах. Адмирал Алексеев успешно провел переговоры с мукденским дзянь-дзюнем Цзженом. В ноябре с ним было заключено временное соглашение, по которому в провинции была восстановлена власть дзянь-дзюня и китайской администрации, но под контролем русского руководства, которое получало по этому соглашению право держать в провинции свои войска. Китайские же военные подразделения обезоруживали и распускали. Точнее, они уже были разоружены во время захвата Мукдена и других городов провинции.

Переговоры с Китаем продолжались до настоящего времени. Пекин то соглашался с русскими предложениями, то отказывался под мощным политическим давлением ведущих мировых держав.

В случае подписания договора получали выгоды Россия и Китай, но зато проигрывали все европейские страны, Япония и США, которые претендовали на рынки и концессии в Маньчжурии, а Япония уже тогда планировала ее захват.

Все ведущие страны мира были настроены принципиально против превращения Маньчжурии в зависимую от России территорию. Но в то же время воевать против России из-за Маньчжурии была готова только Япония, и больше никто. Ни одно европейское государство, включая даже Англию, не желало начинать войну с Россией, что бы ни случилось на Дальнем Востоке. Пусть даже Россия официально аннексировала бы Маньчжурию, дело бы ограничилось десятком нот, в худшем случае передачей английских броненосных кораблей Японии в аренду. Возможно, даже с английскими экипажами, но тех наверняка обзовут «добровольцами», как в Трансваале, или еще что-нибудь лайми придумают.

После подписания союза с Германией Николай решил придать Дальнему Востоку приоритет перед европейскими делами и сосредоточить там сухопутные и морские силы, существенно превосходящие силы Японии.

Однако Георг и его правительство молниеносно ответили на это, заключив с Японией договор, в котором обозначили свои интересы в Китае и Корее и готовность отстаивать их, включая военную силу.

В высшей степени растяжимые формулировки первой статьи этого договора предоставляли широкие возможности для изыскания поводов как для вмешательства во внутренние дела Китая и Кореи, так и для развязывания войны против России.

Если бы, например, Россия воспротивилась каким-либо агрессивным действиям Японии в Корее, то японскому правительству было бы нетрудно подвести этот случай под формулировки этой статьи. Например, оно могло бы заявить, что, противодействуя Японии, Россия «угрожает» японским интересам.

Очень интересной была третья статья договора: «Если при вышесказанных обстоятельствах какая-либо другая держава или державы присоединятся к враждебным действиям против таковой союзницы, то другая договаривающаяся сторона придет к ней на помощь и будет вести войну сообща и заключит мир во взаимном с нею согласии».

С одной стороны, эта статья оставляла Россию в изоляции, так как вряд ли найдутся желающие вступить в русско-японский конфликт на стороне Российской империи, так как автоматически становились бы врагом и Англии.

Вилли сразу сказал Ники, что воевать на Дальнем Востоке не будет. Ладно, хоть разрешил пользоваться своей военно-морской базой в Циндао для ремонта, стоянки и бункеровки углем кораблей Тихоокеанской эскадры. И с вооружением помогает. Да и союз с Германией позволил переправить по десять 280-миллиметровых пушек и мортир, а также еще пять 254-миллиметровых пушек из Либавы в Порт-Артур.

Франция долго молчала и, наконец, согласилась подписать декларацию, которая гласила: «Будучи вынужденными учитывать возможность враждебных действий других держав либо повторения беспорядков в Китае, оба союзных правительства оставляют за собой право озаботиться в такого рода случаях принятием мер, необходимых для охраны их интересов». Сразу было понятно, что эта декларация носит мало обязывающий характер для французов.

С другой стороны, третья статья англо-японского договора давала возможность провести провокацию. Пример?! Какая-нибудь страна в Африке или Южной Америке с пролондонским правительством заявляет о поддержке Российской империи в ее борьбе за правое дело и объявляет Японии войну. Красиво?! При этом бриты, белые и пушистые, вступают в войну на законных основаниях.

Будем надеяться, что такого не произойдет и Георг ограничится «добровольцами» на «Маджестиках». Хотя и такая помощь будет нам как кость в горле. Поэтому и надо успеть решить вопрос о начале войны с Японией сейчас, проведя внезапный удар по ее первой эскадре.

Для этого я и следую «инкогнито» в Мозампо, где меня должна дожидаться команда капитана первого ранга Кононова на специально переделанной для скрытых операций боевых пловцов парусно-винтовой шхуне, под видом научной экспедиции, занимающейся гидрографическими работами.

А в одной из необитаемых бухт острова Карого уже должны находиться корабль-матка с четырьмя секретными миноносками, очень похожими на торпедные катера типа «Д-3» времен Великой Отечественной войны. Хорошая такая миноноска получилась, скоростная. Сорок узлов давала, особо не напрягаясь. Можно было и сорок пять выжать, но на очень коротком отрезке.

Водоизмещение составляет сорок пять тонн, длина – двадцать один метр, ширина – четыре и осадка меньше метра. Дальность плавания у этой малютки достигала четырехсот миль. Мореходность позволяла использовать миноноску при ветре до шести баллов. На вооружении стояли два торпедных аппарата и две спарки из пулеметов Максима на кольцевых турелях. Экипаж – десять человек. Также на миноноске можно было перевозить небольшие десантные отряды.

Корпус этой миноноски делали из дерева. Если бы не сложность в изготовлении двигателей, то клепать их можно было, как пирожки жарить. В планах было, что Порт-Артурский судоремонтный завод должен был потянуть выпуск секретных миноносок.

В это время открылся вид на городской порт, и от удивления я потерял нить своих размышлений. Что-что, но крейсер «Варяг», который стоял у стенки местных ремонтных мастерских, увидеть не ожидал.

Крейсер после ремонта во Владивостоке прошел десятичасовые испытания на полном ходу. Выдал двадцать четыре узла и еще четыре дня назад ушел из Владика в Порт-Артур. На борт крейсера мне из-за занятости попасть не удалось, как и познакомиться с Рудневым.

И вот вместо того, чтобы находиться в Порт-Артуре, «Варяг» приткнулся к причальной стенке порта Мозампо, а рядом с ним стоит на якоре эскадренный миноносец с Андреевским флагом.

Весь в раздумьях, я вернулся в каюту за вещами. Вышел из нее, когда судно уже причалило. Я был единственным пассажиром на пароходе, но, тем не менее, первый после бога стоял около трапа, дожидаясь меня.

– Как прошел переход, месье Ришар? Все ли вам понравилось? – на хорошем французском произнес капитан.

– Благодарю, Василий Петрович, все было просто прекрасно, – я оглянулся вокруг и, увидев, что рядом никого нет, продолжил: – По прибытии в Порт-Артур в штабе крепости найдите капитана Едрихина Алексея Ефимовича. Сообщите ему, что два санитара на вашем судне, которых вы принимаете за китайцев, являются подданными микадо.

На лице капитана не дрогнула ни одна мышца. С невозмутимым видом он произнес:

– Хорошо, месье Ришар. Я это сделаю. Успехов вам в ваших делах! – также по-французски произнес он, хотя я ему отвечал на русском, пытаясь изобразить французский акцент.

Далек был мой язык лягушатников от совершенства. Промашка небольшая вышла с моим французским паспортом. Надо было английский делать на имя Гая Фокса. Три раза ха-ха.

Подхватив чемодан, я же не русский офицер, а французский «мюсье», двинул по трапу вниз. Ступив на твердую землю, огляделся и увидел встречающего меня капитана первого ранга Кононова, одетого в партикулярное платье по последней моде Парижа.

* * *

– Василий Петрович, а о чем с тобой разговаривал этот француз, которого все военное руководство Владивостока провожало? – спросил капитана «Ангары» его первый помощник.

– Алексей Николаевич, он такой же француз, как вы и я. Я в свое время на «Херсоне» ходил. Так я этого месье Ришара сразу узнал. Это – Ермак!

– Кто?

– Не знаю, в каком он сейчас звании, но это Тимофей Васильевич Аленин-Зейский по прозвищу Ермак, ближник царя.

– Так это он штурмовал дворец великого князя Владимира Александровича и, говорят, лично убил его вместе с сыновьями?

– Алексей Николаевич, рекомендую вам меньше слушать сплетни и забыть, что Ермак был на нашем судне во время этого перехода. Сейчас передадим бумаги в миссию и отправимся дальше в Порт-Артур.

О том, что сказал ему Аленин-Зейский, и о том, что узнал во встречающем его начальника водолазной школы в Кронштадте, капитан «Ангары» решил благоразумно промолчать. И так язык распустил.

«Дай Бог вам успехов, господа офицеры! Что-то грядет, – подумал капитан. – А пока надо будет записать данные по капитану Едрихину Алексею Ефимовичу и санитарам, чтобы не забыть».

* * *

– Здравствуйте, месье Ришар. Как добрались? – Анатолий Алексеевич, улыбаясь, пожал мне руку.

– Слава богу, почти без приключений, месье Дюран, – мой французский был намного хуже, чем у Кононова. Тот шпарил как на родном.

– А что здесь делает «Варяг»? – не удержался я от вопроса.

– Я точно не скажу, но, по слухам, которые ходят по порту, что-то случилось с упорными подшипниками вала одной из главных машин. Еле-еле доковыляли до Мозампо. Руднев в бешенстве, а старший офицер крейсера капитан второго ранга Степанов предполагает злой умысел со стороны японцев, – Кононов усмехнулся.

– Все возможно, месье Дюран. Все возможно. Во Владивостоке четыре дня назад предотвратили взрыв затвора и насосной станции сухого дока, в который должны были поставить крейсер «Новик». Но об этом позже. Где наша шлюпка?

– Следуйте за мной, месье Ришар.

Когда шлюпка с надписью «Марсель» отошла от причала на достаточное расстояние, я уже по-русски спросил Кононова:

– А эсминец наш чего тут делает?

– Это «Лейтенант Бураков» из первого миноносного отряда, бывший китайский миноносец немецкой постройки «Хай Хуа», который захватили при штурме фортов Таку. С поднятием Андреевского флага корабль получил новое название «Лейтенант Бураков» в честь офицера канонерки «Кореец», погибшего при том штурме, – все-таки любил Кононов поговорить. – В общем, он какие-то запчасти привез для «Варяга» и специалистов для ремонта. Это же самый быстрый корабль Порт-Артурской эскадры.

Далее Анатолий Алексеевич поведал о том, что приобретение российским флотом «Хай Хуа» получилось очень удачным: его скорость достигала 36,6 узла! Дальность хода «Буракова», две тысячи миль при десятиузловой скорости. Правда, вооружение «немецкого китайца» было не самым сильным: он имел четыре пушки калибра 47 миллиметра и всего один 381-миллиметровый торпедный аппарат.

Вообще-то изначально на корабле стояло два аппарата и восемь пушек, но, учитывая высочайшую скорость «Лейтенанта Буракова», которого не мог догнать ни один японский корабль, его решили использовать как посыльное судно, а не как боевой миноносец. Поэтому один торпедный аппарат и четыре пушки для облегчения судна и повышения скорости сняли. Изначально «Хай Хуа» давал только 33,6 узла.

Из дальнейшего рассказа Кононова я узнал, что командовал кораблем мой старый знакомый капитан второго ранга Панферов Константин Александрович, который при нашем знакомстве был лейтенантом и старшим офицером крейсера «Адмирал Корнилов». На нем мой отряд доставили к фортам Таку.

Наконец-то появилась шхуна «Марсель», над которой развевался французский флаг. Судно немного напоминало нашу шхуну «Компас», но было длиннее, шире и имело более глубокую осадку. Из-за чего его и выбрали.

Этот корабль был приобретен во Франции, но потом он прошел небольшую секретную доработку. По бортам у шхуны были смонтированы шлюзовые камеры для скрытого выхода боевых пловцов. Также по бортам ниже ватерлинии крепились человекоуправляемые торпеды, находящиеся в закрытых цилиндрах с легко открывающимися дверцами. Таких цилиндров было по два с каждого борта. Но запас торпед можно было легко пополнить. Судно было зарегистрировано как корабль для гидрографических работ, поэтому имело на борту лебедку и прочие механизмы.

Официально торпеды назывались подводными минодоставщиками, или ПМД, но боевые пловцы прозвали их «Посейдоном». Возможно, это прозвище родилось из-за того, что этот доставщик в головной части тащил три съемные мины по шесть пудов каждая. Такой трезубец бога морей получался.

Водоизмещение этой торпеды было около полутора тонн, длина около семи метров, диаметр около полуметра. На ней был установлен трехфазный двигатель Доливо-Добровольского мощностью в две лошадиные силы, что позволяло на скорости в три узла при полностью заряженных аккумуляторах уверенно пройти до пятнадцати миль.

Новые ребризеры, закачанные воздухом, а также его запасы, имеющиеся в «Посейдоне», позволяли на глубине в тридцать метров находиться больше трех часов. Часовой механизм давал возможность устанавливать задержку в минах до полусуток.

Боевые пловцы сидели друг за другом верхом на доставщике. Их ноги упирались в специальную подножку. Ласты надевались на время установки мин. Водитель или пилот этого аппарата, как правило, офицер, был прикрыт изогнутой металлической пластиной, под которой были установлены: часы, компас с фосфорной разметкой, клапан регулировки глубины и приборы управления электромотором и торпедой. Специальные рычаги заполняли и продували балластную систему. Второй член экипажа, обычно из кондукторов, находился сзади. От водителя его отделяла цистерна быстрого погружения. Позади него находился контейнер с инструментами и запасным дыхательным аппаратом.

Отработанная в Тронгзунде тактика была следующая. Шхуна-нейтрал встает на якорь рядом с рейдом, где расположились вражеские корабли. Выйдя через шлюзы, боевые пловцы проверяют торпеду, и если все в порядке, то включают двигатель и движутся к своей цели по азимуту. Достигнув заграждений, пытаются поднырнуть, а если это невозможно, то делают проход с помощью сетепрорезателя.

Проникнув за заграждения и подойдя к цели, останавливают мотор, за счет медленной продувки балластной системы достигается нулевая плавучесть. Затем боцманмат, надев ласты, отделяет первый заряд. Офицер восстанавливает нейтральную плавучесть. После этого совместно устанавливают первую мину. Потом вторую и третью. Такой порядок был разработан для эскадренных броненосцев.

С учетом проведенных расчетов под руководством адмирала Макарова было признано, что трех наших мин, поставленных в определенных точках корабля, будет достаточно для гарантированного потопления эскадренного броненосца. На практике этого еще не проводилось, но очень скоро мы это проверим.

Глава 7. Бой

Прибыли на борт шхуны и собрались в кают-компании, которой заведовал Ризнич как старший офицер отряда и корабля. Традиции военно-морского флота соблюдались, несмотря на то что все офицеры, кроме капитана корабля и его помощника, были в партикулярном платье, изображая ученых. Только вот военная выправка их выдавала, да и матросы шхуны мало походили на своих гражданских собратьев. Хотя, может быть, мое мнение было предвзятым. Тот же капитан «Ангары» ходил, как штык проглотил, и манеры были соответствующими военным морякам. Но все же что-то не так…

– Докладывайте, Анатолий Алексеевич, – отвлекаясь от раздумий, скомандовал я, когда офицеры разместились за столом.

– По утвержденному плану, десятого августа шхуна «Марсель» прибыла в Сасэбо для пополнения припасов. Как мы и предполагали, на внутреннем рейде порта собрались все японские эскадренные броненосцы с их флагманом «Микаса», на котором держит штандарт главнокомандующий японским флотом адмирал Хэйхатиро Того. Кроме них в акватории присутствовали крейсера второго ранга «Читосе», «Касаги», «Такасаго» и «Есино» под командованием адмирала Дева.

Разложив на столе карту, Кононов начал показывать, где какой корабль стоит. С обозначением координат по сетке и по улитке.

– Один из крейсеров и пара истребителей постоянно дежурят перед горлом входа на рейд. Противоминные сети на ночь выставляются. Службу японцы несут неплохо. Если честно, то хорошо. Мы-то свою задачу, Тимофей Васильевич, выполним, а вот миноноскам при таком раскладе свою сделать будет практически невозможно, – Кононов сожалеюще вздохнул-выдохнул. – Тяжело им будет прорваться на рейд, если крейсер и истребители останутся на месте после того, как подорвутся наши заряды на броненосцах. Ширина горловины бухты чуть больше четырех кабельтовых. Расстреляют в упор если не во время атаки, то при возвращении точно!

Я задумался. План атаки военно-морской базы в Сасэбо предполагал заход шхуны в порт для пополнения продуктами и разведки. Второй заход рассчитывался таким образом, чтобы встать на внешнем рейде ближе к вечеру. После этого целями становились четыре корабля с удобным подходом. Здорово было бы, чтобы ими оказались четыре эскадренных броненосца, включая «Микасу», да еще с адмиралом Того на борту.

Я аж прищурился от удовольствия, но реальность говорила о том, что если такая расстановка кораблей, изображенная на карте, сохранится при начале операции, то минировать придется «Фудзи» и «Асахи» из броненосцев, не лучшая цель, но… Также под атаку попадали «Касаги» и «Такасаго».

После минирования этих кораблей экипаж шхуны «Марсель» делал бай-бай, а вот отряд миноносок под командованием Колчака, болтающийся к расчетному времени перед горловиной, после подрывов зарядов в районе трех часов ночи должен был во время возникшей паники ударить по японским кораблям. Цели им предписывалось выбирать самостоятельно в зависимости от сложившейся ситуации. Поддерживать радиосвязь после начала операции между шхуной и кораблями отряда запрещалось.

Если взрывов не произойдет, что должно было означать, что «Марсель» и ее экипаж разоблачили и захватили, то Колчак должен был с отрядом без атаки вернуться в Порт-Артур. Раскрытие нашей миссии не исключалось. Японская разведка работала великолепно, в чем я в очередной раз убедился во Владивостоке.

– Александр Васильевич в расчетную точку прибыл? – прервав молчание, спросил я.

– Прибыл. Привел шесть миноносок вместо четырех, как планировалось. По пришедшей радиограмме все корабли в порядке и вместе с экипажами готовы к бою, – ответил Кононов.

«Добавилось смертничков», – подумал я, вслух же произнес:

– Что ж, еще четыре мины добавилось, что повышает вероятность успеха отряда миноносцев, которая при такой охране входа на рейд, действительно, мала, а вот риск погибнуть, не выполнив задачу, очень высок.

– Тимофей Васильевич, насколько я знаю, в свой отряд Александр Васильевич привлек таких сорвиголов, что они выполнят любой приказ, – перебил меня еще один старый знакомый, капитан второго ранга Завойко.

– Господа, а если переделать план? Основная цель атаки миноносок – прикрытие нашей деятельности. Японцы должны будут остаться при мнении, что нападение на их корабли провели миноноски, а не боевые пловцы. В крайнем случае – подводные лодки, – вклинился в разговор кап-два Миронов. – Пускай отряд Александра Васильевича атакует крейсер и истребители где-нибудь минут за пять до подрыва установленных нами мин. По две миноноски на корабль должно хватить. После атаки сразу уходят назад. А потом идут подрывы броненосцев. Они от горловины стоят недалеко. Хода самодвижущих мин достаточно, чтобы достать броненосцы и крейсера, делая пуск от горловины. Идеальное прикрытие для нас и уменьшение риска для отряда миноносок.

– Если бы им и координаты крейсера и истребителей передать перед атакой, было бы еще лучше. И атаковать надо почти одновременно со временем подрыва зарядов. Там расстояние от места стоянки крейсера с истребителями меньше двух миль. Мина это расстояние пройдет за две минуты, – поддержал план товарища Завойко.

– А что?! В таком порядке атака выглядит обнадеживающей. Может, и без особых потерь в отряде Александра Васильевича обойдется, – поддержал подчиненных Кононов.

Я еще раз посмотрел на карту, прикинув развитие ситуации при таком раскладе. Действительно, получиться должно было красиво, если фортуна не повернется боком или другой частью тела. Нарушать радиомолчание не хотелось, но небольшая радиограмма морзянкой, состоящая из цифр, не должна будет насторожить японцев.

– Как основу нового плана принимаю. Давайте, господа, отработаем все до мельчайших подробностей, а потом доведем план до Александра Васильевича, – прихлопнув ладонью по столу, произнес я.

До ужина успели все разработать, согласовать с Колчаком. Потом был прием пищи в кают-компании, во время которого о деле не было сказано ни слова. Традиция…

Выйдя на палубу, я залюбовался видом заходящего солнца.

– Красиво, – раздался за моей спиной голос Кононова.

– Вас что-то беспокоит, Анатолий Алексеевич?

– Признаюсь, да. Настораживает осадка броненосцев и крейсеров первой эскадры, как при полной бункеровке, их боевая окраска. У меня сложилось мнение, что японская эскадра готова к выходу в боевой поход, – несколько растягивая некоторые слова, задумчиво произнес командир боевых пловцов. – Плохо, что мы в полном автономном плавании и не имеем сведений о политической обстановке. Хоть к французам или англичанам в гости иди, чтобы узнать, что в мире творится.

– А вы знаете, Анатолий Алексеевич, это хорошая мысль. В нашу миссию нам лучше не соваться, а вот пообедать в ресторане, где наверняка будет кто-то из капитанов иностранных кораблей, можно. Только немного изменим внешность на всякий случай. А то встречусь со своим старым знакомым Константином Александровичем, который миноносцем «Лейтенант Бураков» командует.

– А меня капитан Руднев хорошо знает, да и другие офицеры с «Варяга».

– Тогда приклеенной бородки, которой вы воспользовались при моей встрече, будет маловато. Ничего, у меня имеется запас грима. Так что завтра прогуляемся в город. А то, если честно, и у меня на душе неспокойно. Чуйка начала верещать.

Еще немного поговорив, мы расстались, и я отправился в свою каюту, где надеялся лечь пораньше и хорошо выспаться.

Разбудил меня стук в дверь и торопливая скороговорка:

– Ваше высокоблагородие, вас срочно просят прийти на капитанский мостик.

– Что случилось? – хриплым ото сна голосом поинтересовался я.

– Множество дымов на горизонте, вашвысокбродь, – протараторил вестовой, и я услышал, как его башмаки застучали по трапу.

Быстро одевшись, я устремился на капитанский мостик. Там уже находились командир корабля, Кононов и Ризнич. Остальной экипаж скопился на палубе, рассосредоточившись по правому борту.

– Что происходит, господа? – спросил я.

– Судя по всему, Тимофей Васильевич, к нам идут гости в составе большой эскадры, – произнес Кононов, показав рукой на юго-восток, и передал мне бинокль.

Вскинув изделие Цейса к глазам, я посмотрел в указанном направлении и увидел множество дымов на горизонте.

– Кто это может быть? – поинтересовался я.

– Либо наши, либо японцы. Если идут на десяти узлах, то часа через два узнаем точно, – мрачно ответил Ризнич.

Через три часа рядом с островом Удо бросила якоря третья эскадра Японского императорского флота под командованием, по данным Русина, адмирала Катаока, который держал свой штандарт на флагмане эскадры и пятого боевого отряда бронепалубном крейсере «Ицукусима».

На рейде также расположился, можно сказать, брат-близнец «Ицукусимы» полукрейсер-полуброненосец «Мацусима». Устройство этих двух крейсеров было весьма своеобразным: при действии в едином строю эта пара представляла собой как бы разрезанный пополам броненосец. «Ицукусима» имел крупнокалиберное барбетное 320-миллиметровое орудие в носу, а «Мацусима» – такое же огромное орудие в корме.

Рядом с ними стоял аналог «Ицукусимы» бронепалубный крейсер «Хасидате», старый броненосец береговой обороны «Чин-Иен» с четырьмя 305-миллиметровыми орудиями главного калибра, бронепалубные крейсера «Идзуми», «Сума», «Акицусима» и совсем не новый броненосный крейсер «Чиода».

В общем, по словам Кононова, пришли «откровенное старье» и новые «неудачники» японской постройки, которые отвечали в основном за оборону Японских островов, но для «Варяга» и «Лейтенанта Буракова» этих сил было за глаза и за уши. Броненосец, броненосный крейсер, шесть бронепалубников, плюс пять миноносцев и шесть пароходов, судя по всему, с японскими войсками.

– Господа, думаю, озвучу общую мысль – это война! – произнес я, оглядев офицеров, собравшихся за столом в кают-компании. – Прежняя задача отменяется, так как, по моему мнению, в Сасэбо первой эскадры японского флота нет, она атакует или собирается атаковать Порт-Артур, а вторая эскадра наверняка сопровождает пароходы с японскими войсками к Чемульпо.

– Вы в этом уверены, Тимофей Васильевич?! – спросил Кононов.

– Ни в чем нельзя быть уверенным полностью, когда предполагаешь, не имея информации. Но именно так действовали японцы во время войны с Китаем девять лет назад. С учетом того, что сейчас армией и флотом командуют те же самые генералы и адмиралы, думаю, стратегия и тактика их действий не изменится. Отличие от событий тех лет – это приход третьей эскадры в Мозампо. Думаю, Япония, напуганная нашими притязаниями на этот порт и остров Каргодо, решила обезопасить себя.

– Насколько я понимаю, «Варяг» и «Лейтенант Бураков» для российского флота потеряны, – мрачно произнес Ризнич.

– Иван Иванович, не нужно быть таким пессимистом. Мы-то здесь, и отряд Александра Васильевича под боком. Так что у нас лишь поменялись цели, а задача осталась прежняя. Цели, конечно, не ахти, но, как говорится, если отсутствует графиня, то сойдет и горничная.

Моя несколько пошловатая и незатейливая шутка разрядила напряженную обстановку за столом. На лицах офицеров появились улыбки.

– Поступим следующим образом, господа. Я и Анатолий Алексеевич отправляемся на берег. Иван Иванович, вы даете отряду Колчака отбой на выполнение поставленной задачи. Пускай затаятся и носа из бухты не высовывают. После этого разрабатываете план атаки на эскадру при следующих условиях: эскадра остается на рейде на этих же якорных стоянках до утра. Поэтому…

Я задумался на пару секунд и продолжил:

– Нет, господа, пока нет информации, планировать что-то глупо. Поэтому отправьте сообщение капитану второго ранга Колчаку, а дальше – проверка оборудования, зарядов и прикидывайте, где и как мины крепить будете на эти корыта. Цели поменялись.

Через четыре часа вернулись с Кононовым на шхуну. После того как избавились от грима, вновь собрали офицеров в кают-компании.

– Итак, господа, это война! Адмирал Катаока предъявил представителю русской миссии в Мозампо ультиматум, по которому «Варяг» и «Лейтенант Бураков» до полудня завтрашнего дня должны спустить Андреевский флаг и сдаться на милость японцев, в противном случае эскадра расстреляет русские корабли, – произнеся эти слова, Кононов тяжело опустился на стул.

– Извините, Анатолий Алексеевич, так война объявлена или нет? Почему японцы не напали на крейсер и миноносец? Почему стоят на рейде, и для чего этот срок до завтрашнего полудня? – задал вопросы Ризнич.

Остальные офицеры взглядами подтвердили их важность.

– Господа, сегодня пятнадцатое августа, а это третий день Обон – японского праздника поминовения усопших. По японским традициям считается, что в эти дни души усопших возвращаются к живым и посещают своих родных. Нередко его называют Праздником фонарей, потому что с наступлением темноты они вывешиваются родными, дабы души усопших могли найти дорогу домой. Поэтому война начнется сегодня ночью, – я встал из-за стола. – Господа, отдаю приказ в три ноль-ноль шестнадцатого августа атаковать японские корабли. А теперь давайте разрабатывать план атаки. Иван Иванович, вы что-нибудь уже набросали.

– Да, Тимофей Васильевич, одним из вариантов рассматривалась атака на рассвете. Хочу уточнить, «Варяг» и «Лейтенант Бураков» в план атаки включать?

– Насколько нам удалось узнать на берегу, ремонт крейсера закончен, но в каком он состоянии и сколько сможет дать узлов, неизвестно. Тем не менее вся операция нацелена на то, чтобы дать возможность нашим кораблям вырваться из мышеловки. Мы не имеем права раскрываться перед кем-либо, поэтому я отправил Всеволоду Федоровичу телеграмму от имени адмирала Алексеева с приказом крейсеру «Варяг» и миноносцу «Лейтенант Бураков» в два часа тридцать минут покинуть порт и идти на прорыв в Порт-Артур. Думаю, Евгений Иванович меня простит за такое самоуправство. Лучше потерять эти корабли в бою, чем они будут расстреляны у причальной стенки или, не дай бог, захвачены целыми и невредимыми, если капитан первого ранга Руднев примет ультиматум адмирала Катаока. За все время существования русского флота Андреевский флаг добровольно спускали только один раз! Все вы помните судьбу фрегата «Рафаил» и его командира капитана второго ранга Стройникова. Такого позора больше не будет! Только бой! – последние фразы я чеканил.

Об этом случае я узнал в этом мире. Во время очередной русско-турецкой войны одиннадцатого мая одна тысяча восемьсот двадцать девятого года фрегат «Рафаил», которым командовал капитан второго ранга Семен Стройников, столкнулся с турецкой эскадрой из пятнадцати кораблей. Капитан не хотел, чтобы его матросы и офицеры погибли, поэтому принял решение спустить флаг и сдать корабль.

Император Николай I относился к воинской славе очень ревностно. Поэтому, когда стало известно о позорном для флота поступке, Николай отдал приказ, если фрегат «Рафаил» вдруг будет захвачен русскими моряками, то его сжечь. Стройников был разжалован в простые матросы, лишен наград и званий. Император запретил ему жениться, чтобы тот не дал России «потомство труса». Правда, к тому времени офицер уже был отцом двоих сыновей. И они, что интересно, не просто поступили на военно-морскую службу, но оба дослужились до чина контр-адмирала.

Что касается «Рафаила», то его действительно постигла судьба, предписанная Николаем I. Спустя двадцать четыре года после его сдачи туркам, во время Синопского сражения, фрегат был сожжен. Приказ императора исполнил знаменитый адмирал Нахимов. А имя «Рафаил» запретили давать кораблям российского флота на веки вечные.

– Тимофей Васильевич, а каким образом вы смогли отправить телеграмму? Мне еще вчера сказали, что телеграф не работает. Обрыв проводов, – поинтересовался Кононов.

– Анатолий Алексеевич, золото творит чудеса. Несколько слов на корейском языке с упоминанием уважаемых в Корее и Китае людей, николаевский червонец – и телеграмма посыльным была отправлена на «Варяг», – с усмешкой ответил я.

* * *

– Заходите, Константин Александрович, садитесь, – капитан первого ранга Руднев, поднявшись из-за стола, указал командиру миноносца «Лейтенант Бураков» на стул.

– Спасибо, Всеволод Федорович. Что-то случилось? – произнес капитан второго ранга Панферов, усаживаясь на стул.

– Случилось. Но сначала скажите, что решил ваш экипаж по поводу ультиматума адмирала Катаока.

– Ночью идти на прорыв. Это общее решение офицеров и нижних чинов. Погибать, так с музыкой!

– Мой экипаж принял такое же решение. Вам, возможно, уйти и удастся, но по моему крейсеру есть вопросы. Не знаю, сколько узлов после ремонта он даст, – мрачно произнес Руднев, нервно разгладив бороду и усы. – Броненосец, броненосный крейсер, шесть бронепалубников, плюс пять миноносцев – это слишком много для нас, чтобы через них прорваться. Верная смерть!

– Господин капитан первого ранга, вы хотите принять ультиматум японцев?!

– Побойтесь Бога, господин капитан второго ранга! – раздраженно ответил Руднев. – Тем более от адмирала Алексеева пришел прямой приказ идти на прорыв. Ознакомьтесь!

С этими словами командир «Варяга» передал Панферову полученную телеграмму.

– Извините, Всеволод Федорович, но с этим шифром я не знаком, – произнес Константин Александрович, ознакомившись с текстом телеграммы, состоявшим из цифр.

– Пардон, вот полученный текст, – Руднев передал другой листок.

«Крейсеру и миноносцу идти на прорыв в Порт-Артур. Выйти из порта в два часа тридцать минут шестнадцатого августа. Помощь будет. Адмирал Алексеев», – прочитал вслух Панферов и замолчал.

Руднев так же молчал, не сводя глаз с лица командира миноносца.

– Всеволод Федорович, депеша пришла из нашей миссии? – задумчиво произнес капитан второго ранга.

– В том-то и дело, что ее передал через вахтенного матроса какой-то азиат. Я уже побывал в миссии. Наши дипломаты ни сном, ни духом. На телеграфе их депеши не принимают, говорят, что нет связи ни с Мукденом, ни даже с Сеулом. И тут такая телеграмма, зашифрованная по коду для командиров броненосцев и крейсеров. Целый час ломаю голову. Что это, провокация или реальный приказ?! – Руднев в раздражении ударил кулаком по столу.

– Вы думаете, японцы?

– Константин Александрович, меня посетила такая мысль. Но в чем смысл выманивания нас на рейд ночью?! Вы же понимаете, что ночной бой непредсказуем. И у нас действительно есть возможность прорваться. Тем более японские корабли стоят кучно на рейде у восточного берега острова Удо, и мы, обходя его с западной стороны, прикроемся на время от японских орудий. Это позволит нам набрать ход. Глядишь, и проскочим!

– Всеволод Федорович, меня смущает в этой депеше указанное время. Может быть, это и есть японская ловушка. Так они не знают, пойдем мы на прорыв или не пойдем. А если пойдем, то в какое время? А здесь они знают, что мы выйдем в два тридцать, и будут нас ждать с распахнутыми объятиями. А слова о помощи заставят нас поступить только таким образом, – несколько возбужденно проговорил командир «Лейтенанта Буракова».

– А вы знаете, Константин Александрович, в этом что-то есть. Признаться, у меня большое сомнение вызывали слова о помощи. Какая помощь? Откуда?! А вот ваши слова заставляют все больше склониться к мысли, что телеграмма все-таки провокация со стороны японцев. Уж не знаю, как они шифр узнали! – Руднев сделал паузу, несколько раз огладив бороду. Посмотрев прямо в глаза Панферову, продолжил: – Но прорываться надо, и ночью наши шансы увеличиваются. Я предлагаю выйти в два часа ночи. Мне сказали, что вы несколько раз бывали в этом порту. Это так, Константин Александрович?!

– Трижды был. Фарватер помню. Да он здесь широкий, глубокий, мелей нет. Единственно, надо рассчитать обход острова Удо с западной стороны. Насколько я понял, вы пойдете за мной?!

– Да. Я и мой штурман здесь впервые. Пойдем за вашим кормовым фонарем. После прохождения острова давайте полный ход, Константин Александрович, и да поможет вам Бог! Мы постараемся прорваться следом! – Руднев встал, повернулся к углу каюты, где расположилась икона Николая Чудотворца, и, широко крестясь, произнес:

– Господи! Молю тебя, будь благосклонен ко мне в нелегкий час! Помоги мне изгнать черный страх, съедающий мое нутро и разрывающий мое сердце! Изгони из моей души тревогу, дай мне сил действовать верно! Всемилостивый Господь! Услышь мои мольбы! Всели четкость в мои мысли и деяния, укрепи надежду в моем сердце, помоги мне пройти через это испытание! Аминь.

Вставший за его плечом Панферов, крестясь, повторял слова молитвы за командиром крейсера.

* * *

«Темновато стало. Надо чуть подвсплыть, а то как бы мимо не проскочить», – подумал Ризнич, с помощью рычага сбрасывая немного балласта из доставщика.

Прошло всего два года с первого выхода боевых пловцов против английских эскадренных броненосцев. Полученный успех заставил всех, кто участвовал в той операции, проситься во вновь создаваемое секретное подразделение.

В двадцать шесть неполных лет стал капитаном второго ранга, Владимирским кавалером, плюс Станислава третьей степени получил за разработку доставщика, а потом – «клюкву» за его испытания. Пару раз думал, что не выберусь. Везло, что рядом всегда был кондуктор Белов. Тот хоть и был почти на десять лет старше, но имел, в отличие от меня, куда лучшую физическую форму. Про опыт работы под водой вообще молчу. Вот Кирилл Андреевич два раза, можно сказать, вырывал меня из лап Нептуна или старухи с косой. И сейчас за моей спиной располагается, что создавало чувство какой-то безопасности и надежности.

Честно говоря, ему самому надо быть на месте пилота, опыта у него и знаний подводной войны куда больше, чем у всех офицеров отряда. То же самое можно сказать и про Корелова, и еще про двух боцманматов-водолазов с большим опытом подводных работ, зачисленных в отряд. Но образовательного ценза не хватает у ребят, так что выше минного кондуктора не поднимутся.

Отвлекшись от этих мыслей, я сосредоточился на расчете расстояния и времени хода до «Ицукусимы». Флагман третьей эскадры был нашей с Беловым целью.

На совещании было решено, что минировать будем три полукрейсера-полуброненосца с их 320-миллиметровыми орудиями и старичка «Чин-Иен» с его четырьмя 305-миллиметровыми окурками в двадцать пять калибров. Одного из таких снарядов при удачном попадании хватило бы «Варягу», чтобы пойти на дно. Тем более, расстояния для боя будут минимальными, да и крейсера эти с броненосцем удачно расположились для нашей подводной минной атаки.

Бронепалубные крейсера «Идзуми», «Сума», «Акицусима» и броненосный крейсер «Чиода» с его слабым вооружением оставались на откуп атаки отряда миноносок Колчака. Если все удачно сложится, то эскадра адмирала Катаока будет хорошо прорежена, и Владивостокскому отряду будет дан карт-бланш на крейсерские операции у берегов Японии.

Сбросив скорость до минимума, малым ходом приближаемся к цели. Темнота сгущается, и я отключаю двигатель доставщика. Все не раз и даже не десяток, а, наверное, сто раз отработано на учебных выходах. Вот она, цель! И противоминная сеть. Японцы в своем репертуаре. Положено, значит, выставят, и не важно, что против них всего один миноносец с одним минным аппаратом. Подстраховались.

Белов отсоединился от баллона с кислородом доставщика и перешел на ребризер. Я за ним проделываю такую же операцию. Сколько сил ушло на то, чтобы эта операция стала более-менее безопасной. Гибель двух боевых пловцов заставила инженеров нашего отряда создать систему клапанов, которая позволила свести риск к минимуму, но я все равно нервно передернулся, когда проводил отработанные до автоматизма действия. Два раза я был близок к смерти, когда отрабатывали именно эту схему.

Между тем Белов, надев ласты и отрегулировав на себе грузы для нулевой плавучести, отправился осматривать подходы к цели. Я же, чуть стравив балласт носителя, завис в толще воды, наслаждаясь этим моментом. Кто никогда не бывал в этой ситуации, не поймет моего состояния.

Вскоре Кирилл вернулся и знаками показал, что под сеть можно поднырнуть. Включаю мотор, молясь всем богам, и набираю балласт. Вскоре, скользя вдоль днища, находим боковой киль. Останавливаю доставщик, фиксирую его на глубине. Белов крепит к килю специальные зажимы. Я протягиваю трос к боковому килю противоположного борта и зажимами укрепляю его. Потом вместе отсоединяем от носителя первый заряд и крепим его к тросу под днищем цели, далее следуем с бухтой троса к винту. Второй заряд устанавливаем под ним. Последний ставим на магниты в носовой части под башней главного калибра.

Чувствую, как весь взмок от напряжения и нервов, такого не было со мной, когда минировали английские броненосцы. Сердце бухает в грудину, отдаваясь в ушах. Все! Трехкратный запас мин должен сработать в любом случае, даже если корабли начнут движение. Хоть один заряд, да взорвется. Выдергиваем чеки взрывателей. Через шесть часов рванет с небольшим рассеиванием по времени. Взглянул на часы. Будет как раз три часа утра, плюс-минус пара минут. А теперь назад!

Носитель не подвел, что часто бывало с первыми образцами. До шхуны дошли нормально. Поместив носитель в ее контейнер на борту, отметил про себя, что соседний уже занят. Значит, второй экипаж носителя свою задачу выполнил. Наша цель была самой дальней. Открытый шлюз, по которому пробираемся с Беловым в камеру, там нас уже ждут Завойко со своим напарником. Задраиваем люк и даем сигнал наверх. Послышался шум насоса, и вода начала медленно спадать. Все, задача выполнена!

Глава 8. Прорыв

Руднев стоял на мостике и смотрел на кормовой фонарь миноносца «Лейтенант Бураков», который на пяти узлах потихоньку следовал по фарватеру бухты Мозампо. До выхода на рейд оставалось пройти порядка пяти кабельтовых. А дальше – полный ход, который должны набрать за две мили до острова Удо, и потом мимо острова Каргодо в Пусанский пролив.

«Лишь бы успеть разминуться с японской эскадрой. Там никто и двадцати узлов не даст. Господи, только бы мы после ремонта смогли набрать свои двадцать четыре узла. Судовой механик Николай Генрихович клянется, что все получится. Будут постоянно дополнительно поливать головной подшипник правой машины маслом. Конечно, надо было бы ему дать притереться на восьмидесяти оборотах в минуту, но даст Бог, и в два раза больше проектные выдержит. Нам бы только оторваться, а там Лейков за счет левой машины будет скорость держать. Лишь бы подшипник, как предыдущий, не рассыпался!» – Руднев до боли в суставах сжал пальцами поручень ограждения ходового мостика.

«Итак, восемь на одного! При этом из этой восьмерки один броненосец, один броненосный крейсер и шесть бронепалубников, из которых двое имеют 320-миллиметровые орудия в носу, а один – на корме. Да и четыре 305-миллиметровых орудия „Чин-Иена“ далеко не подарок. Тут и одного такого гостинца может хватить с избытком. Скорость, только скорость может спасти „Варяга“, но при условии, что японцы не смогут нас перехватить. Если же они нас ждут и встретят в кильватерной колонне, то это верная смерть», – в голове Руднева мысли неслись вскачь.

Командир «Варяга» всмотрелся вдаль, пытаясь хоть что-то разглядеть в начинающем сереть ночном мраке.

«Впереди наверняка будет „Чин-Иен“ с его толстобронированной грудью. Его четыре орудия главного калибра встретят еще неповрежденный „Варяг“, пытающийся пройти на полной скорости, и наверняка нанесут нам при попадании максимальные повреждения, пока будем проходить мимо, – Руднев передернул плечами, представив, как 305-миллиметровые снаряды пробивают корпус его корабля. – Сам-то броненосец вряд ли пострадает от нашего огня благодаря толстой броне. Интересно, дальше будет „Чиода“ из-за своего броневого пояса или „Ицукусима“ и „Хасидате“ с их 320-миллиметровыми головными орудиями?! Хотя уже этих четырех кораблей для моего крейсера хватит с лихвой, не говоря еще о „Мацусиме“ и трех крейсерах второго ранга. Конечно, против них „Варяг“, включая и „Мацусиму“ с его орудием в корме, индивидуально сильнее любого, но их-то четверо. Вся надежда, что если эскадра будет нас перехватывать, то впереди пойдет „Чин-Иен“, а он сейчас больше десяти узлов дать не может».

Между тем крейсер все ближе и ближе подходил к выходу из портовой бухты на рейд. Еще несколько минут, и будет ясно, повезло нам или нет.

Руднев посмотрел на часы. Стрелки показывали два часа двадцать пять минут: «Интересно, телеграмма окажется японской ловушкой или все-таки это действительно был приказ адмирала Алексеева? Через пять минут все станет ясно».

Миноносец вышел на рейд и сразу начал набирать ход.

«Полный вперед», – скомандовал в переговорную трубу Руднев, спустившийся с мостика в боевую рубку. И почти в это же мгновение от острова Удо раздался звук выстрела из орудия крупного калибра.

«Значит, ждали!» – пронеслось в голове командира крейсера.

Схватив бинокль, капитан первого ранга выскочил на палубу перед боевой рубкой и попытался хоть что-то рассмотреть на уже начинавшем сереть горизонте. В этот момент за кормой в паре кабельтовых вспух водный столб и раздался звук взрыва. Через мгновение со стороны острова – вспышка орудийного выстрела и докатившийся чуть позже его звук, а потом – султан воды уже впереди крейсера и совсем рядом с «Лейтенантом Бураковым», который резко довернул вправо.

– Держать в кильватер миноносцу, – скомандовал Руднев, вернувшись в рубку.

– В кильватере, – через некоторое время доложил рулевой.

Миноносец и крейсер шли без ответной стрельбы, чтобы не показать японцам своего месторасположения. Астрономические и навигационные сумерки начинались в это время года около четырех утра. Так что сейчас единственным средством освещения была луна. И ее света явно не хватало, чтобы через дальномеры рассчитать расстояние между кораблями, которое составляло по карте где-то тридцать два – тридцать три кабельтовых. Так что первые выстрелы японцев были, вернее всего, произведены по расчетам по карте при нашем появлении в створе из бухты на рейд.

Как бы подтверждая мысли Руднева, со стороны японской эскадры раздалось еще несколько выстрелов из орудий, и вскоре новые всплески, но уже значительно дальше – окружили русские корабли. Пока им везло, и они постепенно набирали ход. Нет, «Лейтенант Бураков» уже давно мог дать все тридцать узлов, но он скорость увеличивал постепенно, ориентируясь на возможности крейсера. Тем более на рейде было достаточно разных судов, в основном небольших рыболовных, включая обычные лодки.

Правда, когда вчера слухи об объявленном японцами русским ультиматуме разбежались по Мозампо и Чинхэ, большинство судов покинули порт и расположились на якорных стоянках у берегов, освободив фарватер и внешний рейд.

Между тем темп орудийной стрельбы со стороны японской эскадры нарастал, водяных столбов, малых и больших, становилось все больше и больше.

– Судя по вспышкам, японцы пошли нам наперерез, Всеволод Федорович, – тихо произнес стоящий за спиной командира старший офицер крейсера Степанов 3-й.

– Я это вижу, Вениамин Васильевич. Какая у нас скорость?

– Пока двенадцать узлов.

– Долго, долго скорость набираем!

– Николай Генрихович делает все что может.

– Знаю и понимаю, – медленно произнес Руднев, снял фуражку и, достав из кармана кителя белоснежный платок, протер им козырек. – Если адмирал Катаока бросит вперед «Идзуми», «Суму» и «Акицусиму», то они могут нам закрыть проход и поставить «палочку над Т».

– А если впереди пойдет «Чин-Иен»? – поинтересовался Степанов 3-й.

– Тогда в определенный момент мы им в одиночку сделаем «crossing T», только для броненосца и для этих недокрейсеров-недоброненосцев наш главный калибр все равно что слону дробина. Остается только надеяться на чудо в виде «золотого выстрела», если Бог нам будет благоволить, – Руднев перекрестился, после чего надел фуражку.

– Да! Удача нам не помешает! – поддержал командира старший офицер корабля. – Пока нам везет, японцы чудовищно мажут.

– Вениамин Васильевич, вы же помните информацию, которую до нас доводили. У японцев является типичной практикой собирать лучшие кадры со всего флота на кораблях двух первых броненосных отрядов: броненосцах адмирала Того и броненосных крейсерах адмирала Камимуры. В случае необходимости качественно усиливать отряды легких крейсеров или береговой охраны они просто временно придают им одного-двух броненосных коллег. Здесь, слава богу, этих кораблей нет, как нет и нормальных экипажей. Так что такая стрельба да еще ночью вполне объяснима. Пускай и дальше мажут, рыбу пугая.

Как бы опровергая слова Руднева, крейсер ощутимо тряхнуло, так что находящиеся в рубке еле устояли на ногах, и буквально сразу стало заметно, как корабль начал терять ход.

– Вениамин Васильевич, выясните, что произошло, – скомандовал Руднев старшему офицеру, выпрямляясь и занимая устойчивую позицию на ногах.

– Слушаюсь, господин капитан первого ранга, – произнес Степанов и покинул рубку.

Несколько минут прошло в тягостном молчании. Скорость крейсера упала до пяти узлов. Японцы продолжали обстрел, но пока снаряды ложились далеко от корабля. «Лейтенант Бураков», заметив, что крейсер начал терять ход, также снизил свою скорость.

В рубку ворвался младший инженер-механик Сергей Сергеевич Спиридонов и с порога начал доклад:

– Господин капитан первого ранга, в кормовую котельную попал двенадцатидюймовый снаряд. Взорвавшись, он вывел из строя три котла из двенадцати. Поврежден паропровод. Большинство кочегаров сварились заживо. Там настоящий ад!

– Какой ход может дать крейсер, Сергей Сергеевич?! – прервал эмоциональный доклад младшего механика Руднев.

– Николай Генрихович говорит, что если поднимет давление в котлах носовой и средней котельных, идущих на правую машину до максимума, то двенадцать-пятнадцать узлов сможем дать. Больше – когда устраним неисправности. Но на это нужно время, которого у нас нет, – как-то обреченно ответил Спиридонов.

– Спасибо, господин инженер-механик. Идите выполнять свои прямые обязанности, – произнес Руднев, как-то разом постарев на десяток лет.

Когда Спиридонов выбежал из рубки, командир крейсера обвел тяжелым взглядом находившихся в помещении офицеров и нижних чинов.

– Сергей Валерианович, – обратился он к старшему артиллерийскому офицеру лейтенанту Зарубаеву, – орудия правого борта нам не пригодятся. Из их расчетов подготовьте команды для замены убыли комендоров орудий левого борта. И начинайте расчеты для ответного огня.

– Слушаюсь, Всеволод Федорович!

– Право на борт двадцать градусов!

– Слушаюсь, право на борт двадцать градусов, – произнес рулевой Азовцев, крутя штурвал.

– Что вы задумали, Всеволод Федорович? – поинтересовался старший штурманский офицер лейтенант Беренс 1-й.

– На такой скорости нам не вырваться, Евгений Андреевич. Поэтому подойдем ближе к берегу и будем вести бой, пока не потеряем все орудия по левому борту. Потом взорвем и затопим крейсер. Экипажу после этого, кто как сможет, добираться до берега, – Руднев обвел глазами всех находящихся в рубке. – И еще…

Командир крейсера перевел взгляд на старшего минного офицера лейтенанта Берлинга:

– Роберт Иванович, спустите на воду оба паровых катера, предварительно установив на них минные аппараты. Дальше катера прячутся за крейсером и в бой вступают, когда японские корабли подойдут на пистолетный выстрел. Если после атаки катера останутся целыми, что маловероятно, то пусть занимаются спасением экипажа.

– Слушаюсь, господин капитан первого ранга. На катерах пойдут мичманы Пышнов и Губонин, минеров возьмут из кондукторов, плюс по рулевому.

– Одобряю ваш выбор. Действуйте, господин лейтенант.

Когда Берлинг покинул рубку, Руднев произнес:

– Что же, господа офицеры и нижние чины, не посрамим славы русского флота. Стрелять по врагу до последней возможности, флага не спускать! С Богом!

Японские артиллеристы никак не могли пристреляться. На их стороне было большее количество орудий в залпе. В минусе – несколько кораблей одновременно стреляют по одной цели вместе, как результат – легкие крейсера со своей скорострельностью постоянно сбивают прицел у «Чин-Иена» и «Ицукусимы» с «Хасидате», скорострельность главного калибра которых была низкой.

С трудом, но уже можно было рассмотреть, что японская эскадра выстроилась в кильватерную колонну, идущую наперерез «Варягу» и «Лейтенанту Буракову», и все эти корабли ведут огонь.

С учетом того, что ход крейсера значительно упал, это означало, что русским кораблям придется провести под огнем всей восьмерки кораблей противника не менее получаса при сокращающемся с каждой минутой расстоянии. А за крейсерами маячили тени пяти миноносцев.

– Передать на «Лейтенант Бураков»: «Немедленно идти на прорыв», – не отрываясь от бинокля, резко скомандовал Руднев.

Этот приказ бросился выполнять младший штурманский офицер, мичман Алексей Михайлович граф Нирод. Вскоре с мостика прожектором морзянкой отстучали распоряжение Руднева. С миноносца пришел ответ, что приказ принят, и «Лейтенант Бураков» начал быстро набирать ход.

А «Варяг» обреченно открыл ответный огонь. Лейтенант Зарубаев пытался нащупать правильные установки прицела залпами двух-трех орудий, дожидаясь падения снарядов предыдущего залпа и внося поправки. Данные об установках для стрельбы передавались по дистанционной электрической системе управления огнем с помощью специальных указателей, установленных у орудий и в погребах. Сведения о параметрах стрельбы и типе снарядов передавались непосредственно из боевой рубки по кабелям, проложенным по всему кораблю.

Передача команд из боевой рубки осуществлялась поворотом рукоятки задающего прибора, который по принципу сельсинов осуществлял поворот на тот же угол принимающего прибора у орудий, указывая либо значение курсового угла, либо род используемых для стрельбы снарядов или информацию о виде выполняемой стрельбы. Принимающие приборы были установлены не только в батареях, но и в погребах, выдающих команды на подачу к орудиям тех или иных снарядов.

Определение расстояний до цели выполнялось шестью дальномерными станциями, снабженными дальномерными ключами. Ключи входили в комплект дальномерных станций, представляющих собой колонки с установленными на них микрометрами Люжоля – Мякишева. С помощью микрометра определялась дистанция до цели и передавалась на циферблаты в боевую рубку и к орудиям. Для контроля правильности передаваемой дистанции на станции имелся контрольный циферблат.

В центральном посту, где расположился Зарубаев, было установлено два задающих и два боевых циферблата, к ним – четыре ключа и по два снарядных задающих циферблата. Здесь же были установлены электрические приборы, контролирующие параметры в сети.

Наконец усилия артиллеристов «Варяга» начали давать результат. Один или пара снарядов трехорудийного залпа, из-за темноты было тяжело рассмотреть, вызвали пожар в носовой части головного корабля японской эскадры. Судя по силуэту, это был «Чин-Иен».

Мгновенно над «Варягом» пронесся радостный рев. Все члены команды, которые имели возможность видеть это попадание, кричали так, что казалось, небо рухнет сверху на головы. Но этот крик перекрыл бас Зарубаева, который через рупор продублировал команду:

– Целик двенадцать, возвышение восемь, все шестидюймовые орудия левого борта и носового плутонга – беглый огонь!

Раздался общий залп. И вновь радостный рев на «Варяге». Еще один из снарядов угодил в кормовую надстройку «Чин-Иена», а другой – в нос идущей за ним «Чиоды» рядом с носовым орудием.

В этот момент Руднев почувствовал, что крейсер начал набирать ход. Пусть медленно, но набирать. Приникнув к биноклю, командир корабля попытался на глаз определить, успеют или не успеют пройти мимо японцев, ход которых не превышал восьми-девяти узлов.

– Право на борт десять градусов, – скомандовал он.

– Всеволод Федорович, а не слишком близко к берегу подойдем?! – несколько взволнованно произнес Беренс 1-й.

– Евгений Андреевич, мелей здесь нет. Если добавим еще пять-шесть узлов, может, и сможем пройти перед самым носом у японцев. Если они также продолжат стрелять.

Как будто подслушав Руднева, облако разрыва японского снаряда накрыло мачту прямо над гротмарсом. Дождь мелких и раскаленных добела осколков пронесся над всей кормовой частью «Варяга», вонзаясь в палубный настил, подобно граду. На палубе раздались крики боли.

Следующие несколько минут боя были наполнены все учащающимися попаданиями как с одной, так и с другой стороны. Адмирал Катаока сделал то, чего больше всего боялся Руднев, он отправил вперед «Идзуми», «Суму» и «Акицусиму». Те, выйдя из кильватерной колонны эскадры, начали увеличивать скорость, обгоняя тихоходные корабли.

Руднев отдал команду Зарубаеву открыть по ним огонь, благо японская эскадра на время образовала компактную группу. Как результат – еще один пожар на «Чин-Иене», попадание в борт рядом с ватерлинией «Идзуми», из-за чего этот корабль, идущий головным в группе легких крейсеров, начал терять ход. «Акицусима» и «Ицукусима» получили по одному попаданию.

«Варяг» за это время потерял по левому борту одно шестидюймовое орудие, вторая дымовая труба получила повреждение, но, слава богу, незначительное. Еще несколько снарядов разорвались рядом с бортом, окатив палубу не только водой, но и осколками. В результате по докладам пятеро убитых, два десятка раненых, серьезных пожаров пока не возникало.

Расстояние между «Варягом» и первой группой японских кораблей во главе с «Чин-Иеном» сократилось до двадцати кабельтовых. Еще пять-семь минут – и крейсер почти в упор окажется перед орудиями броненосца. Дальше если прорвемся, то «Сума» и «Акицусима» буквально встанут на пути, а потом еще минут пятнадцать на выход из зоны огня японцев, если «Варяг» переживет эти двадцать минут, набрав еще хотя бы пять узлов хода.

Как много «если»?! Если сохраним ход и управляемость, если сможем повыбитой артиллерией отбиться от миноносцев, если сможем оторваться от преследования, то тогда у нас есть шанс вырваться, но пока надо еще эти двадцать минут прожить. Точнее, хотя бы пять минут.

Эти мысли проносились в голове командира «Варяга», пытающегося спасти свой корабль.

– Рулевой, право десять градусов, – скомандовал Руднев, а приникнув к одной из переговорных труб, передал в центральный артиллерийский пост:

– Сергей Валерианович, весь огонь сосредоточить на «Суме» и «Акицусиме». Они не должны перекрыть нам путь!

Всеволод Федорович, отдав приказания, осмотрел рубку.

– Роберт Иванович еще не вернулся?! – не дождавшись ответа, скомандовал: – Передайте ему, чтобы готовился атаковать самодвижущими минами легкие крейсера. Пусть не пытается попасть, лучше пусть мина пройдет у «Сумы» и «Акицусимы» по носу, тогда они будут вынуждены отклониться с линии пересечения. Не давайте им выйти на курс столкновения! Основная задача – заставить их отвернуть! Выполнять!

Один из посыльных матросов бегом выскочил из рубки, а Руднев вновь приник к биноклю.

«Господи, помоги! Не дай погибнуть такому количеству христианских душ!» – пульсировало у него в голове.

Между тем расстояние между одиноким русским крейсером и восьмеркой японских кораблей постепенно сокращалось. Два легких крейсера вырвались вперед, стремясь встать на пути «Варяга», который постепенно начал набирать ход, и вероятность того, что он проскочит перед носом броненосца «Чин-Иен» и четырех кораблей, следовавших за ним, возрастала с каждой минутой. Неизвестно, что смог сделать Лейков, но «Варяг» уже шел со скоростью в двенадцать-тринадцать узлов, постоянно наращивая ее.

Воодушевленные этим артиллеристы крейсера усилили темп огня по противнику. Уменьшение расстояния до японских кораблей сказалось на точности их стрельбы. Крейсера «Сума» и «Акицусима» шли сквозь водяные столбы, изредка содрогаясь от попаданий, но курса своего не меняли, идя на пересечку.

В этот момент расчет носового минного аппарата «Варяга» выпустил по «Суме» мину. Одновременно с ней вышли мины из двух аппаратов левого борта по «Акицусиме». Теперь командиры двух легких японских крейсеров стояли перед выбором: продолжать идти прежним курсом, который с большим процентом допустимости приводил их под русские торпеды, или отвернуть влево и гарантированно уйти от попадания. Японцы, каким-то образом увидев пуски торпед, приняли правильное решение, делая противоминный маневр, резко свернув влево, при этом теряя скорость, что повышало шансы «Варяга» на прорыв.

Восторженный ор матросов на палубе, увидевших маневры двух легких японских крейсеров, прервало еще одно попадание в «Варяг». В этот раз трехсотдвадцатимиллиметровый снаряд с «Ицукусимы» или с «Хасидате» прошел сквозь борт над ватерлинией, проделал полуметровую вмятину в левом скосе и, отрикошетив, зарылся в уголь, не взорвавшись. Такой вот привет от полуброненосцев-полукрейсеров прилетел. На удивление, надежные японские взрыватели в этот раз дали сбой. Видимо, богиня Фортуна дала лишний шанс «Варягу».

Попадание снарядов малых калибров по крейсеру увеличивалось с каждой минутой. То там, то здесь вспыхивали пожары, падали раненые и убитые. Но дополнительные команды, сформированные из расчетов правого борта, быстро меняли своих павших товарищей, а многие раненые продолжали бой. Два пожарных дивизиона вместо одного быстро справлялись с возникающими пожарами. Но со стороны, наверное, казалось, что горящий корабль идет на прорыв, огрызаясь огнем из всего, что могло стрелять. И это действительно было так. В ход пошло все, что могло хоть как-то зацепить вражеские корабли.

Руднев между тем внимательно смотрел на приближающийся головной броненосец «Чин-Иен», с которым должны были разойтись буквально в пяти-шести кабельтовых на траверзе по левому борту.

«Ицукусима» и «Хасидате» отстрелялись из главного калибра, и теперь он вступит в дело не раньше, чем через десять-пятнадцать минут, когда крейсер уже разминется с кильватерной колонной, сцепившись с «Сумой» и «Акицусимой». Но до этого главную опасность для «Варяга» представляли четыре 305-миллиметровых орудия японского броненосца, которые будут стрелять, можно сказать, с пистолетной дистанции. Да и перезаряжаются они в течение четырех-пяти минут. А любое попадание из этих орудий может стать для крейсера фатальным.

– Сергей Валерианович, весь огонь сосредоточить по «Чин-Иену». Надо постараться вывести из строя его главный калибр! – обратился Руднев к старшему артиллерийскому офицеру, который вернулся в рубку, так как в центральном посту, где он ранее располагался, были повреждены циферблаты.

В эту секунду японский снаряд взорвался на палубе рядом с боевой рубкой, и часть осколков через ее прорези попала внутрь командного центра корабля. Один из них, отрикошетив от крыши рубки, попал Рудневу в голову, свалив его с ног и контузив.

Первой мыслью очнувшегося от болевого шока Руднева была: «Сколько времени прошло? Где броненосец?! Где мы?!»

Словно через вату до него доносились крики: «Командир ранен! Доктора в рубку! Где же доктор?!»

Поддерживаемый кем-то из офицеров, Руднев с трудом поднялся и сделал шаг к прорези рубки, стирая с левой брови кровь, которая заливала глаз.

– Всеволод Федорович, не надо было вставать, вам срочно нужен доктор, у вас вся левая половина лица и головы в крови! – будто откуда-то издалека донесся чей-то голос, который командир корабля не узнал из-за шума в ушах.

Руднев достал из кармана платок и прижал его над левым виском, где пульсировала боль. Переждав ее новый приступ и справившись с головокружением, капитан первого ранга бросил одним глазом взгляд в прорезь рубки и застонал.

«Варяг» по траверзу проходил мимо «Чин-Иена», и все четыре ствола его главного калибра чуть ли не в упор смотрели на русский крейсер. Каким-то обострившимся зрением Руднев смог даже разглядеть, как двигаются орудия левой башни японского броненосца, наводясь на цель.

В этот момент «Варяг» будто взорвался, открыв огонь из всех оставшихся орудий. Несколько томительных секунд в ожидании результатов стрельбы и ответного залпа. И вдруг произошло то, чего никто не ожидал. По правому борту броненосца почти одновременно вспухли два или три столба воды, а спустя мгновение правая башня с двумя 305-миллиметровыми орудиями «Чин-Иена» превратилась в огненный шар.

«Этого не может быть!» – подумал Руднев, делая резкий шаг вперед, что вызвало новую вспышку боли. В глазах потемнело, и, уже теряя сознание, командир «Варяга» услышал еще несколько сильных разрывов.

Глава 9. Финал

Контр-адмирал Катаока Ситиро сквозь прорезь боевой рубки смотрел на то, как крейсер гайдзинов, объятый пламенем, стреляя из всех орудий левого борта, идет на прорыв, пытаясь вырваться из ловушки. При этом через пару минут этот сумасшедший русский сможет в одиночку сделать «crossing T» для пяти кораблей его эскадры.

Адмирал мысленно усмехнулся: «Сегодня, шестнадцатого августа года Синего Водяного Кролика, войска и флот божественного микадо начали боевые действия против Российской империи. И первой жертвой у русских будет их самый быстроходный крейсер».

По разработанному плану начала войны броненосный отряд адмирала Того должен был внезапно ночью атаковать Порт-Артур, для чего его эскадре было придано большое количество миноносцев. Крейсерский отряд адмирала Камимуры сопровождал транспорты с пехотной дивизией в Чемульпо, где та должна была высадиться и захватить Сеул.

Часть же кораблей из отряда под командованием самого Ситиро-сана должна была сопроводить суда для перевозки войск, направленных на захват Мозампо. Этот город-порт вместе с островом Каргодо очень уж интересовал русских. Поэтому в Главном штабе императорского флота Японии было принято решение захватить эти ключевые точки, тем самым обеспечив полный контроль за Пусанским и Цусимским проливами.

Первоначально планировалось в сопровождение судам с пехотой и артиллерией выделить три легких крейсера – «Идзуми», «Суму» и «Акицусиму», но тут за четыре дня до начала операции из Мозампо пришла информация, что туда для ремонта зашел один из самых сильных и быстроходных крейсеров русских – «Варяг»! А чуть позже пришел эсминец «Лейтенант Бураков», бывший китайский «Хай Хуа», или «Морской цветок».

«Как можно давать кораблю имя погибшего человека?! Ведь этим можно привлечь к нему онре покойного! Хотя что взять с этих гайдзинов с их странной верой?!» – вспоминая минувшие события, подумал про себя Катаока, продолжая наблюдать за сражением.

В общем, когда Ситиро-сан узнал про «Варяг» и миноносец, то отказаться от такого подарка не смог. Обеспокоенный тем, что корабли русских могут, отремонтировавшись, уйти в Мозампо чуть раньше, чем планировалось, отправился практически весь третий флот, который называли «забавным» или «смешным» из-за того, что он представлял собой пеструю коллекцию устаревших и откровенно неудавшихся японских кораблей.

Чтобы не оставить русским никакого шанса, адмирал вывел из Такесики мощный отряд, состоящий из броненосца, броненосного крейсера, шести бронепалубных крейсеров и пяти номерных миноносцев, держа свой штандарт на «Ицукусиме». За эскадрой шли суда, на которых перевозили два полка пехоты, усиленных артиллерией.

К этому событию адмирал Катаока шел долго и последовательно. Он помнил наставление своего покойного отца, сказавшего маленькому Ситиро: «Если самурай не учится, он не сможет постичь причины вещей, как прошлых, так и настоящих».

И будущий адмирал учился. Благодаря хорошему начальному образованию поступил в третий класс Императорской военно-морской академии. Еще юным мичманом в середине семидесятых годов прошлого столетия, как один из лучших выпускников академии, отправился в Германию, чтобы учиться там морскому делу. Полтора года он осваивал европейские языки: немецкий, французский, английский, а потом, вместе с будущим адмиралом Ямамото Гоннохее, проходил морскую практику на германских корветах «Винета» и «Лейпциг». Немцы были строгими, но опытными учителями. Особенно на «Винете», этот корабль и его команда тогда только-только вернулись из кругосветного плавания.

Адмирал вспомнил о своей второй командировке в Берлин, где он почти пять лет пробыл в качестве военно-морского атташе. Там он неоднократно встречался с канцлером Бисмарком, старым и мудрым политиком, который не раз говорил, что России можно нанести поражение, даже несколько, но победить ее не удастся никому.

«Пожалуй, канцлер был в чем-то прав. Эти русские дерутся очень храбро», – промелькнула быстрая мысль в голове Катаоки, который продолжал наблюдать за боем и одновременно вспоминать прошлое.

В Берлине он пробыл до девяносто четвертого года. Лишь после того, как началась победоносная война с Китаем, Ситиро отозвали на родину, где в качестве командира корвета «Конго», а потом крейсера «Нанива» он участвовал в захвате Тайваня и Пескадорских островов.

Служил честно, помня еще одно наставление отца: «Главное для самурая – день и ночь, от рассвета до заката исполнять свой воинский долг и обязанности перед господином, перед домом и родом его».

Вот и исполнял Катаока свой воинский долг перед императором и страной, прилагая для этого все силы. Это отметили и даже предложили в девяносто шестом году должность генерал-губернатора Тайваня, но Ситиро-сан отказался от этого заманчивого предложения, заявив, что он не политик, а моряк. Адмирал всегда считал, что политика – это самое грязное дело на свете, и недостойно самураю заниматься ею.

Четыре года назад Катаока получил звание контр-адмирала. Получив под командование «смешной флот», смог сколотить вполне боеспособную эскадру, которая захватом «Варяга» должна показать ее высокую боеготовность и выучку.

«Если все получится, то звание вице-адмирала и баронский титул не за горами», – подумал про себя адмирал.

«Если» означало то, что не все шло так гладко, как хотелось бы. Когда вчера отряд прибыл на внешний рейд Мозампо и расположился на якорной стоянке у острова Удо, Катаока, отправляя в русскую миссию офицера с ультиматумом для «Варяга» и миноносца, даже не сомневался, что русские сдадутся. Перевес сил на стороне японцев был подавляющий.

Каково же было удивление Ситиро-сана, когда его в час ночи разбудили и сообщили, что русские начали поднимать пары на кораблях и готовятся выйти из порта, видимо, надеясь, благодаря своей скорости, вырваться из ловушки.

Пришлось по тревоге поднимать эскадру и начинать ночной бой. Если бы не вовремя пришедшее сообщение и если бы не удачное попадание в русский крейсер в самом начале обстрела по квадратам, из-за чего «Варяг» значительно снизил ход, то русские бы точно ушли. Точнее, миноносец все-таки ушел, и есть совсем небольшая вероятность, что и крейсер русских все же сможет прорваться. Но этого нельзя допустить, иначе Катаока потеряет лицо.

Несмотря на эти мысли, адмирал, глядя на то, как командир русского крейсера капитан первого ранга Руднев ведет бой, невольно восхищался его мастерством, решительностью, храбростью и настойчивостью. Этот гайдзин вел себя как настоящий самурай.

Как гласит кодекс Бусидо: «Преданность, честность и храбрость – три главных качества самурая. В битве преданность самурая выражается в том, чтобы без испуга идти на копья и стрелы врага, навстречу смерти, если таков зов долга». И, судя по всему, Руднев ведет свой крейсер на встречу со смертью, таков его долг.

Катаока представил, как сейчас «Варяг» выходит на траверз броненосца «Чин-Иен», четыре 305-миллиметровых орудия которого буквально в упор откроют огонь по гайдзинам. Ситиро-сан, чутко вслушивавшийся в накал боя, отметил, что опытный командир броненосца капитан 1-го ранга Имаи Канэмаса уже перезарядил орудия и только ждет выгодной позиции для открытия огня.

«Достойная будет смерть для гайдзинов. Они ее заслужили», – успел подумать адмирал, когда предрассветные сумерки впереди озарились вспышками от выстрелов «Варяга», а потом началось невообразимое.

По правому борту броненосца «Чин-Иен», а потом и броненосного крейсера «Чиода» поднялись водяные столбы, а на броненосце взорвалась правая башня главного калибра. Не успел Катаока удивиться, как «Ицукусима» вздрогнула всем корпусом от мощного взрыва в корме, а потом – еще один взрыв совсем рядом с рубкой, которая начала проваливаться вниз, на нижний закрытый мостик. Толчок был такой силы, что адмирала бросило на стену рубки и, ударившись головой, он потерял сознание.

Очнулся Ситиро-сан на палубе, которая уже имела значительный крен на правый борт. Рядом стоял командир крейсера капитан 1-го ранга Мацумото Кадзу с застывшим взглядом.

С помощью корабельного врача, который закончил бинтовать голову, адмирал с трудом встал на наклоненной палубе.

– Что произошло, Кадзу-сан?! – борясь с тошнотой, тихо произнес Катаока.

– Я не могу этого объяснить, Катаока-сан, но такое ощущение, что «Чин-Иен», «Чиода», мой «Ицукусима» и «Хасидате» получили по две-три мины в правый борт. Как это произошло, никто не видел! Броненосец уже опрокинулся. «Чиоде», как и нам, осталось недолго, – Мацумото с мрачным выражением на лице указал рукой на броненосный крейсер, крен которого составлял больше сорока пяти градусов.

– Где «Варяг»?

– Скоро уйдет под воду, но продолжает вести огонь из орудий. Мне пришлось послать в атаку на него миноносцы, так как наши легкие крейсера и «Мацусима» были атакованы небольшими миноносками, скорость которых достигала пятидесяти узлов. Это невероятно! Они буквально выскочили из темноты, выпустили мины и скрылись! – в голосе командира крейсера впервые отразились сильные эмоции.

– И какой результат атаки этих миноносок?

– «Мацусима» получила две мины, но сможет дойти до берега и выброситься, «Сума» уже затонула, «Идзуми» до берега не дойдет. «Акицусима» смогла увернуться от двух мин, получила только одно попадание и осталась на плаву. От эскадры остался один крейсер и пять номерных миноносцев, господин контр-адмирал.

– Тикусемо![5] Как же мы оказались в этой кэцу?![6] – выругался адмирал, но, справившись с собой, спокойно продолжил: – Это полный разгром. Мы потеряли лицо!

– Да, Катаока-доно. Я не могу дальше жить с таким грузом в животе, – торжественно произнес капитан 1-го ранга Мацумото Кадзу.

– Кадзу-сан, прошу вас выполнить обязанности моего кайсяку, – с поклоном произнес адмирал.

– Это большая честь для меня, господин адмирал, – также с поклоном ответил Мацумото.

Пройдя в адмиральские апартаменты с роскошной отделкой и богатой библиотекой, контр-адмирал Катаока взял со специальной подставки родовую катану и с поклоном вручил командиру крейсера.

– Кадзу-сан, с этим мечом мой предок рубился плечом к плечу с основателем рода Симадзу великим воином Тадахиса-сан, – торжественно произнес адмирал, выпрямившись.

По каюте пронеслись восторженные вздохи-выдохи офицеров корабля, которые собрались проводить в последний путь командира эскадры. Они знали, что у него есть родовой меч, но не представляли, насколько он древен и славен.

Сняв китель и повесив его на спинку стула, Катаока взял с поставки кусунгобу[7] и принял позу сайдза таким образом, чтобы Мацумото из-за наклоненной палубы было удобно действовать катаной. Увидев, как его кайсяку застыл с занесенным над головой мечом, адмирал торжественно произнес:

Замираю от блеска стали!

Мой покой – покой океана

В ожидании волн.

Замолчав, контр-адмирал Катаоке Ситиро на выдохе вонзил кусунгобу в живот с левой стороны и потянул меч вправо.

* * *

– Ваше высокоблагородие, вас на капитанский мостик прийти просят, – после стука в дверь каюты раздался голос посыльного матроса.

– Передай, братец, что сейчас буду.

«События начинают повторяться, однако», – чертыхнувшись про себя, встал с койки и начал быстро одеваться.

Достав из жилетки часы, откинул крышку. Стрелки показали час десять. Подъем был запланирован на два часа. Интересно, что же случилось?!

На капитанском мостике шхуны собрались все те же лица: капитан корабля, Кононов и Ризнич.

– Что случилось, Анатолий Алексеевич? – спросил я командира боевых пловцов.

– Как доложил вахтенный офицер, минут за пять до второй склянки на правом берегу выхода из бухты были последовательно с интервалом в две-три минуты разожжены три костра на расстоянии где-то по миле друг от друга. Об этом было доложено Анатолию Сергеевичу, – Кононов кивнул головой на командира корабля. – А он уже поднял нас. Что думаете о кострах, Тимофей Васильевич?

– А что тут думать?! Понятно, что это сигнал для эскадры Катаоке. В Мозампо экономическое положение японцев очень сильное. Многие из местных на них работают. Стоит только вспомнить нашу эпопею с попыткой выкупить здесь землю для военной базы, – я невесело усмехнулся. – Так что во время визита японского офицера с ультиматумом в нашу миссию наверняка местные шпионы были озадачены сбором информации и способами ее срочной передачи. Только что означают три последовательно зажженных костра, остается лишь гадать. Могу предположить, что это касается «Варяга» и миноносца. Вернее всего, наши корабли начали подготовку к выходу в море… Но это так… Как пальцем в небо.

– А я соглашусь с вами, Тимофей Васильевич, – пробасил командир корабля. – С якорной стоянки эскадры Катаоке не видно порта, горы закрывают. А эти три костра как на ладони. Да и расстояние в две мили сократили, соответственно, и время по передаче сведений. Тем более, на японских кораблях сразу зашевелились. Судя по всему, готовятся с якоря сниматься. Над трубами первые искры пошли. Будут наши крейсер с миноносцем перехватывать.

– Ну, мы еще посмотрим, как им это удастся. Мы что, зря старались, минируя японские корабли?! Да и шесть торпедных катеров смогут большой сюрприз преподнести адмиралу Катаоке. Так что ждем развития событий, – задумчиво произнес я.

Самое худшее, что есть во время боевых действий, – это ждать. Ждать цель, ждать атаки, ждать нападения, ждать нужного момента. Это ожидание, кажется, растягивается во времени. Секунды идут за минуты, минуты – за часы. И этот процесс требует не только известной физической выносливости и адского терпения, но и больших затрат нервной энергии.

Такое ожидание всегда связано с напряжением нервной системы. Вспоминаю, как на снайперских курсах в Афгане инструктор-капитан лет двадцати пяти, но с полностью седым ежиком волос и какими-то выцветшими зрачками говорил: «Снайпер не имеет права на эмоции. При психической напряженности нарушаются двигательные навыки и так называемая статическая координация. Понижаются координационная устойчивость и статическая выносливость. Появляется мандраж, который начинает „гнать пульс“, с которым надо бороться».

Дальше он объяснял, что, во-первых, при выделении адреналина и других стрессовых гормонов в организме «сгорает» очень много витаминов. Поэтому в повседневной жизни снайперу необходимо постоянно восполнять их дефицит. Для лучшей усвояемости витаминов необходима здоровая печень. Поэтому всем посоветовал завязать с алкоголем. Во-вторых, во время любого стресса в организме сгорает много глюкозы. Инстинктивно хочется сладкого. Вот капитан тогда и порекомендовал, как только начнет «гнать пульс», сразу под язык небольшой кисло-сладкий леденец. Через некоторое время мандраж уменьшится, затем и вовсе исчезнет. Организм получил приток сладкого, внимание переключилось на вкусовые ощущения. Кроме того, от этого несложного приема увеличивается острота зрения, ибо кислое рефлекторно мобилизует зрительный аппарат. Плюс к этому во время ожидания цели для снятия волнения все время медленно и глубоко вдыхайте через нос, а выдыхайте только через рот. Или же вдыхайте через левую ноздрю, а выдыхайте только через правую.

Эти воспоминания пронеслись в голове, когда, сдерживая этот самый мандраж, ждал, как и остальные офицеры с младшими чинами на шхуне, развития дальнейших событий. Все-таки это была только вторая боевая операция пловцов. Да и мысли о «Варяге» не давали покоя. Складывалось впечатление, что судьба у этого корабля и его экипажа предрешена свыше.

По приказу адмирала Алексеева, несмотря на вопли МИДа, в качестве станционаров русского императорского флота в портах Кореи использовались только миноносцы типа «Сокол», базировавшиеся в Порт-Артуре. Ну кто мог предположить, что поломка приведет «Варяг» в Мозампо именно в тот момент, когда японцы начнут боевые действия. А о том, что начнут, говорило, как быстро их корабли начали готовить к снятию с якоря.

Первые залпы японских корабельных орудий раздались в два тридцать. Судя по всему, они стреляли по квадратам, и командой для этого стали еще два вспыхнувших костра на берегу. Все-таки классная разведка у япошек. Надо им в этом отдать должное.

Рядом выругался Кононов, кляня, что из-за темноты ничего в дальномер и в бинокли не видно. Я мысленно его поддержал, но не только из-за этого. Руднев нарушил приказ, выйдя на внешний рейд Мозампо на полчаса раньше. И теперь «Варягу» с «Лейтенантом Бураковым» надо было как-то продержаться под огнем японской эскадры эти полчаса, точнее, целых полчаса. Вероятность того, что они без нашей помощи смогут проскочить на полной скорости мимо японских кораблей, была ничтожной, учитывая вес японского залпа. Да и пять миноносцев противника нельзя было сбрасывать со счетов.

Весь наш план прорыва русских кораблей был основан на том, что при появлении «Варяга» и «Буракова» на внешнем рейде произойдут подрывы четырех самых опасных японских кораблей, включая их флагман. Следом атака торпедных катеров Колчака, и под этот шумок крейсер и миноносец, благодаря превосходству скорости, смогут вырваться из ловушки. Но… Видимо, не судьба…

– Надо было все-таки посетить Всеволода Федоровича и объяснить ему наш план, – как бы вторя моим размышлениям, тихо произнес Кононов. – Не понимаю, почему он нарушил приказ. Это так на него не похоже.

– Анатолий Алексеевич, я вам вчера при обсуждении сегодняшнего боя говорил о секретности нашей миссии. Не дай бог, командир «Варяга» в руки японцев попадет, а вам еще «Маджестиков» в порту Бомбей топить! А вот почему капитан первого ранга Руднев нарушил приказ, узнаем, если он жив останется!

В этот момент с японских кораблей, которые начали движение, выстраиваясь в кильватерную колонну, вновь раздались выстрелы орудий. По моему мнению, в такой темноте это была стрельба наудачу. Хотя, по теории вероятности больших чисел, японцы из-за своего очень значимого превосходства в количестве орудий имели куда больший шанс попадания, чем русские моряки. Тем более «Варяг» и миноносец шли, не отвечая на выстрелы, чтобы не выдавать своего местоположения.

Как я и предполагал, через несколько минут обстрела «Варяг» получил попадание и резко снизил скорость, после чего открыл ответный огонь обреченного, а «Лейтенант Бураков», резко набирая скорость, устремился на прорыв. Это было видно по резко возросшему количеству искр из его двух труб и по тому, как миноносец начал быстро удаляться от крейсера.

Следующие двадцать минут боя русского крейсера против восьми японских кораблей должны будут войти в историю морских сражений. «Варяг» огрызался как матерый волк, которого пытаются затравить собаками. Каждое его попадание в корабль противника на французской шхуне «Марсель» вызывало рев восторга. Попадание японских снарядов в русский крейсер заставляло скрежетать зубами и молить Бога о помощи экипажу «Варяга».

Вот крейсер заставил, судя по всему, торпедами отвернуть с курса «Суму» и «Акицусиму», до этого удачно попав в нос «Идзуми» рядом с ватерлинией, из-за чего этот крейсер снизил ход.

Стало невооруженным взглядом видно, что «Варяг» начал прибавлять ход, и надежда на то, что корабль сможет прорваться, вновь замаячила перед нами. Тем более, вот-вот должны были рвануть прикрепленные мины, да и Колчак со своими миноносками был на подходе.

Все сложилось так, будто бы кто-то сверху ворожил. «Варяг» сделал «crossing T» для кильватерной колонны, в которую вошли «Чин-Иен», «Чиода», флагман «Ицукусима», «Хасидате» и «Мацусима», и словно взорвался, открыв огонь из всего, что могло стрелять по левому борту. В этот момент сработали установленные боевыми пловцами мины на первых четырех японских кораблях.

Результат оказался ошеломляющим. На старом броненосце «Чин-Иен» рванула правая башня главного калибра, и корабль на глазах начал опрокидываться на бок. Взрывы мин на трех других кораблях привели к тому, что «Чиода» и «Ицукусима» резко потеряли ход и также начали крениться на правый борт. «Хасидате» резко осел на корму и вывалился из строя. Шедший последним крейсер «Мацусима» начал резко забирать влево, чтобы не столкнуться с флагманом.

Восторженный рев на палубе шхуны, казалось, расколол небо и, возможно, достиг японских кораблей, несмотря на продолжающуюся канонаду. И было чему радоваться. Столько раз отработанная на учениях схема минирования сработала. Доставщики, мины, взрыватели не подвели, и пловцы все сделали как надо. Все сработало, и четыре японских корабля в составе броненосца, броненосного крейсера и двух бронепалубных крейсеров очень скоро окажутся на дне. А глубины на внешнем рейде Мозампо вряд ли позволят очень быстро поднять и отремонтировать эти корабли. Если вообще получится их поднять. Это уже был огромный успех! А «Варяг» все набирал скорость, сближаясь с «Сумой» и «Акицусимой», переводя огонь на эти корабли.

Не успели вокруг двух японских легких крейсеров появиться первые всплески от снарядов, как рядом с ними мелькнули на бешеной скорости тени нескольких русских миноносок, и головная «Сума» буквально развалилась пополам от одновременного попадания двух или трех самоходных мин.

Эти новые восемнадцатидюймовые мины несли семь пудов тротила, благодаря парогазовому двигателю достигали скорости в сорок узлов и могли пройти полторы мили. А здесь пуски чуть ли не в упор.

Свои подарки получили также крейсер «Идзуми», который начал зарываться носом в воду, и «Мацусима», но двойное дно с многочисленными водонепроницаемыми отсеками позволило остаться этому кораблю на плаву. Оседая в воде, крейсер «Мацусима» направился к берегу в попытке дойти до него и выброситься на сушу.

Больше всех повезло «Акицусиме». Этот крейсер как-то умудрился увернуться от двух мин, получив в борт только одну, но остался на плаву, продолжая вести огонь по «Варягу».

Казалось, еще чуть-чуть, и легендарный уже не только в моем прошлом-будущем крейсер вырвется из ловушки, но тут с флагмана японской эскадры заработал сигнальный прожектор, и почти сразу к «Варягу» хищными тенями рванули японские миноносцы.

Я смотрел на то, как горящий «Варяг» отбивается от атак крейсера «Акицусима» и пяти миноносцев. Попадание мины где-то в районе второй трубы, резкая потеря хода, но по атакующим миноносцам стреляет все, что может стрелять. Хотя орудий осталось очень мало. Вот запарил один из японских миноносцев. Огненный тюльпан на другом. Завороженный этой картиной, я начал тихо петь:

Наверх вы, товарищи, все по местам!

Последний парад наступает!

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

Удивился, когда повтор последних двух строк хором подхватили рядом стоящие офицеры и младшие чины. Всегда поражался тому, как в этом мире многие могли повторить вслед за тобой только раз услышанное стихотворение или песню. Воодушевленный поддержкой, я продолжил уже в полный голос:

Все вымпелы вьются и цепи гремят,

Наверх якоря поднимая,

Готовятся к бою орудия в ряд,

На солнце зловеще сверкая.

Из пристани верной мы в битву идем,

Навстречу грозящей нам смерти,

За Родину в море открытом умрем,

Где ждут желтолицые черти!

Еще одно попадание мины в районе кормы, и «Варяг», который уже шел со скоростью не больше пяти узлов, начал оседать в воде буквально на глазах, но продолжал огрызаться огнем. Зрелище было страшное.

Свистит, и гремит, и грохочет кругом

Гром пушек, шипенье снарядов,

И стал наш бесстрашный, наш верный «Варяг»

Подобен кромешному аду!

Это был действительно кромешный ад. Русские моряки продолжали вести огонь с корабля, который, весь объятый пламенем, буквально на глазах, паря, уходил под воду.

В предсмертных мученьях трепещут тела,

Вкруг грохот, и дым, и стенанья,

И судно охвачено морем огня,

Настали минуты прощанья.

Прощайте, товарищи! С Богом – ура!

Кипящее море под нами!

Не думали, братцы, мы с вами вчера,

Что нынче умрем под волнами!

«Варяг», получив еще одну мину, но теперь в нос, начал резко погружаться. В бинокль можно было рассмотреть, как оставшиеся в живых русские моряки прыгают в воду и пытаются отплыть от тонущего корабля. С подошедших миноносцев обозленные японцы открыли огонь из орудий по находящимся в воде людям.

Не скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы русского флага,

Лишь волны морские прославят одни

Геройскую гибель «Варяга»!

Последние строки я уже не пел, а тихо произнес. Стоящие рядом офицеры и моряки, пораженные этой расправой, молчали.

– Анатолий Алексеевич, как скоро миноноски Александра Васильевича смогут пополнить запас самоходных мин? – твердым голосом спросил я Кононова, нарушив возникшую тишину.

Командир боевых пловцов, повернув в мою сторону бледное лицо, с трудом произнес:

– В течение часа, Тимофей Васильевич.

– Передайте ему: после пополнения арсенала мин атаковать транспорты противника, а также передайте координаты их стоянки, – оглядев насупившихся офицеров, мрачно добавил: – Не мы это варварство начали, господа. Расстрел в воде спасающихся моряков «Варяга» я им не прощу. Всю ответственность беру на себя. Мы еще и в Сасебо к ним зайдем. И будем топить транспорты и там…

Глава 10. Месть

– Господа офицеры, перед нами поставлена новая задача, – произнес Колчак, входя в кают-компанию корабля-матки, бывшего «Смоленска», носящего теперь имя «Рион».

Это был двухвинтовой товаро-пассажирский быстроходный пароход-крейсер, имеющий стальной трехпалубный корпус с двойным дном. Пароход имел две мачты, три дымовые трубы и был построен в Англии по чертежам «Москвы», но с четырьмя машинами и котлами с экономайзерами. «Смоленск» завершил серию пароходов-крейсеров и в начале одна тысяча девятьсот второго года прибыл в Одессу, где встал на прикол, переведенный в резерв из-за выяснившейся убыточности эксплуатации пароходов-крейсеров этой серии.

Когда с торпедными катерами стало получаться, задумались о корабле-матке. Макаров, как родоначальник в русско-турецкой войне такого вида боевых действий, за что получил тогда звание капитана второго ранга, свитское флигель-адъютанта, золотую саблю «За храбрость», ордена Святого Владимира и Георгия четвертой степени, решил не мелочиться и выбил «Смоленск» для нового отряда.

Главным достоинством такой компоновки отряда, по мнению Степана Осиповича, было резкое увеличение дальности действия торпедных катеров, что позволяло их использовать для внезапной атаки. Получался такой вооруженный пиратский рейдер для крейсерских операций, который имеет возможность, как спрут, разбрасывать щупальца-катера в разные стороны.

В принципе, по водоизмещению и вооружению «Смоленск» ни в чем не уступал военным крейсерам, а по мореходности, дальности плавания и скорости хода даже превосходил. Разумеется, ввиду отсутствия бронирования прямое столкновение с военными кораблями было бы для него смертельным. Но ведь и цели у него были другие.

По плану морского ведомства «Смоленск» и отряд катеров капитана второго ранга Колчака должны были поучаствовать в провокации против первой эскадры японского флота в Сасебо.

Затем корсары ХХ века должны были действовать в Красном и Аравийском морях, и их главной целью при взаимодействии со шхуной «Марсель» должны были стать английские эскадренные броненосцы типа «Маджестик». А потом – свободная охота на транспорты с грузами для Японии.

Нельзя сказать, что это была внезапная импровизация. После Крымской войны, когда России было запрещено иметь боевые корабли на Черном море, она создала так называемый Добровольный флот. Его суда строились с двойным предназначением. В мирное время – обычные, на первый взгляд, пароходы. А в военное – крейсера за счет установки орудий среднего калибра.

Впрочем, обычными эти пароходы были только для непосвященных. Они обладали намного более мощными машинами и высокой скоростью хода, а также специальными подкреплениями под палубами, позволяющими установить пушечные станки.

Мирный угольщик «Смоленск» строился именно по такому проекту. Его водоизмещение было как у тогдашних броненосцев – более двенадцати тысяч тонн, а скорость – двадцать узлов. Он мог легко догнать любой торговый корабль, скорость которого обычно не превышала десяти-пятнадцати узлов. А два десятка артиллерийских орудий делали его вооруженным не хуже, чем тогдашние легкие крейсера.

Кроме того, «Смоленск», а точнее «Рион», был оборудован системой, позволяющей быстро «прогреть» парогазовые установки катеров от котлов матки, и четырьмя устройствами для их спуска на воду и подъема на борт.

При атаке на якорные стоянки противника тактика такого симбиоза представляла собой простой набор действий: дождавшись ночи, незаметно подплыв поближе, корабль-матка выпускает с безопасного расстояния катера для атаки вражеских кораблей, а потом забирает в оговоренной точке.

«Смоленск» вышел в свой первый боевой поход под личиной коммерческого парохода. В его документах значилось, что он идет во Владивосток с грузом угля для Тихоокеанской эскадры, перевозя при этом шесть паровых катеров.

Офицеры и матросы, которых на крейсере было гораздо больше, чем полагается на коммерческих судах, были записаны пассажирами, следующими на Дальний Восток.

Установленные на крейсере беспроволочный телеграф, два прожектора, фонари электрической ночной сигнализации и два рея для дневной были сняты и спрятаны, как и боевые орудия со снарядами и торпедами, под углем, а самого угля для обеспечения дальности плавания взяли столько, что корабль погрузился в воду чуть ли не до нижних своих иллюминаторов.

Чтобы рассеять всякие подозрения, могущие возникнуть насчет искренности намерений «Смоленска-Риона» как парохода коммерческого, перед входом в Суэцкий канал – зону английского влияния команде было приказано снять военную форму и по возможности одеться как попало.

Через три недели, пройдя Тайваньский пролив, офицеры и матросы принялись за переоборудование корабля: ставили орудия, боевые фонари. Подняли на места телеграф и реи. Проверили все механизмы катеров-миноносок, подготовили торпедные аппараты для установки и сами самоходные мины, которые все чаще называли торпедами, с легкой руки Аленина-Зейского.

Трубы и борта крейсера срочно перекрасили в черный цвет, чтобы он был незаметен в ночной тьме, когда будет идти без огней, выходя на цель или охотясь за освещенными пароходами.

«Рион» буквально переродился. На его верхней палубе теперь красовались восемь 120-миллиметровых морских орудий Канэ, к которым в основном были недавно разработаны фугасные снаряды. Помимо главного калибра на корабле-матке было установлено еще восемь 75-миллиметровых скорострельных орудий Канэ и четыре 47-миллиметровые пушки Гочкиса, а на переднем мостике – два пулемета. И, конечно, шесть торпедных катеров.

Работали как проклятые, без отдыха, чтобы как можно скорее превратиться в боевой крейсер с шестью щупальцами-катерами и начать секретную операцию.

Эти воспоминания за мгновения пробежали в голове Колчака, пока он рассматривал офицеров, собравшихся в кают-компании.

– Какое задание, Александр Васильевич? – задал вопрос старший штурманский офицер «Риона» лейтенант князь Кекуатов.

– До рассвета атаковать японские транспорты, Владимир Константинович.

– Но это же противоречит правилам морской войны! – порывисто выпалил командир одного из катеров мичман барон Клейст.

– Каким правилам, господин мичман?! Вы сегодня были в бою и выпустили торпеды по кораблю противника. Чем этот корабль отличается от транспорта того же противника?!

– Господин капитан второго ранга, это был военный корабль, который имел возможность вести ответный огонь. У нас был бой на равных. Топить же обычный пароход, который не может мне ответить, я считаю ниже своей чести. Тем более на нем большое количество людей.

– Не людей, а солдат противника, которые будут воевать против нас на суше и стрелять в наших русских воинов, раня и убивая их. И это произойдет, если мы не выполним приказ, Эльвальд Вильгельмович. Кстати, барон, вы какой корабль сегодня атаковали? – поинтересовался Колчак.

– Судя по силуэту, крейсер «Акицусима», – несколько растерянно ответил мичман.

– Вынужден разочаровать вас, Эльвальд Вильгельмович, вы промахнулись. «Акицусима» осталась практически неповрежденной и вместе с миноносцами потопила наш «Варяг», а потом они из пушек и пулеметов расстреляли его команду, которая пыталась спастись вплавь, – последние слова Колчак выделил паузами между ними.

В кают-компании повисла гробовая тишина.

– Этого не может быть, – как-то неуверенно произнес старший офицер «Риона» лейтенант Исаков. – Я несколько раз бывал в Японии. Они такие доброжелательные и вежливые люди…

– Владимир Федорович, вынужден вас разочаровать. Японцы чем-то напоминают мусульман Кавказа и Средней Азии. Они будут улыбаться, выполняя закон гостеприимства, но стоит вам только покинуть порог их дома, без всяких сомнений и с удовольствием ударят в спину. Для японцев мы заморские варвары. Они нас за людей не считают. И только что это доказали. Так что…

Колчак замолчал, обводя взглядом офицеров в кают-компании, многие из которых вскочили, услышав о расстреле в воде спасающихся моряков русского крейсера.

Приняв строевую стойку, Александр Васильевич скомандовал:

– Господа офицеры, смирно! Слушай приказ! В четыре тридцать атакуем транспорты противника и «Акицусиму». Координаты будут сообщены перед атакой. Вольно! И еще, господа, от имени командования поздравляю всех с подтвержденным потоплением бронепалубных крейсеров «Сумы», «Идзуми» и «Мацусимы». Последний, правда, почти дошел до берега, но выброситься не успел.

– Служу Престолу и Отечеству! – дружно рявкнули офицеры, чьи лица расцвели улыбками.

– Эльвальд Вильгельмович, за вами «Акицусима». На этот раз не промахнитесь, – с улыбкой произнес Колчак.

– Благодарю вас, Александр Васильевич! Я не подведу больше, честное слово!

Мичман Клейст благодарил так, будто бы его не отправляли в бой с превосходящим силами противником, выход из которого живым в рассветных сумерках был маловероятным, а наградили самой высшей наградой Российской империи.

«Сам бы лучше крейсер атаковал в одиночку, чем на транспорты идти. И у меня душа не лежит топить пароходы с войсками. Как-то это бесчестно, – изображая радость на лице, думал командир специального отряда торпедных катеров. – Хотя Тимофей Васильевич, когда мне, как он сказал, „мозги промывал“, много чего про японцев и их зверствах поведал во время японо-китайской войны, а также заверил, что после этой войны многое во взглядах на благородное ведение боевых действий изменится. И, вернее всего, он прав».

* * *

– Да что он делает?! Не успеет же отвернуть! Черт…

Громкий и возмущенный крик Кононова заставил меня перевести бинокль от атакуемых японских транспортов на место, где стоял крейсер «Акицусима». Одинокий торпедный катер на огромной скорости сближался с японским кораблем, четко выдерживая под огнем курс для сброса торпед. Дистанция составляла метров двести, чуть больше кабельтова. На такой скорости надо было срочно отворачивать, иначе можно было столкнуться с крейсером.

Словно услышав крик Кононова и мои мысли, катер использовал бугельную систему сброса торпед и начал забирать в сторону, а потом будто бы споткнулся на полном ходу. Вернее всего, в него попал снаряд. Оседая в воде и теряя скорость, миноноска вернулась на прежний курс и направилась к «Акицусиме».

– Что он делает?! – с каким-то отчаянием в голосе вскрикнул стоящий рядом Ризнич.

– Как говорят наши противники: «Идет по пути воина. Самурай должен, прежде всего, постоянно помнить, что он может умереть в любой момент, и если такой момент настанет, то умереть самурай должен с честью. Вот его главное дело», – процитировал я один из принципов бусидо, не отрываясь от бинокля.

Скорости и времени катеру хватило, чтобы добраться до крейсера. Сначала поднялись водяные столбы подрыва двух торпед, а затем в яркой вспышке пропал небольшой русский корабль, до конца выполнивший свой долг.

Взрыв катера был сильным. Видимо, кроме керосина, на котором работала его двигательная установка, была еще и запасная мина-торпеда. Бугельная система их сброса позволяла перевооружить корабль силами экипажа. Правда, на спокойной волне.

Когда облако огня опало, стало видно, что японский крейсер неумолимо начал заваливаться на бок и до его полного переворачивания остались даже не минуты, а буквально секунды.

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас, – снимая фуражку и крестясь, произнес командир шхуны.

За ним все офицеры и нижние чины сняли головные уборы и начали креститься, читая про себя молитвы.

– Достойная смерть для наших моряков. Думаю, командир «Акицусимы» капитан первого ранга Като Садакити ее оценил, – произнес я, надевая фуражку.

– Тимофей Васильевич, вы!.. – возмущенно начал Ризнич, но потом несколько осекся, подбирая слова: – Как-то слишком высоко оцениваете нашего противника, особенно в такой ситуации.

– Да, Иван Иванович, я высоко оцениваю высокий боевой дух и готовность к самопожертвованию у японцев, особенно у офицеров, в основном воспитанных на принципах «Хагакурэ Бусидо», что переводится как «Путь воина, сокрытый в листве». «Каждое утро настраивай свой разум на то, как правильно умереть. Каждый вечер освежай свой разум мыслями о смерти. Путь воина – это путь смерти». На таких принципах воспитаны эти желтолицые макаки, как их часто называют культурные европейцы, – я посмотрел на офицеров, которые внимательно прислушивались к нашему разговору с Ризничем. – По моему мнению, на сегодняшний день только русские и японцы могут, презрев смерть и пожертвовав своей жизнью, добиться победы над врагом. Сегодня мы увидели подвиг наших моряков, которые выбрали смерть и пошли сознательно на нее, чтобы гарантированно утопить крейсер противника. Это достойная смерть, о которой будут помнить наши потомки!

А в голове мелькнули сведения из моего прошлого-будущего. Четыреста сорок пять советских героев совершили в годы Великой Отечественной войны подвиг, аналогичный действиям Александра Матросова, закрывшего своим телом вражескую амбразуру и спасшего ценой своей жизни десятки других жизней.

Такого самопожертвования мир еще не видел. Самопожертвование – это, конечно, довольно широкое понятие. Помимо броска на амбразуру к такому роду подвига можно отнести воздушный и наземный тараны, бросок под танк с гранатой, подрыв себя и врагов гранатой. Во время военных действий многие герои вызывали огонь артиллерии и авиации на себя. Бывало, что бойцы закрывали собой командира и однополчан. Уникальный подвиг совершали связисты, когда они, восстанавливая кабель связи, при критических обстоятельствах пропускали ток через себя.

О том, что кто-то из вермахта, войск сателлитов гитлеровской Германии, польской Армии Крайовой или в армиях наших союзников по антигитлеровской коалиции закрыл собой амбразуру дота, я не слышал, но вот про тэйсинтай, то есть про добровольцев-смертников в японских вооруженных силах во время Второй мировой войны, знают во всем мире.

Наиболее известные из них – камикадзе, летчики-смертники. Но кроме них у японцев были парашютисты тэйсинтай, которых использовали для уничтожения самолетов, боеприпасов и горючего на аэродромах противника с помощью бомб и огнеметов.

В Квантунской армии в сорок пятом году имелась отдельная бригада смертников, а в каждой дивизии – батальон тэйсинтай для уничтожения бронетехники, артиллерии и живой силы противника.

На море отличились синъе – смертники на быстроходных катерах со взрывчаткой, кайтэн – люди-торпеды, кайрю – смертники на малых подводных лодках. Были даже фукурю – пешие водолазы-подрывники, которых называли «драконы удачи».

В Германии примерно до сорок четвертого года не пропагандировались самопожертвование и «победа любой ценой». Поэтому о подвигах вроде талалихинского, гастелловского или матросовского, совершенных немцами в тот период, ничего не известно.

Но в конце войны подобные случаи были. Были даже эскадрильи истребителей-смертников (Rammjager). Вступая в них, пилоты давали клятву в каждом бою сбивать не менее одного вражеского бомбардировщика, а если не удастся сделать это из пушек, то таранить противника.

Известный ас Генрих Эрлер весной сорок пятого погиб при таране американской «летающей крепости». Последние его слова были: «У меня закончился боекомплект, иду на таран, до встречи в Вальхалле!»

– Тимофей Васильевич, а как же расстрел наших моряков, которые пытались спастись с тонущего «Варяга»? Разве это не бесчестно? – задал вопрос Ризнич, прервав воспоминания из прошлого-будущего, которые все реже и реже посещали меня.

– Понимаете, господа. Я, конечно, не большой знаток японской культуры и философии, но из того, что узнал, могу сказать, что во время этой войны благородства и гуманности, как на европейских полях сражений, можно не ждать. В японской культуре выше гуманности стоит практицизм. Для любого японца намного практичнее добить упавшего и даже сдающегося противника, нежели помиловать его, пока тот не успел прийти в себя и броситься опять в бой. Идеал благородства по отношению к врагу у японцев так и остался идеалом, он существует в основном оторванно от реальной самурайской жизни, – я сделал небольшую паузу. – И еще, господа офицеры, для расширения кругозора. Великий фехтовальщик средневековой Японии Мусаси Миямото, не любивший лукавить, говорил о смысле боя просто: «Скрещивая свой меч с мечом противника, не думай о том, рубишь ли ты сильно или слабо, просто руби и убей врага. Твои мысли должны быть заняты лишь тем, как убить. Главное – уничтожить противника, и нигде не сказано, что это необходимо сделать благородно в открытом поединке». Вот такая неизвестная для нас самурайская культура. На этом эмоции отодвигаем в сторону, потом будем радоваться или грустить! Эмоции – это удел победившего! Кто воюет с ними рука об руку, никогда не побеждает, потому что разум в такие моменты не работает. Отбросьте страх и ненависть, помните только главное – поставленная задача должна быть выполнена, а мы все должны уцелеть. Вопросы есть?!

Вопросы если и были, то их не озвучили. Между тем, остальные пять катеров удачно отстрелялись по транспортам, поразив девять из одиннадцати. Стоявшие на якоре суда были отличной мишенью, и отряд Колчака выпустил торпеды в полигонных условиях. Японские миноносцы, которые были заняты спасением матросов с затонувших японских кораблей, не успели помешать стремительной атаке русских торпедных катеров и их уходу.

Уже можно было подвести итог проведенной спецоперации, который был просто ошеломляющим. Объединенный флот Японии потерял броненосец береговой обороны «Чин-Иен», броненосный крейсер «Чиода», три полукрейсера-полуброненосца «Ицукусимуа», «Хасидате», «Мацусима» и три бронепалубных крейсера «Идзуми», «Сума», «Акицусима». Также катерами отряда Колчака были потоплены девять транспортов с войсками противника. Как минимум на дно пошло не меньше трех тысяч японских солдат с вооружением, снаряжением и запасами.

Как вывод, Япония потеряла третью эскадру адмирала Катаока, и теперь ее военно-морская база на Цусиме не может противопоставить русскому флоту каких-либо значительных сил. Кроме того, были сорваны планы по оккупации юга Кореи. Оставшихся войск хватит максимум на захват Мозампо.

И самое главное: полученный результат давал простор для крейсерских операций Владивостокского отряда. Закрыть такую дыру в своей морской обороне японцам теперь будет очень непросто.

Наши потери в виде крейсера «Варяг» и торпедного катера, как выяснилось чуть позже, под командованием мичмана барона Клейста, были минимальными. Тем не менее мои слова о том, что мы отомстим за гибель крейсера, надо было продолжать выполнять. Обстановка для этого складывалась исключительно благоприятная.

Когда полностью рассвело, картина внешнего рейда Мозампо предстала во всем своем ужасе. Через бинокль было видно, что юго-западная часть рейда буквально кишит от трупов погибших моряков. Но еще больше их было там, где затонули транспорты. Видимо, много было тех, кто не захлебнулся, а был убит, и в легких остался воздух.

На шхуне всем хотелось знать, остался ли кто живой из экипажа «Варяга», да и как обстоят дела в русской миссии, было бы интересным узнать. Но с двух оставшихся на плаву транспортов под прикрытием миноносцев японцы высадились в порту Мозампо и быстро заняли его со стрельбой не только из стрелкового оружия, но и огнем из корабельных орудий.

А до этого японские миноносцы потопили несколько небольших корейских джонок, не знаю, как эти суда правильно называются, экипажи которых занялись обычным мародерством с тел мертвых японских солдат и матросов, которые остались на плаву.

Поэтому рисковать посылкой на берег для разведки кого-нибудь из офицеров я не стал. Не известно, как ведет себя на берегу озверевшая японская солдатня. Гуманизмом они никогда не отличались. А после таких потерь…

Это вызвало бурную дискуссию в кают-компании, поэтому пришлось применять власть командира, озвучив приказ выдвигаться с внешнего рейда. Времени на споры и дискуссии не было, надо было пользоваться моментом для следующей атаки. Тем более что, впечатленные расправой японцев над гражданскими судами, многие корабли начали покидать внешний рейд.

Дождавшись, когда в сторону залива прошло судно под английским флагом, отправились за ним на выход и мы. Колчаку место базирования было назначено у одного из островов Гото. «Марсель» же должна была заглянуть в Сасебо, чтобы определиться со сложившейся ситуацией.

В этом был определенный риск нашего рассекречивания, если найдется кто-то у японцев, кто сможет связать нахождение шхуны под французским флагом с подрывами японских кораблей.

На следующий день ближе к вечеру наш корабль подошел к горловине входа на рейд Сасебо, где был встречен бронепалубным крейсером «Сайен» и тремя минными крейсерами, которых Кононов определил как «Бэйсю», «Хинодэ» и «Кайе».

Эти четыре корабля перекрывали проход на рейд, и через сигнальный прожектор с одного из минных крейсеров нас известили, что вход в порт Сасебо закрыт, порекомендовав идти в Нагасаки.

Отметив, что внешний рейд Сасебо пуст, выполнили указание японцев, на пяти узлах пошли в сторону Нагасаки, после чего собрались в кают-компании старшим офицерским составом: я, Кононов, Ризнич. На кратком совещании решили следовать в Нагасаки, где попытаться выяснить сложившуюся обстановку и узнать свежие новости. Отсутствие в Сасебо эскадренных броненосцев эскадры адмирала Того и крейсеров адмирала Дэва можно было считать доказанным, поэтому предварительно решили, что боевых пловцов пока использовать не будем, побережем заряды для более значимых целей, чем бывший китайский бронепалубный крейсер «Цзи-Юань».

В японо-китайскую войну во время битвы при реке Ялу этот бронепалубник водоизмещением меньше двух с половиной тысяч тонн «отличился» позорным бегством с поля боя. Позже был захвачен японцами в Вей-Хай-Вее и переименован в «Сайен». Торпедные крейсера водоизмещением в четыреста тонн как цели вообще не рассматривались. Овчинка не стоила выделки.

По полученным ранее сведениям от военных агентов из Японии предполагалось, что в случае войны сухопутные войска на транспортах будут грузиться в следующих городах и портах Страны восходящего солнца: Первая Токийская дивизия будет посажена на транспорты в ближайшем крупном порту – Иокогама, Третья Нагойская, Четвертая Осакская, Пятая Хиросимская будут грузиться в Кобе или в Хиросиме. Пребывание штаба 2-й армии в Хиросиме говорило в пользу посадки значительной части этих войск, включая и 10-ю дивизию, именно в этом порту.

В общем, нас интересовали транспорты с солдатами Шестой Кумамотской дивизии, путь которых, естественно, пройдет непосредственно через порты острова Кю-Сю, включая Нагасаки, а потом – в Желтое море. Только вот вопрос, где сейчас эти транспорты находятся, под какой охраной идут и стоит ли их ждать. Месть, конечно, дело нужное, но забывать об основных задачах не стоило. Но пока время терпело, поэтому курс – на Нагасаки.

Глава 11. Нечаянная встреча

– Итак, господа офицеры, подведем итоги совещания. Высадка японских войск в Мозампо произведена, но с потерей третьей эскадры Объединенного японского флота. Насколько стало известно из тех слухов, которые ходят в Нагасаки, была попытка атаки первой эскадрой Порт-Артура и высадка японцев в Чемульпо. И там, и там был бой с неизвестным результатом. Слухи сильно разнятся. От сокрушительной японской победы до их же полного поражения. В сложившейся ситуации перевозка Шестой Кумамотской дивизии в Корею, вернее всего, будет задержана на неопределенное время, – я сделал паузу и обвел взглядом офицеров, собравшихся в кают-компании шхуны.

Несмотря на то что все были одеты в партикулярные платья, соответствующие августовской жаре с сильными дождями, осанка, жесты выдавали в присутствующих морскую офицерскую кость. На ученых похожи они были мало.

– С учетом всего сказанного считаю, что дальнейшее наше нахождение в Нагасаки теряет смысл, и отряду боевых пловцов с отрядом миноносок необходимо переходить ко второй части плана. Поэтому приказываю шхуне «Марсель» и крейсеру «Рион» в боевом порядке следовать в Бохайский пролив к островам уезда Пэнлай. Здесь наши боевые действия заканчиваются. На точке рандеву пополним запасы воды, топлива, боеприпасы, мины, и дальше вас ждут Красное и Аравийское моря. С Богом, господа!

С рассветом прошли остров Чеджудо, где к нам на расстоянии в три-четыре мили пристроился «Рион». Наша шхуна шла как бы головным дозором, используя в полном объеме французский, нейтральный для обеих воюющих сторон, флаг. В таком строю прошли почти весь день, не встретив никого.

– Прямо по курсу дымы.

Информация, пришедшая с поста наблюдения, заставила вахтенного офицера сыграть тревогу.

Я в это время находился на мостике, чтобы хоть как-то скрасить скуку. Надо было чем-то занять себя. Да и погода была из той оперы, где шепчется или поется: «Займи, но выпей».

Небольшая рябь на водной поверхности, висящая в воздухе водяная взвесь и около плюс тридцати по Цельсию. Липкая духота, от которой, кажется, нет спасения. Находиться одному в каюте в такой обстановке было выше моих сил, вот и торчал на мостике, изредка перебрасываясь ленивыми фразами с офицерами, несущими вахту.

Однако одна фраза с поста наблюдения, и обстановка на корабле резко изменилась. Зазвучали боцманские дудки, раздался топот ног по палубе. Народ быстро занял свои места по боевому расписанию. Слаженная работа экипажа, и через десяток минут стало понятно, что мы попали, как говорят поляки, в очередную дупу.

Навстречу нам шел японский бронепалубный крейсер «Касаги», в кильватере которого двигалось наше госпитальное судно «Ангара».

– Что будем делать, Тимофей Васильевич? – поинтересовался у меня Кононов.

– Мы сможем от него уйти?

– Вряд ли. По техническим характеристикам «Касаги» может выдать двадцать два с половиной узла. Мы – максимум двадцать при попутном ветре. Так что нет.

– Тогда идем навстречу, а Колчаку передайте, чтобы он по широкой дуге обходил крейсер, чтобы зайти ему в тыл. Есть у меня предчувствие, что японцы захотят нас досмотреть. А дальше либо вариант «Б», либо вариант «В».

– Как мне кажется, будет вариант «В», а то и «Г», – мрачно произнес Ризнич.

– Все возможно, Иван Иванович. Проведите дополнительный инструктаж противоабордажной команды и определитесь, кто из пловцов будет задействован.

– Все будет зависеть от того, как поведут себя японцы и на каком расстоянии встанет крейсер.

– Иван Иванович…

– Извините, Тимофей Васильевич. Просто все настолько не определенно, – Ризнич, столкнувшись со мной взглядом, замолчал, а потом резко принял стойку смирно и произнес: – Слушаюсь, господин полковник, провести инструктаж и отобрать боевых пловцов. Разрешите идти?!

– Выполняйте приказ, – я чуть на автомате не кинул руку к «пустой голове». Да и четкий поворот кругом Ризнича в английском костюме для тропиков выглядел несколько комичным.

Если кратко, то для ситуации досмотра нашего судна японцами было разработано несколько вариантов нашего поведения. Вариант «А» означал, что после досмотра нашей шхуны призовой партией японцев, во время которого у противника не возникло никаких сомнений о нашей принадлежности к французскому научному обществу, и в случае если японский корабль не представляет для нас интереса, то просто расходимся сторонами.

Вариант «Б» предусматривал ситуацию, когда призовая команда прибыла с корабля, представляющего интерес для нас, как тот же бронепалубный крейсер «Касаги». В этом случае корабль противника, пока идет осмотр нашей шхуны, минируется. В случае, когда призовая команда, не обнаружив ничего, убирается назад, взрыватель у мин выставляется на максимальное значение. Это план «Б».

А вот если каким-то чудом, несмотря на отличную маскировку всего оборудования военно-подводного назначения, японцам удается нас раскрыть, то наступает план «В».

Противоабордажная команда должна будет по-тихому убрать досмотровую команду, пловцы – установить взрыватель на время, чтобы им отойти на безопасное для здоровья расстояние или быстро вернуться на борт. После этого следует подрыв корабля противника. А дальше, чья удача больше.

План «Г» предусматривал во время осуществления плана «В» поддержку отряда миноносок и крейсера «Рион».

Во время подготовки этого похода все эти варианты отрабатывались неоднократно, не только в теории, но и на практике.

«Конечно, в этой ситуации предпочтительней был бы план Б. Но отдавать японцам госпиталь „Ангару“ не хочется», – подумал я, проводив взглядом спину Ризнича.

– Нервничает Иван Иванович, – заступился за своего подчиненного командир боевых пловцов.

– Анатолий Алексеевич, все мы нервничаем. С маскировкой помещений и оборудования все в порядке?

– Если что-то найдут, то это будет чудо.

– Кто будет за главного и немного повернутого ученого-ихтиолога, а кто – за гидрографа?

– Как и планировали. «Господа ученые» уже ушли в каюту гримироваться и переодеваться.

– Тогда остается только ждать.

Минут через пятнадцать сигнальный прожектор крейсера «Касаги» просемафорил лечь в дрейф и принять на борт досмотровую команду. Этот приказ к исполнению подкрепило носовое восьмидюймовое орудие крейсера, которое было быстро наведено на шхуну. Да и парочка стодвадцатимиллиметровых пушек ненавязчиво изменили свое положение, уставившись своими стволами на нас. Один залп на таком расстоянии, и от «Марселя» останется только куча щепок на волнах. Несколько утрированно, но результат после нескольких залпов точно будет таким.

Спустив паруса, отрабатывая двигателем, легли в дрейф. Меньше чем в кабельтове напротив нас встал крейсер, от которого отделились два вельбота и направились к нам. Наша «Ангара», но уже под японским флагом легла в дрейф кабельтовых в трех.

Вскоре по поданному нами забортному трапу на палубу поднялся японский офицер в сопровождении пяти вооруженных винтовками матросов.

– Лейтенант Сираиси, господа, – козырнув, представился на сносном французском японский офицер.

«Мать моя женщина, роди меня обратно! Вот это я попал! Это же лейтенант, с которым я штурмовал форты Таку три года назад. Потомок кланов Накатоми и Сираиси. Хорошо хоть в первые ряды встречающих не вылез. Надо потихоньку с палубы смотаться в свою каюту и грима добавить. А то, боюсь, он меня узнает», – с этими мыслями начал аккуратно передвигаться за спинами команды в сторону трапа к каютам.

Не успел спуститься на один пролет, как меня догнал наш славный капитан.

– Антон Сергеевич, а вы-то куда? Кто гостя встречает?

– Анатолий Алексеевич. Меня этот Сираиси, осьминога ему в клюз, знает как офицера Добровольного флота. Я с ним пересекался во время восстания ихэтуаней. Наш «Орел» раненых после битвы за Тяньцзинь вывозил, – раздраженно произнес Палецкий. – А вы, Тимофей Васильевич, чего прячетесь?

– А я, Антон Сергеевич, с Сираиси-сан форты Таку вместе захватывал, да и потом общались. Вот ведь судьба-злодейка, устроила нечаянную встречу! Пойду внешность более радикально менять. У меня там хороший рыжий парик с усами затесались. А свои придется сбрить. Еще очочки добавим…

– С трудом могу вас представить рыжим и в очках, Тимофей Васильевич. А мне что делать?!

– Пойдемте ко мне в каюту. У меня реквизита много.

Пока мы с капитаном корабля меняли свой внешний вид, японцы поднялись на мостик, где Сираиси ознакомился с судовыми журналами, выслушал наших «ученых» о том, какой большой вклад должна внести наша экспедиция в развитие науки. После чего повели офицера знакомиться с собранной коллекцией представителей подводного мира Желтого моря, начиная от моллюсков и ракообразных и заканчивая неплохим чучелом рыбы-меч, действительно выловленной по дороге в Индийском океане.

Наш ихтиандр, точнее, ихтиолог, которого изображал мичман Загудин, в свое время закончивший географический факультет Санкт-Петербургского императорского университета, так вошел в роль, что Сираиси никак не мог от него отвязаться.

После того как начальник досмотровой команды сослался на плохое знание французского языка, Загудин, уточнив, что тот лучше знает английский, тут же перешел на язык лаймов и продолжил вешать лапшу на уши бедного Сираиси.

Об этом я и Антон Сергеевич узнали, когда вновь поднялись на палубу. Рассказывающий об этом кап-два Миронов сиял улыбкой на все свои тридцать два зуба.

– Андрей Петрович, – перебил я боевого пловца, не вошедшего сегодня в боевую группу, – как думаете, наши уже успели крейсер заминировать?

Миронов достал часы, откинув крышку, посмотрел на циферблат, потом бросил взгляд на стоящий напротив нас японский крейсер и произнес:

– По времени уже должны были мины поставить. Они пошли тремя парами налегке с ручными зарядами. Теперь остается дождаться сигнала и выставить время на взрывателях, – кап-два усмехнулся. – Вот и стою на палубе, жду, когда наши гости покинут шхуну. Полчаса хватит, Тимофей Васильевич?!

– Думаю, хватит.

– Тимофей Васильевич, – вмешался в разговор капитан шхуны, – может быть, лучше спустимся вниз. Что-то я не доверяю особо нашему гриму, как бы этот японский офицер нас не узнал. Не хватало еще все испортить.

– Уговорили, Антон Сергеевич, пойдемте обратно ко мне в каюту. Дождемся конца досмотра там.

Следующий раз я с Палецким появился на палубе, когда японцы отчалили от нашего трапа и пошли к своему кораблю. Буквально через десять минут крейсер «Касаги» прошел мимо нас, а вслед за ним устремилась «Ангара».

– Как все прошло? – поинтересовался я у Кононова.

– Замечательно, Тимофей Васильевич. Загудин был великолепен, убедителен и дотошен настолько, что японский лейтенант буквально сбежал от него, – командир боевых пловцов улыбнулся, а стоящие рядом офицеры и нижние чины весело рассмеялись. – Крейсер заминировали тремя ручными зарядами. Через двадцать минут они должны рвануть. «Касаги» мили на четыре, от силы пять, уйти успеет. Подождем. Тем более вот-вот «Рион» показаться должен. Атаку миноносок будем проводить, Тимофей Васильевич?

– Подождем подрывов мин, а дальше по обстановке. Понадобится добить – атакуем миноносками. Я теперь больше думаю о том, как «Ангару» отбивать будем.

– А в чем проблема? – поинтересовался капитан шхуны.

– Насколько я понимаю, весь экипаж с медицинским персоналом в руках у японцев. Не думаю, что там сейчас большая по количеству абордажная команда, но после подрыва крейсера «Ангару» привлекут к спасательной операции. Количество японцев на борту значительно увеличится, пускай и не вооруженных.

– Так «Рион» подойдет, и они сдадутся, – произнес Загудин, видимо, еще не выйдя из образа ученого-интеллигента.

– Боюсь, господин мичман, не сдадутся, а будут отбиваться до последнего. Не удивлюсь, если и весь экипаж «Ангары» с медперсоналом госпиталя перебьют.

– Тимофей Васильевич, вы считаете, что такое может произойти?

– Господа, я уже говорил, что японцы мыслят по-другому. Не надо ждать от них европейских традиций ведения боевых действий. Вспомните расстрел в воде экипажа «Варяга». Да, они пытаются перенять наши взгляды на войну, но когда их прижмет, быстро вернутся к своим обычаям, вплоть до отрезания головы у поверженного противника, которое называется «сюкю но агэру», что в переводе означает «взять голову».

– Господи, какая мерзость! – возмущенно произнес кто-то за моей спиной.

– С этой мерзостью японцы живут больше тысячи лет. У них голова врага была доказательством выполненного воинского долга. Победитель отрезал противнику голову и приносил ее в подарок своему командиру как отчет о своих боевых действиях. В шестнадцатом веке даже существовали специальные рекомендации по отрезанию головы поверженному противнику, в том случае, если голова не была отрублена в ходе боя, а противник лежал на земле и еще был жив, – я сделал паузу и обвел взглядом стоявших передо мной. – Поэтому я и опасаюсь того, что японцы и сами не сдадутся, и могут всех пленных перебить. Для них отрубить голову пленному без сэппуку – значит обесчестить врага.

– И что тогда нам делать? Там же больше сотни наших будет, – произнес Загудин, с каким-то недоумением глядя на меня.

– Считаю, что необходимо абордажную группу на «Ангару» отправлять. Кстати, Антон Сергеевич, одну из миноносок укомплектуем нашей абордажной командой, как самой подготовленной для таких действий. Радируйте Александру Васильевичу, чтобы выслал одну из миноносок к нам, еще две пускай укомплектует группами захвата. Оставшиеся две с торпедами должны будут готовы атаковать крейсер «Касаги», если он останется на плаву.

Дальше события помчались вскачь. Минут через десять к нам подлетел торпедный катер. В мыслях всегда его так называл, да и вслух в последнее время. Наша шхуна продолжала лежать в дрейфе, причем таким образом, чтобы корпус корабля закрывал для «Касаги» обзор с его кормы. Минут через пять к правому борту пришвартовалось еще два катера с абордажниками на борту. Командиры миноносок и старшие команд поднялись на шхуну.

С «Марселя» в захвате «Ангары» должны были участвовать пятнадцать человек под командованием боцмана Маслова. Этих ухарей собирали с Балтийской и Средиземноморской эскадр. Как ни странно, большинство из отобранных абордажников на «Рион» и «Марсель» имели казачьи корни. А с группой, размещенной на шхуне, в свое время пришлось даже мне поработать по тактике ведения боевых действий в ограниченном пространстве, коим являлись внутренние помещения корабля. Я в этом был отнюдь не специалист, но знания из будущего, да и подготовка офицера ГРУ позволяли создать хоть какую-то теорию и практику таких действий.

Общее количество абордажников, которые должны были захватить «Ангару», составляло сорок пять человек, или пятнадцать троек. Все они были вооружены парой пистолетов Браунинг М1900 и пистолетами-пулеметами специальными. Это был шестой вариант созданного еще три года назад пистолета-пулемета группой Мосин – Федоров – Токарев – Дегтярев. И он уже был более-менее похож на пистолет-пулемет Судаева.

К пистолетам-пулеметам у каждого бойца было по четыре запасных магазина на тридцать пять патронов, которые размещались в «лифчике» поверх пробкового спасательного жилета. Таким образом, огневая мощь каждого абордажника составляла четырнадцать пистолетных выстрелов и сто семьдесят пять, можно сказать, автоматных. Кроме того, у каждого из штурмовиков было по три светошумовые гранаты.

– Итак, по предварительным данным наблюдения за «Ангарой» имеем три потенциальные огневые точки. Здесь, здесь и здесь, – я указал карандашом на схеме нашего бывшего корабля места, где были замечены посты из двух-трех японских матросов с арисаками. – Плюс ориентировочно до тридцати человек в трюме и надстройках. Рубка и машинное захвачены и контролируется японцами. Боевая задача – высадиться на борт «Ангары» с торпедных катеров, зачистить судно, обыскать его, освободить экипаж, взять судно под контроль и сопроводить его до точки рандеву с нашими кораблями.

Собравшиеся в кают-компании офицеры и три боцмана внимательно слушали меня, бросая взгляды на листки со схемами, которые я быстро набросал.

– Первая стадия операции: после того как подорвется крейсер «Касаги», а «Ангара» ляжет в дрейф, два катера с противоположной от крейсера стороны подходят к госпитальному судну, и их абордажные команды, забросив кошки, поднимаются на судно. Третий катер, а в случае, если атаковать «Касаги» дополнительно не понадобится, то еще две миноноски прикрывают огнем из пулеметов подъем на борт этих абордажных команд, – я взял один из листков.

Посмотрев на схему машинного отделения, мысленно улыбнулся про себя: «Пикассо отдыхает».

– Вторая стадия операции – зачистка судна. Первая команда захватывает рубку, вторая команда – машинное отделение. Особое внимание уделить кингстонам. Здесь и здесь. Японцы могут попытаться затопить судно. Третья команда, поднявшись на борт, чистит каюты и трюм. Работаем волнами. Гранат светошумовых не жалеть. Японцев – тоже. Вспомните, как они расстреляли в воде экипаж «Варяга».

– Ваше высокоблагородие, так это правда? – вырвалось у одного из боцманов из команды «Риона».

– Правда, братец. Такая вот страшная правда. Поэтому хороший японец – мертвый японец. В первую очередь уничтожать офицеров и унтер-офицерский состав. От них можно ожидать чего угодно, – я сделал паузу, чтобы командиры катеров и групп захвата прониклись моими словами. – Для вашей поддержки по сигналу «Рион» быстро подойдет к «Ангаре» на два-три кабельтовых. Его артиллерия и пулеметы не допустят каких-либо действий со стороны тонущего крейсера и его экипажа. Вопросы?

– Что будем делать с экипажем «Касаги»? – задал вопрос один из командиров торпедных катеров.

– Все будет зависеть от того, как японцы поведут себя на «Ангаре». Расстреливать никого точно, господа, не будем, если они не будут строить из себя готовых биться до последнего самураев, шлюпок крейсера должно хватить для их спасения. А дальше пускай молятся своей Аматэрасу, – я замолчал, прикидывая, кого отправить из офицеров старшим с абордажными командами, но меня опередил Загудин.

– Господин полковник, а кто будет командовать абордажными командами? Разрешите мне?!

– Степан Васильевич, мы не можем лишиться такого замечательного ученого-ихтиолога, от которого сбегает японский офицер досмотровой команды…

Меня прервал смех офицеров, а боцманы старались оставаться серьезными, причем двоим было проще, так как они были не в курсе того, что произошло на «Марселе» некоторое время назад.

– Извините, Степан Васильевич, ни в коей мере не хотел вас обидеть, но старшим группы абордажников пойдет лейтенант Кириллов, тем более он проходил обучение в Аналитическом центре. Все, господа, времени не осталось от слова совсем. Приступаем к выполнению боевой задачи. Срочно передать приказ капитану второго ранга Колчаку по действиям еще двух миноносок.

Покинув кают-компанию, выбрались на палубу, и в этот момент с марса, где был расположен дальномерный пост, через рупор с небольшой задержкой прозвучало: «Есть подрыв первой мины. Есть подрыв второй мины. Третий взрыв!»

А потом все завертелось, как в калейдоскопе. Абордажная команда «Марселя» посыпалась вниз на торпедный катер, и буквально через пару минут три миноноски, обогнув корпус шхуны, пошли в сторону «Касаги» и «Ангары». Скорость держали в районе двадцати узлов, чтобы абордажники не вылетели за борт. Дождь продолжал сыпать мелкой моросью, а рябь на море увеличилась в размерах.

На куда большей скорости эти катера минут через пять-семь догнали еще две миноноски, которые потом рванули вперед к тонущему крейсеру. Надеюсь, что Александр Васильевич довел до их командиров предварительный план их действий. В принципе, все, что я рассказывал-приказывал в кают-компании, было одним из вариантов действий нашего сборного отряда при встрече с японцами. И все эти варианты отрабатывались в теории неоднократно.

Командиры миноносок не удержались и выпустили торпеды по и так бы затонувшему крейсеру. Хотя в этой атаке был свой резон. Наверняка кто-то из японцев спасется, а как говорится, запоминается последняя фраза. Соответственно, в потоплении «Касаги» будут винить торпедные катера, а тайну боевых пловцов удастся сохранить чуть дольше. Имеющиеся нестыковки пускай японцы объясняют как хотят, насколько им хватит фантазии.

Наблюдать за боем можно было только с дальномерного поста на марсе, откуда периодически шли доклады наблюдателя. Судя по ним, крейсер через несколько минут пойдет на дно. Все три абордажные группы высадились на «Ангару». Когда наблюдатель сообщил, что над госпитальным судном вновь взвился Андреевский стяг, на шхуне грянуло мощное «ура!».

«Рион» прикрыл отход от места боя «Ангары», вместе с ней направившись в нашу сторону. Мы же ждали назад нашу абордажную команду, чтобы следовать дальше.

– Господин полковник, разрешите доложить?

– Докладывайте, господин лейтенант.

Я, улыбаясь, смотрел на командира абордажной группы лейтенанта Кирилла Кирилловича Кириллова, Кириллова-третьего, или «три К». Экипированный, как и другие члены этой группы, с темными разводами то ли пороховой копоти и пота, то ли еще чего, лейтенант, все еще возбужденный от вброса адреналина в кровь, браво начал доклад:

– «Ангара» захвачена. Андреевский флаг вернули на положенное место. Экипаж и медицинский персонал освобожден. Потери среди всей группы: двое убитых и четверо раненых. В абордажной команде шхуны «Марсель» потерь нет, – в этот момент лейтенант изменился лицом. – На «Ангаре» было почти двести раненых наших матросов. Японцы больше пятидесяти тяжелораненых еще раньше просто выбросили за борт и убили капитана судна и двух врачей, которые попытались этому воспрепятствовать.

– Если бы знали об этом раньше, никого бы в живых не оставили, ваше высокоблагородие, – мрачно произнес боцман Маслов, старший нашей абордажной команды, который вместе со своими подчиненными успел по трапу подняться на палубу.

– Так… Маслов, веди команду в трюм переодеваться и принять душ. Потом чистите оружие и сдаете его в оружейку. Разбор операции и раздача слонов будут позже. А вас, господа офицеры, прошу пройти в кают-компанию, чтобы выслушать подробный доклад Кирилла Кирилловича. Судя по всему, он будет интересным.

Глава 12. Старый знакомый

– Господа, со слов первого помощника «Ангары» лейтенанта Василевского, семнадцатого августа у Чемульпо произошел бой между артурской эскадрой и японскими крейсерами, прикрывающими высадку десанта в этом порту. В результате этого боя японцы потеряли потопленными из отряда контр-адмирала Дэва крейсера второго ранга «Читосе», «Акаси», «Такасаго». Еще три крейсера противника из-за повреждений выбросились на берег. Самый быстроходный – «Есино» – сумел прорваться и уйти. Адмирал Дэва предположительно погиб. Мы в этом бою безвозвратно потеряли «Владимира Мономаха» и «Адмирала Корнилова»… – лейтенант Кириллов прервался, сделав глубокий вздох.

Этим немедленно воспользовался Кононов.

– Что значит в этом бою, Кирилл Кириллович?!

– Сегодня утром состоялось, а может быть, все еще идет морское сражение между нашими и японскими броненосцами. Его результатов Алексей Николаевич не знает. Видел, как у японцев тонул «Хацусэ» и опрокинулся наш «Сисой Великий». «Петропавловск», на котором держал штандарт вице-адмирал Скрыдлов, был избит так, что на него страшно было смотреть, да и остальным нашим кораблям досталось. «Ангара» осталась снимать раненых с крейсера «Боярин», который вышел из боя, потеряв управление и получив несколько попаданий ниже ватерлинии, но тонуть не собирался, – Кириллов вновь глубоко вздохнул. – Сражение постепенно ушло к горизонту, и в этот момент на наши корабли, лежащие в дрейфе, наскочила пара японских миноносцев, которые добили «Боярина», а потом вместе с подошедшим крейсером «Касаги» захватили «Ангару».

В кают-компании повисло напряженное молчание. Я же сидел и мысленно ох…, то есть офигевал от того, как события в этой русско-японской войне помчались вскачь. Сегодня только еще двадцать первое августа и шестой день войны, а за это время на море произошло уже столько событий: захват японцами Мозампо, прорыв «Варяга» и гибель с нашей помощью третьей японской эскадры в количестве семи кораблей. Сегодня «Касаги» отправили на дно и вернули Андреевский флаг на «Ангару».

Как оказалось, начальник эскадры Тихого океана вице-адмирал Скрыдлов также не сидел на месте и выполнил план действий артурской эскадры при начале войны с Японией.

По высочайше утвержденному приказу при высокой вероятности начала боевых действий, наши десять броненосцев в сопровождении девяти бронепалубников «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», «Адмирал Корнилов», «Боярин», «Паллада», «Диана», «Михаил Хохлов», «Аскольд» и «Новик» должны были выйти к Чемульпо, чтобы уничтожить транспорты с предполагаемым японским десантом и боевые корабли их сопровождения. Если их там не окажется, то навестить Такесики и Сасебо с возможностью застать японские эскадры на якорной стоянке.

Неоднократные штабные игры показали, что при обороне Порт-Артура его эскадра, оставаясь на внутреннем рейде, становилась прекрасной мишенью и мало чем могла реально помочь в обороне крепости. Поэтому и было принято секретное решение, что как только запахнет жареным, эскадра из броненосцев, крейсеров и истребителей выходит в море для поиска противника и принуждения его к генеральному сражению.

В общем, все, как говорил Степан Осипович, который адмирал Макаров: «Лучшая помощь своим судам есть нападение на чужие. Мое правило: если вы встретите слабейшее судно – нападайте; если равное себе – нападайте; и если сильнее себя – тоже нападайте».

Такую наступательную доктрину император утвердил, а для обороны Порт-Артура решили оставить миноносцы, торпедные катера, минзаги и две подводные лодки. Крепость должна была сама защитить себя своими орудиями, которых установили куда больше, чем раньше планировалось. Спасибо Вилли, черноморским запасам и Либаве. Да и гарнизон был куда больше, чем в моем прошлом-будущем.

– Кирилл Кириллович, а как «Ангара» в составе артурской эскадры оказалась? Она же только пятнадцатого числа из Мозампо ушла?! – задал вопрос Ризнич.

– Василевский сказал, что его наши истребители перехватили, когда он в Порт-Артур шел и пересекся с курсом эскадры.

– А что там по поводу наших раненых, которых за борт японцы повыбрасовали? – поинтересовался Кононов.

– Когда призовая команда из японцев поднялась на борт «Ангары», то их офицер под угрозой расстрела сразу же запретил продолжать спасательные работы. Всех тяжелораненых, которые были на палубе, японцы начали выбрасывать за борт. Командир «Ангары» капитан второго ранга Никольский попытался этому воспротивиться, так его японский офицер зарубил, а двух врачей и нескольких матросов, которые попытались остановить это зверство, штыками закололи. Потом еще и «Касаги» прошелся там, где на нескольких шлюпках и вплавь собрались моряки с затонувшего «Боярина», потопив многих из них. Господи, прими их грешные души! – лейтенант Кириллов истово перекрестился.

За ним в полном и каком-то напряженном молчании осенили себя крестным знамением остальные офицеры.

– Как сказал лейтенант Василевский, японцы так озверели из-за того, что пара наших кораблей во время боя прошла через место гибели их крейсера и не оказала помощи тонувшим японским матросам, а намотала их на винты, – между тем продолжил рассказ командир абордажной команды, захватившей «Ангару».

Я же, воспринимая рассказ Кириллова, как-то на подсознании, вспомнил, как в детстве смотрел замечательный фильм про оборону Севастополя во время Великой Отечественной войны, который назывался «Следую своим курсом».

Сюжет фильма незамысловатый. Экипажи двух эсминцев идут оказать помощь жителям осажденного Севастополя. Но в боевом походе гибнет от фашистской авиации эсминец «Дерзкий», а эсминец «Стремительный» прорвался в город, правда, не оказав помощи своим товарищам…

Помню, что был поражен кадрами из этого фильма, когда «Стремительный» проходит мимо находящихся в воде наших моряков из экипажа «Дерзкого» и солдат, два батальона которых этот корабль перевозил. И все, что наши сделали, – бросили за борт несколько спасательных кругов.

Именно этот фильм своим названием породил байку, что во флоте есть жуткий и зловещий сигнал: «Следую своим курсом». Ее хорошо потом еще пропиранил, то есть пропиарил, Бушков в своем романе «След Пираньи».

На самом деле в Международном своде сигналов есть набор «PI1» из двух флагов «Папа», «Индиа» и вымпела «Унаун», который означает: «Я сохраняю свой курс».

Хотя хрен редьки не слаще! Что следую своим курсом, что сохраняю свой курс. Как представлю, что оказался среди тех, кто остался жив во время боя, но в забортной воде. До берега хрен знает какое расстояние, да и где этот берег – не понятно. Хорошо, если водица не ледяная, в которой ты максимум протянешь пять-десять минут. А может, наоборот, плохо?! Мучиться будешь дольше, а смерть будет казаться все более и более желанной.

И тут совсем рядом проходит корабль! Свой корабль! И ничего не делает для спасения утопающих братьев! Хотя мог бы поднять на борт несколько десятков человек. Минуты, и он исчезает за низким горизонтом. С поверхности воды много не разглядишь, а на уходящей мачте два флага и вымпел, означающие: «Я сохраняю свой курс». Ибо командир корабля имеет приказ, который обязан выполнить. И идет корабль по головам живых и плавающим бескам мертвых. Нет ничего личного. Есть приказ следовать своим курсом. А за кормой уже только плавающие бескозырки в воде, где еще недавно виднелись и люди!

Жуть. Я нервно передернул плечами, представив такую картину. Ну, не моряк я! Чистый сухопутчик! Для меня море точно не родной дом. По мне, если погибать, то лучше на твердой поверхности. Еще раз передернув плечами, вернулся из мира грез в реальность.

В кают-компании шли бурные дебаты по поводу того, как надо поступать с экипажами затонувших кораблей противника, которые оказались в воде. Большинство офицеров склонялось к тому, что к морякам, оказавшимся без корабля, который был потоплен во время боя, необходимо применять нормы Женевской конвенции одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года, которые определяют охрану и облегчение участи больных и раненых воинов на войне. То есть спасать!

К настоящему времени, насколько я выяснил, в этом мире каких-либо других международных правовых актов, определяющих правила ведения боевых действий, положение раненых, больных, потерпевших кораблекрушение, гражданского населения во время войны, не было. Все зиждилось на негласных традициях. И то, что сегодня произошло, шло вразрез сложившимся устоям и вызывало негодование.

– И еще, господа! Представляете, среди санитаров «Ангары» оказались два японца-шпиона, – услышал я и вмешался в разговор.

– Кирилл Кириллович, большое спасибо за информацию. Господа офицеры, приступаем к выполнению своих непосредственных обязанностей. Анатолий Алексеевич, Иван Иванович, – обратился я к Кононову и Ризничу, – а вас я попрошу остаться.

Дождавшись, когда офицеры покинут кают-компанию, произнес:

– Господа, шхуне «Марсель» придется пропасть на морских просторах чуть раньше, чем мы планировали. Слишком мы засветились.

– И чью личину наденем, Тимофей Васильевич?

– Национального географического общества Североамериканских Соединенных Штатов. Думаю, его председатель господин Белл будет не против.

Офицеры весело усмехнулись. Наша шхуна имела несколько комплектов документов, наборов больших латунных букв для изменения названия судна. Конструкция корабля предусматривала установку фальштрубы, а также изменения в парусной оснастке, что позволяло с небольшой перекраской значительно изменять «внешность» корабля.

Нечаянная встреча с «Касаги» и необходимость выручать из плена «Ангару» привели к тому, что шхуна «погибнет» раньше срока. По плану это должно было произойти после атаки броненосцев типа «Маджестик» где-то в Аравийском море, например, на стоянке в порту города Бомбей, который англичане точно не пропустят во время перехода. И по предварительным расчетам и данным разведки, это произойдет через пару недель.

С учетом случившегося пришлось несколько изменить свой приказ. Шхуна «Марсель», как и планировалось, должна была проследовать в Бохайский пролив к островам уезда Пэнлай для встречи с судном, на котором доставят провизию, воду, уголь, мины и прочую мелочь, необходимую в дальнем походе. На месте стоянки «Марсель» заодно преобразится в «Олимпию» – судно Национального географического общества САСШ, а ее экипаж поменяет гражданство, документы и легенду.

«Рион» же сопроводит «Ангару» в Порт-Артур, где заодно дозаправится всем необходимым и уйдет потом вместе с «Олимпией» в «окрестности» Бомбея. После того как бойцы Кононова и отряд Колчака отработают по английским броненосцам, «Рион» вместе с торпедными катерами начнет пиратствовать на просторах Красного моря, закупорив для кораблей с грузом для Японии Суэцкий канал.

С одной стороны, это нарушение международных правил. С другой же – установившие их англичане сами их и нарушали. По соглашению между Великобританией и Японией лаймы должны были соблюдать нейтралитет и не имели права помогать ни одной из воюющих сторон. Но, по сообщениям секретной агентуры, более трехсот транспортов с военными грузами для Японии проследовали этим самым коротким морским путем только за последний год.

А я вспомнил, как в моем прошлом-будущем два парохода-крейсера «Смоленск» и «Петербург» в одна тысяча девятьсот четвертом году на два месяца закупорили узкое горлышко Красного моря и спровоцировали своими дерзкими налетами настоящую панику среди британских судовладельцев.

Ни одно торговое судно «владычицы морей» не чувствовало тогда себя в безопасности в этом районе. Цены на страховки полезли вверх, как ртуть в термометре, когда у больного высокая температура. Британская пресса, как обычно, подняла панику, а официальный Лондон потребовал у Петербурга срочно убрать крейсера на базы.

Вот в разговоре с Сандро я и поделился мыслями, как нагадить лаймам, если вдруг война. Тот как руководитель Главного управления торгового мореплавания и портов это дело одобрил. «Смоленск» стал «Рионом», а «Петербург» и «Херсон» после начала боевых действий должны были выйти из Севастополя, так же как и «Рион», имея фиктивные документы на груз угля, провизии и артиллерии для Владивостока, миновав под флагом Добровольного флота турецкие проливы и Суэцкий канал.

В Красном море оба крейсера должны будут установить на штатные места семь 120-миллиметровых и восемнадцать 37-миллиметровых орудий и поднять военно-морской флаг. После этого два рейдера должны будут приступить к поиску и досмотру нейтральных судов на предмет обнаружения недозволенного груза. А вскоре к ним должен будет присоединиться «Рион» с торпедными катерами. И будут они там резвиться отнюдь не два месяца.

* * *

– Разрешите, ваше превосходительство?

– Тимофей Васильевич, заходите! Рад, очень рад вас видеть вновь! – с этими словами генерал-лейтенант Стессель, начальник Артур-Цзиньчжоуского укрепленного района, вышел из-за стола и направился в мою сторону.

Еще по событиям под Тяньцзинем помнил, что Анатолий Михайлович любил показать свою радость и радушие, несмотря на остзейские корни, традиционным русским троекратным поцелуем, напоминая этим Леонида Ильича Брежнева, который, кажется, еще и не родился.

В общем, был троекратно облобызан, усажен за стол и подвергнут допросу по поводу последних событий с моим участием, начиная с отъезда из Санкт-Петербурга. Отвечая на заинтересованные вопросы генерала, прикидывал про себя, что Стессель совсем не похож на того генерала-предателя, каким его изобразил в своем романе «Порт-Артур» Степанов. Да и в Большой советской энциклопедии в моем времени об Анатолии Михайловиче было написано: «Несмотря на бездарность и трусость, будучи ловким и беспринципным карьеристом, сумел снискать благоволение царя и поддержку прессы, которая прославляла его как героя обороны. В декабре 1904 года, вопреки решению военного совета, сдал крепость японским войскам».

Только этот трус и бездарность во время русско-турецкой войны был добровольцем-офицером в болгарском ополчении, дружины которого пытались сдержать натиск наступающей к Шипке армии Сулейман-паши. Неоднократно водил своих подчиненных в штыки на турецких янычар. А в бою под Стара-Загорой именно его отряд фланговым ударом обратил турок в бегство.

Болгарское княжество наградило его за тот бой орденом «За храбрость» четвертой степени, а император Александр Второй пожаловал звание капитана и Станислава второй степени с мечами.

Под Тяньцзинем, когда я уже уехал, во время штурма города Стессель был ранен и контужен, но не покинул свой пост, продолжая руководить войсками. За этот бой был представлен к Георгию четвертой степени. Пруссаки наградили его орденом Красного орла второй степени, а японцы – орденом Восходящего солнца, также второй степени.

Когда Куропаткин поднял вопрос о назначении Стесселя начальником Артур-Цзиньчжоуского укрепленного района, ни у кого не возникло никаких возражений, так как слава генерала, взявшего Тяньцзинь, была у всех на слуху. Так же как и слава генерала Ренненкампфа за его беспримерный поход.

Кстати, Павел Карлович теперь командует Забайкальской казачьей дивизией, которая сейчас сосредотачивается почти в полном составе вокруг Харбина. Главнокомандующий Маньчжурского военного округа и морскими силами Тихого океана адмирал Алексеев по разработанным планам ведения боевых действий будет использовать подразделения этой дивизии для конных рейдов по тылам противника.

– Порадовали вы меня, Тимофей Васильевич! Даже как-то не верится, что ваш небольшой отряд смог потопить восемь кораблей противника, – Стессель встал из-за стола и, сходив к буфету, вернулся с бутылкой коньяка и двумя бокалами. – Это надо отметить.

Стоя опустошили бокалы. Когда вновь разместились за столом, я задал давно интересующий меня вопрос:

– Ваше превосходительство, об экипаже «Варяга» есть какие-нибудь известия?

– Из миссии в Мозампо сообщили, что спаслись мичманы Пышнов 2-й и Губонин да еще двадцать семь нижних чинов. Мичманы командовали паровыми катерами, с которых провели атаку самоходными минами по «Чин-Иену», а потом, согласно полученному приказу ушли к берегу, подобрав кого смогли. До суши добрались чудом из-за перегруза катеров. Где-то с час прождали на берегу в надежде, что кто-то еще доберется до берега. Видели расстрел наших моряков с миноносцев противника. Я об этом уже отписал адмиралу Алексееву. Потом ушли в Мозампо. Успели прийти в порт до его захвата японцами. Нашему представителю удалось посадить их на один из германских пароходов, находившихся в порту. Есть надежда скоро увидеть их в Порт-Артуре, но, вернее всего, их доставят до Циндао. Больше до миссии никто не добрался.

Генерал вновь поднялся со стула и налил в бокалы коньяка. Дождавшись, когда я поднимусь, произнес:

– За героический экипаж «Варяга». Вечная слава и память героям!

Хоть и не любитель я коньяка, но в этот раз обжигающая жидкость пролетела незаметно, а перед глазами вновь встала картина горящего русского корабля, который идет на прорыв.

Помянув моряков героического крейсера, вновь разместились за столом.

– Тимофей Васильевич, а как вам удается такие песни сочинять? «Варяг» поет уже весь Порт-Артур!

– Как-то само сложилось, ваше превосходительство. А как в крепости бой прошел? – быстро перевел я стрелки вопросом.

Песня «Варяг», действительно, разлетелась мгновенно. Еще на «Марселе» мичман Загудин, неплохо музицировавший, наложил на предоставленный текст ноты напетой мною мелодии. Потом была кают-компания крейсера «Рион», на который я перешел, чтобы быстрее добраться до Порт-Артура, где также исполнил эту песню. Только четыре часа, как пришли в порт, а когда шел к резиденции Стесселя от гостиницы, навстречу попался отряд матросов, которые маршировали и пели песню «Варяг». Причем очень хорошо пели. И когда успели выучить и от кого узнать?!

Не знаю, прав я или нет, но мне показалось, что в этом мире крейсер «Варяг» под командованием капитана первого ранга Руднева Всеволода Федоровича совершил подвиг куда более значимый, чем у Чемульпо в моем прошлом-будущем. Поэтому офицеры и моряки этого корабля, да и сам корабль, достойны, чтобы о них пели замечательную песню моего мира. Наверное, впервые мне не было стыдно за плагиат.

Эти мысли пролетели в голове буквально за мгновение, сам же я приготовился слушать рассказ о том, как встретил войну Порт-Артур из уст его самого главного начальника. Кое-какую информацию я уже успел получить за те четыре часа, что прошли с момента швартовки «Риона» у причала крепости.

Как оказалось, поздним вечером четырнадцатого августа от адмирала Алексеева пришла шифрованная телеграмма, предписывающая ознакомиться с содержимым пакета номер один и дальше действовать по утвержденному плану. Вскрытие этого пакета означало начало войны с Японией.

Чуть позже Стессель узнал, что утром четырнадцатого августа переговоры между премьер-министром Японии Ито Хиробуми и императором Николаем II закончились, можно сказать, не начавшись. После чего японская делегация покинула столицу. Хотя официального манифеста об объявлении войны от японского правительства не поступило, всем стало понятно, что это война.

В девятнадцатом веке из употребления как-то вышли особые акты объявления войны, хотя продолжалась традиция прерывания дипломатических отношений между государствами перед войной. Впервые здесь узнал, что российское правительство не посылало в 1877 году формального объявления войны султану, ограничившись сообщением Порте через своего поверенного в делах, что дипломатические отношения между Россией и Турцией прерваны.

В общем, Анатолий Михайлович вскрыл пакет, объявил Артур-Цзиньчжоуский укрепленный район на военном положении и боевую тревогу для всех подразделений. Тут же начались эвакуация мирного населения и принудительное выселение из крепости японцев, корейцев и китайцев.

– Это было какое-то натуральное переселение народов, Тимофей Васильевич. На вокзале чуть ли не пять вагонов офицерских жен с детьми, не хотевших уезжать. Крики, слезы! Хорошо, что моя супруга быстро всех взяла в оборот. Вера Алексеевна, когда надо, может быть очень жесткой. Н-да! – Стессель как-то грустно усмехнулся. – В общем, к обеду пятнадцатого августа в Харбин было отправлено пять составов и вывезено большинство гражданских лиц. Японцев посадили на их же пароходы и отправили на родину. Корейцев и китайцев, но не всех, выпроводили за территорию крепости. А все подразделения заняли свои места согласно боевым расчетам.

Генерал вновь поднялся из-за стола и, забрав бутылку и бокалы, отнес их в буфет.

– Давайте, Тимофей Васильевич, пройдемте в зал для совещаний. Там большая карта укрепрайона с прибрежными водами. С ее помощью будет проще рассказать и показать, как Порт-Артур выдержал первый бой.

Возражать генералу я по определению не мог, и пока шли до требуемого помещения, Анатолий Михайлович рассказал, как ему повезло с командиром Седьмой Восточно-Сибирской стрелковой бригады генералом Кондратенко, который, будучи назначенным исполнять еще и обязанности начальника сухопутной обороны, за полгода сделал для создания линий обороны больше, чем они смогли до этого за год.

Я же, слушая генерала, довольно подумал о том, что тему с Кодратенко протолкнул у Ники вовремя. Насколько помнил, на Седьмую бригаду, которая с началом военных действий развернулась в дивизию, Романа Исидоровича назначили в моем прошлом-будущем в конце одна тысяча девятьсот четвертого года. После тесного обложения противником крепости Кондратенко был назначен Стесселем начальником сухопутной обороны. И как выяснилось, Анатолий Михайлович был прав. Кондратенко на этом посту оказался на своем месте. Офицер Генерального штаба и инженер с высшей подготовкой, имевший знания и обладавший большой инициативой, Кондратенко стал истинным руководителем и душой обороны Порт-Артура.

Многие считали, что только его гибель привела к сдаче Порт-Артура. Хотя это не так. Еще после сентябрьского штурма Роман Исидорович понял, что крепость поддержки от Куропаткина не получит и в этом случае рано или поздно падет, Порт-Артурская эскадра погибнет и война будет проиграна.

Генерал написал по этому поводу письмо Стесселю: «В настоящее время, пока Порт-Артур держится, наши неудачи на других театрах войны нельзя еще считать особенно унизительными. Но если к этим неудачам присоединится потеря Артура и находящегося здесь флота, то, в сущности, кампания безвозвратно проиграна и наш военный неуспех принимает унизительные для нашего государственного достоинства размеры. Рассчитывать на своевременную выручку Порт-Артура нашей армией или флотом едва ли возможно.

Единственным почетным выходом из такого положения является поэтому заключение теперь, до падения Порт-Артура, мирных условий, которые, несомненно, можно (до падения Артура) установить не унизительные для народного самолюбия.

Очень вероятно, что государю доносят о событиях, освещая их несколько вразрез с действительностью… Посему… не признаете ли, ваше превосходительство, возможным шифрованною телеграммою на имя его величества донести об истинном положении дел здесь, на Дальнем Востоке»[8].

И это было написано восемнадцатого сентября, за три с половиной месяца до сдачи крепости тем человеком, которого в советской историографии считали основным вдохновителем обороны Порт-Артура. Он погиб, и все рухнуло. На самом деле все было не совсем так.

Тем не менее такой грамотный офицер для обороны крепости был нужен. По своим связям еще год назад выяснил, что генерал-майор Кондратенко исполняет должность начальника штаба Приамурского военного округа, а заодно временно исполняет и должность окружного генерал-квартирмейстера. Быстренько сляпанное личное дело с упором на нужные моменты, ознакомление с ним Николая II, и семь месяцев назад Роман Исидорович приступил к возведению крепостных оборонительных сооружений, и так шедших с опережением графика.

В этот момент мы вошли в зал для совещаний, который гудел как растревоженный улей. Послышалась команда: «Господа офицеры!» Около дюжины офицеров в чинах от капитана до полковника вытянулись во фрунт, но Стессель, махнув рукой, показал, чтобы все продолжали заниматься своими делами, а меня подвел к масштабной карте на стене размером где-то два на четыре метра с нанесенной обстановкой.

Около нее как раз крутились два капитана, нанося какие-то знаки.

– Прошу, Тимофей Васильевич! Посмотрите, какая красота! Как много удалось сделать!

Глава 13. Порт-Артур

Я смотрел на карту и понимал радость генерала. Объем работы был выполнен колоссальный. Из Артура действительно сделали и порт, и крепость, и базу для Тихоокеанского флота, который теперь мог постоянно держать под ударами Корейский и Печилийский заливы – важнейшие операционные линии японских армий в случае их переброски в Маньчжурию.

Пока Стессель знакомил меня с обстановкой, я поражался тому, как много можно сделать за короткий срок с минимальной механизацией труда. За два с небольшим года, а точнее за последние полтора года, расширен и углублен внутренний рейд. Теперь большие корабли могли выходить и возвращаться в гавань в любое время, а не только во время прилива и при помощи буксиров.

Много сделано по устройству адмиралтейства. Почти достроен сухой док, восстановлен и расширен судоремонтный завод, построен эллинг для сборки миноносцев и торпедных катеров, сооружен мол для внешнего рейда, облагорожена портовая территория.

По всему этому Анатолий Михайлович прошел вскользь и, наконец, приступил к описанию сухопутной обороны крепости. По его словам получалось, что, несмотря на возражения Куропаткина, государь настоял на возвращении к строительству генерала Кононовича-Горбатского, так как полковник Величко, чей проект утвердили, «отличается патологической склонностью к сокращению линии фортификационных обводов крепостей в ущерб их обороноспособности, проектируя строительство фортов в более низких местах ввиду господствующих высот, которые оставляет не занятыми к большой радости неприятеля».

«Интересно, а кого Стессель цитирует? Не мои ли слова, сказанные императору», – подумал я, слушая генерала, который с удовольствием иронизировал по поводу Величко.

В отличие от полковника, генерал Кононович-Горбатский понимал, что ввиду отдаленности Порт-Артура сообщение с Россией морским путем может быть прервано в первые же дни войны, а помощь с суши может быть оказана лишь четыре-шесть месяцев спустя.

Поэтому комиссия под его председательством указала на необходимость иметь крепость с солидным крепостным сооружением и с сильным гарнизоном, который мог бы выдержать продолжительную осаду превосходящих сил противника.

Проект генерала предусматривал постройку и вооружение двадцати пяти морских батарей и оборонительных сооружений сухопутного фронта, линия которого должна была проходить по высотам Сяогушань, Дагушань, Угловая, Высокая и Соляная.

Выгодные условия местности на дальних подступах, где имелся ряд естественных позиций, при устройстве на которых даже полевых сооружений и установке необходимого количества артиллерии можно было нанести противнику значительные потери и облегчить оборону крепости.

Также этот проект предусматривал, что при защите Порт-Артура с суши главное внимание должно быть обращено на бухту Талиенван[9], порт Дальний и Цзиньчжоуский перешеек. Создав там прочную оборону, можно было бы отказаться от сооружений обширной сухопутной крепости в Порт-Артуре и ограничиться постройкой лишь ряда долговременных сооружений на командных высотах.

Для вооружения укреплений и батарей приморского и сухопутного фронтов предполагалось доставить почти шестьсот пушек и пятьдесят мортир, обслуживание которых должно было производиться батальонами крепостной артиллерии. Гарнизон крепости должен был состоять из двадцати пехотных батальонов.

Указка генерала мелькала по карте, и Стессель со знанием дела рассказывал о состоянии морских батарей, которых успели возвести двадцать одну из двадцати пяти, оседлав на дальних подступах основные высоты. Потом Анатолий Михайлович перешел на сухопутные оборонительные сооружения и рассказал о некотором казусе, произошедшем во время их строительства.

– Представляете, Тимофей Васильевич, постановлением Аргкома было предписано использовать трофейные китайские пушки для обороны Ляодунского полуострова, а именно для вооружения «позиции-заставы» на перешейке Цзинь-Чжоу и у города Дальнего. Всего пятьдесят девять орудий из военной добычи производства Круппа, из них шесть двенадцатидюймовок, пять десятидюймовок и восемь шестидюймовок, остальные пехотные восьмидесятисемимиллиметровки. Все со снарядами, не меньше, чем по сто пятьдесят выстрелов на ствол, – Стессель весело усмехнулся. – Так вот, бюрократы из ГАУ не захотели заниматься этими китайскими орудиями и начали волокиту по принятию трофейного оружия на вооружение крепости.

– И каким образом? – заинтересованно спросил я, хотя эту историю знал великолепно и даже принял в тех событиях непосредственное участие.

– Мне пришло указание, что надо по одному китайскому орудию каждой калибра доставить на Главный артиллерийский полигон под Петербург, испытать там, составить технические описания, таблицы стрельбы и всякое такое и только после этого ставить на укрепления. Вы представляете?

– Да… Представляю, в какую сумму обошлась бы доставка четырех орудий из Порт-Артура в Петербург на Охту! А сколько бы времени они испытывали?

– Семь орудий, Тимофей Васильевич. Там в крупном калибре разной конструкции пушки были. А ведь куда проще и дешевле было откомандировать специалистов ГАП в Порт-Артур и на месте провести испытания орудий. Или запросить фирму Круппа, где ни одно орудие не уходит с завода без тщательных испытаний и описания.

– И чем все закончилось, ваше превосходительство?

– Да Роман Исидорович с моего разрешения как начальник сухопутной обороны взял и написал письмо о сложившейся ситуации на имя генерал-фельдцейхмейстера великого князя Михаила Николаевича. Мы даже не ожидали такой реакции на него. Шесть охтинских героев-бюрократов с понижением в звании теперь оборудуют огневые позиции на перешейке, – Стессель, как кот, объевшийся сметаны, довольно улыбнулся, разглаживая усы. – Да, что-то изменилось в нашем Отечестве, Тимофей Васильевич! И, слава богу, в лучшую сторону. Господи, дай государю императору сил и дальше так же править!

– Согласен с вами, ваше превосходительство, – поддакнул я, вспоминая, в каком праведном гневе был великий князь Сергей Михайлович, который, можно сказать, с подачи императора неофициально исполнял обязанности своего отца на посту генерал-фельдцейхмейстера.

Так уж случилось, что я был с докладом у Николая, когда к нему ворвался братец Сергей, начал поносить зажравшихся бюрократов ГАУ и требовать жестких мер к ним, вплоть до уголовного преследования по статье «Саботаж». И как пример привел весь этот маразм, связанный с трофейными пушками.

Я тогда слушал перлы в исполнении великого князя, а про себя думал о том, что умный Сережа красиво обкладывает своего главного конкурента на пост генерал-фельдцейхмейстера – генерал-лейтенанта Михаила Егоровича Альтфатера, который с июля одна тысяча восемьсот девяносто девятого года занимает должность товарища генерал-фельдцейхмейстера и отвечает за работу ГАУ.

Надо сказать, Сергей Михайлович, бросая очередной кирпич в огород Альтфатера, уже докладывал государю о задержке снабжения частей скорострельными орудиями, о практически полном отсутствии горных пушек. Упоминал о несовершенстве трубок, воспламеняющих разрывной заряд в снаряде, что не позволяло стрелять через головы пехоты без серьезного риска поражения своих. К этому надо еще прибавить, что такие важные издания, как «Краткое наставление для службы при трехдюймовой скорострельной пушке», «Краткое наставление для обращения с трехлинейным автоматическим пулеметом системы Максима», описание этого пулемета, а также новые правила стрельбы для артиллерии с закрытых позиций, несмотря на все усилия великого князя, тогда еще не были напечатаны и не были разосланы по частям.

Этот ли случай стал последней каплей терпения у Николая, или Сергей Михайлович удачно так под общее настроение государя зашел, но в этот раз император назначил комиссию по расследованию сознательного неисполнения сотрудниками ГАУ своих определенных обязанностей или умышленно небрежного их исполнения со специальной целью ослабления царской власти и деятельности государственного аппарата. Эту комиссию, естественно, возглавил великий князь.

Так что шесть офицеров ГАУ, которые приехали служить в Порт-Артур с понижением в звании и должности, очень легко отделались. Если в Маньчжурии и в Порт-Артуре возникнут проблемы из-за вооружения, боюсь, не только генерал-лейтенант Альтфатер попрощается со своей должностью в самом хорошем случае. Специально не узнавал, но дело товарищу генерал-фельдцейхмейстера и верхушке ГАУ Сергей Михайлович «шил» будто бы с пролетарской, а не аристократической ненавистью.

Борьба за власть! Чего уж там. Братья Михайловичи, войдя в ближний круг императора, подминали под себя как катком те направления деятельности, которые курировать их поставил Николай. Сандро – флот, Сергей – артиллерию. Хорошо, что пока все их действия были направлены в нужное императору и Отечеству русло.

Я немного отвлекся на воспоминания, и часть монолога Стесселя прошла мимо меня. Как понял, Анатолий Михайлович заканчивал краткий экскурс по сухопутной обороне.

– Таким образом, Тимофей Васильевич, на начало войны готовность к боевым действиям оборонительных сооружений крепости составляет почти восемьдесят пять процентов по морским батареям и около семидесяти по полевым сооружениям. Слишком большой объем строительства был. По проекту на такой объем выполненных работ мы только через восемь месяцев выйти должны были. Спасибо генералу Кондратенко, если бы не он и его неуемная энергия, таких бы результатов и близко не было. Я императору еще месяц назад направил представление на Романа Исидоровича на Святого Владимира третьей степени. Пока что-то тишина. Но надеюсь, после доклада о нашем первом бое награда генералу Кондратенко будет, и не только ему, – Стессель постучал указкой по карте, а его усы как-то воинственно распушились. – Вот здесь вот их флагманская «Микаса» получила первое попадание с батареи Электрического утеса.

Я посмотрел на карту и подумал про себя, что адмирал Того напрасно так близко подошел к берегу.

– Если рассказывать по порядку, то пятнадцатого августа вечером наша эскадра под командованием вице-адмирала Скрыдлова вышла с внутреннего рейда и в ночь ушла к Чемульпо.

– Ваше превосходительство, а японцев и лиц, подозреваемых в шпионаже, к этому времени уже выслали из крепости? – не сдержался я и задал вопрос.

– Капитан Едрихин Алексей Ефимович – начальник контрразведки в Порт-Артуре. Вы о нем, я думаю, слышали. Он еще четырнадцатого начал аресты лиц, к которым можно было применить статьи уложения о наказании в условиях военного времени. Остальных на пароходах отправили до полудня пятнадцатого. Так что, когда эскадра уходила, чужие глаза если и были, то не смогли передать информацию об эскадре. Это подтвердили последующие события и показания плененного японского офицера с потопленного миноносца, – несколько раздраженно ответил Стессель.

– Извините за вопрос, ваше превосходительство, – произнес я, склонив голову.

– Хм-м-м… Продолжу. Как рассказал японский офицер, Соединенный флот вышел из Сасебо тринадцатого августа, за сутки до того, как были прерваны переговоры между государем и японским премьер-министром. В его авангарде шел отряд быстроходных крейсеров и миноносцы, вслед за ними – броненосные крейсера и броненосцы.

«Видимо, партия войны в Японии окончательно победила и поставила премьера Ито перед совершившимся фактом – началом боевых действий против России, и тому осталось только изобразить хорошую мину при плохой игре. Интересно, о чем они разговаривали с Ники четырнадцатого. Мы-то придумывали, как спровоцировать начало войны, целую операцию разработали, а тут раз – и все. Дело сделали за нас», – успел подумать я, продолжая слушать генерала.

– Четырнадцатого августа отряд адмирала Дэва, состоящий из семи крейсеров, восьми миноносцев и пяти транспортов с войсками, отделился и повернул в Чемульпо, остальные силы флота продолжали идти к берегам Квантуна, – Стессель говорил размеренно и спокойным голосом, будто читал лекцию. – К вечеру пятнадцатого августа эскадра адмирала Того встала на якорь у острова Роунд. Это в сорока с небольшим милях от Порт-Артура.

Тут Анатолий Михайлович прервался, задумчиво разгладил указательным пальцем усы и продолжил:

– Опять же, со слов японского офицера у острова эскадру ждал пароход под английским флагом, с которого на «Микасу» было переправлено несколько человек, предполагаю, с докладом о диспозиции нашей эскадры и состоянии дел на береговых батареях. В шесть вечера Того поднял сигнал миноносцам о выходе на операцию. Десять миноносцев пошли к Порт-Артуру, восемь – в Талиенван. Главные силы японцев взяли курс на крепость.

«И каким образом адмирал Того планировал атаковать миноносцами наши корабли на внутреннем рейде?! Он что, не знает о батареях на Электрическом утесе и Тигровом Хвосте?..» – подумал я, услышав о таком решении.

* * *

– Ваше высокоблагородие, ваше высокоблагородие, просыпайтесь! Японцы идут!

– Ермолаич, какие ночью японцы, мать твою?! Сколько времени?

– Два часа ночи, вашвысокородие. С наблюдательного пункта на горе Сяогушань позвонили. В море видны искры ориентировочно десяти кораблей. Вернее всего японских эскадренных миноносцев. Идут на пяти-шести узлах тремя дивизионами. До зоны поражения нашей батареи им минут десять-пятнадцать хода.

– Ермолаич, банник в твою десятидюймовую задницу и два раза провернуть, бегом объявляй тревогу, – взлетев с кровати и начав быстро одеваться, скомандовал командир береговой батареи № 15 Электрического утеса капитан Жуковский.

Буквально через минуту раздался звук трубы, поднимающий личный состав береговой батареи по тревоге. Когда через пять минут командир вышел на плац перед казармой, его встречал монолитный строй бойцов и офицеров. Получив от своего заместителя доклад, что батарея по тревоге построена, Жуковский вызвал к себе офицеров и довел до них обстановку. Поручив заму продублировать эту информацию на батареи номер девять и десять на Тигровом Хвосте, а также на восемнадцатую, располагающуюся на мысе Плоский, отдал приказ личному составу занять места по боевому расписанию.

Перед тем как пройти на командный пункт, Жуковский не выдержал и, подойдя к одной из десятидюймовок, ласково погладил ее. Это было новое 254-миллиметровое орудие образца 1895 года на улучшенных лафетах Дурляхера, с броневым навесом и поворотным цепным механизмом, который допускал круговой обстрел. Новый лафет увеличил угол вертикального наведения с пятнадцати градусов до тридцати, что позволило повысить дальность стрельбы из орудия до семнадцати верст.

Первоначальный угол вертикальной наводки от –5 до +15 градусов был определен не конструктивной необходимостью, а указанием генералов из ГАУ, дабы пресечь любые попытки стрельбы на большие дистанции. Во Всеподданейшем отчете по военному ведомству за 1895 год была изумительная фраза: «…так как стрелять из десятидюймовой пушки далее десяти верст не представляется надобности».

Жуковский усмехнулся про себя, наслушавшись всяких баек об офицерах и генералитете ГАУ и ГАП, он иногда думал, что чем выше звание, тем, мягко говоря, глупее становился чиновник в погонах. Это надо же додуматься, дальше десяти верст стрелять не потребуется. А у японских броненосцев по четыре двенадцатидюймовки на борту, и дальность стрельбы из них до тринадцати верст.

Если бы эскадра ушла, как сейчас, то чем бы мы ответили с десятью верстами?! Да ничем! Встали бы японцы в дрейф напротив крепости в одиннадцати верстах и давай кидать нам двадцатипудовые гостинцы по двенадцать штук в минуту. Точность пускай была бы не очень, но Порт-Артур большой, а япошки не особо бы и торопились. И здесь точно бы сработал закон больших чисел: чем больше бы прилетело в крепость снарядов, тем больше было бы критических попаданий.

Зато теперь на Электрическом утесе батарея из четырех десятидюймовок, бьющих на семнадцать верст, и две 57-миллиметровые пристрелочные скорострелки для ближнего боя. Дальномерные посты на горе Сяогушань и на Золотой горе, с прямой телефонной связью, и, самое главное, к стальным и чугунным бронебойным снарядам месяц назад прибавилось по полному боекомплекту на орудие фугасных снарядов с нормальными трубками. Так что миноносцам теперь придется туго, да и крейсерам с броненосцами достанется.

Кроме того, на батарее установили девяностосантиметровый прожектор, который добивает до шести верст. Такие же стоят еще на двух батареях на Тигровом Хвосте и на мысе Плоский.

Вообще, по штату для крепости Порт-Артур положено только десять десятидюймовок, но государь своей рукой исправил на шестнадцать. Говорят, Обуховский завод круглосуточно работал, чтобы выполнить этот заказ. Зато теперь в крепости имеется мощный кулак из четырех батарей главного калибра, перекрывающий приличный участок моря, через который можно подойти к Порт-Артуру.

Но вернемся к прожекторам, которые сегодня ночью станут большой подмогой. Каждому из них, а кроме батарейных есть еще на высоте Лаотешань, горе Золотой и рядом с маяком, определен сектор освещения плеса. В этом секторе прожекторист ведет луч с крайнего правого в крайнее левое положение, освещая близлежащее к себе водное пространство. Затем он придает конструкции небольшой угол возвышения и освещает, но уже слева направо, следующую водную полосу и так до предела действия прожектора. Если один из прожекторов освещает цель, ее начинают освещать и другие. Также прожектористы батарей № 9 и 15 ставят световую завесу перед входом в гавань Порт-Артура.

Эти мысли пронеслись в голове Жуковского, пока он дошел до командного пункта, где сразу склонился над таблицей и листками бумаги с расчетами для стрельбы по заданным квадратам. Зазвонил телефон, и, получив обновленные данные с дальномерного поста с Золотой горы, капитан, сверившись с таблицей, отдал приказ:

– Первое орудие, основное направление, правее 1-23. Дальность 10 825. Четвертое орудие, направление – левее восемнадцать. Дальность – меньше четыре деления. Уровень 29-05. Фугасными снарядами, огонь!

Посыльные выбежали наружу, чтобы продублировать приказ командирам орудий.

– Начнем, помолясь! Сухонин, передай на дальномеры, наблюдать стрельбу фугасом и немедленный доклад, – капитан Жуковский хищно улыбнулся.

* * *

– Батареи Тигрового Хвоста и Электрического утеса накрыли японские миноносцы еще на подходе к минным постановкам. Один потопили, два повредили так, что те потеряли ход. Их потом «Бесстрашный» с «Расторопным» добили. Остальные развернулись и ушли. Таким образом, первый дивизион японских истребителей под командованием капитана первого ранга Асаи потерял, со слов выловленного из воды лейтенанта Исиды, три корабля: «Оборо», «Сиракумо» и «Касуми». Эскадренные миноносцы японцев, которые должны были атаковать российские корабли в заливе Даляньвань, остались без целей, так как на рейде Дальнего стояли только два нейтральных судна, заполненных японскими беженцами с Квантуна, – Стессель хитро улыбнулся. – Представляете, Тимофей Васильевич, один из японцев, по-видимому, принял британский пароход за наш минный заградитель и атаковал его. Жаль – промахнулся.

– Действительно, жаль, ваше превосходительство, можно было бы шумиху в газетах поднять. Японцы топят суда нейтралов с японцами на борту.

– Кто наши газеты кроме нас самих читать будет. Вот если бы мы нейтралов с японцами потопили, то об этом бы писали все газеты мира.

– Боюсь, что вы правы, ваше превосходительство. Значит, ночная атака японских истребителей закончилась для них только потерей трех миноносцев? – задал я вопрос генералу, чтобы вернуть его к рассказу о нападении японцев на крепость.

– Может быть, и больше. С постов и батарей сообщали о повреждении пяти истребителей, но подтверждена гибель только трех эскадренных миноносцев противника. А утром к Порт-Артуру подошел японский флот.

Из дальнейшего рассказа Стесселя сложилась следующая картина атаки адмирала Того на крепость. Противник был обнаружен в девять часов семь минут. Японские корабли количеством в шестнадцать вымпелов шли полным ходом, давая шестнадцать узлов, в кильватерной колонне, имея в голове броненосцы. С дистанции около сорока кабельтовых броненосцы открыли огонь. Наши батареи с Тигрового Хвоста и Электрического утеса начали пристрелку раньше. Почти сразу пошли попадания.

Поняв тактическую невыгодность своего положения и, видимо, убедившись, что русской эскадры в Порт-Артуре нет, Того почти сразу начал менять курс, чтобы уйти в море. Но до того как ему это удалось, за двадцать минут успел нахвататься гостинцев.

По докладам с дальномерных постов у флагманского броненосца «Микаса», двумя крупнокалиберными снарядами была разрушена часть кормового мостика, срезана грот-мачта и сбит боевой флаг корабля. Последнее событие вызвало ликование в крепости.

У шедшего за флагманом броненосца «Фудзи» оказались простреленными труба и дымовой кожух, поврежден корпус. В броненосец «Хацусэ» также прилетело несколько снарядов. Досталось и другим кораблям, но больше всего не повезло «Наниве». Этот корабль войдет в историю как первый корабль, потопленный русской подводной лодкой.

* * *

– Михаил Николаевич, идут, но дальше, чем мы рассчитывали, – произнес мичман Дудоров.

Капитан первого ранга Беклемишев отодвинул своего помощника от перископа и приник к окуляру, рассматривая кильватерную колонну японских кораблей, которая, дымя тушимыми пожарами на борту, уходила от Порт-Артура.

Подводная лодка «Касатка» – улучшенная модель «Дельфина» – вместе со своей напарницей «Белухой» была на боевом дежурстве в заливе Лаотяншань на предполагаемом пути отхода японской эскадры.

Эти подводные лодки водоизмещением в сто двадцать тонн имели длину двадцать метров, а диаметр – четыре метра. Скорость надводного хода достигала десяти узлов, подводного – шесть узлов. Дальность плавания экономическим ходом была соответственно четыреста и шестьдесят миль. При этом мощности электромоторов и батарей хватало и для варки свежей пищи, вентиляции и освещения в течение четырех суток.

Также было отмечено, что возможность подводного плавания при скорости шесть узлов у этих лодок обеспечивается с точностью до одного фута, а скорость по поверхности в десять узлов держится уверенно. Рабочая глубина погружения – пятьдесят метров. Вооружение состояло из двух минных аппаратов Джевецкого калибра четыреста пятьдесят семь миллиметров. Боекомплект насчитывал четыре торпеды. Экипаж имел возможность самостоятельно перезарядить торпедные аппараты в надводном положении и на спокойной волне.

А также эти лодки были оборудованы гидрофонами, которые позволяли уверенно поддерживать связь между собой до одной мили. Нашелся на Балтийском судостроительном заводе инженер Роберт Густавович Ниренберг, мечтавший создать передающую станцию для беспроводного (гидрофонического) телеграфирования через воду. После того как его изыскания были проанализированы в Аналитическом центре, хватило нескольких подсказок, чтобы на подводных лодках появилась пара экспериментальных станций.

Оторвавшись от окуляра, Беклемишев быстро посмотрел на приборы, показывающие глубину и скорость хода лодки под водой, передвинул телеграф в машинное отделение на электромотор «Полный вперед», а рулевым – погружение на три сажени и на двадцать градусов вправо, скомандовал:

– Петр Васильевич, передайте на «Белуху» погрузиться на три сажени, поворот на двадцать градусов и полный вперед.

– Хотите перехватить броненосцы, Михаил Николаевич?

– Кого успеем, кого успеем. Секундочку.

Беклемишев склонился над листком бумаги и стал что-то быстро считать столбиком.

– Через десять минут стоп машина и всплытие на перископную глубину. Теперь пока все, – с этими словами командир подводной лодки и всего небольшого соединения взял стакан в серебряном подстаканнике и сделал глоток уже остывшего кофе. Приготовленный под водой на электрической кухне, он казался особенно вкусным даже холодным.

Не отрывая взгляда от глубомера и жироскопа, который пришлось пустить в ход взамен обыкновенного компаса, так как действие последнего при погружении лодки становится очень неправильным на том основании, что магнитная стрелка под водой теряет свои свойства, Беклемишев раздумывал о том, как его судьба изменилась за последние три года.

Кто же знал, что его участие в комиссии по разработке проекта первой российской подводной лодки приведет к тому, что он станет «русским капитаном Немо», а его друг Ваня Бубнов, плюнув на все, добьется, выйдя на императора, возможности стать командиром «Белухи», чтобы испытать их детище во время боевых действий. И это с должности начальника кораблестроительной чертежной Морского технического комитета. Но одно дело – чертежи, а другое дело – практика. Если останемся живы, то следующий проект подводной лодки будет просто великолепным.

Откинув крышку часов, Беклемишев перевел телеграф в машинное отделение на «Стоп машина», а рули – на всплытие. Теперь наступал самый ответственный момент – аккуратно вынырнуть под перископ. В противном случае появлялась возможность быть обнаруженным, а дальше хватит одного снаряда.

Многочисленные тренировки сделали свое дело. В перископе открылся вид на кильватерную колонну японских кораблей.

– Вот кто будет нашим призом, – тихо прошептал Беклемишев, рассматривая крейсер «Наниву».

Склонившись над листом бумаги, командир подлодки быстро произвел расчеты.

– Минные аппараты, товсь! Приготовиться к быстрому погружению! Начинаю отчет! Пять, четыре, три, два, один! Первый аппарат, пли! Второй, пли! Погружение на десять сажень! Полный ход, – с этими словами Беклемишев рванул телеграфы рулей, заставляя лодку нырнуть и начать поворот от кораблей противника.

– Михаил Николаевич, сколько минам идти? – поинтересовался Дудоров, не отрывая взгляда от секундной стрелки на своих часах.

– Секунд семьдесят. С шести-семи кабельтовых пуски сделали. Считай, пистолетная дистанция. Все! Тишина на корабле!

Подводная лодка затихла, слышна была только почти бесшумная работа электромотора. На семьдесят второй секунде раздался первый взрыв, а через пять секунд, второй.

«Это уже не наша мина. Иван Григорьевич тоже не промахнулся. Интересно, он по „Наниве“ или по кому-то другому стрелял? Хотя какая разница! С боевым крещением», – слушая крики «ура», подумал про себя Беклемишев, а его губы расплылись в довольной улыбке.

Глава 14. Еще один знакомый

Разговор со Стесселем о первом бое крепости с японской эскадрой закончился в кабинете генерала, где Анатолий Михайлович вновь достал бутылку коньяка и бокалы.

Выпить действительно было за что: удачная операция группы Кононов – Колчак, которая привела к гибели броненосного крейсера и шести бронепалубников. Конечно, роль «Варяга» в том бою не должна быть забыта, но если бы Руднев не вышел на полчаса раньше, возможно, мы наш самый быстроходный крейсер не потеряли бы. Но об этом я Стесселю говорить не стал. Российской империи нужны герои, и «Варяг» на это подходил лучше всего.

Следующим поводом было «утопление» «Касаги» и возвращение «Ангары» под Андреевский стяг, но за это, как и за первый повод, мы уже с генералом выпили ранее. Так что бокалы подняли за успех крепостной артиллерии и удачные действия моряков, благодаря чему японцы потеряли три истребителя. Ну и, конечно, за первую победу русских подводников. Кто из них потопил «Наниву», вряд ли выяснишь, поэтому Стессель представил к наградам оба экипажа.

Успех первых боевых действий с Японией, можно сказать, был оглушительным. Теперь оставалось дождаться нашей эскадры, чтобы убедиться в том, что Объединенный японский флот перестал существовать как мощная боевая единица. В бою под Чемульпо, по предварительным данным, японцы потеряли еще три бронепалубника и броненосный крейсер, а вот чем закончился бой между адмиралами Того и Скрыдловым, пока было не известно. Оставалось ждать и надеяться на нашу победу с минимальными потерями.

На этой мажорной ноте мы с генералом расстались, перед этим я пообещал Анатолию Михайловичу самый благожелательный доклад императору о состоянии дел в Порт-Артуре и его готовности к войне. Стессель весь расцвел, а я что?! Приятно докладывать правду о действительно проделанной титанической работе по подготовке крепости к обороне и об успехах первого боя.

В сопровождении пятерки казаков, на чем сразу же настоял Стессель, каким-то образом узнавший о моих приключениях во Владивостоке, я направился в неприметное здание рядом с крепостной гауптвахтой и тюрьмой. Настало время более близко познакомиться с начальником разведки и контрразведки Артур-Цзиньчжоуского укрепленного района капитаном Едрихиным.

Алексей Ефимович принадлежал к тем людям, про кого англичане говорили, что он сделал себя сам. Из солдатской семьи, закончив уездное училище, поступил вольноопределяющимся в армию, через два года службы получил право поступить в Виленское юнкерское училище, которое закончил через два года по второму разряду и в чине подпрапорщика прибыл для дальнейшей службы в Ярославский пехотный полк.

А потом пример карьеры «через тернии к звездам». За девять лет Едрихин прошел путь от подпрапорщика до поручика, закончившего Николаевскую академию Генерального штаба с выполнением закрытой письменной работы за дополнительный курс. Прекрасное знание семи европейских языков. И все своим трудолюбием и частичкой гениальности, которых не были лишены такие же «self-made man» Деникин и Корнилов.

Далее – зачисление в запас и поездка добровольцем в Трансвааль. Возвращение, восстановление на службе, звание штабс-капитана, личный прием и доклад Куропаткину, оценка последнего о Едрихине как о «весьма дельном офицере» в отчете военного министра императору по англо-бурской войне.

Я с Алексеем Ефимовичем был шапочно знаком по обучению в академии, он учился на курсе на год младше. Но как с Деникиным и Корниловым дружеских отношений не сложилось, возможно, из-за того, что Едрихин был на шесть лет меня старше, но имел звание поручика, а я уже был подъесаулом.

Хотя Алексею Ефимовичу было грех жаловаться на свою карьеру от вольноопределяющегося до поручика. Уже позже мне попался отчет о среднем возрасте офицерского состава в пехотных частях российской императорской армии: подпоручики – 23,4 года, поручики – 28 лет, штабс-капитаны – 34,5 года, капитаны – 43,4 года. Замечу, разница в возрасте двух последних категорий офицеров составляет почти девять лет. Иными словами, штабс-капитан в стрелковых полках ожидал повышения в должности и в чине в среднем девять лет.

Следующий раз с Едрихиным мы встретились, когда он оказался секундантом у еще одного добровольца из Трансвааля Евгения Яковлевича Максимова, который, поступив рядовым в состав «европейского легиона» бурской армии, вскоре стал его командиром и фехт-генералом, то есть боевым генералом. А достигнуть такого у гордых и замкнутых буров было ох как не просто.

Вернувшись в Россию, Максимов подготовил подробный доклад о боевых действиях во время англо-бурской войны, подчеркивая особенности и эффективность тактики буров. По прибытии на встречу с императором в Гатчину, во время ожидания приема, Евгений Яковлевич резко отреагировал на насмешки сотника лейб-гвардейского Терского эскадрона Собственного ЕИВ конвоя князя Александра Фердинандовича Сайн-Витгенштейн-Берлебурга по поводу боевых качеств буров и добровольцев. Князь, почувствовав себя оскорбленным в верноподданных чувствах, вызвал Максимова на дуэль. Едрихин, который прибыл вместе с Евгением Яковлевичем на доклад, согласился стать секундантом у бывшего фехт-генерала.

Ники, узнав об этом инциденте, попытался примирить противников, но Александр Фердинандович, в котором по материнской линии текла кровь грузинского княжеского рода Дадиани, закусил удила и отказался от примирения. Честно говоря, Максимов, как бывший лейб-гвардеец Кирасирского полка, также примирения не хотел.

В общем, дуэль состоялась, горячий князь отправился на тот свет, получив пулю в лоб, а Максимову император сделал предложение, от которого тот не смог отказаться. Для начала он был отозван из запаса, получил звание полковника и назначен председателем комиссии по разработке тактики ведения боевых действий на основе опыта англо-бурской войны. Едрихина Ники также не обидел своим вниманием, отправив в Китай помощником военного агента. Нечего в дуэлях принимать участие. Да и к европейским языкам пора добавить восточные.

А в прошлом году Евгений Яковлевич с несколькими «транваальцами», которых он собрал вокруг себя, был откомандирован в Забайкальскую казачью дивизию, где вместе с генералом Ренненкампфом должны были разработать планы боевых действий казачьих сотен против японцев в Северной Корее на основе опыта бурской партизанской войны.

Вместе с Максимовым уехали браты-инструкторы. Так сказать, к дому поближе, да и Евгению Яковлевичу нужны были специалисты из казачьей среды, имеющие большой боевой опыт. А в этом братам не было равных. Да и авторитет среди забайкальцев во время китайского похода в отряде Павла Карловича они большой заработали.

Ромка тоже рвался, но его я не отпустил, кто-то должен был командовать спецназом моего центра. Ордена и звания он и в столице заработает. За участие в подавлении гвардейского мятежа и борьбу с террором уже сотником стал, да Станислава и Анну третьей степени получил, причем с мечами. Император в отношении бойцов центра был щедр. Никто без наград не остался. Так что браты к забайкальцам с солидным иконостасом на груди поехали.

А вот Дан и сам никуда не хотел уезжать. Ему больше нравилась административная работа в Аналитическом центре, которая к тому же и звания с орденами приносит. Сотника и Анну третьей степени Петр Дмитриевич также получил, правда, без мечей. Кроме того, у него как бы невеста появилась из хорошего дворянского рода, чьи родители были не против породниться с офицером из казаков, но с блестящей перспективой на карьерный рост.

А на должность начальника штаба Забайкальской казачьей дивизии я протолкнул капитана Деникина, воспользовавшись своим положением и знакомством с Ренненкампфом. Хотел еще и Корнилова туда же пристроить, но Лавр Георгиевич изучает языки и нравы народов Белуджистана, а точнее, наблюдает за британскими колониальными войсками в Индии, которые начали сосредотачиваться на наших южных границах. Жаль, хотелось бы встретиться и посидеть всей тройкой, как бывало в академии. Но с Антоном, который Иванович, увижусь обязательно. Мимо забайкальцев я не проеду, возвращаясь в столицу.

Примерно в то же время Едрихину, так же как и Максимову, пришел приказ с новым назначением. А именно – возглавить разведку и контрразведку на Квантуне. Со своей миссией на посту помощника военного агента Алексей Ефимович справился прекрасно, поэтому именно его кандидатура была предложена полковнику Лаврову, который был назначен императором на должность начальника разведочного отделения Главного управления Генерального штаба.

И само отделение, и главное управление, и Генеральный штаб были образованы по приказу императора, так как, столкнувшись с проблемой планирования и разработки мероприятий по подготовке к войне с Японией, Ники, да и я вместе с ним, понял, что единого органа, занимающегося этим вопросом, в России просто нет.

Есть семь главных управлений военного ведомства и Главный штаб, который как бы и должен заниматься оперативно-стратегическим и мобилизационным планированием, военной разведкой и контрразведкой, перевозками войск и военных грузов, военно-научными и военно-топографическими работами, распространением военных знаний в войсках.

Главный штаб и пытался выполнять все вышеперечисленные функции, но из-за ведомственных волокит между главными управлениями военного ведомства все это происходило, мягко говоря, не совсем эффективно. А к войне надо было готовиться, и готовиться быстро.

Взяв за основу рекомендации начальника Главного штаба генерала Николая Николаевича Обручева еще от одна тысяча восемьсот девяносто четвертого года, попробовали превратить Главный штаб в Главное управление Генерального штаба как орган оперативно-стратегического управления армией. На это управление возложили работу высшего стратегического порядка относительно распределения войск по театрам войны, образования армий, составления планов их сосредоточения и первоначальных действий, подготовки полевого управления в пограничных округах, организации сбора сведений о неприятеле и прочее, прочее, прочее.

Не знаю, как будет дальше, но работа по подготовке к войне с Японией значительно ускорилась. А теперь посмотрим, как этот орган будет управлять боевыми действиями.

Разведочное отделение при ГУ ГШ было обязано императором докладывать полученную информацию и в Аналитический центр. Взамен и мы делились с ними полученными сведениями. Двенадцать выпускников первого курса, образовавших костяк легальной разведки и контрразведки нашего центра, тесно сотрудничали с представителями полковника Лаврова, которых также было пока очень мало. К одному из «лавровцев» я сейчас и направлялся за информацией.

– Не помешаю, Алексей Ефимович? – спросил я, открывая дверь в кабинет Едрихина.

– Проходите, проходите, господин полковник, рад вас видеть, – моргая красными от недосыпа глазами, вскочив со стула, произнес капитан.

– Без чинов, Алексей Ефимович, – пожав руку, я сел на предложенный стул. – Рассказывайте, как обстоят дела в крепости с разведкой и борьбой со шпионажем.

– Благодаря вашим агентам и помощи людей Тифонтая, можно сказать, что неплохо, – Едрихин тяжело опустился на стул, сев не на свое место, а напротив. – В общей сложности задержано восемнадцать человек, по которым была информация, что они работают на японскую разведку. Шестеро из них японцы, четверо легальные, а двое маскировались под китайцев.

– Что-нибудь интересное есть?

– Да нет, наверное, – произнес капитан и сам же улыбнулся такому словосочетанию. – Извините, Тимофей Васильевич, пятые сутки на ногах. Поспать удается, дай бог, часа два в день. В общем, ничего неожиданного нет. Все, как и предполагали. Фотографы, содержатели публичных домов, торговцы, горничные, садовники. Сбор информации по крепости, кораблям, офицерам.

– Как взаимодействие с коллегами?

– Порт-Артурская крепостная жандармская команда сформирована меньше года назад, ее начальник ротмистр князь Александр Платонович Микеладзе прибыл в крепость всего лишь как три месяца. Штат команды полностью не укомплектован, но князь предпринял все усилия, чтобы выполнять свои обязанности в полном объеме. У меня с ним сложились хорошие рабочие взаимоотношения.

– По революционерам что-нибудь есть? – задал я вопрос, подумав про себя, что в том своем мире попадалась мне статья какого-то историка, выдвинувшего гипотезу, что эскадренный броненосец «Петропавловск» подорвался не на мине, а был заминирован эсерами во время ремонта.

Аргументацию автор статьи приводил слабую, но вероятность таких действий со стороны пламенных революционеров довольно большая. Тем более, уже было установлено, что, готовясь к войне с Россией, Япония сделала ставку не только на свой флот и армию, но и на проведение секретной операции по дестабилизации Российской империи изнутри. Помочь в этом, по мнению японцев, призваны были российские революционные и оппозиционные силы. По полученным разведданным, за последний год Япония потратила на это почти один миллион иен, или один миллион полноценных российских золотых рублей.

В середине тысяча девятьсот второго года в России начался революционный террор. Лондон на своей территории сплотил всех революционеров. Туда переехали Ульянов, Аксельрод, Засулич, Мартов, Плеханов, Парвус, Чернов, Савинков и прочие. Раздробленное революционное движение начало объединяться под крылом английского правительства, используя английские, а с ноября месяца прошлого года и японские деньги.

Среди получателей японских «грантов», то есть тех, кто готов был заняться организацией массового вооруженного восстания в России, были эсеры, а также партии польских, финских и кавказских националистов, которые мечтали о развале империи.

Эти данные были получены после знакомства и ряда встреч японского полковника Акаси Мотодзиро с финским «активистом» Конни Циллиакусом, рядом с которым оказался человек, «барабанящий» куратору из охранного отделения. Так военный атташе в Петербурге попал в плотную разработку не только охранного отделения, но и Аналитического центра, и контрразведки.

Постепенно выяснили, что Мотодзиро Акаси окончил военный колледж и академию в Токио, служил на Тайване и в Китае, занимал пост японского военного представителя во Франции. Во время японо-китайской войны состоял при Генеральном императорском штабе японской армии.

Акаси оказался незаурядной личностью. Художник и поэт, человек, обладавший большой силой убеждения и даже некоторыми экстрасенсорными способностями, он блестяще справлялся со своими обязанностями и поставленными задачами. Поэтому общество «Черного дракона» лоббировало назначение Акаси на должность военного агента в России и, более того, добилось, чтобы он получил статус «странствующего атташе», то есть имел возможность разъезжать как официальное лицо по разным европейским странам, где проживало много эмигрировавших из России противников самодержавия.

В течение полугода Акаси установил прочные связи с представителями российских либералов, эсеров, социал-демократов, бундовцев, финляндских, польских и кавказских националистических группировок.

Не испытывая ни малейших симпатий к сторонникам социалистической идеи и не являясь поборником российского национально-освободительного движения, японский шпион-разведчик преследовал весьма простую прагматическую цель: накалить внутриполитическую обстановку в России и заставить вести войну на два фронта – с врагом внешним и внутренним.

Акаси хорошо платил за предоставленную информацию, оказывал материальное содействие российским оппозиционерам и революционерам в организации и проведении активных действий внутри страны.

Точные данные, кому, в каком количестве и с какой целью предназначались японские деньги, мы получили от «барабанщика» из окружения Циллиакуса, который смог скопировать отчет финна для Акаси о потраченных деньгах. Суммы были приличные и в основном шли на закупку оружия.

Кроме эсеров в качестве получателей крупных сумм фигурировали и Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров, Польская социалистическая партия и Финляндская партия активного сопротивления.

В общем, подполковник Акаси работал усердно, с огоньком, собирая сведения, ничем не пренебрегая. Был неоднократно отмечен в посещении германского и французского посольств, даже со шведско-норвежским военным агентом Карлом Гейгером Лейенгювудом встречался. Думаю, останься английское посольство в Петербурге, то там точно был бы постоянным гостем.

Благодаря Акаси выяснили, что в столице, оказывается, много японцев проживает, а некоторые из них даже православие приняли и на русских девушках женились, оставаясь при этом, вернее всего, представителями японской разведки. Предполагаю, что с началом боевых действий все они будут арестованы. Ну, на кого материал нормальный удалось собрать.

В качестве доказательств также послужит перехват телеграфной переписки японских дипломатов из Европы в Токио через Париж и Шанхай, который удалось организовать представителям МИДа и ребятам Лаврова. За полгода было дешифровано около двухсот секретных телеграмм будущего, точнее, уже настоящего, противника.

– А у нас должны появиться революционеры? – прервал вопросом мои воспоминания Едрихин.

– Не исключено, Алексей Ефимович, не исключено. Японская разведка активно работает с революционной средой, финансируя деятельность различных партий. Большие суммы уходят на закупку оружия, взрывчатки и средства их доставки контрабандой в Россию. По имеющимся данным готовятся вооруженные выступления в Царстве Польском, в Великом княжестве Финляндском, на Кавказе. Ожидается новая волна террористических атак. Про попытку взорвать док во Владивостоке вы, конечно, слышали?

– Слышал, Тимофей Васильевич. С «Ангары» привели двух японцев-шпионов и остальных их соотечественников. Пленных временно разместили в тюрьме. Места для их содержания у нас пока нет, но вопрос решается в экстренном порядке. Офицер, который сопровождал эту группу, и рассказал о последних событиях, начиная с Владивостока. Только я так и не понял, а кто хотел совершить диверсию?

– К сожалению, я ответить на этот вопрос также не могу, Алексей Ефимович. Проведенная ревизия дока, которую организовал полковник Иванов, подтвердила информацию анонимки. И затвор, и насосная станция были заминированы. Причем заряды были заложены очень грамотно. При минимальном количестве взрывчатки ущерб был бы максимальный, так как были бы выведены из строя механизмы затвора и насосы. Поэтому я думаю, что минирование осуществили японцы с хорошим военно-инженерным образованием и опытом. У революционеров пока таких специалистов нет.

– И, слава богу, что нет, Тимофей Васильевич, – капитан размашисто перекрестился. – Это что же было бы, если бы заряды рванули.

– По словам полковника Иванова, запасных механизмов затвора и насосов во Владивостоке нет. Новый заказ в Штатах выполнили бы не раньше, чем через полгода, а ремонт обошелся бы не меньше, чем в полмиллиона рублей золотом. А представьте, если бы таким же образом заминировали важные механизмы корабля или заложили бы заряды рядом с боеприпасами в местах их хранения?!

– Да каким образом, Тимофей Васильевич?

– Да хотя бы во время ремонта. Или вы думаете, что наши корабли вернутся целыми и невредимыми? А кто их будет ремонтировать? У вас или у ротмистра Микеладзе есть досье на каждого рабочего, который будет привлечен к ремонту кораблей и достройке дока крепости, или работающих на других объектах крепости?! Вот поэтому я и поинтересовался информацией по революционерам. Одиночки и небольшая группа террористов – это самые опасные для нас враги. Особенно если они правильно обучены. А в Англии их есть кому обучать, Алексей Ефимович, – с некоторым раздражением в голосе закончил я, вспомнив события, во время которых погибла моя смелая птичка.

Эта потеря до сих пор отзывалась в памяти глухой тоской и укором самому себе за то, что не смог ее сохранить и уберечь.

– А почему одиночки и малые группы?

– Потому что они оставляют мало следов и контактов, по которым их можно отследить. И, как правило, это профессионалы своего дела.

– Извините, Тимофей Васильевич, у вас есть какая-то информация?

– К сожалению, нет. Поэтому необходимо разработать профилактические мероприятия, направленные на снижение риска возможных диверсий в адмиралтействе, на кораблях, фортах, оборонительных позициях, в самом городе, да и Дальний не забыть.

– Господи! Тимофей Васильевич, да где людей для этого найти?! У меня в штате всего четыре человека! У князя в подчинении всего десять унтеров, хотя еще пять положено и два заместителя в офицерском звании, но их нет.

– Алексей Ефимович, ваша задача – организовать мероприятия с привлечением войсковых подразделений, морских экипажей, служащих адмиралтейства и проконтролировать их исполнение. Так что давайте прикинем, что можно сделать, составим план, распишем силы и средства, подготовим проект приказа, а завтра попробуем подписать его у генерала Стесселя. Анатолий Михайлович находится в благодушном состоянии после удачного боя, думаю, что он не откажет в такой мелочи, – я ободряюще улыбнулся Едрихину. – У вас, считай, весь гарнизон укрепрайона и экипажи кораблей есть для борьбы с диверсиями и террором. Надо только правильно все организовать.

– Вам легко говорить, Тимофей Васильевич. Вы здесь как посланник и флигель-адъютант императора с инспекционной поездкой. Вам, может быть, и не откажут, а мне все межведомственные вопросы приходится решать через полковника Лаврова. Зато с меня, бедного капитана, все требуют результатов, информации, – как-то обиженно произнес начальник разведки и контрразведки крепости.

– Так пользуйтесь моментом, господин капитан. Я весь в вашем распоряжении. Пока не придет эскадра, буду находиться в крепости и готов помочь всем, чем смогу.

Выслушав слова благодарности Едрихина, начали с ним набрасывать первоочередные мероприятия противостояния вероятным попыткам диверсий и терактов в Порт-Артуре и Дальнем. Только увлеклись, как в коридоре возник шум, и после стука в дверь на пороге кабинета застыл старший унтер, который произнес:

– Ваше высокоблагородие, там двое прибыли из тех, о которых знать не положено, и третьего с собой притащили с мешком на голове. Заводить?

– Заводи, Пахомыч, заводи… Вот такой контингент у меня для борьбы с японскими шпионами, – невесело проговорил капитан, когда унтер вышел из кабинета. – И этот еще нормальный, с боевым опытом, по-китайски понимает и что-то пролопотать может.

– А кто это те, о которых знать не положено? – заинтересованно спросил я.

– Это ваши агенты, Тимофей Васильевич. Меня как-то Пахомыч спросил, кто это? Я ему и ответил, что об этом знать не положено никому, кроме меня. Вот он с тех пор так их и называет, – на усталом лице капитана появилась улыбка.

В этот момент дверь в кабинет открылась, и в него ввалились агенты центра Хасан и Крот, тащившие под руки человека невысокого роста в отличном английском костюме, туфлях, но с мешком на голове.

– Господин полковник?! – удивленно произнес Крот, получивший эту кличку от фамилии Кротов. – Вы здесь?!

– Здесь, Крот, и уже на почте маячок оставил. Думал завтра с вами встретиться. Но раз уж так произошло, рассказывай, что это за клиент с мешком на голове. Кого поймали? Неужто японского шпиона?

– Никак нет, господин полковник. Эта рыбка куда крупнее, чем какой-то японский шпион, который только и может, что сообщить о составе эскадры, да где какие батареи стоят. Об этом японцы уже давно знают. Мы заловили крупную щуку, которая все больше террором балуется, – с этими словами агент стащил с задержанного мешок, а я не выдержал и присвистнул от удивления.

– Здравствуйте, Борис Викторович, вот уже не думал, что встречусь с вами в Порт-Артуре. Какими судьбами здесь оказался один из руководителей Боевой организации партии эсеров? – поинтересовался я у Савинкова, рассматривая его недовольное выражение лица, загнутые, набриолиненные усы и растрепанную шевелюру.

Глава 15. Невидимый фронт

– Здравствуйте, Тимофей Васильевич, если позволите обращаться к вам по имени и отчеству. Признаться, и я удивлен нашей встрече чуть ли не на краю земли, – Савинков попытался выпрямиться, но связанные сзади руки и «поддержка» с обеих сторон двух агентов не позволили это ему сделать.

– Что же вы, господа, так не вежливы с нашим гостем. Предоставьте ему стул, руки развязывать не надо, и краткий доклад.

Усадив основателя и руководителя боевой организации на указанный мною стул, коллежский секретарь Кротов, приняв стойку смирно, доложил:

– Господин полковник, сегодня рано утром в порт Дальний прибыл пароход под английским флагом, на котором приплыло сорок восемь пассажиров. Когда они проходили регистрацию в таможне, агент Хасан опознал Савинкова Бориса Викторовича – одного из террористов-эсеров.

– Так точно, господин полковник! По этим усикам и опознал, несмотря на то что и париком с очками господин Савинков воспользовался, да и паспорт британский имел на имя Чарли Гильберта. Но вот усики свои ему бы лучше поменять надо было.

Я посмотрел на лидера эсеров-боевиков и понял, что меня смущало в его виде с самого начала – длинная шевелюра. Последний раз, когда я его видел, как и на фото, что у нас имелись, тот был с короткой стрижкой и большими залысинами. Прикинув мысленно еще и очки с роговой оправой на лицо Савинкова, подумал, что тоже признал бы его только по его щегольским усикам.

– Пройдя регистрацию, Савинков сдал на временный склад на хранение пять деревянных ящиков размером три фута, на полтора и на полтора фута, а сам направился в город, – продолжил доклад Кротов. – За ним для наружного наблюдения ушел господин Ли. Я же осмотрел груз. В ящиках оказалось вот это.

С этими словами агент достал из кармана небольшой брусок, завернутый в бумагу, на котором было написано «Мыло Pierette». Развернув обертку, я увидел желто-коричневое вещество, действительно, похожее на кусок мыла.

– Это то, о чем я думаю, Николай Михайлович? – от волнения я обратился к агенту по имени-отчеству.

– Так точно, господин полковник! Тротил в чистом виде. Уже проверили.

– И сколько такого груза было у господина Савинкова?

– Около семидесяти пудов будет.

– Не слабо…

Я задумался, прикидывая, что такое количество взрывчатки наш Борис Викторович самостоятельно вряд ли смог бы освоить. Значит, у него здесь есть сообщники, есть план диверсии и, вернее всего, не одной.

– Задержание Савинкова кто-нибудь видел? – поинтересовался я у Кротова, продолжая анализировать сложившуюся ситуацию.

– Господин полковник, когда выяснилось, что вместо мыла находится тротил, я принял решение о задержании Савинкова. Мы его аккуратно изъяли из номера в гостинице. Портье и швейцар предупреждены и будут молчать. В Порт-Артур привезли в закрытой карете. Выводили с мешком на голове.

– Рановато задержали, господин Кротов, рановато…

– Господин полковник, Ли из наружки слышал, как Савинков при заселении в гостиницу интересовался у портье фотосалоном Нитаки и борделем Жанеты Чарльз, а они оба арестованы. Я побоялся, что, узнав об этом, Савинков перейдет на нелегальное положение.

– Понятно. Ладно, имеем то, что имеем. Что же вы, Борис Викторович, мыло такое интересное привезли?! Не расскажете, где и с кем хотели его применить?! По старой памяти, так сказать!

– Вы действительно с ним знакомы, господин полковник?! – удивленно перебил меня Едрихин.

– Господин Савинков – друг детства и юности моей супруги. В день, когда я ей делал предложение, она меня познакомила с Борисом Викторовичем. Так что мы знакомы, Алексей Ефимович.

– Как поживает Мария Аркадьевна? Все ли у нее хорошо? – вежливо и спокойно произнес задержанный, хотя я краем глаза видел, как он побледнел, увидев и услышав, что его мыло-тол раскрыто.

– Прекрасно поживает, растит сына, от которого дедушка с бабушкой без ума. Ведет хозяйство на наших мызах.

– Кто бы мог подумать, что Маша станет обычной помещицей и женой главного царского пса. А о чем мы мечтали… – закатив глаза и покачивая головой, произнес Савинков.

– Наверное, о том, как поется в Интернационале: «Весь мир насилья мы разрушим до основания, а затем мы наш, мы новый мир построим: кто был ничем, тот станет всем», – я усмехнулся и посмотрел в глаза друга юности жены.

– И что же смешного вы находите в этих словах, Тимофей Васильевич? – вздернув голову, вызывающе спросил Савинков.

– Кто был ничем, вряд ли сможет стать хоть кем-то, а не то что всем. Для этого как минимум образование необходимо. Также не понимаю, для чего разрушать до основания, чтобы построить новое?! И сможете ли вы хоть что-то построить?! Вы, товарищи революционеры, даже к единому мнению, как этот мир разрушить, прийти не можете, а уж про то, как будете строить новый, лучше не думать. Ничего хорошего точно не получится.

– А вы знакомы с программой нашей партии?! Мы хотим построить в России демократический социализм, основанный на хозяйственной и политической демократии, которая должна выражаться через представительство организованных производителей в виде профсоюзов, организованных потребителей, то есть кооперативные союзы и демократическое государство в лице парламента и органов самоуправления.

– Как главный царский пес, я, конечно, ознакомился с вашей программой, особенно интересно, что эсеровский социализм должен начать произрастать раньше всего в деревне. Почвой для него, его предварительной стадией, должна стать социализация земли, ее превращение в общенародное достояние без права купли-продажи. Большей глупости я не видел и не слышал.

– И в чем же глупость? – яростно сверкнул глазами Савинков.

– Борис Викторович, скажите мне, вы сможете отличить колос пшеницы от колоса ржи или ячменя? Знаете, с какой стороны надо доить корову, когда делать обрезку яблонь, вишни, как подготовить на зиму малину, смородину, крыжовник?

– Причем тут это, Тимофей Васильевич?

– Притом, Борис Викторович, что вы, как наследники народовольцев, совершаете их же ошибку – вы хотите сделать счастливыми крестьян, абсолютно не понимая сущности их жизни. И если вы победите, то в это всеобщее счастье с общенародной землей крестьянство вам придется загонять насильно с помощью оружия.

– Они просто не понимают…

– Да! Они не понимают и за кусочек оттяпанной кем-то межи готовы тому косой голову смахнуть или вилы в бок всадить. А вы хотите у них землю отобрать и обобществить.

– Но в общине земля общая…

– Знаете, Борис Викторович, – я вновь перебил Савинкова, – если бы мы не встретились при таких обстоятельствах, я бы обязательно познакомил вас со Столыпиным Петром Аркадьевичем. Он сейчас вместе со Струве Петром Бернгардовичем в Гродненской губернии по поручению государя проводит аграрную реформу, пытаясь совместить несовместимое, а именно – общинную и частную собственность.

– И как у них обстоят дела? – усмехнулся задержанный.

– Тяжело дела идут, очень тяжело. Во всем мире крестьянство – среда самая косная, самая привязанная к преданиям, заведенному порядку и обожает держаться всего привычного, обычного и естественного для него. Любое изменение им кажется злом, поэтому внедрение всего нового, например, современных аграрных орудий, искусственных удобрений, многопольных севооборотов, мелиорации, развитие сельской кооперации, идет со скрипом. Повышение образования за счет открытия училищ и гимназий также идет плохо. Не отдают крестьяне в них детей. Читать, считать, писать умеет, а большего крестьянину и не нужно. Так что со скрипом, но все-таки идет. Вот бы куда вам все силы применить, а не бомбами баловаться, Борис Викторович.

– Эксперимент в одной губернии не решит аграрного вопроса, крестьянские волнения будут нарастать, пока земля не будет национализирована и справедливо разделена для пользования. А на это царизм не пойдет, так как семейство Романовых – главный собственник земли русской. Поэтому только террор сможет решить этот вопрос! Террор и революция! – последние слова Савинков выкрикнул.

– Все понятно. Могу только сказать, что для вас террористическая деятельность закончилась. Дня через три по решению военно-полевого суда вы будете повешены. Алексей Ефимович, – обратился я к Едрихину, – в крепости суд сформирован?

– Так точно, господин полковник, как только началась война, в крепости объявлено военное положение и, соответственно, создан военно-полевой суд. Председательствует военный судья Приамурского военно-окружного управления генерал-майор Михаил Иванович Костенко. Еще четырех членов суда приказом назначил генерал Стессель. Крепостной прокурор, подполковник барон Роберт Эмильевич фон Пфейлицер-Франк только просматривает предварительные материалы. На завтра назначено заседание по рассмотрению дел офицеров японского Генерального штаба майора Накамуры, капитана второго ранга Нитаки и капитана Кобаяси. Материалов достаточно, чтобы их приговорили к расстрелу. Они, правда, просили, чтобы им разрешили сделать сэппуку, но не думаю, что Михаил Иванович на это пойдет. Он в вопросах законности педант, а в Российской империи такого вида приговора нет, – капитан усмехнулся.

– Да… Приговариваю к сэппуку. Это было бы оригинально, – не удержался от улыбки и я.

Переведя взгляд на Савинкова, я посмотрел на него с какой-то жалостью… Молодой мужчина, которому нет еще и двадцати пяти. Сколько бы он со своей энергией мог сделать полезного для страны, но вместо этого ушел в террор.

Вздохнув, вновь обратился к Едрихину:

– Алексей Ефимович, господин Кротов упоминал о том, что Борис Викторович спрашивал в разговоре с портье о фотографе или капитане второго ранга Нитаки, а также о Жанет Чарльз. Пока их еще не казнили, снимите с них показания про связи с эсерами и господином Савинковым. Может, что интересное всплывет. Нас возможные соучастники интересуют. Взрывчатка для них пропала, но может, кто-то еще такого мыла привез, да и где детонаторы – пока не ясно.

– Я понял, Тимофей Васильевич. Проработаем этот вопрос.

– Тогда не буду вам мешать. Господа Кротов и Бароев, завтра к девяти ноль-ноль жду вас в гостинице с подробным докладом, – я встал со стула и повернулся к Савинкову. – Жаль, Борис Викторович, что вы выбрали такой путь, да еще и встали на сторону врага во время войны. Какое будет решение суда, думаю, вам объяснять не надо.

– Ничего, на мое место придут другие, и мы избавим народ от тирании. Я не боюсь смерти, это вам надо ее бояться. Мы, члены Боевой организации партии социалистов-революционеров, готовы пожертвовать своей жизнью на благо народа, лишь бы достать врагов этого народа для совершения над ними справедливого суда, – встав со стула, пафосно произнес Савинков.

– И этим вы оправдываете те убийства, которые совершаете во время своих актов?! – зло спросил я.

– Как оправдать убийство и можно ли вообще его оправдать?! Убийство при всех условиях остается убийством. Но мы идем на него, потому что правительство не дает нам никакой возможности проводить мирно нашу политическую программу, имеющую целью благо страны и народа, – Савинков сгорбился, промолчал несколько секунд, а потом выпрямился и с жаром продолжил: – Но разве можно даже этим оправдать убийство?! Единственное, что может его до некоторой степени если не оправдать, то субъективно искупить, это принесение при этом в жертву своей собственной жизни. С морально-философской точки зрения акт убийства должен быть одновременно и актом самопожертвования. Вспомните, как поступил Балмашев после убийства Сипягина, он даже не сделал попытки скрыться, принеся тем самым в жертву и себя самого!

Я смотрел на Савинкова, на то, с какой убежденностью и верой в свое дело он говорит, и только теперь начал понимать, что придется бороться с фанатиками, такими же, как и шахиды, если не хуже.

Ничего не ответив, я вышел из кабинета и направился «под конвоем» в гостиницу, где после позднего обеда-ужина завалился спать, наслаждаясь тем, что кровать стоит на месте и не качается.

Утром после зарядки, рыльно-мыльных процедур оделся в вычищенную, отглаженную форму и направился в ресторан при гостинице. Надо было основательно позавтракать, так как по имеющимся планам на сегодняшний день пообедать до позднего вечера вряд ли получится.

Этот день после докладов Кротова и Бароева я решил полностью посвятить подготовке отряда Колчака, а также выяснить, что было отправлено на «Марсель», точнее, уже «Олимпию». Также надо было определиться, какое количество торпедных катеров Александр Васильевич возьмет с собой. Изначально планировалось четыре. Но в атаке у Мозампо участвовало шесть. После героической гибели торпедного катера, как уже чаще называли эти небольшие миноноски, мичмана барона Клейста их осталось пять. Но в Порт-Артуре было еще четыре торпедных катера с готовыми экипажами. Поэтому надо было рассчитать, сколько «Рион» как матка потянет катеров. Дойти до Красного моря и действовать там – это не до Мозампо сходить. Расстояния не сопоставимы.

Раздумывая над этими проблемами, я направился к столику, на который мне указал официант, и вдруг услышал:

– Тимофей Васильевич, не может быть! Это вы?!

Повернув голову, увидел, как из-за стола поднимается мой старый знакомый по событиям в Таку капитан второго ранга Панферов.

– Какая приятная встреча, Константин Александрович. Утро доброе! – с улыбкой ответил я, так как действительно был рад встретить командира миноносца «Лейтенант Бураков».

– Прошу ко мне за стол. Официант, обслужи!

Устроившись за столом, где завтракал Панферов, я быстро сделал заказ, несказанно удивив кап-два его обильностью.

– Не знаю, когда смогу сегодня поесть в следующий раз, – пояснил я удивленному офицеру, – так что решил хорошо и плотно позавтракать. Как говорил Суворов, завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу. А я вчера поступил наоборот, не завтракал, не обедал, лишь поздно вечером поужинал.

– Понятно… Когда прибыли в Порт-Артур?

– Вчера утром и прибыл на «Рионе».

– Уже слышал о разгроме, который «Варяг» и миноноски учинили в Мозампо, – Панферов тяжело вздохнул и задумчиво уставился в тарелку. – А мы «Варяг» бросили! А про него теперь такую песню поют…

Капитан второго ранга, подняв голову, мрачно посмотрел на меня.

– Официант, водки! – громко крикнул он.

– Константин Александрович, стоит ли с утра-то начинать.

– По чуть-чуть… Помянуть Всеволода Федоровича, других офицеров и нижних чинов. У меня на миноносце шесть человек погибло и двадцать пять ранено. Мы чудом ушли! Только благодаря темноте да тому, что японцы практически весь огонь на «Варяге» сосредоточили. А так бы еще немного, и к Нептуну в гости нырнули бы всем экипажем, прости меня, Господи, – Панферов перекрестился.

В этот момент рядом со столом появился официант, принесший часть моего заказа и графинчик водки с рюмками. Ловко расставив тарелки и наполнив беленькой емкости, он незаметно испарился.

Командир «Лейтенанта Буракова» поднялся, держа рюмку в руке, за ним встал и я.

– Как в песне поется: не скажет ни камень, ни крест, где легли во славу мы русского флага. Лишь волны морские прославят одни геройскую гибель «Варяга»! Царства вам всем небесного! – Панферов залпом опрокинул рюмку в рот.

– Слава вечная и светлая память героям, – я также одним глотком проглотил водку.

Сели, закусили. Кап-два, задумавшись, ковырялся в яичнице с ветчиной. Я же, съев несколько ломтиков «салфетошной» рыбы[10] и ветчины со слезой, приступил к двум хорошо приготовленным котлетам по-пожарски, гарниром к которым выступал рис, приготовленный, видимо, по какому-то китайскому рецепту. Все было очень вкусно.

Подошедший официант, принесший для меня сдобу, масло и кофе, по знаку Панферова вновь наполнил рюмки.

– А теперь, Тимофей Васильевич, за победы русского флота при Мозампо и Чемульпо!

Пришлось вновь вставать и пить, тем более тост кап-два поддержали практически все присутствующие в ресторане.

– Про бой с Того что-нибудь новое слышно? – поинтересовался я, когда шум в зале утих.

– Только то, что известно от офицеров «Ангары». Японцы потеряли «Хацусэ» и «Касаги», мы – «Сисой Великий» и «Боярина». Эскадра находится либо не в зоне действия радиотелеграфа, либо идет в режиме молчания. Надеюсь, что в том бою удача будет на нашей стороне и мы окончательно разгромим японский флот! – эмоционально закончил Панферов.

Я хотел сказать что-то соответствующее моменту, но тут раздались звуки сирен нескольких корабельных ревунов из порта. Вздрогнув от неожиданности, я спросил:

– Это что такое?!

– Боевая тревога по крепости. В море замечены корабли.

– Противника?

– Пока только корабли. Через час-второй станет понятно, какие корабли увидели с наблюдательных постов, – возбужденно произнес Панферов. – Так что позавтракать успеем. Вы потом куда, Тимофей Васильевич?

– Даже и не знаю. У меня здесь через полчаса встреча назначена. А потом должны были дежурные казаки прибыть с заводным конем для меня.

– Если встреча надолго, то лучше ее перенести за пределы города или в укрытие для штаба укрепрайона и крепости, если ваш статус позволяет.

– А вы куда, Константин Александрович?

– Конечно же, на корабль! Пусть полный ход мы сейчас и не дадим, но двадцать пять узлов точно сможем. Вернее всего, нас отправят проверить, что это за корабли, если они не станут подходить к порту.

– Можно послать новые миноноски, у них скорость больше, – произнес я.

– Скорость-то больше, а запас хода меньше, – Панферов поморщился, как от зубной боли. – Ладно, аппетит пропал. Да и в бой лучше идти с пустым животом. Продолжайте дальше без меня, Тимофей Васильевич, я в штаб на постановку задачи. Официант?!

Рассчитавшись, несмотря на мои протесты, за весь стол, кап-два покинул ресторан, я же налег на завтрак. Как говорится, война войной, а обед, точнее, завтрак, по распорядку. Жалко, что не успел спросить Панферова, по какой причине Руднев вышел из порта на полчаса раньше. Хотя какая теперь разница.

Вернувшись в номер, стал дожидаться своих агентов. Из более ранних отчетов наших бойцов невидимого фронта было известно, что в Японии в одна тысяча восемьсот девяносто восьмом году было организовано общество «Тоадобункай», что означало «Восточное общество единой культуры». Создано оно было для «улучшения испорченных войной японо-китайских отношений», и первыми шагами этого общества стало открытие школ японского языка в китайских городах Баодин, Нанкин, Сватоу и во многих других.

В действительности общество было отделом японской разведки, который активно занимался широкомасштабной вербовкой среди китайского населения для создания разведсети в Китае на случай войны с Россией. Одним из методов работы данного отдела было приглашение китайских студентов и служащих «погостить» в Японии. Также и большое количество японцев отправилось в Китай, где они под видом изучения китайского языка селились в китайских семьях и проводили «разъяснительную» работу.

Это сильно напомнило мне программы и гранты США, Англии, других стран НАТО в моем прошлом-будущем по языковой практике во время международного обмена студентами. Как там сказал Екклесиаст: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

А тот же Сунь-Цзы еще в шестом веке до нашей эры утверждал, что «причиной победы просвещенных государей и мудрых генералов над противником всякий раз, как они предпринимают поход, являлось то, что они знали все наперед», то есть располагали упреждающей информацией о противнике. Эта истина породила другую: «Если бы знать всегда и заблаговременно намерения противника, то можно было бы заручиться превосходством даже при численно слабейшей армии».

В общем, к началу одна тысяча девятьсот третьего года большинство преподавателей западных наук в китайских школах были японцами.

Постоянно увеличивалось число и военных шпионов. Еще до начала боксерского восстания в Тяньцзинь прибыла группа японских военных инструкторов во главе с майором Аоки и капитаном Сиба.

После освобождения Пекина от восставших уже полковник Аоки «по просьбе» китайского генерала Натуна, начальника городской охраны Пекина, занялся организацией сил китайской полиции в столице. Вскоре почти все губернаторы «пригласили» японцев для реорганизации китайской полиции. Одновременно с этим в правительственном аппарате Китая шла замена неугодных японцам китайских чиновников сторонниками сближения с Японией. Такая же ситуация сложилась и в Корее.

В Маньчжурии дела нашей контрразведки также были не очень хороши, так как Маньчжурия долгое время находилась в тесных торговых отношениях с Японией. Большинство китайских фирм, имевших отделения во всех значительных городах Маньчжурии, были тесно связаны с японским государством.

В пограничной с Россией Монголии японская разведка в последние два года также развернула активную деятельность. Через многочисленных священнослужителей – лам, монгольских князей и старейшин – усиленно распространялась идея спасения Японией азиатских народов от «северных варваров» – русских.

Анализ действий японской разведки на территории России, Маньчжурии и других стран показал, что японские специалисты тайной войны разбили весь район предполагаемого русско-японского фронта, а также тыла царской армии вдоль линий железных дорог на секторы. Это облегчало японским разведчикам наблюдение за передвижением русских войск и обеспечивало японской разведке своевременное получение сведений.

Таким сектором обычно руководил офицер японской разведки или один из агентов-шпионов, окончивших перед войной школы шпионажа в городах Чинчжоу (Корея), Инкоу и Цзинъ-Чжоу (Маньчжурия). Он контролировал всю разведывательно-шпионскую работу на участке, производил расчеты со шпионами, сортировал и проверял сообщаемые ими сведения и передавал эти сведения дальше.

Японские шпионские группы располагали значительными денежными средствами для шпионско-диверсионной работы и для приобретения помещений, которые приближали их к массе населения. Как правило, приобретались небольшие мелочные лавчонки, преимущественно булочные, которые посещались всеми слоями населения. В эти лавочки в числе других покупателей приходили солдаты и офицеры русской армии, из разговоров которых, иногда неосторожных, можно было узнать очень многое, не говоря уже о том, что офицерские и солдатские погоны давали возможность определить, какие новые части русских появились в этом районе.

С учетом всего этого основной целью агентов Аналитического центра было выявление таких групп, особенно их руководителей-резидентов. Работа была очень опасной, учитывая совсем небольшой опыт агентов. Программа курсов давала определенные знания, но в большей степени в области разведки, так как именно для этого курсы и создавались.

Из первого потока только пятеро стали нелегалами. Трое отправились в САСШ, где двое должны были подстегнуть ирландское протестное движение с целью доведения его до вооруженного восстания на их родине. Еще один уже создал аналог МММ – финансовую пирамиду LEF, зарабатывая деньги для ИРА и на нужды внешней разведки.

Еще по одному курсанту уехали в Германию и Францию. Больше десятка курсантов разъехались по дипломатическим миссиям в разные страны, а двенадцать выпускников курса с самыми низкими показателями образовали костяк контрразведки Аналитического центра. Половина из них убыла больше года назад в Харбин. Старший этой группы должен был передать обусловленное с Тифонтаем послание от меня и получить от купца всю собранную тем информацию.

Из этой шестерки на настоящий момент при невыясненных обстоятельствах в Маньчжурии пропало два человека, Маклер-Артемьев, можно сказать, при мне потерял три пальца и две фаланги, а также приличное количество кожи. И мы оба чудом остались живы.

Крот и Хасан с самого начала работали в Порт-Артуре, первый – под «крышей» моего старого знакомого Арсения Георгиевича Таралы, один – изображая приказчика ТД «Чурин и Ко», а другой – английского негоцианта.

Хасан Сандрович Бароев имел ярко выраженную кавказскую внешность с уклоном в персидские корни. Прекрасно говорил на английском, фарси и дари. Первоначально планировалось отправить его нелегалом в Индию или Афганистан, но парень правдиво признался, что боится не справиться с полученным заданием. Поэтому уже больше года тренировался в роли английского торговца-оптовика в Дальнем и Порт-Артуре.

Благодаря Тифонтаю эта парочка набрала себе помощников из китайцев и корейцев, у которых к японцам были претензии из-за убитых родственников во время японо-китайской войны, и очень неплохо поработала, о чем говорят результаты. Сегодня должен состояться суд над тремя офицерами японского Генерального и Морского штабов, которые были резидентами в крепости по своим направлениям.

В этот момент мои размышления прервал стук в дверь, после чего она открылась, и на пороге возник коридорный.

– Ваше высокоблагородие, прибыли казаки. Вас срочно требует к себе генерал Стессель.

Глава 16. Эскадра

– Ваше превосходительство, по вашему приказанию прибыл.

– Проходите, Тимофей Васильевич, садитесь. Пока еще не установили, что за корабли идут к нам, я приказал, чтобы вы прибыли сюда. Не дай бог, если японцы опять пожаловали, то вам лучше вместе со мной в укрытии для штаба находиться. В прошлый раз потерь хоть и было немного от их стрельбы, но они были. И в город пять снарядов прилетело. Шесть убитых, девять раненых, поэтому, как говорится, береженого Бог бережет, – Стессель перекрестился, да и я вслед за ним.

Действительно, зачем глупо рисковать, если есть возможность во время вероятного артиллерийского обстрела быть в надежном укрытии. Кто его знает, куда какой снаряд прилетит. Своего-то и не услышишь.

– Пока ехал сюда, увидел, что много народа из города в сторону сопок потянулось, – произнес я.

– А что простым жителям делать?! Защитные укрытия только на позициях да для офицеров штаба укрепрайона и крепости сделаны. Увидев, что можно погибнуть, теперь большинство точно будет исполнять инструкцию – покидать город на время его обстрела, – Стессель усмехнулся. – Когда японцы в первый раз открыли огонь по батареям, порту, народ вышел на улицу, кто-то даже на крыши залез, чтобы лучше видеть. Для них это было как представление. А вот когда в город пара двенадцатидюймовых снарядов прилетела да люди погибли, тогда-то и побежали из города. Хорошо, что основную массу населения эвакуировали. Остались только те, кто необходим для обороны крепости, и торговцы. Эти за выгоду готовы рисковать собственными жизнями.

– Кому война, а кому мать родна, – также улыбнувшись, произнес я.

– Это точно! Купчишки, что наши интенданты, про которых Суворов говорил, что всякого интенданта через три года исполнения должности можно расстреливать без суда. Всегда есть за что! Правда, с введением новых статей в уложение эти тыловые крысы побаиваться стали. У нас доставка в крепость всего необходимого идет даже с опережением графика.

В это время в кабинет, постучав, зашел адъютант генерала.

– Ваше превосходительство, получена радиотелеграмма от адмирала Скрыдлова: «Возвращаемся с победой. Встречайте», – радостно произнес он.

– Слава богу! Спасибо тебе, Господи! – генерал, встав, развернулся в красный угол, где располагался небольшой иконостас, и несколько раз перекрестился. – С нами Бог, и мы победили!

Мы с адъютантом с радостью также несколько раз осенили себя крестом.

– Подробности известны?! – повернувшись, с каким-то жадным интересом спросил Стессель.

– Никак нет, ваше превосходительство. Только три слова. Но с наблюдательных постов сообщили, что корабли, судя по дымам, идут медленно, не больше пяти узлов, и их значительно меньше, чем было в эскадре, когда она уходила в поход, – последние слова адъютант произнес виноватым тоном.

– Когда мы узнаем состав эскадры?!

– Часа через два при таком ходе уже можно будет понять, какие корабли возвращаются.

– Что же, будем ждать! – тяжело вздохнул генерал. – Если у вас есть какие-то дела, Тимофей Васильевич, то я вас больше не задерживаю.

– Спасибо, ваше превосходительство, дел действительно много. Разрешите идти?

– Идите, но чтобы вас везде сопровождали казаки. Никаких тайных игр у меня в крепости! – строгим тоном, но улыбаясь, скомандовал Анатолий Михайлович.

«Никаких, значит никаких», – подумал я, выходя из кабинета. Тем более для агентов через портье я передал о переносе встречи на восемь вечера. Поэтому направился в сопровождении казаков в порт, где стоял «Рион», готовясь к рейдерской деятельности в Красном море.

Колчака я не застал. Как оказалось, он с отрядом катеров проследовал с эскадренными миноносцами «Бдительным», «Бесстрашным» и «Лейтенантом Бураковым» навстречу нашей эскадре. Правда, о том, что это наша эскадра, когда выходили в море, они еще не знали.

Судя по докладу адъютанта, потрепали наших изрядно, хотя перевес сил в нашу сторону, на первый взгляд, был подавляющий. Как же, десять русских эскадренных броненосцев против шести у японцев! Только вот было несколько нюансов, о которых мне подробно рассказал великий князь Александр Михайлович.

Формально Россия имела на Дальнем Востоке по броненосцам перевес на четыре единицы, но в реальности у Японии это были шесть сильнейших в мире кораблей и к тому же современной постройки, которым «Сисой Великий» и «Наварин» проигрывали три узла скорости и по весу бортового залпа уступали.

В следующую по возрасту серию броненосцев типа «Полтава» кроме головной «Полтавы» вошли «Петропавловск» и «Севастополь»; ни по вооружению, ни по бронированию они практически не уступали более крупным «Фудзи» и «Ясиме». Да и новейшие японские броненосцы, разумеется, уже достаточно ощутимо выигрывая в бронировании, имели в бортовом залпе лишь на одну шестидюймовку больше. Но вот по скорости и эта серия проигрывала один-два узла японцам.

Еще три русских броненосца принадлежали к классу «Пересвет», а именно «Пересвет», «Ослябя» и «Победа». По водоизмещению это были самые крупные броненосцы Тихоокеанской эскадры. Они имели весьма внушительный вид, но, к сожалению, идея, легшая в основу проекта этих броненосцев, была сформулирована до обострения отношений с Японией и предусматривала в качестве наиболее вероятного противника Англию.

В силу этого обстоятельства они являлись не броненосцами в чистом виде, а броненосцами-крейсерами, то есть кораблями, способными в случае необходимости отделиться от главных сил и вести борьбу на морских коммуникациях. Такие операции требовали хорошей мореходности и большой дальности плавания. Достичь их можно было, лишь чем-то пожертвовав. И этим «чем-то» стало вооружение и бронирование.

Вместо стандартных для броненосцев того времени двенадцатидюймовых орудий главного калибра эти три корабля имели десятидюймовки. Их броневой пояс, хотя и достаточно толстый, имел меньшую, чем на японских броненосцах, площадь. Причем оконечности корабля вообще не имели вертикальной броневой защиты.

Требование высокой мореходности означало высокий борт, а автономности – значительные внутренние объемы, чтобы принять большой запас угля.

Помню, великий князь Александр Михайлович показывал мне картинку, на которой в масштабе было исполнено контурное изображение «Пересвета» и наложенный на него силуэт «Микасы» – самого крупного японского броненосца. Так вот, по размерам у «Пересвета» значительно больше высота надводного борта в носовой части, что делает его прекрасной мишенью, при этом вес его брони около двадцати процентов от нормального водоизмещения, тогда как у «Микасы» этот показатель более двадцати пяти, а у «Хацусэ» достигает тридцати двух процентов!

Такая же ситуация и с бортовым залпом: у «Пересвета» этот показатель равен 1107 килограммов, если принимать в расчет шестидюймовые орудия и выше, а у «Микасы» – 1862 килограмма.

При этом сказанное не означает, что «Пересветы» плохие корабли. Отнюдь нет! Англичане для противодействия им были вынуждены построить шесть броненосцев класса «Дункан», несущих броневой пояс лишь в сто семьдесят восемь миллиметров. Это тоньше, чем на самих «Пересветах», и примерно соответствует толщине пояса на японских броненосных крейсерах. Зато «Дунканы» развивали ход в девятнадцать узлов!

Можно сказать, что «Пересветы» просто попали не на тот театр военных действий, для которого их создавали. И хотя мы относим их к эскадренным броненосцам, необходимо понимать, что по факту они наполовину броненосцы, наполовину броненосные крейсера.

Оставшиеся «Цесаревич» и «Ретвизан» пусть были на одну-две тысячи тонн легче, чем четверка новейших японских броненосцев, но по остальным характеристикам они практически ничем им не уступали.

Вот так обстояли дела с броненосцами. Как бы и преимущество в четыре корабля, но при этом эскадра идет со скоростью самого медленного корабля, а «Наварин» и «Сисой Великий» больше пятнадцати узлов не могли дать, и это нивелировало наше превосходство над японскими броненосцами.

А если взять шесть японских броненосных крейсеров, у которых наиболее выраженно преобладали эскадренные качества и которые не столь уж и значительно уступали нашим броненосцам-крейсерам типа «Пересвет», то наше превосходство сжималось как шагреневая кожа. Тем более наши броненосные крейсера по приказу адмирала Алексеева были сведены во Владивостокский отряд и в бою с эскадрой адмирала Того участвовать не могли.

Поэтому прихода эскадры вся крепость ждала с нетерпением и в то же время с каким-то страхом. Потери были – про «Сисоя Великого», «Владимира Мономаха», «Адмирала Корнилова», «Варяга» и «Боярина» уже было известно. А это почти две с половиной тысячи погибших, из которых больше ста офицеров. И теперь оставалось гадать, кто еще погиб! Кому не повезло!

Через четыре часа я вместе с командиром «Риона» кап-два Трояном и другими офицерами корабля стоял на мостике и смотрел, как в порт с помощью буксиров затаскивают «Петропавловск», над которым развевался штандарт начальника эскадры Тихого океана вице-адмирала Скрыдлова.

На корабль я перебрался вместе с Петром Аркадьевичем еще час назад. На нем, используя дальномеры, можно было рассмотреть корабли возвращающейся эскадры куда раньше и лучше, чем через бинокли с берега. Вот и не выдержали этой пытки незнанием. Когда обсудили все с Трояном в адмиралтействе, отправились к нему на корабль.

Вид «Петропавловска» был ужасен. Передняя башня главного калибра была перекошена, ствол одной из двенадцатидюймовок упирался в палубу. Две открытые шестидюймовки Канэ правого борта, который мы видели, были искорежены. Одна из башен на две пушки Канэ имела несколько пробоин, на второй также были видны повреждения. И везде следы пожаров, искореженного металла, да и сидел броненосец в воде куда ниже ватерлинии.

– Досталось «Петропавловску» как флагману. Как назад-то дошел! Чудом каким-то?! Спасибо тебе, Господи! – Петр Аркадьевич снял фуражку и перекрестился.

Вслед за своим командиром, сняв головные уборы, наложили на себя крест остальные офицеры, к которым присоединился и я.

Честно говоря, глядя на флагман, я вообще не понимал, как избитый до такого состояния корабль еще держится на плаву и на нем кто-то остался в живых. Все-таки я сухопутный человек и предпочитаю для боевых действий надежную сушу. Поэтому все то время, когда «Петропавловск» протаскивали мимо «Риона», чувствовал, как все волосы на моем теле шевелятся.

Примерно в таком же состоянии были «Полтава», «Севастополь» и «Пересвет». Остальные эскадренные броненосцы были в относительной целости по сравнению с этими четырьмя кораблями. Кроме уже известных потерь еще недоставало броненосца «Наварин», крейсеров «Дмитрий Донской», «Паллада», «Диана», а также трех из пяти эскадренных миноносцев типа «Форель» и двух из шести типа «Сокол».

Теперь оставалось только узнать, какие потери понесла японская эскадра, чтобы выяснить для себя, что же Николай Илларионович назвал победой.

Минут через двадцать «Петропавловск» отдал якоря, и к нему направился адмиральский катер. Заспешил на берег и я. Надо было все узнать из первых уст.

Через полтора часа все собрались в зале для совещаний, и вице-адмирал Скрыдлов с перебинтованными головой и рукой начал доклад.

* * *

Эскадра, разделенная на две колонны, с учетом ночного времени шла пятиузловым ходом по курсу зюйд-ост 70°, направляясь к Чемульпо. Шли двумя кильватерными колоннами, ориентируясь по кормовым огням. Первую из десяти эскадренных броненосцев возглавлял «Петропавловск» с начальником эскадры Тихого океана вице-адмиралом Скрыдловым на борту.

Вторую колонну из семи крейсеров возглавлял «Владимир Мономах» под флагом вице-адмирала Старка. Оскар Викторович, будучи младшим флагманом и начальником отряда крейсеров Тихоокеанской эскадры, поднял флаг на «Мономахе» по старой памяти. Чуть больше десяти лет назад он два года командовал этим кораблем.

Впереди колонн клином двигались крейсер-разведчик «Боярин» во главе и шесть эскадренных миноносцев типа «Сокол» по три на каждом крыле. Пять эсминцев типа «Форель» веером замыкали две колонны кораблей русской эскадры.

– Ваше превосходительство, с «Боярина» передают, что отчетливо слышат переговоры большого количества японских кораблей, – произнес командир «Петропавловска» капитан первого ранга Яковлев, подойдя к Скрыдлову.

На этом крейсере, который должен был использоваться и уже использовался как разведчик и корабль связи, так же как и на «Новике», стоял усовершенствованный беспроволочный телеграф, способный принимать и отправлять телеграммы на расстояние до семисот миль. С помощью такого аппарата также можно было заглушить переговоры японских кораблей.

– Это замечательно, Николай Михайлович! Значит, не зря идем к Чемульпо. Теперь бы узнать, кто там находится, – адмирал на несколько секунд задумался, а потом продолжил: – Передайте Владимиру Федоровичу, чтобы он вместе с «Соколами» шел к Чемульпо на полных парах. Боевая задача – установить силы противника и при возможности атаковать миноносцами. Без надобности не рисковать! Сведения важнее!

Отдав приказ, Скрыдлов обвел глазами помещение боевой рубки. После переделки она стала больше и, наверное, более защищенной.

Полтора года назад воспитанник Морского инженерного училища Костенко Владимир Полиевктович подал на имя великого князя Александра Михайловича доклад о недостатках защищенности боевых рубок эскадренных броненосцев Российского императорского флота, обосновывая это теоретическими расчетами и выкладками. Как ни странно, но этот доклад нашел благожелательный отклик у зятя императора, и на «Петропавловске», который в это время находился на ремонте машин, произвели изменения боевой рубки. Такие же переделки были сделаны на «Ретвизане» и «Цесаревиче» еще во время их строительства.

Толщину броневых плит и крыши увеличили до двенадцати дюймов, связав их в единую монолитную конструкцию. Грибовидную форму крыши изменили на полусферу, убрав просвет под сводом крыши, исключив попадание осколков.

Прорези для наблюдения за обстановкой прикрыли бронещитками. Вход в рубку, который был без дверей, а против него на расстоянии одного шага стояла толстая броневая плита прямоугольной формы, оснастили полноценной броневой дверью.

Это сильно раздражало Николая Илларионовича. Если раньше можно было спокойно выйти из помещения, то теперь надо было отвлекать кого-нибудь из нижних чинов или младших офицеров, чтобы те открыли тяжелую дверь.

Как считал Скрыдлов, такое укрепление боевой рубки было излишним, даже каким-то оскорбительным для морских офицеров. Хотя, если сравнить корабль с телом, то боевая рубка – это голова, попадание в которую может привести если не к гибели корабля, то к потере управления телом. В этом было отличие морского боя от сухопутного сражения.

На суше командующий не видит самого боя, а имеет о нем представление лишь по донесениям младших начальников. Здесь же все происходит у него на виду, он непосредственно наблюдает за боевыми действиями и руководит ими. На суше начальник, чем выше занимает положение, тем меньше подвергается опасности, командуя военными силами из глубокого тыла. Здесь же, на корабле, во время сражения все, без различия звания и занимаемого положения, подвергаются одинаковой опасности.

Флагманский корабль рискует еще больше: на его мачтах развевается адмиральский флаг, как будто нарочно для того, чтобы привлечь огонь противника. При гибели корабля, когда нельзя будет спустить шлюпки и когда каждый человек, спасаясь, должен будет рассчитывать исключительно на свою ловкость, физическую силу и на умение плавать, молодой матрос имеет больше шансов остаться живым, чем престарелый командир корабля или адмирал.

Скрыдлов тяжело вздохнул и посмотрел на люк броневой трубы, которая ведет от рубки до самого днища корабля. По ней, пользуясь скобяным трапом, можно спуститься в центральный пост – ту же боевую рубку, но только на несколько этажей ниже. В нем имеются те же приборы, и также он соединен посредством телефона и переговорных труб со всеми частями корабля. Если на мостике все будет разрушено, то управление корабля переносится в центральный пост.

Там сейчас находились флагманские офицеры и специалисты – минер, артиллерист, штурман и два личных ординарца для исполнения поручений командующего. В рубке же были командир корабля, старший артиллерист, старший штурман, ревизор и вахтенный начальник. На рулевом штурвале стояли двое рулевых, у телефонов и переговорных труб, ожидая приказания, вытянулись нижние чины, к левому дальномеру прильнул глазами дальномерщик, а в проходе застыли сигнальщики и посыльные командира.

Скрыдлов вновь вздохнул. Изменения, происходящие в стране и на флоте в последнее время, воспринимались пятидесятидевятилетним адмиралом тяжело. Но пример начальника Главного начальника флота и морского ведомства великого князя Алексея Александровича, начальника Главного управления кораблестроения и снабжения вице-адмирала Верховского, некоторых других адмиралов, не говоря уж о судьбе великого князя Владимира Александровича, его детей и всех участвовавших в заговоре, заставлял исполнять все эти нововведения. Тут не столько на должности остаться бы, под статью бы не попасть. Так что приходилось выполнять все, что предписано, не жалея живота своего.

Еще десятого августа от адмирала Алексеева пришел приказ перевести эскадру Тихого океана в повышенную готовность и быть готовым к боевому походу. Четырнадцатого августа шифрованная телеграмма предписала ознакомиться с содержимым пакета номер один и дальше действовать по утвержденному плану. Вскрытие этого пакета означало начало войны с Японией.

Пятнадцатого августа поздним вечером эскадра, снявшись с якорей, вышла с внутреннего рейда и в ночь ушла к Чемульпо. Днем шестнадцатого было получено сообщение об атаке японским флотом Порт-Артура и их потерях в виде нескольких миноносцев и крейсера «Нанива», который на удивление всем, потопили подводные лодки. Война началась!

Как ни хотелось Николаю Илларионовичу развернуть эскадру и попытаться встретиться с адмиралом Того в честном морском бою, но приказ был идти на Чемульпо. Не известно, какими данными руководствовался адмирал Алексеев или кто-то выше, но информация о том, что шестнадцатого-семнадцатого августа японцы осуществят высадку своих войск в этом порту с целью дальше захватить Сеул, подтвердилась.

– Передайте на «Цесаревич» адмиралу Моласу: отряду в составе его корабля, броненосцев «Ретвизан», «Ослябя» и «Победа» увеличить ход до восемнадцати узлов, выйти из колонны и самостоятельно идти к Чемульпо. Боевая задача – атаковать корабли противника, поддержав атаку эсминцев капитана первого ранга Матусевича, – Скрыдлов задумался, а потом обратился к старшему штурману «Петропавловска» подполковнику корпуса флотских штурманов Коробицыну: – Александр Александрович, через какое время отряд адмирала Моласа-второго на восемнадцати узлах подойдет к острову Енъю?

Старший штурман склонился над картой и начал расчеты. Меньше чем через минуту он произнес:

– Через час десять, в пять сорок по местному времени. Мы на пятнадцати узлах прибудем через тринадцать-пятнадцать минут. Уже начнет светать.

– Удачно! Пойдем четырьмя волнами. Первая – «Боярин» и «Соколы», вторая – «Форели», третья – отряд адмирала Моласа, а мы с крейсерами адмирала Старка будем завершать бой.

– Ваше превосходительство, в бухту заходить будем? – задал вопрос командир «Петропавловска».

– Нет, Николай Михайлович! Там много мелких островов, мелей, о которых мы практически ничего не знаем. Закупорим проход между островами Енъю, Чаволь и Енхын. Там глубины позволяют совершать циркуляцию свободно. Посмотрим, как наши комендоры стреляют с предельных дистанций. В общем, действуем по плану, который отрабатывали на последних играх.

Капитан первого ранга Яковлев согласно склонил голову, а за ним одобрительно заулыбались остальные офицеры и нижние чины, находящиеся в рубке.

– Итак, передайте адмиралам Моласу, Старку и капитану первого ранга Матусевичу, что действуем по плану атаки четырьмя отрядами. С Богом, господа!

Отдав приказ, Скрыдлов мысленно выдохнул про себя. Дальнейшее развитие событий теперь зависело не от него. Попросив одного из посыльных открыть дверь, Николай Илларионович вышел наружу и полной грудью вдохнул прохладный морской воздух. В рубке было душновато.

Через сорок минут пришло сообщение с «Боярина»: в порту Чемульпо на внутреннем и внешнем рейдах удалось рассмотреть броненосный крейсер «Асама» и крейсера второго ранга «Такачихо», «Акаси», «Есино», «Такасаго», «Касаги» и «Читосе», а также торпедные крейсера «Исудзу», «Сакито» и «Нобэ». У причалов стояли военные транспорты «Сарохито-Мару», «Хэдзи-Мару», еще три транспорта и около десятка миноносцев.

«Разящий» под командованием капитана второго ранга Симонова при поддержке огнем «Боярина» повел «Соколов» в атаку. По переданным с крейсера данным были попадания самоходных мин в «Асаму», «Акаси» и «Читосе». Рассмотреть точно не удалось из-за плохой видимости, да и после атаки «Боярин» и эсминцы на всех парах ушли к острову Енхын, спасаясь от неприятельского ответного огня. В этой атаке мы потеряли «Расторопного» под командованием капитана второго ранга Сакса.

«Матусевичу с его „Форелями“ будет еще тяжелее! Уже начало светать, да и японцы теперь настороже», – подумал Николай Илларионович. Кому, если не ему, было знать, насколько тяжело атаковать вражеские корабли днем!

Во время русско-турецкой войны утром восьмого июня одна тысяча восемьсот семьдесят седьмого года на Дунае катер «Шутка» под командованием тогда еще лейтенанта Скрыдлова атаковал турецкий вооруженный колесный пароход «Эреюш», мешавший постановке русских минных заграждений. На полном ходу катер вышел из засады в зарослях камыша, подошел к правому борту парохода и ударил его шестовой миной позади гребного колеса. Из-за повреждения взрыватель не сработал, а сильное течение прижало катер к вражескому борту так, что минный шест сломался. Опомнившиеся турки стали в упор расстреливать «Шутку» из ручного оружия и ранили Скрыдлова и одного из матросов. Несмотря на стрельбу с борта парохода, русские моряки смогли, упершись руками в борт парохода, оттолкнуть катер и дать задний ход. Напуганные атакой турки срочно увели корабль в Рущук.

«Дай Бог Николаю Александровичу побольше удачи», – помолился про себя адмирал за успех «Форелей» и начальника первого отряда миноносцев, держась за поручни и вглядываясь в рассеивающийся сумрак.

Через несколько минут впереди загрохотал главный калибр русских броненосцев отряда адмирала Моласа.

– Ваше превосходительство, зайдите в рубку, – к Николаю Илларионовичу подошел Яковлев. – Михаил Павлович передал, что миноносцы Матусевича провели атаку японских крейсеров, есть попадания самоходных мин. Броненосцы открыли огонь по кораблям противника, прикрывая отход наших «Форелей». Оставшиеся целыми японские корабли пытаются покинуть рейд. Просит наш отряд увеличить ход.

– Мы идем на пределе наших старичков «Сисоя» и «Наварина». Разрывать отряд не будем. Вырвутся японцы, значит, их счастье. «Акаси», «Есино», «Такасаго», «Касаги» и «Читосе» дают больше двадцати узлов. Мы им ничего не можем противопоставить кроме «Боярина» и «Аскольда», – произнес Скрыдлов, направляясь в рубку.

Глава 17. Желтое море

Командир пятого отряда истребителей, в который входили эскадренные миноносцы «Кагеро», «Югири», «Сирануи» и головной «Муракумо», капитан второго ранга Цутия Масши стоял на мостике своего корабля и смотрел, как вражеские снаряды продолжают падать рядом, а иногда и попадать в броненосный крейсер «Асама», на котором контр-адмирал Дэва Сигэто держал свой штандарт.

«Проклятые гайдзины, как ловко они напали. В лучших самурайских традициях. Первая атака их истребителей была истинно ужасной», – подумал Цутия, осматриваясь вокруг.

«Асама» получил две мины в борт, но смог дотянуть до мели и не затонуть полностью, крейсер второго ранга «Такачихо» разделил судьбу броненосного крейсера, но ему хватило одной самоходной мины, и повезло, что берег был рядом.

А вот «Читосе» так не повезло. Получив мину в борт, а потом двенадцатидюймовый снаряд, тот уже погрузился на морское дно, как и его собрат «Такасаго», которого добила вторая атака русских истребителей.

Крейсер «Акаси» еще держался на воде, и все усилия его экипажа теперь заключались в том, чтобы отодвинуть его немного в сторону с целью освободить фарватер.

Затонувшие два крейсера и «Акаси» стали пробкой на пути выхода с внутреннего рейда миноносцев пятого отряда и торпедного крейсера «Исудзу», которые в порту грузились углем. Кроме них оказались закупоренными военные транспорты, и все они находились под огнем основных сил русской эскадры, кильватерная колонна которой втягивалась на внешний рейд Чемульпо, пройдя между островами Енъю и Чаволь.

Расстояние от флагмана до причалов порта было около сорока кабельтовых, до внутреннего рейда – меньше тридцати, тем не менее, русские корабли открыли огонь, сосредоточившись на «Асаме», желая окончательно уничтожить этот броненосный крейсер.

Из этой ловушки вырваться удалось быстроходным крейсерам «Есино» и «Касаги», четырем миноносцам четвертого отряда «Хаядоре», «Харусаме», «Мурасаме», «Асагири» да торпедным крейсерам «Сакито» и «Нобэ». Они, будучи на внешнем рейде, смогли проскочить между мелями и ушли к острову Енхын, преследуя русские эскадренные миноносцы и их легкий крейсер, судя по всему, «Боярина».

Очередной столб воды встал рядом с «Асамой», и Цутия сильно сжал рукоять катаны, которую надел сегодня вместо положенной сабли кю-гун-то.

По семейным преданиям, во время битвы при Нагасино в одна тысяча пятьсот семьдесят пятом году, когда войска могущественного клана Такэда сошлись в бою с войском Оды Нобунаги и Токугавы Иэясу, победа улыбнулась союзным войскам, а войска Такэда были обращены в бегство. Находившийся долгое время в опале у двадцатого главы рода Такэда самурай Цутия Содзо, видя бегство войска своего господина, со словами «Где же теперь те, кто ежедневно произносили храбрые речи?!» один бросился навстречу врагу и погиб в сражении, исход которого был очевиден.

Великий Ода Нобунага, на глазах которого все это произошло, пораженный такой самоотверженностью и верностью, приказал похоронить Цутия с почестями, а его меч передать родственникам. С тех пор катана Цутия Содзо передавалась от отца к старшему сыну в семье вот уже больше трех веков, сменив тринадцать поколений.

«Сегодня, видимо, эта традиция прервется. Тем более и сына у меня пока нет. Все свои силы все это время я отдавал сначала учебе, а потом службе», – подумал командир пятого отряда истребителей, напряженно смотря на то, как «Акаси» сместился еще на несколько метров.

Опытный командир крейсера капитан второго ранга Миядзи Садатоки понимал, что если «Акаси» затонет на этом месте, то морской проход в Чемульпо будет закрыт. Поэтому Миядзи делал все возможное для того, чтобы освободить фарватер.

Еще несколько метров движения крейсера, и Цутия скомандовал в переговорную трубу: «Самый малый ход». А затем, отстранив от штурвала рулевого, самостоятельно повел свой истребитель к тонущему крейсеру в надежде проскочить мимо него и не сесть на мель.

Осадка его эскадренного миноносца «Муракумо» после полной бункеровки углем составляла почти два метра, и с шириной в шесть метров надо было очень аккуратно проскользнуть мимо «Акаси», до того как крейсер пойдет на дно.

За «Муракумо» осторожно двинулись три истребителя его отряда и торпедный крейсер «Исудзу». Если они сейчас смогут проскочить мимо тонущего крейсера, то у них появится возможность атаковать противника, а не бесславно погибнуть под его огнем.

«Плевать, что уже рассветает, что атаковать придется, когда на тебя обрушатся снаряды чуть ли не со всей эскадры русских. Я все равно поведу отряд в атаку! Хорошо, что они ведут огонь по „Асаме“ и транспортам, есть шанс успеть набрать скорость, пока русские комендоры не переведут огонь на мои небольшие корабли. Только бы добраться!» – Такие мысли проносились в голове кап-два Цутия, когда он, по миллиметру поворачивая штурвал, вел свой корабль мимо крейсера, который уже начал заваливаться на бок, а с его бортов прыгали вниз матросы.

Некоторые из них поплыли к миноносцу в надежде, что тот пришел их выручать, но капитан второго ранга Объединенного флота Японии, убедившись, что уже можно пройти по фарватеру, скомандовал в переговорную трубу: «Полный вперед».

За кормой «Муракумо» взмыл бурун, и миноносец буквально прыгнул вперед, подминая под себя нескольких находящихся в воде моряков. Лицо Цутия Масши закаменело, а раскосые глаза неотрывно смотрели вперед на колонну вражеских кораблей. Русские броненосцы уже прошли, и напротив миноносца оказался старый крейсер «Владимир Мономах», на котором развевался адмиральский штандарт.

– Я отомщу за вас, Дэва-сама, – тихо прошептал Масши.

Миноносец с каждым мгновением набирал ход, за ним тонущий крейсер уже миновал «Югири», также увеличивавший скорость буквально на глазах. В этот момент опомнившиеся русские начали обстрел вырвавшихся вперед двух истребителей, а также тонущего крейсера «Акаси» и пытающихся пройти мимо него еще двух эсминцев и торпедного крейсера.

Цутия вел корабль, всем телом ощущая каждый его механизм, каждую заклепку, он достиг внезапного большого сатори. Его чувства, сознание обострились настолько, что Масши казалось, что он полностью понял окружающий мир и даже может предсказывать, что в нем произойдет через мгновение.

Резкий поворот штурвала, миноносец буквально ложится на бок, и через мгновение там, где он должен был бы быть, не отверни Цутия, вспух огромной столб воды.

«Двенадцатидюймовка! Привет с кормы от прошедших броненосцев, – подумал Масши, перекладывая штурвал в обратную сторону. – Давай! Давай, „Муракумо“! Ты сейчас, как легендарный муракумо-но-цуруги[11], поразишь врага!»

Командир пятого отряда истребителей капитан второго ранга Цутия Масши оскалился, а потом весело рассмеялся. Он теперь точно знал, что его цель не уйдет от него. Великая Аматэрасу этого не допустит и уже наблюдает за ходом его битвы.

– Цутия-сан, «Кагеро» удалось пройти по фарватеру. Какой корабль русских ему атаковать? – обратился к командиру корабля его помощник.

– Пусть атакует крейсер, который идет третьим в этой колонне. Это, кажется, «Дмитрий Донской». Язык сломаешь, пока произнесешь название этих русских кораблей. «Югири» пусть атакует второй по счету крейсер. Черт! – Цутия резко повернул штурвал, вновь чуть ли не кладя его на бок.

Его помощник смог устоять на ногах, схватившись за переговорную трубу.

– Готовьте аппараты к атаке. Нам еще чуть-чуть осталось, – не отрывая взгляда от «Владимира Мономаха», произнес командир корабля, перекладывая штурвал в обратную сторону и оставляя за кормой истребителя большой водяной столб разрыва. – Выполнять, Накамура-сан!

Лейтенант Накамура выскочил с мостика, предварительно отдав приказ сигнальщику передать цели для двух других японских эсминцев. По команде Накамуры минеры начали готовить к пуску два поворотных 457-миллиметровых минных аппарата.

Выскочивший из рубки сигнальщик махнул рукой, командуя осуществлять пуск самоходных мин. В этот момент эсминец выровнялся и пошел четко прямо, разрезая волны, сквозь возникающие то там, то тут водяные столбы разрывов русских снарядов.

С хлопком самоходные мины вышли из аппаратов и направились к своей цели – крейсеру «Владимир Мономах». На русском корабле заметили атаку, и его левый борт буквально взорвался огнем всех имеющихся орудий. При этом корабль начал отворачивать в сторону, пытаясь пропустить мины впереди себя.

Цутия буквально всем телом ощутил первое попадание русского снаряда в его корабль, который вздрогнул, но хода не потерял. Потом по палубе прошлись три разрыва, вернее всего, снарядов из 47-миллиметровых пушек Гочкиса. Причем один из них буквально разорвал пополам одного из японских матросов, стоявшего рядом с минным аппаратом.

Но командир корабля этого не увидел, передав штурвал рулевому, он, не отрываясь, смотрел через бинокль на ход выпущенных мин. И чем больше смотрел, тем мрачнее становилось его лицо: судя по всему, русскому кораблю удастся уклониться от вестников смерти. В этот момент морская поверхность вспучилась большим султаном воды, а командир японского истребителя заскрежетал зубами. Бэндзайтен – богиня удачи – отвернулась от них, и русский снаряд, попав в мину, подорвал ее.

Будто бы подтверждая мысль о том, что не только богиня удачи, но и остальные шесть богов счастья больше не смотрят за «Муракумо», еще один снаряд крупного калибра пронзил борт и взорвался в угольной куче, повредив осколками один из трех котлов Торникрофта. В результате этого японский истребитель начал терять ход.

«Простите меня, что я от вас ухожу, когда вы приближаетесь к старости. Я мог бы вознаградить вас за все то, что вы для меня сделали, но я должен уйти – такова воля неба», – подумал Цутия о своих родителях, вновь отодвигая от штурвала рулевого.

Дав команду «самый полный вперед» и телеграфом, и голосом в переговорную трубу, командир истребителя чуть довернул штурвал, направляя корабль на крейсер русских.

* * *

Адмирал Скрыдлов устало облокотился на поручень мостика. Бой закончился, и можно было спокойно постоять, не находясь в боевой рубке, а вдыхая влажный воздух Желтого моря и подводя про себя итоги этого скорее пиратского налета, чем морской битвы.

Мы потеряли два старичка – «Владимира Мономаха» и «Адмирала Корнилова». Они были потоплены таранами двух японских истребителей после попадания в них по одной самоходной мине. Третий японский эсминец смогли утопить до того, как он добрался до «Дмитрия Донского», в который тот также попал одной миной. Из-за этого крейсер, набрав воды, теперь мог идти со скоростью не больше десяти узлов.

Командир «Донского» капитан 1-го ранга Михаил Ипполитович Ван-дер-Шкруф пообещал, что пластырь поставили нормальный, откачают воду и смогут дать даже двенадцать примерно через шесть-семь часов.

Большой потерей была гибель вице-адмирала Старка. Оскар Викторович, как и большинство членов экипажа «Владимира Мономаха», не смог спастись с быстро затонувшего корабля. Попадание мины и последующий за ним удар «Муракумо» со взрывом его боезапаса не оставили старому крейсеру никаких шансов. С «Мономаха» и «Корнилова» спасли несколько десятков нижних чинов и всего двух офицеров.

«Да, Оскар Викторович, как вы ждали, когда меня переведут на Черное море, а вы возглавите эскадру Тихого океана, – подумал Николай Илларионович и грустно усмехнулся. – А тут раз! И император принял решение оставить меня на этой должности, потом адмирал Алексеев становится генерал-губернатором и командующим всеми военными силами Маньчжурского округа, в который вошли Маньчжурия и Квантун. Генерал Стессель принимает на себя обязанности начальника Артур-Цзиньчжоуского укрепленного района и командира или коменданта крепости Порт-Артур, заменив на этом посту адмирала Старка. В результате Оскару Викторовичу осталась только должность младшего флагмана и начальника крейсеров Тихоокеанской эскадры. А теперь его вообще не стало, спаси и сохрани Господь его душу».

Скрыдлов передернул плечами. Его кораблю повезло, в «Петропавловск» не попало вообще ни одного снаряда. И это радовало. Лихой налет на Чемульпо оказался на удивление результативным при относительно малых потерях.

Два бывших полуброненосных фрегата – все-таки небольшая цена за три потопленных новейших японских бронепалубных крейсера, еще такой же крейсер плюс броненосный получили столько повреждений, что не затонули только потому, что один добрался до мели, а второй – до берега. Еще один торпедный крейсер еле успел дойти до мели, но там глубина была такой, что на поверхности осталось только две мачты.

По эсминцам счет также в нашу пользу: один «Сокол» против четырех японских истребителей типа «Муракумо», в которых опознали пятый отряд истребителей Объединенного флота Японии. По докладу с крейсера «Боярин», между ним и нашими эсминцами произошел бой с «Есино» и «Касаги», четырьмя японскими истребителями и торпедными крейсерами «Сакито» и «Нобэ».

Получив небольшие повреждения, наши корабли в поднявшемся тумане смогли оторваться от противника и сейчас идут в точку рандеву с основными силами эскадры. Благодаря тому, что за последний год на все эскадренные миноносцы поставили беспроволочные телеграфы, пусть и небольшой мощности, ни один из кораблей в условиях плохой видимости не потерялся.

Николай Илларионович глубоко вздохнул и направился в рубку. Теперь, выполнив приказ, он мог отправиться на поиски эскадры адмирала Того. Проведенный бой показал, что постоянные тренировки и выходы в море в течение последнего года привели к тому, что эскадра Тихого океана, пусть еще слабо, но стала напоминать единый боевой и, самое главное, управляемый механизм.

Почти двое суток русская эскадра ходила галсами по Желтому морю в попытке наткнуться на корабли противника, которые должны были куда-то пойти после нападения на Порт-Артур. Возникшее напряжение постепенно отпускало русских моряков. Пару раз играли боевые тревоги, заметив дымы на горизонте.

«Боярин» и парочка более скоростных «Форелей» каждый раз выдвигались на разведку. Первый раз ложную тревогу подняли из-за двух американских пароходов-транспортов, идущих в Японию. Досмотр этих судов факта военной контрабанды не выявил, и они были отпущены. А вторую тревогу сыграли из-за госпиталя «Ангара», который не спеша шел из Мозампо в Порт-Артур, и экипаж на нем ничего не знал о начале войны между Россией и Японией.

На «Петропавловске» вновь пробили боевую тревогу. Все заняли свои места по боевому расписанию, и на корабле наступила напряженная тишина. Работали лишь помпы, да из шлангов звонко били сверкающие струи, обильно поливая палубу. А шлюпки еще с утра были наполнены водою.

– На этот раз, ваше превосходительство, это Того, я опознал «Микасу», – произнес оторвавшийся от дальномера флагманский артиллерист, капитан 2-го ранга Андрей Константинович Мякишев.

Вскоре с дальномерных постов на мачтах смогли определить состав японской эскадры. Впереди действительно был «Микаса», за ним шли еще пять броненосцев, далее – двухтрубный броненосный крейсер «Токива», вернее всего, с вице-адмиралом Какимура на борту, а за ним – остальные четыре броненосных трехтрубных крейсера: «Идзумо», «Адзума», «Якума» и «Ивате». По бокам в хвосте колонны у японцев шли восемь истребителей, по четыре с каждой стороны.

В рубке флагмана, после того как было доложено о составе вражеской эскадры, наступила тревожная тишина. Что там ни говори, но противник был серьезным, практически не уступающим по весу залпа, а по скорости превосходящий русские корабли.

«Вот и нашелся адмирал Того Хэйхатиро, – имя японского адмирала Скрыдлов мысленно произнес по слогам. – Только к добру ли нашелся?! А то получится как в той сказке о медведе, которого ты нашел, а он идти не хочет и тебя не пускает. Хорошо, что сегодня ванну принял и все чистое надел. Тьфу-тьфу, мысли дурные в голову лезут».

Неприятельская эскадра пересекла наш курс справа налево и стала склоняться навстречу нам, как бы намереваясь вступить в бой на контргалсах. Японцы шли на пятнадцати-шестнадцати узлах, но так как и мы шли им навстречу на девяти узлах, то расстояние быстро сокращалось, и создавалось впечатление, что две колонны кораблей, дымя многочисленными трубами, несутся по морю, будто две стрелы навстречу друг другу.

Бросалось в глаза, что все неприятельские корабли, как и наши, были выкрашены в серо-оливковый цвет и потому великолепно сливались с поверхностью моря. Только сейчас Скрыдлов, несмотря на проводимые ранее учения, понял, насколько был неправ, когда до последнего сопротивлялся перекраске наших кораблей. Когда из белых красавцев их превращали в серые силуэты. И попасть в эти силуэты теперь японцам будет трудно.

– Ваше превосходительство, адмирал Того хочет провести бой на контркурсах?! – прервал размышления адмирала командир «Петропавловска» капитан 1-го ранга Яковлев.

– Если бы я мог читать его мысли, Николай Михайлович. А пока давайте-ка изменим курс нашей колонны с норд-вест на чистый норд и прибавим ход до двенадцати узлов. Посмотрим, как отреагирует японский адмирал.

– Слушаюсь. Рулевой, вправо сорок пять градусов. Увеличить ход до двенадцати узлов.

Николай Илларионович, отдав приказ, вновь приник к биноклю, наблюдая за японской эскадрой. «Микаса», ведший эскадру и находившийся от «Петропавловска» на расстоянии около семидесяти кабельтовых, заметив маневр русского флагмана, сначала повернул вправо градусов на сорок пять, а потом начал описывать циркуляцию влево, чтобы пойти с нами в одном направлении. Следуя движению флагманского корабля, начали последовательный поворот и другие неприятельские суда. Выходило это у них неплохо. Однако в этой манере заключался большой риск. Кильватерный строй неприятельской эскадры, образовав петлю, на время сдвоился.

«Вот, Того, ты и попался!» – радостно подумал Скрыдлов и тут же начал командовать.

– Передайте адмиралу Моласу: «Цесаревичу», «Ретвизану», «Ослябе», «Победе», «Пересвету» со всеми крейсерами, кроме «Дмитрия Донского», и с «Соколами» вернуться на курс норд-вест и увеличить ход до самого полного. Выжать из машин все что можно, но успеть к петле японцев. Цели пусть выбирают в зависимости от ситуации. Надо, пусть лезут в собачью свалку! Выполнять!

– А что будем делать мы, ваше превосходительство? – поинтересовался Яковлев.

– А мы, Николай Михайлович, примем на себя основной удар броненосцев адмирала Того. Он начал маневр и не сможет его остановить, пока не доведет до конца. В противном случае его эскадра собьется в кучу, а так его кораблям, находящимся на задней линии петли, нельзя будет стрелять через переднюю. На наших же четырех лучших броненосцах башенная артиллерия расположена так, что дает возможность развить сильный носовой огонь. Адмирал Молас успеет, ведя пристрелочный огонь, подойти к петле на расстояние пистолетного выстрела, разрежет ее, а потом, как рекомендовал шотландский торговец Джон Клерк в своей книге «К вопросу о морской тактике», устроит бой в виде собачьей свалки, стянув на себя крейсера и, может, кого-нибудь из вражеских броненосцев. Командиры кораблей там грамотные – справятся.

– Ваше превосходительство, но… – начал Яковлев.

– Что но?! Японцы превосходят нас в скорости на все пять-шесть узлов. Останемся в кильватерной колонне, Того будет периодически нам палочку над «Т» ставить, что позволит им обрушивать сосредоточенный огонь на наши передние броненосцы. А уничтожив ядро нашей эскадры, начнет расправу с остальными судами. Малый ход наших кораблей ставит нас в подчиненное положение. Поэтому ломаем японцам тактику, режем его петлю – и свалка. Именно таким образом англичане одержали блестящие победы при Доминике, Сен-Винценте и Трафальгаре. Да и наши адмиралы, включая Спиридова при Чесме и Ушакова во время русско-турецкой войны, постоянно громили таким образом превосходящие силы противника!

Находящиеся в боевой рубке офицеры несколько ошарашенно смотрели на вице-адмирала Скрыдлова, обычно такого спокойного и невозмутимого, а сейчас возбужденного, даже с какой-то сумасшедшинкой в глазах.

Дальше пошло все так, как и говорил Николай Илларионович. Адмирал Того попытался за счет большей скорости поставить палочку над «Т», и это ему удалось, но только для пяти русских броненосцев силами пяти своих линейных кораблей. Остальные оказались связаны боем с отрядом адмирала Моласа. И там уже преимущество было на нашей стороне. Пять эскадренных броненосцев и шесть бронепалубных крейсеров против одного японского броненосца «Фудзи» и пяти броненосных крейсеров. Плюс в свалку, дождавшись общего боя, рванули и пять «Соколов». «Форели» пока маячили в стороне от эскадренных броненосцев, которые обменивались снарядами еще на большом расстоянии.

«Микаса», а за ним «Ясима» и «Асахи» сосредоточили огонь по «Петропавловску», который отвечал по японскому флагману. Следующие за русским головным кораблем «Сисой Великий» и «Наварин» также кидали снаряды в сторону «Микасы», но без особого результата. А вот «Полтава» и «Севастополь» сосредоточили огонь на «Хацусэ», шедшем в японской кильватерной колонне четвертым.

И этот огонь оказался неожиданно результативным. «Полтава» дала пристрелочный залп, передав данные на «Севастополь», и тот следующим залпом из обеих двенадцатидюймовок головной башни положил оба снаряда в «Хацусэ». «Золотой выстрел» одним несет удачу, другим – смерть! Так всегда и бывает на войне.

Один из двенадцатидюймовых снарядов с «Севастополя» пролетел через две «адмиральские каюты» и разорвался при ударе о кормовой броневой траверз, не пробив его. Но взрыв дал множество осколков и от самого снаряда, и от разрушенных переборок, убив и покалечив большое количество матросов.

Второй же 305-миллиметровый снаряд, пробив борт, рванул под носовой башней главного калибра, вызвав детонацию ее боезапаса. Взрыв был такой силы, что башню сорвало с места, боевая рубка и фок-мачта были разрушены, а корабль начал буквально на глазах зарываться носом в воду. Вернее всего, не выдержал броневой пояс броненосца, и плиты от взрыва разошлись.

Над русскими броненосцами раздались громкие победные крики. Кричали все, кто во что горазд! Клич «ура» перемешивался с отборным матом и вычурными морскими загибами. Такого начала боя никто не ожидал.

Однако японцы очень скоро показали, что их не зря обучали англичане-инструкторы, представители страны – владычицы морей и океанов. Вскоре «Петропавловск» получил несколько снарядов, один из которых попал в боевую рубку, вызвав контузии и ранения осколками адмирала Скрыдлова и нескольких офицеров. Командование над колонной из пяти броненосцев перешло командиру флагмана капитану первого ранга Яковлеву, которого осколки обошли стороной.

Николая Илларионовича, находящегося без сознания, и у которого обильно кровили несколько ран на голове, нижние чины бережно понесли на нижнюю палубу в операционно-перевязочный пункт. Картина по дороге была ужасной. Смятые перегородки, разрушенные трапы и смерть, собравшая от снарядов кровавую жатву. Искромсанные, разорванные на куски, лежат несколько тел, другие матросы сидят, внешне невредимые, оперевшись спинами о переборки, но с темно-желтыми лицами и безумными глазами.

Санитары-носильщики быстро и расторопно исполняют свои обязанности: переносят раненых, ищут опознавательные знаки и собирают оторванные конечности. Погребальная команда также на месте и зашивает каждого погибшего в отдельную парусину. К ногам каждого прикрепляют груз. Все они должны обрести тихую матросскую могилу глубоко на дне Желтого моря. Но это будет потом, когда бой закончится и если «Петропавловск» сможет его пережить.

А пока японские броненосцы яростно ведут огонь. Многочисленные вспышки огня мелькают в пороховой дымке. Фантастически сверкают яркие отблески сквозь клубящийся туман. Изо всех японских орудий вырывается огненный дождь. В воздухе воет и свистит. Все четыре японских броненосца обрушили на русский флагман бесчисленные снаряды из всех орудий. Море вокруг «Петропавловска» будто бы вскипело.

* * *

Я, покачиваясь в седле, в сопровождении пятерки казаков возвращался в гостиницу и, пользуясь моментом, раскладывал по полочкам полученную на совещании информацию.

Вице-адмирал Скрыдлов довести до конца свой доклад не смог, потеряв сознание. Сильная контузия и большая потеря крови сказались, он и на совещание-то прибыл вопреки указаниям медиков. Пришлось его в темпе везти в госпиталь.

То, что не успел доложить начальник эскадры, продолжил его начальник штаба контр-адмирал Молас 2-й. Чем больше рассказывал Михаил Павлович, тем спокойнее становилось на душе. Японцы и в генеральной битве получили по самое не балуй.

Да, мы потеряли корабли «Сисой Великий» и «Наварин», но и у японцев броненосцы «Хацусэ» и «Фудзи» потоплены. Из оставшихся четырех только «Сикисима» отделался легко, а остальные три, особенно «Микаса», нуждаются в длительном ремонте. По японскому флагману у адмирала Моласа вообще были сомнения, сможет ли этот броненосец дотянуть до ближайшего порта. Михаил Павлович даже покаялся, что упустил момент добить эти броненосцы. Побоялся взять на себя ответственность, когда узнал, что начальник эскадры ранен и не способен руководить боем, да и ушли броненосцы от свалки далековато. А в этом бою японцы потеряли броненосные крейсера «Токива», «Идзумо» и «Ивате».

Если подвести итог, то японцы теперь имеют один броненосец против наших четырех. После ремонта, месяца через три, это соотношение вырастет и станет три или четыре против шести или семи наших. Восстановление «Петропавловска» в условиях Порт-Артура под большим вопросом.

По броненосным крейсерам один «Якумо» против трех наших из Владивостокского отряда. «Адзуму» точно отремонтируют, а вот по поводу «Асамы» определенности нет. А во Владике кроме «Рюрика», «России», «Громобоя» еще с хорошим вооружением «Баян» и «Богатырь», плюс «Новик». В Порт-Артур вернулись «Михаил Хохлов» и «Аскольд», единственные крейсера первого ранга, уцелевшие в свалке, где пушки били чуть ли не в упор. Слабое бронирование сказалось.

Казалось бы, надо радоваться, но заноза, которая называлась Великобритания, заставляла с тревогой сжиматься сердце. Какой будет реакция Георга Пятого на такой разгром японского флота, сейчас вряд ли кто сможет предсказать.

На этой мысли пришлось прерваться, так как я прибыл к гостинице. Соскользнув с коня, передал повод одному из казаков и прошел в вестибюль через предупредительно распахнутую швейцаром дверь.

– Тимофей Васильевич, – окликнул меня сбоку агент Крот и, подойдя ближе, тихо произнес: – С вами срочно хочет переговорить Савинков.

Глава 18. Неожиданность

– Что вы хотели мне сказать, Борис Викторович? – спросил я Савинкова, когда его привели из камеры в кабинет для допросов и усадили на привинченный к полу табурет.

– Тимофей Васильевич, вы можете пообещать мне, что меня расстреляют, а не повесят? – спокойно произнес лидер боевой организации эсеров, твердо глядя мне в глаза.

– Могу. Мне это ничего не будет стоить, так как в крепости нет палача. А чтобы нормально повесить человека, это уметь надо. Так что вас все равно расстреляли бы. А что вы хотели мне сказать? Или теперь уже не скажете?

– Тимофей Васильевич, вам известно, что социал-демократы создали свою боевую организацию?

– Да, Борис Викторович, известно. Мы внимательно отслеживали в прошлом году второй съезд их партии. Знаем и о том, что данный съезд профинансировал японский военный атташе в России полковник Акаси Мотодзиро, который неоднократно встречался с Плехановым и Ульяновым. Кстати, большевики, как стали называть себя после съезда последователи Ульянова-Ленина, создали не боевую организацию, а боевую техническую группу при ЦК РСДРП, основными задачами которой являются приобретение оружия, формирование и обучение боевых дружин для участия в вооруженном восстании и социалистической революции. Большевики, в отличие от эсеров, на точечный террор решили не размениваться. По их мнению, навеянному, как я думаю, японской разведкой, русско-японская война, особенно проигранная, вызовет недовольство масс и приведет к восстаниям в городах, а потом к всеобщей революции. Поэтому их террор должен стать массовым, – я замолчал, вспоминая врезавшиеся мне в память тезисы Владимира Ильича, которые он выдал во время обсуждения на одном из заседаний съезда вопроса о терроре.

Второй съезд социал-демократов, с учетом повышенного внимания к нему японской разведки, мы пасли основательно. В этой работе участвовали и охранка, и жандармы, и Аналитический центр, и даже работники МИДа. По моим данным, из пятидесяти семи делегатов съезда двадцать шесть стучали как дятлы своим кураторам из разных служб. Может быть, их было и меньше, так как среди этих барабанщиков наверняка были многостаночники. А может быть, и больше. Своих основных информаторов светить никто не хочет, поэтому к нам в центр могла поступить не вся информация.

– За дословность стопроцентно не ручаюсь, но господин Ульянов на одном из заседаний съезда произнес: «Пусть тотчас же организуются отряды от трех до десяти, до тридцати и так далее человек. Пусть тотчас же вооружаются они сами, кто как может, кто револьвером, кто ножом, кто тряпкой с керосином для поджога. Наши товарищи должны давать этим отрядам, каждому его члену краткие и простейшие рецепты бомб, элементарнейший рассказ обо всех типах вооруженной борьбы, а затем предоставлять всю деятельность им самим. Отряды должны тотчас же начать военное обучение на немедленных операциях, тотчас же. Одни сейчас же предпримут убийство шпика, взрыв полицейского участка, другие – нападение на банк для конфискации средств для восстания. Не бойтесь этих пробных нападений. Они могут, конечно, выродиться в крайность, но это беда завтрашнего дня, а сегодня беда в нашей косности, в нашем доктринерстве, ученой неподвижности, старческой боязни инициативы. Пусть каждый отряд сам учится хотя бы на избиении городовых», – картавя под Ильича, произнес я и закончил нормальным голосом. – Каково, Борис Викторович?!

– Очень похоже на голос Ульянова. Вы и с ним знакомы?! И вообще, у меня складывается такое ощущение, что вы присутствовали на этом съезде или входите в ЦК РСДРП, – усмехнулся Савинков.

– Признаться, Борис Викторович, вы с Гоцем поступили мудрее, сделав боевую организацию автономной, с отдельной кассой, собственными явками и конспиративными квартирами. Отслеживать вашу деятельность значительно сложнее.

– Тем не менее я здесь, – эсер-террорист обвел глазами часть комнаты для допросов, после чего быстро произнес: – Так вам все-таки интересно или нет, Тимофей Васильевич, что я хотел рассказать?

– Конечно же интересно, Борис Викторович. Слушаю вас.

– Мне достоверно известно, что боевая организация большевиков получила задачу убить вашу жену и ребенка, – чеканя каждое слово, твердо произнес Савинков.

Надо сказать, такого признания я не ожидал, поэтому несколько подвис, чувствуя, как в душе начинает разгораться ярость.

– Кто отдал такой приказ?

– Ульянов.

– Откуда такие сведения?

– Я за них ручаюсь. Если бы к смерти приговорили вас, я бы и слова не сказал, но Мария Аркадьевна была моей хорошей знакомой в детстве и юности. Пусть она и перешла на другую сторону, конкретно ее смерти я не хочу.

Год и два месяца назад у нас с Машей родился здоровый и крепкий мальчишка. Супруга все свое внимание переключила на сына и почти все время проводила в имении. С учетом того, что на меня за последних полтора года было совершено пять покушений, пришлось озаботиться охраной нашего семейного очага. В Курковицах, в специальном пристрое дома поселились пять отобранных мною запасников, которым, как и покойному Севастьянычу, было некуда возвращаться. Ребята были тертые, умелые с оружием и боевым опытом. Плюс их дополнительно и усиленно погоняли на полигоне центра, солидно экипировали и вооружили за мой счет, включая пулеметы Мадсена. Шестым охранником был Митяй, младший сын Прохора, который к двадцати пяти годам вырос под моим пусть и периодическим руководством в отличного бойца.

Тем не менее после слов Савинкова душа тревожно заныла. Еще раз потерять любимого человека и ребенка я себе позволить не мог. Перед отъездом в эту командировку Ники предложил переехать Марии в Гатчину на время моего отсутствия, так как у нее с императрицей сложились доверительные и, можно сказать, дружеские отношения. Через полгода после родов Маша и Василек приезжали в Гатчину больше не ко мне, а в гости к императорской семье, и очень часто Васю «нянчил» цесаревич и наследник российского трона великий князь Александр Николаевич вместе со своим младшим братцем Алексеем. Очень им нравилось возиться с гукающим малышом.

Ники предложил, а Маша отказалась. Поэтому пришлось мне по своим каналам довести до товарищей революционеров, что нападения на мою семью не прощу и отвечу сторицей, не жалея никого. Видимо, кто-то мои слова не воспринял серьезно. Что же, тогда будет как в анекдоте: «Идет Владимир Ильич по Бейкер-стрит, по последним данным, он сейчас должен быть в Лондоне. Идет, значит, а мимо проходит лондонец с тяжелой тростью в руке и думает: „Шарахнуть этого картавого по голове, и не будет в России революции“».

– Очень жаль, что господин Ульянов-Ленин не воспринял серьезно мое предупреждение о жестоком ответе в случае, если с моей семьей что-то случится. Или до него не довели? – задал я вопрос, не надеясь на ответ.

– Если об этом знаю я, то должен был знать и он. А вы, Тимофей Васильевич, действительно будете мстить? – поинтересовался арестованный.

– Буду, Борис Викторович. Если с Машей и Васильком что-то случится благодаря социал-демократам, то для начала я уничтожу их центральный комитет. Кто там сейчас? Ульянов, Аксельрод, Ленгник, Мартов и Плеханов. И поверьте, смерть их будет долгой и страшной, – я посмотрел в глаза Савинкова, который вздрогнул и опустил голову.

Я немного помолчал, а потом продолжил, пытаясь удержать рвущуюся наружу ярость:

– Знаете, Борис Викторович, я уже думал, как казню тех, кто поднимет руку на мою семью. Я их просто посажу на кол. Это, оказывается, просто сделать в обычной комнате, серьезно говорю, а не шучу. Понимаете, господин Савинков, я тут во время своих похождений на Дальнем Востоке много интересного видел. Одна картинка запомнилась. Хунхузы повеселились с одной семьей очень затейливо. Взяли табурет, перевернули его и на одну ножку посадили главу семьи, а напротив спина к спине его жену, а ноги у обоих вытянули и привязали к другой мебели с небольшим провисом, чтобы сдвинуться с места было можно, а вот слезть с ножки нельзя. Что же вы голову-то не поднимаете, Борис Викторович?! – я громко хмыкнул. – Так вот, господин Савинков, если у стула сломать спинку, а то наши революционеры-теоретики живут в хорошо меблированных квартирах, он легко сойдет за табурет. Вместе с Аксельродом, насколько знаю, проживают его жена и младшая дочь, и их обоих Павел Борисович очень сильно любит. У Ульянова-Ленина есть Надежда Константиновна, с Плехановым живут Розалия Марковна и две дочки, Евгения да Мария. Есть где развернуться, у стула четыре ножки, не так ли, господин революционер-террорист?!

– Вы не сделаете этого, – Савинков поднял голову и посмотрел мне в глаза.

– Ой, Борис Викторович, это вы готовы взойти на свою голгофу, если во время вашего теракта погибли невинные люди. Меня «слезой ребенка» не удивишь, особенно если это касается мести за смерть моих близких. Я казак, обычный казак, и мне плевать на вас, революционеров, и ваше желание сделать мир лучше и чище. Я точно знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. Будут только реки крови, хаос и разрушения, которые приведут Россию к гибели. Но для меня важны те, кто мне дорог и близок, вот ради них, или мстя за них, я вырежу всех вас и ваших близких, включая детей, которые даже ниже колесной чеки, переплюнув в этом татаро-монголов. Вам это понятно, господин Савинков?!

Пока я горячо произносил свой монолог, задержанный террорист, не отрываясь, смотрел мне в глаза, как будто пытался найти там ответ на какой-то вопрос.

Я замолчал, а бывший друг моей супруги как-то устало произнес:

– Мне жалко членов ЦК РСДРП. Вы не врете и сделаете то, о чем говорили. А я ведь предупреждал и Чернова, и братьев Гоц, что наш террор может вызвать такой же ответ. Что найдутся те, кто начнет мстить, плевав на закон. А те мне не поверили. Жаль, я вашей мести не увижу. Было бы интересно.

– Будем надеяться, что мне мстить не придется. А вам, Борис Викторович, большое спасибо за предупреждение. Клянусь, что я и Маша поможем вашей жене и детям, даже если она будет отвергать эту помощь.

Савинков вздрогнул, и я впервые увидел в его глазах растерянность. Промолчав несколько секунд, тот наконец-то сказал:

– Вот уж никогда не думал, что скажу главному псу самодержца российского спасибо. Извините за аллегорию, Тимофей Васильевич, но вас вместе с вашими людьми в нашей среде только так и называют, и ненавидят. Еще раз спасибо. Думаю, мы все поведали друг другу, а больше я ничего не скажу. Как вы произнесли, у меня теперь своя голгофа через пару дней.

Когда Савинкова увели, я задумался над полученной информацией. И чем больше думал, тем меньше она мне нравилась. Владимир Ильич никогда дураком не был. Ни в моем прошлом мире, ни в этом. И тут такое решение – убить мою жену и сына, с учетом того, что я предупредил всех о таких же действиях в ответ. Как мне кажется, за этим событием торчат уши полковника Акаси – большого мастера политических интриг и тайного противодействия.

Насколько нам удалось узнать, после принятия решения о неизбежности войны с Российской империей японский генштаб, несмотря на поддержку Англии и САСШ, серьезно опасался за исход войны в целом. Все же Россия обладала несравненно большей экономической мощью, природными и человеческими ресурсами. Промышленность Японии уже находилась на грани коллапса, казна была истощена, полученные займы и проценты с них, как цепями, опутали экономику страны.

И тогда Акаси Мотодзиро на заседании тайного общества «Черный дракон», куда входили многие военные и гражданские руководители Японии, включая премьер-министра, предложил дерзкий план: вооружить русских революционеров, финских, кавказских, польских сепаратистов-националистов и подбить их на мятеж. Вспыхнувшие на территории Российской империи вооруженные восстания ослабят ее в военном отношении, заставив царское правительство отрядить максимальное количество войск на поддержание порядка внутри империи, тем самым ослабив силы русских на Дальнем Востоке.

План был одобрен, и Акаси еще в одна тысяча девятьсот первом году прибыл в Санкт-Петербург в качестве военного атташе, чтобы проводить свою подрывную работу. В поле зрения Аналитического центра он попал, когда из различных источников, можно сказать, потоком пошла информация о его встречах с представителями социал-демократов, эсеров, польских, финских, прибалтийских и кавказских националистов. После этого он был взят под плотное наблюдение не только в России, но и во время его поездок в Европу и Англию, где он встречался с лидерами политэмигрантов, сомнительными дельцами – со всеми, кто мог бы принести пользу в будущей борьбе с Россией.

Вот этот японский сукин сын мог сделать предложение Ленину и Плеханову, от которого те не смогли отказаться. Деньги, деньги и еще раз деньги, а в ответ небольшая услуга. Как мне известно из прошлой жизни, революции «просто так» не происходят. Они тщательно готовятся и финансируются. Революционная борьба требует больших средств: профессиональным борцам за свободу, равенство и братство надо на что-то жить, и желательно жить хорошо, деньги требуются на закупку и доставку оружия, пропаганду, обеспечение лояльности нужных людей и так далее. Такие ресурсы добыть самостоятельно внутри страны практически невозможно, поэтому их, как правило, предоставляет какая-либо иностранная держава или целый альянс, действуя через спецслужбы.

И если рассматривать заказ с этой точки зрения, то для Акаси убийство моей жены и ребенка выгодно. Я «срываюсь с катушек» и начинаю ответную резню революционеров вместе с их семьями. Тут же все прогрессивное человечество европейских стран и САСШ осуждают бесчеловечные действия романовского режима и его главного пса. Им начинают вторить наши либерасты! Еще больше народу идет в революцию, еще больше причин для вооруженного мятежа! И все это во время военных действий с Японией, которую поддерживают Англия и САСШ.

Н-да, вырезать революционеров вместе с семьями в ответ – это не выход. Только хуже будет. Но несчастные случаи, если что, для членов ЦК РСДРП организую обязательно. Кого-то бандиты во время ограбления убьют, кто-то в ванной утонет, кто-то угарным газом отравится. Надо будет только по времени растянуть.

С этими мыслями я вышел из допросной, направившись на телеграф: надо было отправить телеграммы в имение и Ники, чтобы усилили охрану семьи. Ну а если все же это случится, то отсюда мне легче будет к господам-товарищам-революционерам, тем, кто главные и в эмиграции находятся, в гости направиться. Дорожный чемодан с реквизитами с собой, паспортов аж четыре штуки, деньги есть, на первое время хватит.

А если российский император сильно обидится на меня за это своеволие, можно будет и в САСШ уехать, тем более паспорт на имя Бреда Пита у меня есть. Простить нападение на жену и ребенка я не смогу. Надо будет показать всем этим теоретикам народничества, марксизма, что и они смертны. Толкают людей в террор, будьте любезны откушать того же самого.

* * *

– Ну-ка, иди сюда, маленький разбойник, – генерал от инфантерии Беневский наклонился в кресле и поймал в объятия карапуза, который с радостным смехом довольно-таки уверенно дошлепал до Аркадия Семеновича.

– А теперь скажи – деда. Давай, Василек, удивим маму, скажи – де-да!

Малыш весело рассмеялся и обеими руками вцепился Беневскому в бороду.

– Ах ты, разбойник какой. А силищи-то сколько. Сейчас точно мне бороду вырвет, – Беневский, удерживая одной рукой внука, второй попытался освободить бороду, но не тут-то было.

Малыш держал деда за бороду крепко, поэтому в схватку пришлось вступить матери. Подойдя к отцу и сыну, она попыталась взять малыша к себе на руки, но тот, посопротивлявшись и чувствуя, что начинает проигрывать, применил самый действенный прием – заревел. Дождавшись сюсюканья с обеих сторон, успокоился и важно произнес:

– Де-да.

– Ах ты, мой хороший! Ты слышала, Маша, он сказал – деда. Первый раз сказал!

– Деда, – еще раз произнес малыш, а потом посмотрел на маму и сказал: – Ба-ба… Де-да… Мама, няня.

– Ой ты, умница мой, – генерал прижал к себе малыша, щекоча его своей бородой.

– Ваше высокопревосходительство, разрешите войти, – внезапно раздалось от двери.

– Что случилось, Антип Иванович? – спросил Беневский старшего из отставников, на которых была возложена охрана имения.

– Из деревни мальчишка напрямую через лесок по тропке прибежал, рассказал, что на трех пролетках со станции десять чужаков приехало. Расспрашивали, кто сейчас в имении живет. Пытаются из себя бар изобразить, да только на барина один-то и похож. Остальные больше выглядят как приодевшаяся городская шантрапа. И глаза у всех злые. Даже у барышни, которая с ними приехала.

– Это все малец смог рассмотреть и так грамотно рассказать?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, мальчишку староста послал. У нас с ним уговор так связь держать, если кто-то из чужих появится. Пока они кругом по дороге добираться будут, малец всегда добежать успеет и предупредить. Минут десять у нас еще есть.

– Хорошо, Антип Иванович, делайте все так, как вас обучали в центре при нападении на имение. Береженого Бог бережет!

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Вы тогда с Ниной Викторовной, Марией Аркадьевной и Васильком пройдите в дальнюю комнату и закройтесь там. А мы пока этих незнакомцев встретим, если они по ваши души прибыли.

– Женщин я туда провожу. Зять не комнату, а бункер какой-то сделал с бронированной дверью. Только вот сам там не останусь. Я все же боевой генерал, Антип Иванович, и прятаться с женщинами во время опасности не могу. Говори, где позицию занимать, раз ты тут старший по обороне.

– Ваше превосходительство, нам в библиотеке одного человека надо. Митяй с управляющим деньги с утра в столичный банк повезли, да еще и Еремея с собой взяли. Два человека из охраны долой. Как нарочно получилось, так что дом с тыла прикрыть надо.

– Я все понял, Антип Иванович. Машенька, пойдем с Васильком за мной. Надо только Нину по дороге прихватить.

Ребенок, будто почувствовав тревогу и волнения, исходящие от матери, затих, вертя головой и пытаясь рассмотреть что-то одно ему понятное на лицах окружающих.

Через несколько минут Беневский, неся карабин с оптическим прицелом на одном плече, ППС[12] – на другом и с биноклем на шее, зашел в библиотеку и подошел к окну. Зять отнесся к обороне имения и дома с какой-то паранойей. В тех четырех комнатах, которые были выделены для оборонительных позиций на все стороны света, окна были оборудованы металлическими ставнями, способными выдержать попадание винтовочной пули. По старой памяти уже полковник Чемерзин отлил их, взяв деньги только за материал.

На каждой позиции в оружейной комнате хранилось по карабину с оптикой и ППС с пятью магазинами, а на чердаке были оборудованы две позиции с пулеметами Мадсена.

Как считал Беневский, с таким вооружением шестеро охранников могли спокойно выдержать бой против противника, и в десять раз превосходящего силы защитников имения. А если учесть, что к этому имелось еще десять карабинов, которыми можно было вооружить оставшуюся часть взрослого мужского населения имения из числа работников, то дом с толщиной стен в аршин превращался в неприступную крепость.

Вздохнув, генерал снял с плеч оружие и аккуратно поставил его к подоконнику. Открыв наружу створки, Беневский отцепил крюк, которым левая защитная ставня крепилась к стене, и закрыл ею изнутри половину окна, зафиксировав специальными затворами. Вторую ставню Аркадий Семенович пока оставил на месте, так как щели и бойницы ставень затрудняли обзор местности.

Отойдя к столу в глубину комнаты, генерал присел на стол и поднес бинокль к глазам. Оглядев местность, Аркадий Семенович прикинул наиболее удобные подходы от небольшого леска к дому, вспомнив, что именно через этот лес и идет тропка из деревни, сильно сокращая путь. Тимофей хотел просеку проложить, да управляющий Сазонов пока отговорил, ибо стоимость порубленного леса не оправдает выгоды от новой дороги. А так постепенно на строительство в имении и лес будут брать, и дорогу прокладывать.

Беневский усмехнулся и подумал о том, какая ерунда в голову лезет и насколько изменилась жизнь за три последних года. Его дочка вышла замуж за казачка, которому он двенадцать лет назад вслед за цесаревичем написал рекомендательное письмо в Иркутское юнкерское училище. Разве мог кто представить тогда, что этот казачок к тридцати годам станет подполковником, флигель-адъютантом, обладателем всех возможных наград в его чине, плюс еще и орденов иностранных государств.

А его должность, а его Аналитический центр, а его подчиненные, которых «черными ангелами» или «ангелами смерти» зовут! Революционеры вон как обиделись на него. Пять покушений за последних два года. А сейчас сюда, возможно, пришли. Цель для них хорошая – жена и ребенок главного имперского волкодава, да и он все-таки генерал от инфантерии, член Военного совета, в Главном комитете по устройству и образованию войск занимается вопросом новой тактики боевых действий казачьих войск.

В этот момент со стороны парадного входа раздался выстрел, вернее всего, из револьвера, потом еще два хлопка, а дальше заговорил пулемет с чердака. Беневский бросился к окну и схватил более привычный карабин. Дослав патрон, генерал приник к щели ставни, пытаясь рассмотреть обстановку за окном.

* * *

– Что угодно господам и мадемуазель? – вежливо спросил Семен Прохорович вылезших из пролетки трех мужчин лет двадцати пяти – тридцати и молодую девушку.

Старший сын когда-то основного работника имения Прохора уже три года именовался по имени и отчеству, став помощником управляющего. В отличие от младшего брата Дмитрия, который помешался на боевой подготовке, стремясь попасть на службу в спецотряд Аналитического центра, Семен к этому не стремился, но новый хозяин имения в свое время здорово его погонял и по рукопашному бою, и с шашкой, и по стрельбе. Но, как выяснилось, лучше всего у Семена получалось с обычным кистенем – небольшой гирькой на шнуре с петлей для кисти. Видимо, кто из предков на большой дороге когда-то промышлял. Под кистень Тимофей Васильевич и показал несколько действенных приемов, которые Семен в свое время отработал до автоматизма.

Так как Митька отсутствовал, несмотря на протесты отца и Антипа Ивановича, встречать гостей вышел Семен, скрытно держа в правой ладони гирьку кистеня.

– Хозяева дома? – поинтересовался один из мужчин с несколько оттопыренными ушами, с ухоженной бородкой и усами, который действительно выглядел настоящим барином.

Держался он высокомерно, заложив руки за спину.

– Как господ представить? – поинтересовался Семен.

В этот момент задавший вопрос мужчина быстро сделал два шага вперед, и помощнику управляющего имением в живот уткнулся ствол револьвера.

Семен опустил глаза вниз и, увидев, что курок револьвера не взведен, мысленно хмыкнул. Заученно с подшагом резко ушел влево-вперед, одновременно сбивая левым предплечьем руку с револьвером, а взмахнув правой рукой, выпустил гирьку, которая попала точно в лоб не успевшему даже удивиться напавшему.

Оказавшись за спиной противника, который обмяк и выронил револьвер, Семен произвел захват левой рукой за шею, а правой, захватив пиджак на боку, резко развернул мужчину к его подельникам лицом и, прикрываясь им, начал спиной двигаться к дому, с трудом удерживая потерявшего сознание террориста.

– Стоять! Отпусти его! Стрелять буду!

Первой, как ни странно, среагировала девушка, достав из ридикюля небольшой револьвер и наведя его на Семена. Тот, чуть довернув тело пленника, чтобы лучше прикрыться от ствола, продолжал тащить захваченного террориста к дому.

Нервы у девушки не выдержали, и она нажала на спусковой крючок. Пуля взрыхлила землю рядом с левой ногой Семена.

– Девка! Брось револьвер, паскуда! А то пристрелю! – раздался сверху бас отставника Корнея, который расположился на чердаке с пулеметом Мадсена.

Мадемуазель среагировала на голос и, подняв револьвер, дважды выстрелила в чердачное окно. В ответ пророкотал пулемет очередью на пять-шесть патронов, прочертив строчку из пуль перед ногами девушки. Та, закусив губу, перевела ствол на Семена с его пленником.

Из окна первого этажа сухо треснул выстрел из карабина, и террористка, получив пулю в плечо, потеряв револьвер, упала на спину.

– Нет!!! Ольга!!! Нет!!! – дико закричал один из мужчин, стоявший рядом с пролеткой, и бросился к упавшей девушке.

Второй же мужчина подскочил к повозке, возчик которой после первых выстрелов свалился с козел и шустро уносил ноги в сторону пруда. Брошенные вожжи, спутав задние ноги, не дали испуганной лошади убежать. Выхватив из экипажа саквояж, террорист побежал к дому, что-то неразборчиво крича. Треснул выстрел, и на месте бегущего вспыхнул огненный шар, который также накрыл и девушку вместе со стоящим перед ней на коленях мужчиной. Семена с его пленником отбросило на несколько метров, а окна, выдавленные взрывной волной, влетели внутрь дома.

* * *

После раздавшегося взрыва, от которого вздрогнул весь дом, Беневский увидел, как из леса выбежали четыре человека и устремились к дому. В руках у всех были револьверы, а один еще нес и какой-то предмет, весьма напоминающий самодельную бомбу. Не раздумывая, генерал навел прицел на бомбиста и выжал спусковой крючок. Карабин мягко толкнул в плечо, а террорист упал.

Аркадий Семенович начал выцеливать следующего террориста, и в этот момент в ставень гулко одна за другой ударили две пули, сильно тряхнув бронезащиту, едва не вырвав запоры. Судя по всему, били из винтовок, и стреляли отнюдь не бегущие к дому уже только три террориста.

«Ладно, стрелки потом. Сейчас главное к дому бандитов не допустить. А то ворвутся внутрь через черный вход, могут бед натворить», – с этими мыслями Беневский выстрелил, заставив еще одного террориста упасть и засучить ногами.

Несколько мгновений, и еще один выстрел. Третий нападающий ткнулся лицом в землю. За это время в ставень попало еще несколько пуль, но защита выдержала. Четвертый террорист ускорился, и генерал понял, что через бойницу он его не сможет достать. Сделав шаг назад, Беневский приложил приклад к плечу и, прикинув, где может находиться четвертый нападавший бегун, сделал шаг вправо к открытой створке окна. Оптика только мешала при такой скоростной стрельбе, тем не менее силуэт в прицеле, выстрел, и последний нападающий покатился по земле. Радостная улыбка генерала, а затем удар в грудь, который опрокинул Беневского на спину.

Сколько был без сознания, Аркадий Семенович определить не смог, но, найдя в себе силы, смог кое-как на карачках добраться до окна, поливая паркет кровью, и с большим трудом поднять голову выше подоконника. Открывшаяся ему картина заставила бывалого генерала изрядно удивиться. Двое стрелков бежали от леса через луг мимо дома, а за ними, догоняя, неслась толпа мужиков, вооруженных в основном вилами и косами. У парочки были охотничьи ружья.

Вот один из них остановился, вскинул двустволку к плечу. Выстрел, и один из убегающих террористов упал, но тут же вскочил и, хромая, поковылял дальше. Его напарник, обернувшись, вскинул револьвер и успел выстрелить несколько раз по набегающей толпе. Кто-то из крестьян упал, а потом озверевшие мужики налетели на террористов. Последнее, что запомнил Беневский – это взмах косы и фонтан крови из перерубленного горла одного из несостоявшихся убийц его дочери и внука. Потом наступила полная темнота.

Глава 19. События

– Кто будет докладывать? – Георг Пятый посмотрел на первого лорда адмиралтейства графа Селборна, а потом перевел взгляд на первого морского лорда и начальника Военно-морского штаба адмирала флота лорда Керра.

– Позвольте мне, ваше королевское величество, – поднялся из-за стола адмирал Керр.

– Слушаю вас, адмирал.

– Начало войны между Россией и Японией ознаменовалось тремя большими морскими сражениями, инициаторами которых были русские. Все три битвы объективно остались за русскими. Японцы захватили Мозампо, Чемульпо и Сеул, провели на равных битву основных эскадр, но при этом потеряли почти весь флот, – прямой и сухой как жердь, с седой головой и бородой лорд Уолтер Талбот Керр докладывал бесцветным, лишенным эмоций голосом.

– Как это произошло? – жестко спросил английский король.

– По Мозампо есть множество вопросов, на которые трудно найти правильные ответы. Если судить по той информации, что мы имеем, то Объединенный флот Японии потерял в бою против одного русского бронепалубного крейсера, истребителя и шести небольших миноносок броненосец береговой обороны, броненосный крейсер, шесть бронепалубных крейсеров и девять транспортов с войсками. При всем этом русский истребитель ушел целым, а из шести малых миноносцев погиб только один, да и то во время тарана японского крейсера. Остальные пять ушли целыми и невредимыми благодаря огромной скорости.

– И какую же скорость развивали эти корабли? – перебил адмирала вопросом Георг Пятый.

– По сообщению нашего агента и согласно данным из Главного штаба ВМС Японии, больше сорока узлов, – твердо ответил адмирал Керр.

– Такое может быть? – спросил Георг, удивленно подняв брови.

– Не могу сказать утвердительно, ваше королевское величество. В нашем штабе нет информации о том, что русским удалось построить такие корабли. К сожалению, наши разведвозможности значительно упали в России после известных событий.

– Так выясните это с помощью агентов в Порт-Артуре, во Владивостоке! Где-то они базируются?! Зачем нам строить линкоры, как советует адмирал Фишер, если какая-то небольшая миноноска русских может его потопить?! – раздраженно произнес британский король.

– Мы работаем над этим, ваше королевское величество, но потерю семнадцати японских кораблей на рейде Мозампо очень трудно объяснить двумя атаками шести русских миноносок, даже если учесть «золотой выстрел» русского крейсера «Варяг» по японскому броненосцу «Чин-Иен».

– Подводные миноносцы?! – встрепенулся граф Селборн. – Адмирал Фишер мне уже все уши прожужжал об эффективности этих подводных аппаратов во время учений в Ирландском море, когда четыре «Холланда» скрытно попали самоходными минами в четыре броненосца и смогли уйти. Теперь сэр Джон настаивает на заказе еще четырех подводных кораблей типа «А» новой, усовершенствованной разработки – водоизмещением в сто восемьдесят тонн при длине в сто футов.

– Вы тоже так думаете, адмирал? – перебил Селборна Георг.

– Не исключаю, ваше королевское величество. Тем более мы точно знаем, что в Порт-Артур прибыло два подводных миноносца, которые по своим техническим характеристикам не уступают нашим «Холландам», а по некоторым и превосходят, да и строил их русским Джон Холланд, который, разругавшись с Фростом и Райсом, уехал в Россию.

– Каким же образом эти подводные лодки оказались у Мозампо?

– Если только с кораблем-маткой. Расстояние от Порт-Артура до Мозампо около одной тысячи двухсот миль. Если у русских запас надводного хода, как у «Холланда», то это три максимальных самостоятельных перехода подводного миноносца.

– Получается, русские знали о дате нападения на них со стороны Японии и основные направления первых атак? – задумчиво произнес правитель Великобритании.

– Думаю, знали. Этим можно объяснить катастрофу японского флота у Мозампо, Чемульпо, а также то, что адмирал Того со своими основными силами впустую сходил в Порт-Артур, где не обнаружил русской Тихоокеанской эскадры, но умудрился от огня береговых батарей потерять бронепалубный крейсер и несколько своих эсминцев, – так же сухо и без эмоций произнес адмирал Керр.

– По Чемульпо сэр Уильям мне уже докладывал, а как закончилась битва между основными силами русских и японцев?

– По данным из Японии, встретив основные силы русских, адмирал Того попытался применить прием crossing-T, когда колонна кораблей, идущих в кильватерном строю, попадает под слаженный вражеский огонь, причем промах по дальности перестает играть роль, потому что не попал в один корабль – попал в другой, идущий мателотом. В этом случае за считанные минуты можно добиться десятков попаданий сразу по нескольким кораблям. Противник может отвечать огнем только с головного корабля, а остальные идут за ним в линии, не смея отвернуть. В свое время за ломку линии в бою вешали даже адмиралов, – в голосе адмирала наконец-то появились какие-то чувства.

– И что же произошло?

– Адмирал Скрыдлов сломал линию. Того удалось поставить crossing-T только над пятью русскими эскадренными броненосцами, остальные корабли русских свалились в собачью свалку. Этого от них никто не ожидал.

– И какая теперь окончательная расстановка морских сил между русскими и японцами?

– Ваше королевское величество, японцы теперь имеют один эскадренный броненосец против четырех русских. После ремонта, месяца через три, это соотношение вырастет и станет три или четыре против шести или семи у русских. По броненосным крейсерам один японский против четырех русских из Владивостокского отряда, в котором есть еще бронепалубный крейсер и крейсер второго ранга.

– У нас нет трех месяцев, ваше королевское величество, – сухо произнес первый лорд адмиралтейства граф Селборн.

– Поясните, граф? – король уперся в первого лорда тяжелым взглядом.

– Буквально за несколько минут до нашей встречи мне сообщили, что Владивостокский отряд крейсеров под командованием контр-адмирала Штакельберга вышел в сторону пролива Цугару. Думаю, что их цель – Токийский залив, – граф скупо, одними губами улыбнулся и продолжил: – Боюсь себе представить, какая через несколько часов на бирже начнется паника. Если русские начнут решительно топить и захватывать корабли с грузами, а они, судя по всему, начнут это делать, то хватит и пары месяцев, чтобы Япония сдалась, так как ее экономика рухнет.

– Почему вы, граф, сразу не сказали про это?! И что предлагаете?! – гневно раздувая ноздри, спросил Георг Пятый таким тоном, что заставил первого лорда вскочить со стула.

– Ваше королевское величество, без нашего прямого вмешательства Япония эту войну проиграет. Ей нечего противопоставить русским при крейсерской войне и при сопровождении судов с войсками в ближайшие два-три месяца. При таком соотношении сил Пусанский и Цусимский проливы русские легко смогут контролировать и не допустят переброски японских сухопутных войск в Корею и Китай, – граф Селборн, стоявший на вытяжку перед королем, сделал небольшую паузу, переводя дух. – С учетом этого считаю, что мы должны направить в Японию не броненосцы типа «Маджестик», которые пойдут вокруг Африки, а шесть броненосцев типа «Канопус» и четыре броненосных крейсеров типа «Дрейк». Их осадка позволит пройти кораблям через Суэцкий канал, значительно сократив время перехода в Японию. Ну а там наши доблестные моряки и офицеры все как один захотят «добровольно» поучаствовать в войне с русскими. Так сказать, ответим за войну с бурами той же монетой.

– А вы что скажете на это, лорд Уолтер? – задав вопрос, Георг сцепил ладони и поднес их к груди.

– Мысль интересная и осуществимая. При таком раскладе мы получим превосходство в силах над русскими, а еще три-четыре «Маджестика» окончательно склонят весы победы в нашу сторону. Только вот как отреагирует мировая общественность на такое количество «добровольцев»?! По сути, мы открыто вступаем в войну с Россией, – адмирал позволил себе усмехнуться.

– Над этим мы подумаем, мой дорогой лорд Уолтер. А пока начните подготовку к отправке на Тихий океан всех перечисленных кораблей. Разработайте договоры об их продаже японцам, с хорошей страховкой за жизни экипажей. Микадо все равно некуда деваться, своих моряков у них практически не осталось, – король на мгновение задумался. – Кстати, те пароходы, где находились японские моряки для формирования экипажей на двух «Маджестиках», где находятся?

– Думаю, через пару дней будут на Цейлоне, – сразу же ответил адмирал Керр.

– Замечательно, телеграфируйте в колонию, чтобы суда шли в Бомбей. Там состоится официальная передача наших кораблей Японии, заодно разбавим этими узкоглазыми экипажи, для международного общественного мнения. Это же будут японские корабли! – Георг весело усмехнулся.

* * *

– Что случилось, Евгений Никифорович?! На вас лица нет!

– Извините, ваше императорское величество, срочное сообщение. На мызу полковника Аленина-Зейского напали террористы. Генерал Беневский тяжело ранен. Погибли один из охранников мызы и трое крестьян. Из десяти нападавших девять убито, один захвачен живым, но с тяжелой контузией.

– Мария Аркадьевна с Васильком живы? – перебила Ширинкина императрица.

– Да, ваше императорское величество, не получили и царапины. Нина Викторовна также цела.

– Что с Аркадием Семеновичем? – тревожным голосом спросил Николай II.

– Ранение в грудь. Извините, ваше императорское величество, но я без вашего разрешения с тревожной группой Аналитического центра отправил в имение вашего лейб-медика. Евгений Сергеевич обещал сразу же сообщить о состоянии генерала Беневского.

– Правильно поступили, но как такое могло произойти? Я же вам, Евгений Никифорович, показывал телеграмму от Тимофея Васильевича, в которой он сообщает, что боевики из социал-демократов получили задачу убить его жену и ребенка. Я же просил усилить охрану имения! – обвиняющим тоном закончил фразу государь.

– Мы усилили, ваше императорское величество. На соседней мызе при деревне Курковицы – Марьино, которая принадлежит отставному писарю Бабанову, дополнительно разместили два десятка казаков из Терской сотни конвоя. Там расстояние чуть больше версты, для казаков наметом максимум две минуты скакать. Они через две минуты и прибыли, только к этому моменту все уже было кончено. Точнее, террористы кончились, – произнес Ширинкин и виновато опустил голову.

– По оставшемуся в живых террористу есть какая-нибудь информация? – поинтересовался Николай II.

– Да, есть. Это Симон Аршакович Тер-Петросян, известный под партийным псевдонимом Камо. Организатор подпольных типографий, доставки из-за границы пропагандистской литературы и оружия. В начале прошлого года вошел в союзный кавказский комитет РСДРП, был от него делегатом на их втором съезде, поддержал Ульянова, в начале этого года назначен руководителем боевой группы социал-демократов. Честно говоря, я не понимаю, почему объектом нападения выбраны жена и сын полковника Аленина-Зейского. За социал-демократами не наблюдается нападений на отдельных лиц, тем более женщин и детей. Им вооруженное восстание подавай. Может, все-таки целью был генерал от инфантерии Беневский?! Ну, доставят Камо в Аналитический центр, спросим.

– Этого Тер-Петросяна кто-то опознал? – задал вопрос император.

– Сам признался, кто он есть, увидев, что крестьяне с двумя его товарищами сделали и когда охрана мызы пообещала его им отдать.

– Что там произошло и откуда убитые крестьяне? – заинтересованно спросила императрица.

– Я пока подробностей не знаю, по телеграфу все описали кратко. В общем, крестьяне из деревни Курковицы под руководством старосты, заподозрив неладное в поведении приехавших в деревню незнакомцев, прибежали к мызе, чтобы спасать «своего доброго барина и его жинку с сынком», – последние три слова Ширинкин выделил интонацией. – Извините, ваше императорское величество, но так было написано в телеграмме. Ее диктовал один из казаков Терской конвойной сотни.

– И что они сделали? – перебил начальника Дворцовой полиции император.

– Да двух террористов на вилы подняли и косами посекли. Троих из крестьян те до этого успели убить да несколько ранить. Сколько, пока не известно.

– Боже мой, какой ужас! Как во времена Жакерии и Вандеи, – бывшая принцесса Орлеанская, а ныне российская императрица Елена Филипповна, прикрыла рот платком. – Это так страшно!

– Дорогая моя, здесь несколько другое. Честно говоря, я первый раз слышу, чтобы за последние лет десять крестьяне с риском для жизни вступились бы за кого-то из дворян. Не так ли, Евгений Никифорович?!

– Да и раньше об этом не слышно было. Если только во время Отечественной войны, когда крестьяне защищали от французов барские усадьбы, – Ширинкин извиняюще улыбнулся. – Даже странно как-то!

– Значит, крестьяне из Курковиц уважают, я бы даже сказал, любят Аленина и его семью, если жизнью рискнули. И странно – не странно, а чтобы уже сегодня Нина Викторовна, Мария Аркадьевна и Василек были в Гатчине! Вам все понятно, господин генерал?!

– Так точно, ваше императорское величество! – Ширинкин принял стойку смирно.

– По Аркадию Семеновичу решите на основании заключения лейб-медика Боткина. Если генерал Беневский транспортабелен, то перевезти его в генеральный госпиталь и оказать самый лучший уход и лечение, – император сделал паузу и с какой-то яростью продолжил: – Евгений Никифорович, вы должны сделать все возможное по организации лечения Аркадия Семеновича. Задействуете любые силы, средства. Он должен выжить. Все-таки по русским обычаям мы с ним сватья теперь, раз я был посаженым отцом у Тимофея Васильевича на свадьбе. Да и боюсь представить реакцию Ермака на смерть тестя. Еще не хватало, чтобы он в Европе и в Англии социал-демократам, да и остальным революционерам, резню устроил. А с него станется!

– Я все понял, ваше императорское величество. Все сделаю. Только вот…

– Что замялись, Евгений Никифорович?

– Боюсь, что Нина Викторовна и Мария Аркадьевна могут отказаться ехать в Гатчину, если генерал Беневский будет нетранспортабелен и останется в имении для предварительного лечения, – Ширинкин достал платок и промокнул вспотевший лоб.

Николай II встал со стула и прошелся по детской комнате, в которой начальник Дворцовой полиции и застал императорскую чету с младшей дочерью, трехлетней Ольгой, которую те вместе с няней пытались уложить спать. Девочка, кстати, молчала и внимательно слушала разговоры, переводя взгляд на говоривших.

– Ну не знаю, что и делать. Скажите им, что это мое императорское повеление. Что за Аркадием Семеновичем и так найдется кому ухаживать, причем профессионально. А их место в Гатчине. Что я отвечаю перед Тимофеем Васильевичем за их безопасность.

Государь остановился и в раздражении махнул рукой.

– Хотя что я говорю. Понятно, что они не оставят мужа и отца. Одним словом, решайте проблему, Евгений Никифорович! Все, я вас больше не задерживаю.

– Ники, успокойся. Все будет хорошо. Самое страшное уже позади, – императрица встала с креслица, стоявшего у детской кроватки, и, подойдя к мужу, ласково взяла его за руку. – И надо как-то отблагодарить крестьян и охрану мызы. Помочь семьям погибших.

Ширинкин, глядя на царскую чету, задним ходом попытался незаметно просочиться из спальни, но в этот момент на пороге возникла статс-дама Рихтер.

– Ваше императорское величество, – Елизавета Константиновна, поклонившись, продолжила: – Прошу прощения, только что фельдъегерем доставлено срочное послание из Владивостока, которое вы ждете.

– Зовите.

Через несколько секунд в спальню вошел штабс-капитан Пешков – старший группы фельдъегерей Гатчинского дворца. Расстегнув опечатанную сумку, достал из нее пакет, также запечатанный несколькими сургучными печатями, в котором угадывался какой-то цилиндрический предмет.

Разорвав пакет, император достал китайский тубус для бумаг. Повертев его в руках, попытался свернуть крышку, хмыкнул и отдал офицеру.

– Что-то не пойму, Леонтий Николаевич, как он открывается.

Пешков, осмотрев внимательно тубус и целостность печати, попробовал отвернуть крышку против часовой стрелки. Крышка не поддалась, попробовав крутить в другую сторону, офицер открыл наконец-то тубус и достал из него лист бумаги, который передал императору.

Николай II быстро пробежал глазами текст и задумался.

– Леонтий Николаевич, срочно вызовите ко мне завтра на утро генерала Куропаткина, Витте, графа Ламсдорфа и Бадмаева.

– Слушаюсь, ваше императорское величество.

– Выполняйте, капитан, – произнес Николай II и вновь задумался.

– Что-то случилось, Ники?

– Пока нет, дорогая, но, вернее всего, скоро случится. И чувствую, Ермака мы еще долго не увидим.

* * *

– Рад видеть вас, господин флигель-адъютант, проходите, присаживайтесь, – адмирал Алексеев указал на стул рядом с небольшим кофейным столиком, излучая радушие.

Выйдя из-за рабочего стола, генерал-губернатор Маньчжурского военно-административного округа и командующий военно-морскими силами в Тихом океане также подошел к столику и расположился на втором стуле, показывая рукой, чтобы я садился.

– Как время-то бежит. Три года назад я разговаривал с капитаном Генерального штаба, который вез на испытания партию ружей-пулеметов Мадсена. А теперь передо мной сидит флигель-адъютант, начальник Аналитического центра при российском императоре, который прибыл с инспекцией на Дальний Восток и в Маньчжурское губернаторство глазами и ушами самодержца нашего, – Алексеев говорил с шутливой интонацией, но глаза его при этом были серьезными. – Ну да ладно, вспомнили прошлое, приступим к настоящим делам. И давайте без чинов, Тимофей Васильевич.

– Спасибо, Евгений Иванович.

– Насколько я понял, план по Сасебо провалился, но ваш отряд активно принял участие в бою на рейде Мозампо? – спросил адмирал, который был в курсе операции.

– Да, нам некогда было выбирать другие цели. А тут так удачно все совпало. Жаль только, «Варягу» не удалось вырваться.

– Жаль. Я хорошо знал Всеволода Федоровича, он много сделал, будучи старшим помощником командира Порт-Артурского порта для увеличения обороноспособности крепости и Квантуна. Это я поспособствовал, чтобы он получил под свое командование «Варяг». Сейчас даже виню себя в этом, – Алексеев тяжело вздохнул. – Но, с другой стороны, такая яркая гибель, о которой поют песню. Спасибо вам, Тимофей Васильевич. Насколько мне сообщили, это вы автор?

– Я, ваше высокопревосходительство. Только я не знаю, как у меня это происходит. Песня сама как-то в голове складывается.

– Пускай больше таких песен, как говорите, у вас «складывается». Если раньше вас кавалергарды обещали поить при посещении их полка, то теперь в любом морском экипаже вы желанный гость. Это они еще не знают, сколько японских кораблей отправил на дно ваш отряд, как вы их называете, боевых пловцов. Кстати, сколько?

– Броненосец береговой обороны «Чин-Иен», броненосный крейсер «Чиода», два полукрейсера-полуброненосца – «Ицукусимуа» и «Хасидате», плюс к ним потом еще бронепалубный крейсер «Касаги».

– Однако… Признаться, я думал значительно меньше, отдавая победы отряду малых миноносок Александра Васильевича. Скорость у них огромная, самоходные мины новые, более мощные. Да и офицеры отчаянные. Я на экипаж мичмана барона Клейста представление на ордена для офицеров и на знаки Святого Георгия для нижних чинов государю отправил, благо Георгиевская дума утвердила указ императора о присвоении данных орденов и знаков ордена для погибших при совершении подвига, – адмирал сделал паузу, которой я воспользовался.

– Евгений Иванович, думаю, весь экипаж «Варяга», и оставшихся в живых, и мертвых, надо представить к Георгиям. Поверьте, они прошли через ад, сражаясь, даже когда палуба корабля уже была под водой. Я это видел собственными глазами, – несколько на эмоциях произнес я, вспомнив горящий, уходящий под воду «Варяг», уцелевшие пушки которого вели огонь до последнего. – Считаю, что малый миноносец номер сто три под командованием мичмана барона Клейста и крейсер «Варяг» под командованием капитана первого ранга Руднева достойны войти в историю военно-морских сил Российской империи как корабли, чьи экипажи полностью стали Георгиевскими кавалерами.

– Как-то непривычно, но, возможно, вы и правы, Тимофей Васильевич. Такие подвиги русских кораблей надо обязательно отметить особенным награждением, да и нам не грех помянуть героев… – с этими словами Алексеев взял со столика колокольчик и позвонил.

В кабинет тут же вошел адъютант адмирала в звании капитана 2-го ранга.

– Сергей Николаевич, попросите, чтобы нам организовали бутылку шустовского, черного индийского чая и всего положенного к этому. И меня больше нет ни для кого, тем более дневная вахта уже закончилась, – офицер исчез за дверью, а адмирал, повернувшись ко мне, поинтересовался:

– Адмиральский чай уже пробовали, Тимофей Васильевич?

– Пробовал, – ответил я с тяжелым вздохом-выдохом.

Следующая пара часов прошла в неспешной беседе, во время которой Евгений Иванович кратко рассказал об общей обстановке на сухопутном участке фронта в Маньчжурии, так как позиции на Квантуне я посетил по дороге в Харбин.

По рассказу генерал-губернатора, рубеж обороны вдоль реки Ялу, на котором скрытно подготовили ряд древоземельных укрытий для пулеметов и артиллерии под видом строительства жилых и промышленных помещений, теперь уже открыто переоборудуют в огневые точки и размещают пушки и пулеметы. Благодаря заранее завезенным шанцевому инструменту, дереву, цементу, песку фортификационные работы после начала войны идут с опережением графика, благо войск под видом охранных подразделений скопили изрядно. А теперь туда подходят запланированные для обороны части.

Войска, которые должны были привлечь к боевым действиям против японцев, за последние два с половиной года насытили пулеметами, вокруг которых формировалась новая тактика инфантерии. На каждое отделение – по пулемету Мадсена, на каждый взвод – по станковому пулемету Максима. Не во всех дивизиях еще это было, но три восточно-стрелковые дивизии, которые должны были встретить японцев на границе с Кореей, таким образом были укомплектованы полностью.

Также этим дивизиям было придано большое количество артиллерии. Батареи усохли до четырех орудий, но зато они были в каждом батальоне. Это были в основном 87-миллиметровые легкие и конные полевые пушки образца 1877 года, но были и новые трехдюймовки 1902 года, и трофейные французские 75-миллиметровые пушки фирмы «Шнейдер», которых приличное количество захватили во время Боксерского восстания. Плюс каждому полку придавалась шестиорудийная батарея 152-миллиметровых полевых мортир образца 1885 года.

По словам адмирала, такой концентрации орудий в российской армии еще не бывало. При этом их планировалось использовать в основном с закрытых позиций или из дзотов, из-за чего артиллеристы мучились с приспособлениями и таблицами стрельб с закрытых позиций, позволяющими нанести максимальные потери противнику с минимальными своими.

Прошелся Евгений Иванович и по поводу внутренней и внешней политики на Дальнем Востоке. Он прекрасно понимал, что Япония воюет не с Российской империей, а с ее экспедиционным корпусом, но даже такой корпус для России непосильная экономическая ноша.

Если Японию быстро не разгромить, а это будет затруднительно, если за нее открыто вступится Англия в виде английских кораблей с «добровольцами» на борту, дальнейшие боевые действия могут привести к потере значительных территорий, включая переданную в аренду Северо-Американским Штатам Аляску. На прямую аннексию Америка вряд ли пойдет, но наверняка постарается использовать момент в том случае, если война пойдет для нас не слишком удачно. Хотя и аннексию исключать нельзя.

Это адмирал еще не знает, что «Кун, Лоеб и К°» выделил Японии еще сто миллионов долларов на закупку «Маджестиков», и при этом общий долг Страны восходящего солнца достиг перед Америкой немыслимых высот.

Причина того, что «Кун, Лоеб и К°» дал японцам такой большой кредит, заключается в том, что банк имеет в Японии большие интересы, так как уже немало в нее вложил. Новым кредитом они хотят сохранить и приумножить свои вложения. Плюс показывают, что вкладываться в неудачника или банкрота никто не будет. Им, как и остальным странам и банкам, Япония нужна только для того, чтоб ограничить наши аппетиты в Китае и Корее.

В то же время у американцев есть одна особенность, в которой я убедился и в прошлой жизни, и здесь, изучая их экономическую политику. Они очень хорошо умеют считать деньги и готовы драться за них с кем угодно. Поэтому, если у японцев не получится, то американцы могут быстро от них отвернуться, дабы не поддерживать безнадежного должника. И тогда горе побежденному.

Думаю, что Штаты не будут до последнего поддерживать японцев. Им главное прибыль и собственные интересы. А кто им за это заплатит, для них не так важно. И уж тем более неважно, будет ли жив клиент после того, как он заплатит.

Прошелся Евгений Иванович и по поводу того, что если бритты выступят открыто, то на Дальний Восток придется перегонять почти достроенные эскадренные броненосцы «Бородино», «Император Александр III», «Князь Суворов» и «Орел», два броненосных крейсера из серии «Гарибальди»: «Мариано Морено» и «Ривадия». Эти крейсера, когда от них отказалась Аргентина, мы выкупили по настоянию Сандро. Теперь они носили имена «Императрица Мария» и «Великий князь Георгий», которые лично выбрал Николай II. Также в эту эскадру для Тихого океана должны были войти крейсера «Алмаз», «Жемчуг» и «Изумруд».

После этого разговор плавно перешел на флотское командование. Адмирал Скрыдлов был тяжело ранен и нуждался в длительном лечении. Контр-адмиралы Витгефт и Молас 2-й опыта командования большими эскадрами не имели. Вице-адмирал Старк, который мог бы взять на себя командование, погиб во время боя в Желтом море, поэтому Евгений Иванович возложил командование Тихоокеанской эскадрой на себя. При этом он понимал, что для нормального командования надо находиться в Порт-Артуре, а не в Харбине.

Я высказался, что на должность начальника Тихоокеанской эскадры можно вызвать Макарова, тем более Степан Осипович большой специалист минной и крейсерской войны, которая сейчас разразится между флотами, пока броненосцы находятся в ремонте.

Адмирал Алексеев сказал, что подумает, а я про себя решил, что обязательно отобью Ники депешу с настоятельной просьбой отдать Макарову весь Тихоокеанский флот. На сегодняшний день это был, на мой взгляд, единственный человек, который сможет максимально воспользоваться тем преимуществом, которое мы временно получили на данном театре военных действий.

Не успел я додумать до конца эту мысль, как в дверь постучали, а потом на пороге возник адъютант Алексеева.

– Прошу прощения, ваше высокопревосходительство, но пришла срочная телеграмма от его императорского величества.

Глава 20. Переворот

Адмирал Алексеев внимательно прочитал поданную ему депешу, после чего молча положил на стол и пододвинул ко мне. Я быстро пробежал ее глазами и почувствовал, как во мне начинают подниматься злость, гнев и одновременно какое-то чувство беспомощности.

В телеграмме Ники просил Евгения Ивановича лично ознакомить меня с этой депешей, в которой сообщал информацию о нападении эсдеков на мызу в Курковицах, о тяжелом ранении тестя и о перемещении всего моего семейства в Гатчину под дворцовую охрану.

Также император сообщил, что мне необходимо при получении инструкций, которые направлены в Харбин и прибудут через одиннадцать суток, отправиться на встречу с генерал-губернатором провинции Чжили и командующим Бэйянской армией генералом Юань Шикаем, где решить поставленные императором задачи.

В конце телеграммы моим личным кодом был набран текст, который представлял собой после дешифровки следующее: квч Месть блюдо зпт которое подают холодным квч тчк Это твои слова Ермак тчк Ответим совместно позже тчк

– Совсем эти революционеры распоясались, Тимофей Васильевич. Надеюсь, лечение Аркадия Семеновича пройдет успешно, – произнес Алексеев, увидев, что я закончил читать депешу, включая и шифрованную часть.

– Я тоже надеюсь, Евгений Иванович. Я рано потерял родителей и был сильно рад, когда Аркадий Семенович и Нина Викторовна после свадьбы стали относиться ко мне как к родному сыну. Для меня это было несколько неожиданным, но постепенно и я стал относиться к родителям жены как к своим собственным родителям. Поэтому руководство РСДРП сделало большую ошибку, напав на мой дом и мою семью, – я замолчал, борясь с теми эмоциями, которые вновь начали захлестывать меня.

Да, жена и сын остались целыми, но могли пострадать, если бы на мызе не была организована сильная охрана. К тому же Аркадий Семенович и Нина Викторовна мне действительно стали очень близки, и я их уже называл мамой и папой без каких-то внутренних колебаний. В общем, у меня на господ большевиков вырос большой зуб.

Выполню задание императора, а потом пообщаюсь с товарищем Камо, который в прошлом детстве был моим кумиром. Кинотрилогию про него «Лично известен», «Чрезвычайное поручение» и, кажется, «Последний подвиг Камо», точно уже названий не помню, смотрел с восхищением несколько раз.

А теперь я с ним по разные стороны баррикад. Интересно для меня повернулась жизнь. Как-то по-другому теперь смотрю на деятельность революционеров, особенно на их «эксы» и теракты, когда гибнут ни в чем не повинные люди. Надо обязательно дать Николаю телеграмму, чтобы Камо оставили живым до моего приезда, а то военно-полевой суд его к смертной казни приговорит стопроцентно.

– Тимофей Васильевич, что будете делать? – вывел меня из задумчивости адмирал.

– Выполнять указания государя. Дождусь инструкций и поеду в Тяньцзинь встречаться с Юань Шикаем.

– У вас есть какие-то предположения по этой встрече?

– Когда я был во Владивостоке, то мне передали тубус с бумагами от дзянь-дзюня провинции Цзилинь Чань Шуня, а на словах передали два слова: «Армия недовольна». Эти документы с сопроводительным письмом были отправлены мною императору. Видимо, пришел… Точнее, придет ответ на то письмо. Чань Шунь и Юань Шикай, в отличие от других правителей китайских провинций, сохранили свои хорошо вооруженные и обученные войска во время Боксерского восстания и теперь обладают реальной военной силой, в отличие от правящей императрицы Цыси. Из этого можно сделать вывод – в Китае весьма вероятен военный переворот. Другой вопрос, насколько это выгодно Российской империи в сложившейся ситуации на настоящий момент? – я замолчал, так как даже не представлял, что говорить дальше.

– Да, только этого нам сейчас не хватало. И так забот полный рот, – Алексеев помотал головой, а потом залпом допил оставшийся в стакане чай, в котором коньяка было куда больше, чем чая.

– Евгений Иванович, пока я буду ждать инструкции государя, не могли бы вы вызвать из Тяньцзиня военного агента, а также предоставить документы по военной, политической и прочей обстановке в Китае.

– Хотите попытаться разобраться с клубком интриг в империи Цин?

– Хотя бы получить общее представление.

– Что же, Константин Ипполитович, думаю, сможет вам в этом помочь. Он в этой кухне больше десяти лет варится.

– Вы говорите о генерал-майоре Вогаке?

– Именно о нем. Лучше его вам никто не поможет, – Алексеев задумался, а потом решительно произнес: – Хорошо, я вызову его в Харбин.

На этом наше «чаепитие» закончилось, а дальше началось мое ожидание инструкций от императора и изучение обстановки в Китае. Прибывший через неделю Вогак довел до меня много интересной информации, которая не была отражена в официальных документах. Гадюшник во дворце Цыси собрался еще тот, где главным удавом Каа, или королевской коброй, была сама императрица.

Шестидесятивосьмилетняя Цыси была еще той штучкой. В возрасте семнадцати лет она прошла конкурс наложниц и вошла в Запретный Город в статусе наложницы императора пятого, самого низшего ранга. Благодаря своим личным качествам и умелым интригам она постепенно росла в ранге, смогла подружиться с бесплодной императрицей Цыань, и императрица дала ей шанс стать матерью наследника. В 1856 году Цыси родила мальчика, нареченного Цзайчунь, и статус матери наследника престола усилил ее влияние при дворе. Постепенно император передавал ей все больше и больше полномочий, благодаря чему она стала фактически правительницей Китая.

Император Ичжу, правивший под девизом «Сяньфэн», умер в 1861 году. Первый обнародованный после его смерти указ объявлял Цзайчуня, сына императора Сяньфэна, наследником трона под девизом «Тунчжи», то есть «Совместное правление». Второй указ даровал звания «вдовствующей императрицы» и регентш Цыси и Цыань.

Через двадцать лет Цыань скончалась от пищевого отравления. Смерть регентши приписывают Цыси, поскольку стало известно, что за несколько часов до смерти она послала ей лепешки из отварного риса. Причиной убийства мог послужить якобы случай, когда Цыань, неожиданно войдя в покои Цыси, обнаружила новорожденного ребенка, при том что та несколько месяцев не появлялась на людях из-за неведомой болезни.

После смерти Цыань вдовствующая императрица Цыси стала единоличной правительницей-регентом. За семь лет до этого император Цзайчунь заболел оспой и умер, а новым императором под именем Гуансюй, девиз правления «Славная преемственность», стал Цзайтянь – сын князя Чуня и Ваньчжэнь – родной сестры Цыси. Таким образом, она скрепляла свой род с императорским.

В 1886 году императору исполнилось девятнадцать лет. Цыси объявила, что теперь Гуансюй свободен от политической опеки, и удалилась в свой Летний императорский дворец. Однако она продолжала зорко следить за дворцовыми делами, требовала, чтобы обо всем ей докладывали верные слуги, контролировала действия императора. Ни один документ не мог быть утвержден без ее согласия.

В марте 1889 года Цыси выбрала супругу для императора. Ею стала молодая Лунь-Юй, дочь генерала Гуй Сяня, родного брата регентши. Тем самым еще больше усилилось влияние ее клана при дворце.

Молодой император, не имевший реальной власти, тяготился своим положением, к тому же он отчетливо понимал отсталость Китая и опасность этой отсталости для будущего страны. К моменту, когда он начал реформы в 1898 году, Китай уже успел проиграть войну с Францией и Японией. Надо было что-то срочно предпринимать, но реальная власть была в руках маньчжурского клана Цыси, и для них удержание власти было дороже, чем судьба страны и народа.

Но тут в конце девятнадцатого века на политической сцене империи Цин появляется Кан Ювэй – яркий конфуцианский мыслитель-националист, страстно желающий модернизации Китая и боящийся исчезновения китайской расы. После оккупации Германией Цзяо-Чжоу, а Россией Квантуна, на волне всенародного патриотического возмущения он стал писать свои дерзкие меморандумы императору с требованиями провести реформы. Его имя быстро стало популярным среди китайской интеллигенции. Он учредил «Союз Защиты Государства», который объединил реформаторски настроенных представителей китайской интеллигенции по всей стране. Что интересно, в своих меморандумах Кан Ювэй ставил императору Гуансюй в пример Петра I, как образец императора-реформатора.

Молодой император неожиданно для всех поддержал Кан Ювэя и постепенно начал проводить в жизнь реформы, несмотря на противодействие клана Цыси. Император приблизил к себе Кан Ювэя и его команду сторонников реформ. Они были назначены на разные ответственные должности. Параллельно были отстранены видные консерваторы. Против них было начато расследование. В результате в столице стали образовываться многочисленные группы сторонников преобразований.

Глава фракции консерваторов – высший сановник Жунлу, который, по слухам, был любовником Цыси еще даже до того, как она стала наложницей в Запретном Городе, и потом вознесенный ею до высших постов, зачастил в армейские части, где открыто агитировал офицеров устроить бунт против законного императора.

Параллельно с готовящимся переворотом консерваторов реформаторы тоже стали готовить свой переворот. Император Гуансюй совместно с Кан Ювэем понимали, что без устранения Цыси все реформы обречены. Чтобы избавиться от нее, нужно было привлечь на свою сторону армию. И тут на сцену выходит Юань Шикай, на тот момент командующий Бэйянской армией.

Император и реформаторы решили сделать ставку на Юань Шикая. Гуансюй встретился с ним и открылся генералу. У Юань Шикая был свой, ничем не ограниченный выбор, как поступить. Он мог открыто отказаться от предложения императора Гуансюя и сохранить разговор в тайне. Мог согласиться и, может быть, войти в историю как спаситель Китая, правая рука «китайского Мэйдзи», ну или, в худшем случае, погибший герой, пытавшийся спасти страну. Он же поступил по-своему. На словах он согласился с Гуансюем и заявил, что «расправится с Жунлу так же легко, как с собакой». Однако потом, на собрании реформаторов, уже получив указание расправиться с Жунлу, перебросив армию в Пекин, и арестовать Цыси, он тут же побежал с докладом к Жунлу и выдал все планы заговорщиков.

На следующий день дворцовая стража арестовала Гуансюя и его личную охрану. Шесть виднейших представителей реформаторов были казнены без суда и следствия. Кан Ювэю чудом удалось сбежать в Японию. Гуансюй был помещен под домашний арест на остров Иньтай в пределах Запретного Города.

Через два года после задушенных «Ста дней реформ» в 1900 году вспыхнуло восстание ихэтуаней. В идеологии этого восстания выразилась ненависть китайцев к иностранным колонизаторам и к маньчжурам. Спасая свою шкуру, Цыси как бы поддержала восстание и перенаправила гнев ихэтуаней на иностранцев. За головы иностранцев были назначены награды. Толпа принялась убивать иностранцев и китайских христиан. Началась осада посольского квартала в Пекине. Императрица объявила войну восьми иностранным государствам: Англии, России, САСШ, Франции, Японии, Германии, Автро-Венгии и Италии. Данные страны воспользовались этим, чтобы дополнительно ограбить Китай, и сформировали «Альянс восьми государств», армии которого напали на Китай.

Российская, американская, британская и японская армии взяли Пекин, после чего Цыси приняла кабальные условия Альянса по выплате огромной контрибуции, концессиям и ограничению суверенитета, оформленные в «Заключительном соглашении».

У Юань Шикая после того, как он предал Гуансюя, дела пошли в гору. Он в 1901 году получает пост наместника провинции Чжили и оставлен в должности командующего Бэйянской армией. И вот теперь он через моего шурина направил российскому императору письмо с каким-то предложением. Охренительный союзник, чтоб его…

Пришедшие инструкции от императора сводились к следующему: русско-китайскую конвенцию 1898 года с новым правительством, если оно образуется за это время, согласовывать полностью, а вот союзный договор между Россией и Китаем от 1896 года можно как бы и забыть, особенно его первую статью: «Всякое нападение Японии, как на русскую территорию в Восточной Азии, так и на территорию Китая или Кореи, будет рассматриваться как повод к немедленному применению настоящего договора. В этом случае обе высокие договаривающиеся стороны обязуются поддерживать друг друга всеми сухопутными и морскими силами, какими они будут располагать в этот момент, и, елико возможно, помогать друг другу в снабжении вооруженных сил».

Объявит Китай войну Японии, а той сразу же на помощь Англия придет по англо-японскому договору. Нам бы от ее возможных «добровольцев» отбиться, а тут Юань Шикай может просто подарок Георгу V вместе с микадо сделать.

Исходя из этого, задачу император поставил следующую: договориться с новым правительством о сохранении статуса-кво по конвенции и союзному договору, но без вмешательства Китая в боевые действия русско-японской войны. При этом статьи договора с третьей по пятую должны выполняться. Да и помощь продовольствием не помешала бы.

Обсудив с Вогаком поставленные задачи и все возможные варианты нового правительства, а их реально и было-то два: Юань Шикай – военный диктатор и новый император Китая или Юань Шикай – «правая рука» и реальный правитель при императоре Гуансюй. Пришли к выводу, что в любом случае все эти вопросы придется обсуждать с наместником провинции Чжили и командующим Бэйянской армией.

Получив дополнительные инструкции от адмирала Алексеева, вместе с Константином Ипполитовичем я направился на поезде назад в Порт-Артур, а оттуда на «Лейтенанте Буракове» дойдем до Тяньцзиня. За четверо суток должны будем добраться. В сопровождение и для охраны нашей неофициальной дипмиссии Евгений Иванович выделил десяток сибирских стрелков под командованием опытного старшего унтер-офицера, который был полным тезкой Семена Ивановича Дежнева.

Поезд из Москвы прибыл в Харбин по расписанию, здесь его переформировали. Часть вагонов пошла на Владивосток, а часть с дополнительными тремя харбинскими тронулась в путь в Порт-Артур. В нашем вагоне первого класса кроме нас следовало еще несколько офицеров всех родов войск, от только что выпущенного из училища подпоручика до седого полковника. Были и гражданские, но их было всего три человека.

Местные вагоны по старой памяти о Боксерском восстании были оббиты для защиты листовым железом. Для охраны на каждый поезд выделялось по отделению бойцов из охраны КВЖД, которая вошла в Особый Заамурский пограничный округ.

Служба у этих ребят была не сладкой. Половина пограничников на станциях в резерве, другая поочередно на пути и в поездах. С начала боевых действий и дня не проходит, чтобы не было нападения на КВЖД. И хунхузы шалят, и японские диверсанты под видом хунхузов.

Хорошо, что в свое время в наиболее важных и опасных местах железнодорожных путей построили так называемые «путевые казармы». Они, словно средневековые замки в миниатюре, окруженные высокой каменной стеной, с круглыми бастионами и рядом косых бойниц, с наглухо закрытыми воротами, как точки безопасности, были рассыпаны по КВЖД и ЮМЖД. Помимо них вдоль пути настроили множество постов, представляющих собой землянку на четыре-шесть человек, окруженную окопом.

На вторые сутки пути, когда совсем ничего оставалось до города Ляолян, меня из полудремы вырвал глухой взрыв, а потом поезд резко затормозил, так что со столиков посыпалась посуда. Тут же скороговоркой зачастили винтовочные выстрелы, изредка хлопал револьвер.

– Что случилось? – спросил меня проснувшийся от послеобеденного сна Вогак.

– Не знаю, Константин Ипполитович. Вернее всего, нападение на поезд. Только вот кто напал, пока неизвестно, – пока отвечал генералу, успел достать из кобуры браунинг, сунул в карман запасной магазин и передернул затвор.

С прошлого года Browning model 1900 офицерам Русской императорской армии и флота разрешалось приобретать за свой счет и иметь при себе вне строя вместо казенного револьвера. Браунинг имел перед наганом огромное и решающее преимущество в быстроте перезарядки, не говоря уже о габаритах и массе, а также о величине усилия спуска, что напрямую влияло на точность стрельбы. У нас же в центре этот пистолет стал штатным.

Вогак, быстро поднявшись с дивана, натянул сапоги, после чего достал из дорожного чемодана люгер и передернул затвор.

– Подарок германского военного атташе. Он знает о моей любви к новинкам вооружения, – пояснил Константин Ипполитович, увидев мой удивленный взгляд.

В это время в наш вагон через входную дверь ввалился унтер Дежнев, а за ним двое стрелков.

– Ваше превосходительство, – обратился он к Вогаку как к старшему по званию, – хунхузы мост вместе с поездом хотели взорвать, но охрана помешала. Троих пристрелили, а двоих поймали. Смотреть на пленных будете? Там все равно пути ремонтируют.

– Думаю, это будет интересно. Вы же говорите по-китайски, Тимофей Васильевич?

– Признаться, забывать без практики начал, но для первичного допроса словарного запаса хватит, ваше превосходительство, – ответил я генералу, рядом с которым уже стояло несколько офицеров – попутчиков по вагону.

Приведя форму в надлежащий вид, вслед за генералом выбрались из вагона и направились к мосту, где собралась приличная толпа народу. Увидев генеральские погоны, народ расступался, давая Вогаку дорогу, и вскоре он стоял перед двумя маньчжурами или ханьцами в традиционной одежде, соломенных шляпах и косами. За руки их держало по паре пограничников.

Один из офицеров, подошедший раньше, задавал вопросы на английском языке, но китайцы с презрительной миной на лице высокомерно молчали. И вот это меня несколько смутило. И, видимо, не только меня. Подошедший Вогак резким движением сорвал шляпу с головы китайца, который вместе с головным убором лишился и косы.

– Как я и думал. Это японец, господа…

Больше генерал ничего произнести не успел, так как японский диверсант резко отшатнулся назад, выводя из равновесия державших его бойцов, и, подпрыгнув, ударил двумя ногами Вогака в грудь.

Державшие японца стражники, потеряв равновесие, упали вместе с диверсантом на землю. Тот, воспользовавшись этим и освободив, как оказалось, несвязанные руки из захватов, нанес резкие рубящие удары ребром ладони с правой и левой руки, попав одному из пограничников по горлу, а второму по носу. После чего, перекувыркнувшись назад, вскочил на ноги.

Второй задержанный, воспользовавшись возникшей суматохой, резко ударил пяткой по стопе державшего его справа стражника, а затем, вырвав правую руку, ударил «тигриной лапой» в лицо державшего его стражника слева. Резкий разворот, и правый охранник получает удар ладонью в висок, а растопыренные пальцы при рывке рукой назад, как когти, разрывают лицо пограничника. Еще мгновение, и оба диверсанта, растолкав ударами еще парочку человек, устремились вниз по насыпи, стремясь добраться до реки.

Я даже не успел сообразить, а браунинг уже лег в правую ладонь, левая подхватила ее снизу, одна двойка, перевод ствола – вторая двойка. Побег диверсантов на этом закончился. Один лежал, схватившись за пробитое правое колено, а вот поза второго мне не понравилась, судя по всему, попал я куда основательней, чем целился.

Сунув пистолет в кобуру, я бросился к генералу, который, упав после удара на землю, не шевелился. Опустившись на колени, я приложил указательный и средний палец к сонной артерии Вогака. Пульс прощупывался и был ровным и наполненным, и это радовало. Ребятки-то попались ловкие, даже не понятно, как их умудрились пограничники живыми взять. Надо будет потом выяснить.

В этот момент генерал открыл глаза, резко вздохнул и тут же застонал, прижав правую ладонь к груди в районе сердца.

«Лишь бы ребра не были сломаны и легкое не проткнули», – подумал я, глядя на рот Константина Ипполитовича, боясь, что из него может потечь кровь, образовывая пузыри.

Слава богу, все обошлось. Следовавший в Порт-Артур в соседнем вагоне доктор диагностировал у генерала сильный ушиб трех ребер, с предполагаемой трещиной у одного. Он же наложил тугую повязку, предложил Константину Ипполитовичу морфия для снятия боли, но тот стойко отказался. Поэтому для лечения пошел шустовский коньяк, три бутылки которого я прихватил для кап-два Панферова, на чьем корабле мы пойдем в Тяньцзинь. Кроме того, я ему был морально должен за обед в ресторане.

За всей возней с генералом так и не успел до нашего отправления поинтересоваться, каким образом погранцы взяли живьем тех двух японских диверсантов. Хотя в Особый Заамурский пограничный округ для охраны железной дороги набирали в основном солдат с боевым опытом, прошедших огонь, воду и медные трубы. Не узнал, да и бог с ним. Все равно этих японцев или только одного из них, если второй не выжил, в ближайшие дни ждет военно-полевой суд и расстрел по статье «Террористический акт».

Диверсанты в форме противника или в гражданской одежде становятся нелегальными комбатантами, то есть лишаются статуса военнопленного и будут отвечать по законам той страны, на чьей территории попались.

Если китайцев, совершивших преступления на арендуемой Россией в Китае территории, по восьмой статье Пекинского договора 1860 года и статье четвертой Русско-китайской конвенции 1898 года препровождали ближайшим китайским властям для суда и наказания по китайским законам, то японцы, пойманные на шпионаже или диверсиях, попадали под юрисдикцию наших военно-полевых судов.

Остаток пути до Порт-Артура прошел спокойно, если не считать страданий Константина Ипполитовича. Что такое боль при каждом вздохе-выходе при ушибленных ребрах, я помнил прекрасно. После того как поймал пулю, предназначенную цесаревичу, в первое время старался дышать реже и неглубоко из-за простреливающей боли.

Однако генерал по прибытии в Порт-Артур лечь в госпиталь отказался и настаивал на своем возвращении в Тяньцзинь. Но, как оказалось, с данным отрезком пути возникли некоторые трудности. За те дни, что я находился в Харбине, японцы перехватили инициативу на море.

Заменивший убывшего на лечение вице-адмирала Скрыдлова контр-адмирал Витгефт оказался не тем человеком, который смог бы развить успех русского флота. Вместо того чтобы, как того требовал контр-адмирал Молас 2-й, не терять инициативы, идти в Сасебо и добивать японские броненосцы, которые ушли в эту базу на ремонт, Вильгельм Карлович все силы бросил на восстановление поврежденных кораблей, мотивируя это тем, что необходимо все броненосцы собрать в единый кулак.

Этой тактической ошибкой воспользовался адмирал Того, которого сильно не устраивало резкое усиление русской Тихоокеанской эскадры. Тем более он прекрасно понимал, что высадка японских войск на материк и их боевой потенциал всецело зависят от флотских поставок живой силы, снаряжения и боеприпасов из Японии. Если же русским эскадрам удастся с двух сторон организовать планомерное рейдерство, Япония проиграет войну, так и не начав ее на материке в полную силу.

Поэтому японский адмирал принял решение сконцентрировать усилия на минной войне, ставя главной ее задачей закрытие Порт-Артурской эскадры на внутреннем рейде и подрыв наиболее боеспособных кораблей русской эскадры. После этого можно будет высаживать десант в Чемульпо и Бицзыво, как и планировалось. И выполнить эту задачу Того частично удалось.

Десять дней назад японцы провели массированную минную и брандерную атаку на Порт-Артур и смогли частично заблокировать проход. В атаке участвовали больше дюжины брандеров, три минзага, десяток истребителей и малые миноносцы, количество которых определить точно так и не смогли.

Как японцам удалось проскользнуть мимо дежуривших в море «Аскольда», «Михаила Хохлова» и десятка наших эсминцев, до сих пор остается загадкой. Хотя, на мой взгляд, это можно объяснить высоким уровнем японской разведки в Порт-Артуре, в Дальнем и на ближайших островах, а также шаблонными действиями наших кораблей, выходящих на дежурство в море.

Около двух часов ночи японские малые миноносцы вошли на внешний рейд за прорвавшим бон брандером и попытались проникнуть на внутренний, попав под огонь береговых батарей. Трем миноносцам-смертникам это удалось, и они, до того как погибли, умудрились попасть минами в «Петропавловск» и «Полтаву».

Брандеры из пароходов и нескольких сухогрузов под огнем устремились в узкий проход на внутренний рейд Порт-Артура, и самый успешный из них лег в проходе наискось, закрыв его для прохода эскадренных броненосцев.

Атака японцев была бы еще успешнее, если бы не точный огонь береговых батарей. Опять отличилась батарея № 15 Электрического утеса под командованием капитана Жуковского. Его орудия утопили один истребитель, два миноносца и два парохода-брандера. Батарея Тигровая записала себе на счет все три прорвавшихся на внутренний рейд малых миноносца.

Беклемишев на своей «Касатке» отправил на дно один из японских минзагов, который, удирая в одиночку, уже утром напоролся на нашу подводную лодку. Вряд ли Николай Михайлович потратил бы самоходную мину на какой-то минзаг, но этот был переделан из парохода-крейсера, имел водоизмещение больше трех тысяч тонн и вооружен, как минимум, тремя шестидюймовками Канэ, не считая мелочи.

Сработали и минные заграждения, на которых подорвалось большинство брандеров. Но проход оказался закрыт. Теперь на внешний рейд из гавани могли выйти корабли не крупнее крейсера. А значит, Хэйхатиро Того все-таки сделал свое черное дело. Теперь броненосцы Порт-Артурской эскадры оказались заблокированы на внутреннем рейде, а японцы, развивая успех, чуть ли не каждую ночь заваливали внешний рейд минами, теряя при этом корабли, но выигрывая время для себя и армейских частей.

Адмирал Алексеев, узнав о сложившейся ситуации в Порт-Артуре, приказал Владивостокской эскадре, только что вернувшейся из похода в Токийский залив, вновь идти к берегам Японии, уничтожая все, что попадется под руку.

Первый поход крейсеров по результативности оказался не очень. Контр-адмирал Штакельберг не захотел или побоялся нападать на порт Токио, ограничившись захватом двух американских сухогрузов водоизмещением за восемь тысяч тонн с грузом военного назначения, да потопил несколько мелких посудин, распугав японских рыбаков.

А вот политический результат этого похода оказался выше всяких похвал. Котировки акций крупных японских фирм и на Нью-Йоркской, и на Лондонской фондовых биржах стремительно полетели вниз, а страховки на фрахт грузов в Японию не менее стремительно поползли вверх, хороня экономику Страны восходящего солнца.

Через пять дней в Порт-Артур должен прибыть адмирал Макаров. Я, как и планировал, телеграмму Ники отбил, и тот среагировал, можно сказать, моментально. Через пять дней после моей депеши Степан Осипович выехал принимать под свое командование Тихоокеанскую эскадру. Надеюсь, что с его приездом наши морские дела на Тихом океане пойдут веселее, да и сам он подольше останется живым. «Петропавловск» после еще одного попадания мины во время ночной атаки окончательно затонул и восстановлению не подлежал. Сейчас водолазы снимали с него уцелевшие орудия и то, что могло пригодиться для ремонта других броненосцев.

– Ну что, Тимофей Васильевич, отправляемся, – прервал мои размышления Панферов, поднявшись в рубку корабля, где находился я. – После ремонта двадцать девять узлов держим четыре часа легко, а на коротких участках до тридцати двух разгоняли на испытаниях. Так что уйдем от любого японца.

Выходить в Тяньцзинь решили днем. Со слов Константина Андреевича, в это время суток вокруг Порт-Артура истребителей и миноносцев не наблюдается, а кружат в паре броненосный крейсер «Якумо» и бронепалубник «Есино», которые пытаются подловить наших «Михаила Хохлова» и «Аскольда», а те, в свою очередь, вместе с подводными лодками «Касаткой» и «Белухой» пытаются поймать японские крейсера.

– Командуйте, Константин Александрович, – сказал я и перекрестился. На такой посудине мне в море выходить еще не приходилось.

Эпилог

«Лейтенант Бураков», выйдя на внешний рейд, осторожно прошел минные заграждения и, набирая скорость, направился к Бохайскому проливу. По правому борту в туманной дымке виднелся берег. Сопки, или, как их здесь называли, горы Высокая, Перепелиная и Золотая также были в тумане, теряя свои очертания.

На море было небольшое волнение, но набирающий скорость эсминец начал зарываться в воду, его форштевень при опускании вниз разрезал волну, которая расходилась в стороны, но частично перекатывалась через носовую палубу. При этом большое количество брызг стало долетать до смотровой площадки. В результате я и Панферов спустились вниз и зашли в рубку.

Для меня же стало сюрпризом то, что я абсолютно не чувствовал признаков морской болезни. Обрадованный этим событием, я автоматически начал мурлыкать себе под нос любимую песню моего деда – «Прощайте, скалистые горы».

Тот во время Великой Отечественной войны, начав ее в разведвзводе стрелкового полка, после ранения попал служить в морскую пехоту на полуостров Рыбачий и часто ходил в разведрейды на торпедных катерах. Потом вместе со своей частью был переведен на Дальний Восток, а после войны с Японией, демобилизовавшись после еще одного ранения, построил дом в станице Черняева и женился на потомственной казачке. Только вот после принятия на грудь энного количества горячительных напитков песни пел в основном не казачьи, а морские. А «гимн катерников», как часто называли эту песню, исполнял в обязательном порядке. Он у него был номер один в репертуаре.

– Тимофей Васильевич, а что за песню вы напеваете? – перекрывая шум двигателя, громко спросил меня стоящий рядом Панферов.

– Придем в Тяньцзинь, обязательно исполню ее для вашего экипажа. Думаю, вам понравится. Только что в голове сложилась пара куплетов, – ответил я, прикидывая, что как-то надо будет переделать несколько строк, где упоминается Рыбачий.

– Если она будет так же прекрасна, как песня о «Варяге», то вам нельзя будет появляться в кают-компаниях кораблей Тихоокеанской эскадры, если вы беспокоитесь за свою печень, – улыбаясь, произнес командир эсминца, а потом с укором произнес: – Что же вы, Тимофей Васильевич, в ресторане не сказали о том, что это вы автор песни о подвиге крейсера «Варяг»?!

– Не успел, Константин Андреевич, тревога помешала, – я хотел развести руками, но вместо этого схватился за поручень, так как корабль вновь нырнул вниз.

Панферов же стоял как влитой, даже не покачнулся.

– Как там генерал Вогак себя чувствует? Может быть, на такой волне уменьшим ход? – задал я вопрос, переживая за Константина Ипполитовича.

– Его разместили в гамаке, так что он особо качки не ощущает. Тем более что я, как гостеприимный хозяин, предложил господину генералу адмиральского чая. С ним сейчас мичман Селезнев. Так что все будет в порядке. Нам на двадцати узлах идти-то всего часов десять.

В этот момент в рубку зашел матрос, который что-то сказал Панферову, и тот выскочил на палубу будто ужаленный, выхватив из специальной стойки бинокль. Вскоре Константин Андреевич вернулся назад и перевел ручку телеграфа на «полный ход».

– Хвост за нами увязался. Насколько смог рассмотреть, это пара истребителей типа «Сиракума». Серьезные для нас кораблики, – произнес командир миноносца, подойдя ко мне вплотную.

– Насколько серьезные?

– У них трехдюймовка на баке против нашей сорокасемимиллиметровки на корме, – кап-два покачал головой, – да и по скорости особо не уступают. Хорошо, что позади нас милях в трех идут. Если корабль не подведет, то вряд ли догонят. Господи, спаси и сохрани! Пойду нашему старшему инженеру-механику Звереву о проблеме сообщу, заодно узнаю, как механизмы себя ведут.

Панферов покинул рубку, а я переглянулся с матросом-рулевым и, признаюсь, в его взгляде увидел большое беспокойство. Это беспокойство не отпускало меня следующие пять часов, которые японские истребители настойчиво преследовали нас, постепенно сокращая расстояние. И их упорство можно было объяснить только тем, что они знали, кто находится на борту.

Последний налет на Порт-Артур показал, что, несмотря на усилия Едрихина, агентура противника в городе осталась, и она имеет доступ к получению важной информации и надежную быструю связь.

Как я полагаю, кроме шаблонных действий русских кораблей на дежурстве именно агентурные сведения позволили японцам точно установить наши минные постановки, в результате чего, прорвав их брандерами в узком месте, три миноносца противника смогли проникнуть на внутренний рейд и выпустить мины в наши броненосцы, поставив окончательный крест на «Петропавловске».

К этим же выводам пришел и Алексей Ефимович. Начальник контрразведки Порт-Артура после неудачного боя развил бурную деятельность, задействовав все имеющиеся под рукой силы. Но хоть кого-то выявить так и не смог до нашего отъезда. Правда, намекнул мне, что есть зацепочка по одному из служащих адмиралтейства, который имеет доступ к достаточно секретной информации, касающейся постановки минных и боновых заграждений.

Как думаю, капитан Едрихин с его хваткой бульдога этого типа размотает, так же как и вскрыл эсеровскую тройку боевиков, которые должны были вместе с Савинковым осуществить ряд диверсий на броненосцах, когда те встали бы на ремонт. Один из террористов устроился на работу на плавучий, а второй в сухой док Порт-Артура. Планировался у них и вывод из строя механизмов обоих доков для затягивания ремонта кораблей. Закончилось все для этой четверки расстрелом.

Генерал Вогак, к которому я спускался час назад, чтобы проведать его, да и нервы успокоить небольшой порцией адмиральского чая, мои подозрения о настойчивости японцев в нашем преследовании поддержал. Личный порученец русского царя и военный агент в Китае – неплохой приз для противника. Тем более в китайских территориальных водах японцы чувствовали себя как дома.

Панферов, присоединившийся к нашему мини-совещанию, пообещал, что не даст догнать себя вражеским кораблям до Тонгу[13], где высадит нас, а потом спустится вниз по течению и заблокирует фарватер у фортов Таку. По его мнению, японцы не решатся под стволами имперских пушек устроить боевые действия. Китайцы хорошо помнят, как вели себя представители Страны восходящего солнца во время японско-китайской войны.

Мои размышления прервал матрос, который, скатившись по трапу, ворвался в рубку и скороговоркой выпалил:

– На вест-норд-вест дымы, вашвысокбродь!

Константин Александрович, взяв бинокль, направился на смотровую площадку, откуда вернулся минут через пятнадцать с мрачным выражением на лице.

– Вернее всего, японский истребитель идет на пересечение нашего курса. За ним еще видны дымы, но что там за корабль или корабли – пока не рассмотреть.

– Получается, нас ждали, Константин Александрович?

– Простым совпадением такую встречу тяжело назвать. Чем ближе к Чжилийскому заливу и устью Пэйхо, тем проще нас перехватить. А если истребителю те, кто у нас на хвосте сидят, еще и наш пеленг передали, то это сделать проще простого, – с этими словами Панферов перевел ручку телеграфа на «самый полный ход». – Попробуем успеть проскочить у них под носом. Рулевой, вправо два румба.

– Есть два румба вправо, – ответил матрос-рулевой, поворачивая штурвал.

И началась гонка за жизнь. На корабле сыграли боевую тревогу. Экипаж занял места по расписанию. Из машинного отделения в рубку на минуту зашел старший инженер-механик Зверев, чтобы уточнить задачу.

Вместе с Панферовым они поднялись на смотровую площадку, потом спустились вниз. Командир корабля вернулся в рубку, а стармех – в машинное отделение.

– В течение часа тридцать пять узлов пообещал Василий Васильевич дать. Может, и сможем проскочить, а там до устья Пэйхо совсем ничего остается. Биться нам, Тимофей Васильевич, практически нечем. Один аппарат с самоходной миной, да по «сорокасемимиллиметровке» на баке и корме. Облегчили нас по максимуму. Пять орудий сняли и один аппарат. Так что только на скорость и надежда.

Буквально через несколько секунд после слов командира корабля эсминец значительно прибавил скорость. Минут через пять стало ясно, что висевшие на хвосте японские истребители начали отставать, а идущий наперерез корабль также прибавил скорость, однозначно показав, что он противник. Еще через несколько минут Панферов опознал в нем японский миноносец типа «Икадзучи».

Японский истребитель открыл огонь из носового орудия, находясь еще в трех милях. За ним открыли огонь и преследователи за кормой. То и дело то вдалеке, то ближе к кораблю вокруг «Лейтенанта Буракова» стали вставать водяные султаны разрывов.

Как же трудно находиться на корабле под огнем противника, зная, что от тебя ничего не зависит и остается положиться только на Бога. Пока корабль шел на прорыв, я молился и Богу, и святым, а перед глазами проносились лица дорогих мне людей. Никогда еще не чувствовал себя таким беззащитным, и, главное, ничего не мог поделать.

А матросы без всякой бронезащиты отвечали огнем из двух сорокасемимиллиметровок, мичман Селезнев готовился выпустить из минного аппарата торпеду, как только позволит дистанция. И все это под поющими вокруг осколками.

Вскоре пошли первые раненые, а потом и убитые. Три японских миноносца, боясь упустить нас, открыли огонь из всего, что могло стрелять по «Лейтенанту Буракову».

Вот японский трехдюймовый снаряд прилетел в корму, разметав артиллерийский расчет нашей сорокасемимиллиметровки и заставив ее замолчать. Следующий снаряд через пару минут разорвался, попав во вторую трубу миноносца. Осколки, пробивая палубу и корпус корабля, разлетелись по сторонам. Один из них повредил главный паропровод, и «Лейтенант Бураков» начал терять ход.

Из люка в машинное отделение на палубу с дикими криками вывалился матрос, закрывший лицо ладонями, которые на глазах становились красными и покрывались огромными волдырями.

– Тимофей Васильевич, вы мне обещали исполнить песню не хуже, чем про «Варяг», – взгляд Панферова, который он бросил на меня, был с какой-то сумашедшинкой. – Мы, конечно, не крейсер, но тоже кое-что можем. Ну-ка, Миша, дай-ка мне штурвал, а сам дуй к Селезневу. Передашь господину мичману, что у него будет только один выстрел, и он не должен промахнуться.

Миноносец сделал резкий поворот и пошел в атаку на пытавшийся перерезать курс японский истребитель.

Панферов, кидая корабль то вправо, то влево, сбивая противнику прицел, во все горло запел-заорал:

Наверх вы, товарищи, все по местам!

Последний парад наступает!

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!

Миноносец хоть и терял ход, но шел еще около тридцати узлов. Я приник к смотровой щели, глядя на то, как начал быстро приближаться борт вражеского истребителя, с которого зачастили шестифунтовые скорострелки Гочкиса. Один из снарядов пробил металл рубки как раз между мною и Панферовым, но не взорвался, а вылетел в открытую дверь.

Открыв глаза, которые успел зажмурить, почувствовав удар снаряда в рубку, увидел пенный след торпеды, устремившейся к японскому миноносцу, до которого оставалась пара кабельтовых, и уже можно было различить лица матросов противника.

Панферов резко переложил штурвал, и корабль, застонав своим склепанным корпусом, начал отворачивать от «Икадзучи», или как его там. Не успели мы окончательно отвернуть, как раздался взрыв, и японский истребитель, потеряв корму, еще несколько секунд шел вперед, постепенно задирая нос все выше и выше.

Под наши громкие крики «ура» корабль противника булькнул на дно, а мы, постепенно теряя ход, вернулись на прежний курс. Два других японских истребителя за это время сократили расстояние до полутора миль и продолжали сокращать, ведя непрерывный огонь.

– Видимо, не придется услышать вашу новую песню, Тимофей Васильевич. Еще минут пятнадцать-десять, и они нас догонят, если выдержим такой ход, или накроют попаданием. К тому же нам даже ответить нечем. Орудие на корме разбито. Если только развернуться и на таран идти. Лучше уж в бою погибнуть. Тем более у нас в трюме на баке еще запасная самоходная мина есть, да и орудие там цело.

– Согласен, Константин Александрович. Мне в плен попадаться никак нельзя. Слишком много я знаю, а японцы умеют пытать. Уже успел во Владивостоке убедиться в этом, – я достал из кобуры пистолет и передернул затвор.

Панферов недоуменно посмотрел на меня.

– Это страховка. Если не буду уверен, что таран получится, то застрелюсь.

– Понятно, – командир корабля тяжело вздохнул. – Тимофей Васильевич, позовите мичмана Селезнева, а то Мишка куда-то пропал. Я Семену Владимировичу должен отдать несколько распоряжений, перед тем как ляжем на обратный курс.

– Хорошо, Константин Александрович, – с этими словами я вышел из рубки.

Интервенция

Пролог

Я вышел из рубки и глубоко вздохнул. Мимо пробегал матрос, которого я окликнул:

– Братец, мичмана Селезнёва к командиру быстро. И рулевого Мишку – не знаю, как его фамилия – также в рубку.

– Слушаюсь, вашвысокобродь. Только Мишку убило, но я кондуктора Силыча позову, он за штурвалом стоять сможет. – С этими словами матрос убежал.

Я же, посмотрев за корму, увидел, что два японских истребителя приблизились так, что их низкие силуэты можно было уже рассмотреть без оптики.

«Мили полторы, а то и меньше осталось. Кажется, минут пятнадцать, и моя жизнь в этом мире закончится». – Про этот мир я подумал, не разделяя его на этот и тот свет.

Так уж получилось, что моя матрица сознания или душа гвардии подполковника спецназа ГРУ Аленина Тимофея Васильевича каким-то образом пятнадцать лет назад перенеслась из две тысячи восемнадцатого года в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год в тело четырнадцатилетнего казачонка Тимохи Аленина из станицы Черняева Амурского казачьего войска.

За эти пятнадцать лет много чего произошло со мной в этом мире. Если заполнять анкету, то я теперь Тимофей Васильевич Аленин-Зейский, подполковник Генерального штаба, флигель-адъютант и начальник Аналитического центра при российском императоре. Семейное положение – женат, причём на дочери генерала от инфантерии Беневского. Недавно стал отцом.

Здесь, в Бохайском море, оказался из-за личного приказа императора Николая II встретиться с командующим Бэйянской армией генералом Юань Шикаем, который, вернее всего, готовит военный переворот в империи Цин.

Вот уже три недели идёт русско-японская война, начавшаяся шестнадцатого августа одна тысяча девятьсот третьего года. Мы выиграли три морские битвы, получив значительное преимущество на морском театре военных действий.

В этом мире до восемьдесят восьмого года события происходили так же, как и в моём прошлом-будущем, но потом начались резкие отличия. Александр Третий дожил до двадцать девятого сентября одна тысяча девятисотого года.

У Николая Второго жена не Гессенская муха, а Елена Орлеанская. Аликс же по настоянию королевы Виктории вышла замуж за герцога Йоркского, теперь уже короля Георга Пятого, так как королева Виктория и принц Уэльский умерли раньше времени, с моей помощью.

Николай II не тот рохля, как в моём прошлом, а довольно-таки резкий правитель. Решительно отомстил Британии за гибель родителей, брата и сестры.

Мятеж дяди – великого князя Владимира Александровича – буквально утопил в крови. Ввёл изменения в законодательство Российской империи, которые практически полностью копировали сталинскую пятьдесят восьмую статью из прошлого-будущего, с моей подачи, конечно, что позволило взять за горло и аристократию, и чиновников, и буржуазию.

Отменил выкупные платежи для крестьян, готовится ввести конституцию. Столыпин и Струве в Гродненской губернии по поручению государя проводят аграрную реформу, пытаясь совместить несовместимое, а именно общинную и частную собственность на землю. Может, у них и получится провести аграрную реформу потом на всей территории Российской империи с куда большим эффектом, понизив градус возмущений крестьян и решив вопрос с периодически приходящим на Русь голодом.

Но самым важным успехом своего «прогресстворства» в этом мире считаю не пулемёты Мадсена, Максима, пистолет-пулемёт специальный, снайперскую винтовку, разрабатываемые миномёты и прочие военные вундервафли, а появление пенициллина или чего-то на него похожего, что произвели с моей подсказки супруги Бутягины.

Они не только создали сильный антибиотик, но и провели удачные испытания, убедили многих медицинских светил, и теперь в Томске уже больше года действует бактериологический институт с производственными мощностями по изготовлению пенициллина, а также противодифтерийной сыворотки и оспенной вакцины. Надеюсь, эти лекарства спасут миллионы подданных Российской империи.

Я мысленно усмехнулся. Что же, в этом мире время я провёл не зря. Пятнадцать лет урагана, а не жизни, вместо пенсионерского прозябания в прошлом-будущем. Даже сына успел заделать. Значит, будет продолжение меня здесь. Жаль, что там так и не смог продлить свой род. Хотя свой офицерский долг перед Родиной выполнил.

В этот момент в моём сознании зазвучали слова песни Газманова:

Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом

За Россию и свободу до конца!

Офицеры, россияне, пусть свобода воссияет,

Заставляя в унисон звучать сердца!

«Какая на хрен свобода, победа должна воссиять, – подумал я, встряхнув головой. – Кому ангелы перед смертью приходят, а мне – песня Газманова. Хотя тоже неплохо».

Мои размышления прервала рука, появившаяся из трюмного люка. Плюнув на качавшуюся палубу, я бросился к входу в машинное отделение, засунув пистолет в кобуру. Пока добрался, из люка выбрался Зверев, а за ним – ещё один матрос.

– Василий Васильевич, как вы? – спросил я, подойдя к старшему инженер-механику, невольно отводя глаза от его лица, покрытого волдырями.

– Жить буду, – стармех посмотрел за корму, жутко усмехнулся, – только недолго.

– Что там? Ход будет? – спросил я.

– Кондуктор Васильев закрыл собой пробитый паропровод. Его тело будто приварило к нему, – по щекам с волдырями Зверева потекли слёзы. – Меня оттолкнул, а сам лёг на пробитое отверстие. Володька…

Плечи стармеха затряслись.

– Четверо там осталось, совсем остались, – произнёс матрос с таким же «сваренным» лицом и руками, а потом он согнулся, и его вырвало.

В этот момент к нам подошёл Селезнёв.

– Вася, ты как? – спросил он Зверева, бледнея на глазах.

– Узлов двадцать – двадцать пять дадим ещё какое-то время. Сколько – я не знаю, – старший инженер-механик корабля обвёл нас каким-то пустым взглядом. – Такого хомута на паропровод я ещё не видел.

Последующее дальше выражение лица Зверева было страшным и каким-то безумным.

Мичман хотел дотронуться до руки стармеха, но, увидев, в каком она состоянии, отдёрнул ладонь.

– Вася, я к командиру, – закаменев лицом, Селезнёв бросился к рубке.

Я же стоял и не знал, что делать. Нет, я, конечно, представлял, как оказывать помощь с ожогами, но под руками не было ничего. Совсем ничего…

– Господин полковник, идите к командиру. Мы тут как-нибудь сами. Сейчас внизу чуть развеется, и мы спустимся туда.

«Да чтоб его в клюз, в перехлёст и якорь мне в зубы…» – ругался я про себя, когда шёл к рубке.

Не найдя в себе сил пройти в неё, поднялся на смотровую площадку или ходовой мостик. Хрен его знает, как это правильно называется. Поднеся к глазам бинокль, который был в специальной подставке, посмотрел туда, где виднелись дымы.

Удалось рассмотреть какой-то корабль, похожий на наш истребитель, и ещё один крупный, судя по всему, крейсер. Не раздумывая, скатился вниз и ворвался в рубку.

– Константин Александрович, там истребитель и крейсер. На курсе… – я немного завис. – В общем, слева от нас.

Панфёров, передав штурвал, видимо, кондуктору Силычу, который успел прибыть в рубку, бросился на ходовой мостик. Селезнёв и я двинулись за ним.

Поднявшись, вместе с Семёном Владимировичем застыли, ожидая, что же скажет командир корабля. Тот, прильнув к биноклю, долго рассматривал два корабля, а потом радостно произнёс:

– Кажется, ещё поживём, господа офицеры. Это германцы. Истребитель «Таку» и бронепалубный крейсер «Нимфе». Если успеем до них дойти, то думаю, они нас подберут, когда взорвём наш корабль. – Панфёров замолчал, а потом продолжил: – Всё-таки союзники, какие-никакие, а япошки не захотят с ними связываться. У меня задача доставить вас, Тимофей Васильевич, и генерала Вогака в Тяньцзинь. Если я не смогу, то пусть германцы довезут.

Панфёров улыбнулся, а потом всё завертелось.

«Лейтенант Бураков», резко изменив курс, направился навстречу германским кораблям. «Таку», как и «Бураков», был одним из четырёх захваченных китайских миноносцев во время боксёрского восстания. При дележе добычи он был зачислен на службу в состав германской Восточноазиатской крейсерской эскадры, расположенной в Циндао. И теперь этот корабль резко ускорился и пошёл к нам навстречу.

Японские истребители усилили огонь, но в этот раз Бог нас хранил. «Лейтенант Бураков» шёл на двадцати пяти узлах, не теряя скорости, а все японские снаряды пролетали мимо.

Минут через десять германский истребитель, сбросив скорость и описав широкую дугу, прикрывая нас, встал к нам в кильватер, а на его передней мачте затрепетал флаг «Юниформ» – «Вы идёте к опасности».

Японские миноносцы, сделав ещё пару выстрелов, отвалили в сторону. В бинокль было видно, как 105-миллиметровые орудия правого борта крейсера «Нимфе», подходившего к нам, начали наводиться на японские корабли, а на его мачте также затрепетал флаг «Юниформ».

Глава 1. Союзники

– Господа, я ещё раз поднимаю этот бокал за наших спасителей, за доблестных офицеров кайзерлихмарине. За вас, господа! – Вогак с бледным лицом отсалютовал бокалом с коньяком двум германским морским офицерам, сидящим за столом, и выпил.

Я, Панфёров и Селезнёв, встав, поддержали генерала. Командир бронепалубного крейсера «Нимфе» фрегаттен-капитан барон Клейст и командир истребителя «Таку» капитан-лейтенант фон Шварценберг также поднялись на ноги и, коротким кивком поприветствовав тост Константина Ипполитовича, медленно вдохнули пары коньяка и браво опрокинули бокалы.

Я выпил не знаю уж какой по счёту бокал под тосты за наших спасителей, но алкоголь не брал абсолютно. Видимо, нервная система от всего пережитого всего лишь несколько часов назад до сих пор впрыскивала в кровь адреналин в больших количествах, при этом её ещё и коньяк подстёгивал.

Да, появление германских кораблей и их действия спасли наш корабль от верной смерти. Когда японские истребители отвалили в сторону, мы, дойдя до германского крейсера, попросили у немцев два часа на ремонт, для чего надо было лечь в дрейф, либо принять на борт дипмиссию российского императора и доставить её в Тонгу.

Фрегаттен-капитан барон Клейст пошёл нам навстречу, и «Нимфе» вместе с «Таку» легли в дрейф, прикрывая наш миноносец с двух сторон. Японские истребители, развернувшись, прошли мимо тройки лежавших в дрейфе кораблей, но атаковать под нацеленными стволами 105-миллиметровых орудий, способных выпустить до пятнадцати снарядов в минуту, не рискнули и вскоре скрылись за горизонтом.

Два часа прошли быстро. Под руководством стармеха Зверева, непонятно как остававшегося на ногах, тело кондуктора Васильева сняли с паропровода, который на скорую руку залатали с помощью хомутов, устранили другие повреждения, какие были в силах исправить за это короткое время.

Потом весь экипаж собрался на палубе. Морю предали тело спасшего корабль кондуктора Васильева Владимира Ивановича и ещё девяти погибших моряков. Решение похоронить в море павших в бою приняли сообща.

Как сказал генерал Вогак, христианское кладбище в Тонгу постоянно подвергается разорению со стороны китайцев, и лучше похоронить моряков по морскому обычаю. Так Бохайское море стало местом захоронения ещё десяти русских моряков.

Кроме десяти погибших ещё тринадцать человек было ранено. Среди них оказался и генерал Вогак. Осколок снаряда, непонятно как залетевший в помещение, где он находился, вспорол Константину Ипполитовичу плечо. Слава богу, рана была небольшой, и до того момента, когда ему смогли оказать помощь, кровотечение уже остановилось благодаря платку, который Вогак наложил на рану под мундиром.

Командир «Нимфе», узнав, что одним из представителей дипмиссии является раненый генерал, прибыл на борт «Лейтенанта Буракова» вместе с врачом и парой санитаров крейсера.

После оказания помощи раненым барон остался на похоронах. Был шокирован, узнав про подвиг кондуктора Васильева. В результате все раненые, включая Константина Ипполитовича, были переправлены на германский крейсер. Фрегаттен-капитан клятвенно пообещал, что всем раненым будет оказан достойный уход и на корабле, и, когда крейсер вернётся в Циндао, в германском госпитале. После завершения лечения русские моряки будут переправлены в Российскую империю.

Закончив со всеми хлопотами, корабли на десяти узлах пошли к устью реки Пейхо к фортам крепости Дагу. В Чжилийском заливе барон Клейст вместе с генералом Вогаком перешли на борт «Таку», и два миноносца спокойно поднялись по реке до города Тонгу, откуда ранним утром на поезде я и Константин Ипполитович должны были отправиться до Тяньцзиня, а командир «Нимфе», как выяснилось, до Пекина, выполняя какую-то свою миссию.

Ожидая поезд, оккупировали небольшой кабинет ресторана при гостинице европейского типа, где остановились до утра, и вот уже час чествовали своих спасителей. Времени у нас было вагон и маленькая тележка.

– Господа, я хочу поднять этот бокал за мужество русских моряков. Сегодня я стал свидетелем подвига Российского императорского флота. Один миноносец принял бой против трёх и потопил один из них. А то, что совершил ваш кондуктор Васильев, – это, это… Я не могу подобрать слов. Подвиг?! Но этого слова слишком мало. Не знаю, смог бы кто-то из матросов кайзерлихмарине повторить такое. Я буду писать кайзеру с просьбой наградить этого храброго и самоотверженного матроса. Теперь я понимаю, как вы одерживаете одну за другой победы на море в битвах с японцами. За ваше мужество! – прервал мои воспоминания барон Клейст, который, закончив говорить очередной ответный тост, чисто по-русски махнул бокал, будто это не благородный коньяк, а водка или шнапс. По-русски он, кстати, говорил, как на родном.

За такой тост все дружно поднялись и выпили. Приземлившись за стол, в молчании закусили, делая перерыв между возлияниями, чему я был откровенно рад. Офицеры Российского императорского флота и кайзерлихмарине оказались достойны друг друга в принятии на грудь больших количеств благородного напитка. Я хоть и был пока трезв из-за взбудораженной нервной системы, но прекрасно осознавал, что мне с моряками не тягаться. Да и за Вогака несколько переживал, здоровым он отнюдь не выглядел. Ушибленные рёбра в тугой перевязке, раненое плечо, но Константин Ипполитович держался молодцом, несмотря на бледный вид.

– Тимофей Васильевич, а вы обещали песню, – нарушил невольно возникшее молчание кап-два Панфёров, положив нож и вилку.

– Константин Александрович, уместно ли сейчас будет петь? – попытался я отбрехаться.

– Что за песня? – поинтересовался Вогак.

– Ваше превосходительство, полковник Аленин-Зейский перед началом боя с японцами пообещал мне исполнить песню, посвящённую морякам, ничуть не хуже песни про подвиг «Варяга».

– О-о-о… Крейсер «Варяг»! Мозампо! Мы слышали о том бое! Это гроссен виктория! – вмешался в разговор фон Шварценберг, который на русском языке говорил значительно хуже командира крейсера, но всё понимал хорошо.

– А что, уже и про этот бой сложена песня? – поинтересовался барон Клейст.

– Да, господин фрегаттен-капитан. И с нами за столом сидит её автор. – Панфёров головой показал, кто является этим автором.

– Тимофей Васильевич, просим, – попросил, как приказал, генерал Вогак.

– Господа, но без музыкального сопровождения как-то…

– Я об этом позаботился. Старший инженер-механик Зверев любит исполнять романсы под гитару. Так что… – Константин Александрович поднялся из-за стола, сходил в угол кабинета и вернулся назад с гитарой. – Насколько мне известно, вы на этом инструменте музицируете. Начните, пожалуйста, с «Варяга».

Дальше отказываться становилось неудобным, поэтому, взяв гитару и чуть подправив её под себя, как и просили, начал с песни о подвиге русского крейсера. Вскоре ко мне присоединились Панфёров и Селезнёв. Получилось, может быть, и не так музыкально, но зато очень душевно, даже наших германских друзей пробрало.

– Превосходно, – произнёс командир «Нимфе» и захлопал в ладоши, к нему присоединился фон Шварценберг.

– Кстати, господин фрегаттен-капитан, Константин Александрович и Семён Владимирович были участниками той битвы, – произнёс я, переводя стрелки.

Этот манёвр, пока Панфёров и Селезнёв рассказывали о морском бое на рейде Мозампо, оттянул исполнение песни на десять минут, и за это время я на скорую руку изменил пару строк, приводя песню к современной обстановке. По окончании рассказа все дружно выпили за «Варяг» и его подвиг. Тут принесли горячее, и все быстренько приступили к его уничтожению. Всё-таки под лёгкую закуску выпито было прилично.

– Тимофей Васильевич, первый голод утолили и теперь ждём песню, которую вы обещали Константину Александровичу, – улыбаясь, произнёс Вогак, щёки которого от коньяка и горячей пищи разрумянились.

Понимая, что дальше отвертеться не удастся, я взял первые аккорды, а потом запел:

Прощайте, Артурские горы!

На подвиг Отчизна зовет.

Мы вышли в открытое море,

В суровый и дальний поход.

А волны и стонут, и плачут,

И плещут на борт корабля…

Растаял вдали полуостров Тигровый, Теперь это наша земля.

Я пел, а перед глазами вставали картинки недавнего боя, лицо деда, кадры из военно-морской хроники про Великую Отечественную войну. Возникло чувство какого-то единения тех и сегодняшних событий. Всё течёт, меняется, а мужество и бесстрашие русских моряков остаётся неизменным.

Корабль мой упрямо качает

Крутая морская волна,

Поднимет и снова бросает

В кипящую бездну она.

Обратно вернусь я не скоро,

Но хватит для битвы огня…

Я знаю, друзья, что не жить мне без моря,

Как море мертво без меня.

«Извините, авторы этой песни, не помню кто вы, но сейчас она нужна в этом мире. Пусть она станет гимном Тихоокеанской эскадры. Им ещё тащить и тащить на себе все тяготы этой войны», – промелькнуло в мыслях.

Нелегкой походкой матросской

Иду я навстречу врагам,

А после с победой геройской

К скалистым вернусь берегам.

Хоть волны и стонут, и плачут,

И плещут на борт корабля,

Но встретит героев-артурцев с поклоном

Российская наша земля![14]

Я закончил песню, и в кабинете наступила тишина.

– Дал же Бог вам талант, Тимофей Васильевич, – растроганно произнёс Вогак, смахнув слезы в уголках глаз.

– «Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня». Будто бы про меня, – произнёс Панфёров, часто моргая заблестевшими глазами.

– Вы уже считаете Порт-Артур своей землёй? – вопрос Клейста вернул меня на грешную землю.

Я посмотрел в трезвые глаза фрегаттен-капитана и задумался, что же ответить, но тут мичман Селезнёв с каким-то юношеским максимализмом и задором произнёс:

– Как сказал император Николай Первый: «Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен!» Эта фраза выбита на памятнике адмиралу Невельскому во Владивостоке.

Барон вежливо улыбнулся, а я бросил быстрый взгляд на Вогака. Тот на мгновение закрыл глаза, как бы призывая к спокойствию.

Слава богу, в этот момент за стеной кабинета шум общего зала ресторана значительно усилился и перерос в гвалт.

– Что-то случилось?! – несколько обеспокоенно произнёс барон Клейст.

– Насколько я услышал и смог разобрать, в Бомбее потоплены английские корабли… – Вогак прислушался, но ор стоял такой, что разобрать отдельные слова не получалось. – Тимофей Васильевич, вы же говорите по-китайски, не узнаете, что же произошло?!

Я, утвердительно кивнув, вышел из кабинета и вскоре вернулся назад со срочным вечерним выпуском местной газеты. Оказывается, продавец газет как-то просочился в зал ресторана, надеясь на более состоятельную публику, и начал громко рекламировать последнюю газетную новость, а она была действительно сногсшибательной, поэтому и реакция посетителей была столь бурной.

– Ваше превосходительство, извините, но с чтением китайских газет у меня проблемы, не так уж и хорошо я знаю их письменность. Как бы не переврать новость, – произнёс я, передавая газету Вогаку.

– Так, посмотрим, что здесь у нас, – генерал развернул газету, быстро пробежал колонки иероглифов и помотал головой. – Однако, господа, вот это новость!

Все присутствующие за столом замерли, ожидая продолжения.

– В порту Бомбея состоялась передача шести английских броненосцев типа «Канопус» и четырех броненосных крейсеров типа «Дрейк» Японской империи. Вчера вечером над английскими кораблями взвились флаги Страны восходящего солнца, а ночью они были атакованы на рейде небольшими миноносками, принадлежность которых к какому-то государству не установлена, но предположительно это были русские. Больше просто некому, – генерал усмехнулся. – Отличный аргумент для газеты!

– А какие результаты атаки?! – перебил генерала мичман Селезнёв и тут же, смутившись, покраснел. – Извините, ваше превосходительство!

– Да бог с вами, Семён Владимирович. А результаты просто потрясающие, господа. Британский или Японский флот потерял три броненосца типа «Канопус» и три броненосных крейсера типа «Дрейк». – Вогак замолчал, а потом с улыбкой продолжил: – Семён Владимирович, руку менять не будем. Разлейте-ка нам по бокалам коньяка. Такую новость надо отметить!

Несколько пришибленные озвученной информацией, все присутствующие за столом молча смотрели на то, как раскрасневшийся мичман наполняет бокалы.

– Ваше превосходительство, а потери среди миноносок есть? – нарушил я молчание.

Генерал вновь заскользил глазами по столбцам текста, и постепенно довольная улыбка исчезла с его лица.

– Пишут, что две миноноски потоплены, а одна была повреждена, но сумела вырваться с рейда, – тихо произнёс Вогак.

– Это, как и в Мозампо, вновь отличились ваши новейшие быстроходные торпедные катера, ваше превосходительство? – задал вопрос фрегаттен-капитан.

«Ни хрена себе, насколько этот барон Клейст в курсе про нашу торпедоносную вундервафлю. Термин „торпедные катера“ используется в довольно-таки узком кругу. Течёт где-то, течёт! Официально – это малый миноносец проекта „Барракуда“. Название такое было выбрано из-за того, что обычно барракуды подстерегают свою жертву в засаде, но довольно часто небольшими группами они нападают на косяки рыб, атакуя их на большой скорости, на ходу отхватывая куски плоти мощными челюстями. Символично так назвал… – Я мысленно покачал головой. – Надо будет Лаврова и Едрихина напрячь. Откуда-то информация по „Барракудам“ к германцам ушла! Вернее всего, из Порт-Артура».

– Господин барон, в газете написано, что английские, точнее, уже японские корабли в порту Бомбея атаковали малые миноноски неизвестного государства, – Вогак обаятельно улыбнулся. – Насколько мне известно, в Порт-Артуре есть несколько малых миноносцев, но они предназначены для охраны береговой зоны и неспособны уходить далеко в море. Я не ошибаюсь, Константин Александрович?!

Этот полувопрос-полуутверждение был задан капитану второго ранга Панфёрову.

– Насколько я знаю, наши «Барракуды» имеют дальность хода не больше четырёхсот миль, да и волну держат слабо. Как они могли оказаться в порту Бомбея, даже представить себе не могу, – как можно честнее произнёс командир «Буракова».

Фрегаттен-капитан понимающе улыбнулся, а потом поднялся с бокалом в руке и произнёс:

– Выпьем за очередную победу русского флота! Хорошо, что у Германии есть такой союзник! Прозит!

* * *

– Приказываю к боевой операции приступить! – Кононов осмотрел стоящую перед ним в кают-компании восьмёрку боевых пловцов, которые должны были отправиться на задание. – Храни вас Господь, господа! Удачи вам всем!

– Служу Престолу и Отечеству! – дружно рявкнули офицеры и кондуктора.

На этом уже сложившаяся традиция последнего инструктажа и начала боевой операции завершилась, и боевые пловцы через сокрытый в полу люк начали спускаться из кают-компании в трюм. Для этого было необходимо, нажав небольшой рычаг, запустить механизм, отодвигающий в сторону роскошный буфет с посудой и напитками, за которым скрывался лаз и проходы к двум шлюзовым камерам.

Кононов, проводив бойцов и вернув буфет на место, по привычке повернулся к красному углу, где на российских кораблях располагался иконостас, мысленно чертыхнулся и помотал головой.

На «Олимпии» – судне Национального географического общества САСШ – православного углового иконостаса не могло быть по определению. Весь экипаж был проинструктирован, что при посторонних креститься надо слева направо, и в кают-компании теперь висело на стене только распятие.

«Олимпия», бывший «Марсель», прибыла в порт Бомбей ещё три дня назад и встала на внешнем рейде. Цель визита для местной таможни – закупка продуктов, ремонтные работы и отдых экипажа после длительного перехода.

«Рион» с шестью торпедными катерами на борту – всё-таки рискнули взять их по максимуму – дрейфовал в Аравийском море милях в пятидесяти от бухты Бомбей, ожидая приказа с «Олимпии».

При вылазке в город небольшой группой офицеров, прекрасно говорящих по-английски, установили, что два парохода со сменными японскими экипажами на английские броненосцы уже в порту, а прибытие английских кораблей ожидается со дня на день.

Какой же шок испытала вся команда «Олимпии», когда в бомбейскую бухту на следующий день вошли шесть английских броненосцев типа «Канопус» и четыре броненосных крейсера типа «Дрейк».

– Откуда их столько, Антон Алексеевич? – тихо спросил Кононова командир шхуны Палецкий.

– Сам не ожидал. По предварительным данным должны были прийти два броненосца типа «Маджестик», а тут их… – командир корабля и командир боевых пловцов стояли на полубаке шхуны и, рассматривая в бинокли постановку на якоря английских боевых кораблей, тихо обсуждали сложившуюся обстановку.

А она была отнюдь не радостной. С таким количеством противника встретиться не предполагал никто. По своей мощи пришедшая эскадра лишь чуть-чуть уступала нашей Тихоокеанской, включая все её оставшиеся на плаву корабли и в Порт-Артуре, и во Владивостоке.

– Что будем делать, господа? – задал вопрос Кононов, собрав вечером в кают-компании боевых пловцов. – Кораблей противника слишком много.

В помещении наступила тишина. Офицеры и кондуктора молча переглядывались между собой.

– Я думаю, надо подождать. Атаковать броненосцы и крейсера, когда они под английским флагом, – это открытое объявление войны Британии, – задумчиво произнёс Ризнич. – Мы же планировали, что англичане передадут два броненосца японцам и только после этого минировать их. Отряд торпедных катеров капитана второго ранга Колчака был нужен только для прикрытия наших действий. Здесь же пока не ясно, что англичане предпримут. Если они корабли передадут Японии вместе с экипажами-добровольцами и на них поднимут флаги Страны восходящего солнца, то надо атаковать в любом случае, иначе нашим будет тяжело воевать с такой армадой.

– Кто ещё выскажется? – задал вопрос Анатолий Алексеевич, когда его заместитель умолк, а желающих продолжить дискуссию больше не нашлось.

– Я согласен с Иваном Ивановичем, – произнёс кап-два Завойко.

– Я также согласен, – поддержал друга Миронов.

Остальные офицеры и кондуктора молча кивнули.

– Что же, господа, тогда ждём и изучаем, как англичане организуют боевое дежурство. Минировать будем только те корабли, над которыми поднимется флаг Японской империи, – подвёл итоги совещания Кононов.

Эти воспоминания пронеслись в голове командира боевых пловцов, пока он поднимался на палубу шхуны.

Англичане передали сегодня все корабли Японской империи. Пять часов назад под торжественные марши, раздающиеся с флагманского броненосца «Вендженс», на всех английских броненосцах и крейсерах «Юнион Джек» был спущен, а его заменил флаг Японии.

До этого с берега на корабли были доставлены небольшие группы японских моряков. Видимо, два неполных экипажа, которые должны были довести до Японии два «Маджестика», поделили на десять кораблей. Но английские моряки на берег не сошли, все остались на борту.

Мало того, на флагмане остался развеваться штандарт главнокомандующего британского Средиземноморского флота адмирала Джона Арбетнота Фишера, знаменитого Джеки. Видимо, не удержался 1-й барон Фишер оф Кильверстоун, чтобы не попробовать свои силы в настоящем бою и утереть нос морским лордам, доказав, что главным условием победы в войне является полное уничтожение неприятельского флота в генеральном сражении линейных кораблей.

Поэтому броненосец «Вендженс» был выбран первой целью для минирования. Как инструктировал полковник Аленин-Зейский, флагман является приоритетной целью. На нём кроме командующего эскадрой находится его штаб из флагманских офицеров, и они составляют, можно сказать, «мозги и нервную систему» вражеского подразделения. Уничтожь их, и тело не будет знать, что делать.

С учётом расстановки англо-японских кораблей на рейде ещё целями для «Посейдонов» были выбраны броненосцы «Глори» и «Канопус», плюс броненосный крейсер «Гуд Хоуп».

Колчаку ушла шифротелеграмма с приказом только обозначить атаку торпедными катерами, появившись на рейде, так как противоминное дежурство англичане несли исправно и в дневное, и в ночное время. Поэтому реальная атака была бы просто самоубийственной против такого количества вражеской артиллерии.

Адмирал Фишер был действительно грамотным флотоводцем. Со слов Ермака, Кононов знал, что именно Джеки продавил строительство подводных лодок в Англии. Именно он разрабатывал меры противодействия атакам как надводным, так и подводным миноносцам. Поэтому расстановка кораблей на рейде позволяла англичанам вести огонь, прикрывая друг друга.

Кононов поднялся на полубак, посмотрел на небо, где висела россыпь звёзд, и перевёл взгляд на «Вендженс», который ушли минировать Ризнич и Белов.

* * *

«Да, ночное минирование – та ещё нервотрёпка. Темнота чуть ли не полная. Всё, на что ты можешь надеяться под водой на глубине в десять саженей – это приборы „Посейдона“ с фосфорной подсветкой. Идёшь по азимуту и отсчитываешь про себя время, прикидывая, сколько осталось до цели. Да ещё и силу течений надо учитывать. Лишь бы в противоминную сеть не влететь», – такие мысли крутились в голове кап-два Ризнича, когда он, изменив положение рулей, направил минодоставщик поближе к поверхности.

Через минуту Иван Иванович почувствовал, как его по баллону ребризера два раза стукнул напарник, сигнализируя «Стоп».

Ризнич тут же выключил двигатель минодоставщика. Чувству опасности Белова, или чуйке, цитируя Аленина-Зейского, Ризнич доверял полностью. Уже не раз и не два кап-два был обязан жизнью кондуктору.

Каково же было удивление Иван Ивановича, когда, почти потеряв скорость, нос «Посейдона» упёрся в противоминную сеть. Каким образом Кирилл смог почувствовать её приближение, Ризнич не мог себе объяснить абсолютно никак. Это было чем-то сверхъестественным. По его-то расчётам до цели оставалась ещё минута хода, и он собирался выключить двигатель через сорок секунд.

Медленная продувка балластной системы – и минодоставщик застыл в воде с нулевой плавучестью. Белов отсоединился от баллона с кислородом доставщика, перешёл на ребризер, надел ласты и направился к сети со специальными ножницами по металлу.

При планировании этой операции было учтено, что англичане используют усовершенствованные противоминные сети фирмы Bullvant, которые выставлялись всего лишь в пяти метрах от борта корабля в отличие от десяти-двенадцати, как это было раньше, поэтому было решено защиту прорезать. Слишком высока вероятность в полной темноте запутаться «Посейдоном» в этих сетях при подныривании. Тем более, как было известно из разведданных, на этих сетях использовали оцинкованный провод диаметром всего 1,8 миллиметра. Для спецножниц – это как бумага.

Отверстие прорезано, и началось мучение по установке трех мин практически в полной темноте, буквально на ощупь. Наконец-то эта адская работа закончена, развернув минодоставщик от сети, отцепив ласты, Ризнич и Белов взобрались на свою железную рыбину.

Иван Иванович отрегулировал плавучесть «Посейдона» и запустил двигатель. Потихоньку расстояние между боевыми пловцами и заминированным английским, или теперь уже японским, флагманом начало увеличиваться.

«Уже второй британский флагман минирую. Интересно, когда-нибудь я смогу об этом рассказать?» – успел довольно подумать Ризнич, когда за спиной вспыхнул огненный шар, и взрывная волна, гоня перед собой обрывки противоминной сети, догнала небольшой подводный доставщик, исковеркала его вместе с телами людей и помчалась дальше.

* * *

Когда рядом с кормой англо-японского флагмана раздался взрыв, Кононов несколько секунд простоял в каком-то столбняке, из которого его вывели корабельные ревуны боевых кораблей. На английской эскадре сыграли тревогу, по морской поверхности забегали лучи прожекторов, то и дело выхватывая из темноты силуэты судов. Через какое-то время лучи двух прожекторов скрестились на корме «Вендженса», которая значительно провалилась в воду.

– Что это было, Анатолий Алексеевич? – спросил Кононова командир шхуны Палецкий, когда тот решительным шагом зашёл в рубку, освещённую дежурным светильником в виде «летучей мыши».

Командир боевых пловцов достал часы, откинул крышку, рассмотрел циферблат, поднеся его к лампе. Положив часы в карман, задумался, а потом произнёс:

– Вернее всего, Антон Сергевич, неправильно сработал часовой механизм взрывателя одной из мин. По времени заряды должны взорваться через два часа пятьдесят минут. А тут рвануло через десять минут после установки взрывателя. Какая-то неисправность.

– А Ризнич и Белов?

Кононов снял панаму и перекрестился.

– Будем надеяться на лучшее. Пойду пловцов встречать, надеюсь, что все уцелели.

– А как же атака отряда Колчака?

– До неё ещё почти три часа. Подождём, посмотрим, что на рейде твориться будет. В атаку им соваться точно нельзя. Только мелькнуть, выпустить торпеды и исчезнуть. А дальше пускай гадают, кто и как потопил, почему противоминные сети не сработали!

* * *

Командир «Риона» капитан второго ранга Троян смотрел, как в предрассветных сумерках к кораблю на малом ходу подходит чудом державшийся на воде торпедный катер лейтенанта Вердеревского. На поверхности он оставался, наверное, только потому, что был сделан из дерева. Будь из железа, давно бы пошёл ко дну.

Десять минут назад на палубу подняли третий из вернувшихся относительно целыми катеров. Ждали только Вердеревского, надеясь, что он сможет дойти. Попытка найти в темноте, после того как его «Барракуда» вырвалась с рейда, не увенчалась успехом. Только короткие шифрограммы в одно слово «иду» говорили, что Роман Николаевич и его экипаж жив и следует к кораблю-матке.

А вот две «Барракуды» – лейтенанта барона Косинского и лейтенанта Бек-Джевагирова – уже никогда назад не вернутся. Их могилой стали воды бухты Бомбей. Особенно обидно, что на катере Косинского в этот рейд ушёл капитан второго ранга Колчак, чтобы на месте сориентироваться, как действовать.

Преждевременный взрыв одной из мин, да ещё под флагманом, ставил под угрозу раскрытия действия боевых пловцов, и их надо было прикрыть. Такое эффективное оружие должно появиться у наших противников как можно позже.

Вот и устроил Александр Васильевич самоубийственную атаку двумя волнами по три катера на два ближайших к выходу из бухты англо-японских броненосных крейсера. Из первой волны две «Барракуды» погибли, но прорвали торпедами противоминные сети, а вторая волна катеров выпустила по две торпеды с предельной дистанции, но и тех, что попали, хватило, чтобы пустить на дно «Левиафана» и «Дрейка». А остальные мины пловцов сработали надёжно и утопили броненосцы «Вендженс», «Глори» и «Канопус», плюс броненосный крейсер «Гуд Хоуп».

«Невероятная победа, но почему так на душе тошно», – подумал Троян, подходя к шторм-трапу, по которому на «Рион» уже поднимался экипаж последней уцелевшей «Барракуды».

Глава 2. Дипломатия

– Господа, вас не мучает дежавю? – Сидевший в кресле Георг V посмотрел на застывшего первого лорда Адмиралтейства графа Селборна, а потом перевёл взгляд на первого морского лорда адмирала Керра, стоявшего перед ним навытяжку. – Кто будет докладывать о событиях в Бомбее?

– Позвольте мне, ваше королевское величество, – адмирал Керр склонил голову.

– Рассказывайте, лорд, – произнёс король, не предложив собеседникам сесть, что выдавало его сильнейшее раздражение.

– Вчера в бухте Бомбей совершилась официальная передача эскадры из шести броненосцев типа «Канопус» и четырёх броненосных крейсеров типа «Дрейк» Японской империи. Старшим от японцев выступил член их Тайного совета адмирал граф Кабаяма. Сегодня ночью в час десять по Бомбейскому времени случился подрыв кормовой части флагмана «Вендженс». По докладу в Адмиралтейство адмирала Фишера, который не покинул корабль и руководил его спасением, наиболее вероятным является атака подводной лодки противника, которая смогла зайти с кормы, не прикрытой противоминными сетями. По эскадре была объявлена боевая тревога. До четырёх ноль-ноль всё было спокойно, но потом последовали необъяснимые подрывы броненосцев «Вендженс», «Глори», «Канопус», броненосного крейсера «Гуд Хоуп» и атака русских миноносок на крейсера «Левиафан» и «Дрейк». Все шесть кораблей потоплены. Адмирал Фишер погиб. Также, по предварительным данным, погибло около трёхсот офицеров и четыре с половиной тысячи нижних чинов… – Керр сделал паузу, прервав свой монотонный доклад.

– Что значит необъяснимые подрывы, адмирал? – задал вопрос король.

– По пришедшему докладу, все четыре корабля получили повреждения корпуса тремя внешними взрывами, без предварительного разрушения противоминных сетей. Также никто не видел, чтобы эти корабли атаковали миноносцы, как это было с двумя нашими крейсерами, которые стояли ближе всего к выходу с рейда. Во время атаки на эти корабли русские потеряли три из шести быстроходных миноносок. При этом они нападали двумя волнами. Первые три миноносца пробили сети, вторая тройка уже атаковала сами крейсера. А вот на первых четырёх кораблях такого нападения не наблюдалось, ваше королевское величество, – адмирал почтительно склонил голову.

– И какие выводы, лорд? – тон, которым был задан вопрос, просто сочился сарказмом.

– Их пока нет, ваше королевское величество. В Адмиралтействе не знают, как объяснить потери японцев под Мозампо и подрывы наших кораблей в бухте Бомбея. То, что это сделали не русские быстроходные миноноски, можно говорить уверенно. Но тогда кто и как?! Пока ответа на это нет! Подводные миноносцы?! Не знаю! – последние фразы Керр произнёс, как выплюнул, что выражало его сильнейшее недовольство и взволнованность.

Те, кто хорошо знал адмирала, мог бы сказать, что первый морской лорд и начальник Военно-морского штаба адмирал флота лорд Керр находится в состоянии контролируемой ярости.

– Итак, мы потеряли четыре броненосца и три броненосных крейсера, не начав боевых действий. А первый морской лорд и первый лорд Адмиралтейства не могут объяснить, как это произошло!

– Три броненосца, ваше королевское величество, – тихим голосом перебил короля граф Селборн.

– Сэр Уильям, вы, видимо, забыли, что два года назад также от непонятных внешних взрывов у Мариехамны затонули броненосцы «Формидебл» и «Глори». Последний мы смогли поднять и отремонтировать, в отличие от флагмана Хоум Флита. Только недолго «Глори» походил по волнам, снова его подорвали, и он затонул. А на этот раз сколько кораблей мы сможем поднять и отремонтировать? – король обвёл жестким взглядом собеседников.

– Пока я не могу ответить на этот вопрос, ваше королевское величество. В самом порту Бомбея глубины небольшие, но корабли стояли на внешнем рейде. На обследование затонувших кораблей уйдёт какое-то время, и необходимо решить, кто этим будет заниматься. В настоящий момент в Бомбее есть только водолазы на оставшихся целыми боевых кораблях, переданных Японии, – бесстрастно произнёс Керр.

– Сколько времени займут эти работы? – поинтересовался Георг V.

– Не меньше двух недель, ваше королевское величество.

– Это слишком долго. Без наших кораблей русские могут за месяц закончить войну на море. Насколько мне известно, в Порт-Артур скоро прибудет адмирал Макаров, а тот является сторонником активных боевых действий. Тем более русские имеют значительный перевес в броненосцах, а их Владивостокский отряд крейсеров вновь готовится выйти к берегам Японии. Наши три броненосца и крейсер нужны императору Муцухито, можно сказать, как воздух, – король сделал паузу. – Кстати, адмирал Кабаяма жив?

– Да, ваше королевское величество, он находился на «Альбионе», который атаке русских не подвергся, – ответил Керр.

– Тогда передайте ему и старшему из наших оставшихся в живых офицеров, чтобы остатки эскадры шли в Японию. В Бомбей отправьте команду водолазов на двух-трёх легких крейсерах типа «Пелорус»… – Георг V замолчал.

– Слушаюсь, ваше королевское величество, – адмирал Керр склонил голову.

– И ещё, лорд Уолтер, делайте что хотите, но я должен знать, каким образом русские топят мои броненосцы и крейсера. Пока вы этого не выясните, я не могу отправить новые корабли в Тихий океан. Да и в Средиземном море и на Балтике наши бравые моряки будут чувствовать себя беззащитными перед неизвестной опасностью. Мне известны слухи, которые ходят на моём флоте из-за покойного старины Хэнка, который перед смертью заявил, что «Формидебл» потопил морской дьявол. Так что, адмирал, найдите мне этого дьявола!

Керр вновь молча склонил голову.

– Вас это, граф, также касается! – король, повысив голос, посмотрел на первого лорда Адмиралтейства.

Граф Селборн повторил жест адмирала, уставившись в пол.

– И ещё, подумайте, как подать в газеты атаку русскими наших, точнее, японских кораблей в нейтральном порту. Привлеките для этого специалистов из МИДа. Пускай и люди маркиза Лансдауна[15] поработают… – Дождавшись, когда два лорда вновь склонят головы, король продолжил: – С этим вопросом закончили. Какие ещё новости есть?

– Есть, ваше королевское величество, и они также нерадостные, – произнёс 2-й граф Селборн. – Русские крейсера-пароходы «Петербург» и «Херсон», имея документы на груз угля, провизии и артиллерии для Владивостока, миновали под флагом Добровольного флота турецкие проливы и Суэцкий канал, а войдя в Красное море, установили орудия и, подняв военно-морской флаг, приступили к рейдерству. Как сообщили из нашей миссии в Асмэра, эти русские крейсера сейчас стоят в итальянском порту Массауа с тремя захваченными с военной контрабандой грузовыми пароходами. Два из них принадлежат нашим акционерам.

– Проклятье! – Георг V с раздражением ударил кулаком по колену. – Только этого не хватало. Они что, решили перекрыть Красное море для грузов в Японию?! Это же катастрофа! Сколько там таких рейдеров русских?

– Пока два. Но месяц назад через Суэц прошёл «Смоленск» из этой же серии крейсеров-пароходов. И по коносаменту на его борту находились шесть паровых катеров, по описанию похожих на эти дьявольски быстроходные миноноски, – ответил вместо графа адмирал Керр.

– Надеюсь, на «Петербурге» и «Херсоне» этих миноносок не было? – От ставшего красным, как буряк, лица короля можно было прикуривать.

– Выясняем, ваше королевское величество. По предварительным сведениям – не было, – ответил сэр Уильям.

– Граф, как скоро эта информация дойдёт до Лондонской биржи?

– Думаю, она уже дошла, – осторожно ответил Селборн.

Георг V задумался. Два лорда стояли перед ним, не смея прервать затянувшееся молчание.

– Почему русские корабли с добычей стоят в итальянском порту? – наконец-то произнёс король, ни к кому не обращаясь.

– Ваше королевское величество, русские заключили с германцами оборонительный союз, а у кайзера союз с Австро-Венгрией и Итальянским королевством. После того как был ратифицирован Гогландский русско-германский союз, Виктор Эммануил Третий отказался буквально на последнем этапе переговоров подписать соглашение с Францией о соблюдении Италией нейтралитета в случае нападения на республику Германского рейха, – закончив фразу, граф замолчал.

Георг вновь задумался. Секунд через десять он встал с кресла, взяв со стола колокольчик, позвонил. Буквально моментально открылась дверь в кабинет, и на пороге возник личный секретарь короля.

– Сэр Джон, позовите в кабинет маркиза Лансдауна, он должен дожидаться аудиенции.

Когда за секретарём закрылась дверь, король повернулся к своим собеседникам.

– Садитесь, господа, нам предстоит долгий разговор. Надо решить, что делать в сложившейся ситуации. Мне бы очень не хотелось оказаться лицом к лицу с такой проблемой, как Тройственный союз с присоединившейся к нему Российской империей.

* * *

Адмирал Того стоял на ходовом мостике броненосного крейсера «Якумо», и мысли его летали далеко. Две новости, пришедшие в депешах сегодня, заставляли его с большим трудом удерживать маску спокойствия и безразличия на лице.

В среде японских моряков адмирал получил неформальное имя «Спящий огонь». Командующий Объединённым флотом Японской империи как никто иной умел держать себя в руках, но все офицеры, близко знавшие Хэйхатиро, были уверены в огне воинской страсти, кипящем в его груди.

Именно он сейчас и бурлил в душе адмирала, получившего утром телеграмму о разгроме англо-японской эскадры в бухте Бомбея. Япония и он лично потеряли три броненосца и три броненосных крейсера, над которыми флаг Страны восходящего солнца развевался меньше суток. А он так надеялся на эти корабли, которые должны были восстановить его честь и честь империи.

Разгром под Мозампо и Чемульпо отрядов Объединённого флота, бой главных сил в Жёлтом море, результат которого можно было бы назвать ничьей, потеря инициативы и невозможность в сложившейся ситуации осуществить переброску основных войск в Корею заставили Того написать письмо императору с просьбой разрешить ему, как командующему проигравшего флота, совершить сэпукку.

Хэйхатиро хотел уйти из жизни с честью, как это сделал контр-адмирал Катаока Ситиро. Его предсмертное стихотворение – дзисэй – разошлось по Объединённому флоту, и многие офицеры и нижние чины часто повторяли его, наслаждаясь краткостью, красотой и гармонией.

«Замираю от блеска стали! Мой покой – покой океана в ожидании волн», – всплыли в мыслях адмирала строки дзисэй Ситиро-куна.

Божественный Муцухито в телеграмме, которая пришла сегодня в обед, запретил делать Того харакири, пока император не умрёт, а адмирал уже и своё дзисэй придумал:

И победитель, и побеждённый

В игралище этого мира –

Не больше, чем капля росы,

Не дольше проблеска молнии.

Адмиралу вспомнилось, как в семнадцать лет он стал свидетелем обстрела порта Симоносеки с кораблей объединённой англо-американо-французской эскадры. Именно тогда молодой Хэйхатиро увидел, как утверждается право сильного, и понял, что тот, кто силен на море, становится сильным и на земле.

Поэтому нет ничего удивительного, что в двадцать лет он поступил на службу в морскую контору, открытую на острове Кюсю кланом Сацума. А еще через два года, в 1869 году, став к этому времени уже моряком, он принял участие в бою с мятежным кораблем клана Токугава на корабле «Касуга».

Удерживая на лице безмятежную маску, адмирал с улыбкой внутри вспомнил, как он волновался, сдавая экзамены в 1871 году в Токийское морское училище, и с гордостью, что его и ещё одиннадцать лучших в учёбе через два года отправили в Англию, где он провёл целых семь лет.

Он учился в Кембридже, изучая математику, морское дело в Портсмуте и Гринвиче, прошел отличную морскую практику во время кругосветного плавания на корабле «Хэмпшир», наблюдал за постройкой броненосца «Фусо» на верфи в Гринвиче. На родину в 1879 году он вернулся на борту новенького корабля «Хиэй».

А дальше, после такой учебы, начался быстрый карьерный рост. Уже в 1880 году Того получает звание капитан-лейтенанта, через семь лет он капитан 1-го ранга. Накануне японо-китайской войны Хэйхатиро стал командиром крейсера «Нанива», одного из самых новых кораблей японского флота. Именно командуя этим кораблем, Того стал известен не только в Японии, но и по всему миру, сделав первый выстрел во время японо-китайской войны по китайскому крейсеру «Цзиюань» и потопив британский пароход «Коушинг», зафрахтованный китайским правительством для перевозки войск в Корею.

Затем Того отличился в известном сражении при реке Ялу, где «летучая эскадра» Цубои, включая и «Нанива», уже в самом начале боя смогла охватить правый фланг китайского флота и вынудить китайские крейсера «Янвей» и «Чаоюн» выброситься на берег.

После этого боя китайский флот уже больше не дерзал выходить в море и оставался в Вейхайвее, который японцы сначала блокировали, а затем осадили. Крейсер «Нанива» активно участвовал во всех этих действиях против китайцев, так что по окончании войны Того получил свое первое адмиральское звание.

В 1896 году он был назначен начальником высшей военно-морской школы, а два года спустя произведен в чин вице-адмирала. Год назад Хэйхатиро стал командующим Объединённого флота Японской империи, и ему Божественным Муцухито была поставлена задача – выиграть у русских войну на море.

Вместо этого Того практически проиграл её. Если в поражении в сражениях при Мозампо и Чемульпо можно было бы обвинить адмиралов Катаоку и Камимуру, то главную битву в Жёлтом море проиграл он. А как тогда всё в начале сражения складывалось удачно.

Его эскадра, состоящая из новейших броненосцев и броненосных кораблей, пересеклась с русской эскадрой под командованием адмирала Скрыдлова. Русских было больше, но они значительно проигрывали в скорости, и Того рискнул. Завернув петлю, Хэйхатиро направил свою линию кораблей так, чтобы поставить «палочку на Т» над колонной русских кораблей, перед этим, подражая своему кумиру адмиралу Нельсону, поднял над «Микасой» сигнальные флаги: «Судьба Империи зависит от этого сражения. Пусть каждый исполнит свой долг!»

Говорят, что Горацио перед Трафальгарской битвой приказал поднять сигнал: «Англия надеется, что каждый исполнит свой долг!» Пишут, будто английские офицеры обиделись и передали Нельсону, что сумеют умереть за свою страну без напоминаний.

Того изменил сигнал с учётом японского менталитета и этим настолько воодушевил команды кораблей, что комендоры развили предельную для своих орудий скорострельность и буквально засыпали русские корабли своими снарядами.

Поднимая дух своих воинов, он в парадном мундире и при родовом мече провел весь бой не в бронированной рубке, а на верхнем мостике броненосца «Микаса». Осколками разорвавшегося под мостиком 305-миллиметрового снаряда было ранено и убито семнадцать человек, но ни один из вестников смерти адмирала не задел.

Однако одного воодушевления и силы духа оказалось мало. Адмирал Скрыдлов переиграл Того. Он сломал линию своих кораблей и направил новейшие броненосцы и крейсера отдельной колонной, которая разрезала петлю, после чего там началась «собачья свалка», которую русские выиграли. Видимо, не один Хэйхатиро изучал действия Нельсона в Трафальгарской битве.

Так после трёх морских битв Япония осталась практически без флота. Если бы не контр-адмирала Витгефт, который, приняв у раненого Скрыдлова командование над русской эскадрой, запер все корабли в Порт-Артуре, а не пришёл добивать остатки японских кораблей в Сасебо, то, возможно, война бы уже закончилась.

Эта ошибка русского адмирала позволила Того, собравшему чуть ли не все истребители и миноносцы, способные дойти до Порт-Артура, а также пароходы-брандеры, с помощью пары из них запереть выход с внутреннего рейда Артура. А прорвавшиеся в порт три миноносца окончательно потопили «Петропавловск» и сильно повредили броненосец «Полтава».

Та безумная атака позволила заблокировать русские броненосные корабли на внутреннем рейде, и вот уже две недели славные воины Страны восходящего солнца развивают полученный успех, пытаясь перехватить инициативу.

На острове Нань-сань-шань-дао в бухте Да-лянь-вань, недалеко от русского города Дальнего, создали временную базу для истребителей и миноносцев, где они могут заправиться, пополнить запас мин, продовольствия, сделать небольшой ремонт. Благодаря этому удаётся чуть ли не каждую ночь заваливать внешний рейд Порт-Артура минами, практически не теряя при этом корабли.

На рейде Мозампо за это время начали ремонт «Мацусимы» и «Акицусимы». Если всё сложится удачно, то в ближайшее время можно будет перетащить эти корабли до военно-морской базы в Такесики и там продолжить восстановление двух бронепалубных крейсеров.

Если же Великая Аматэрасу будет благосклонной, то и от Чемульпо можно будет перевести в Такесики или в Сасебо броненосный крейсер «Асама» и крейсера второго ранга «Такачихо» с «Акаси», которые удалось уже поставить на понтоны, начиная подготовку для морского перехода.

Того победно усмехнулся про себя. Да, он написал письмо с просьбой совершить сэпукку и сделал бы его с радостью. Тем не менее, чтобы восстановить свою честь, им было много сделано после боя в Жёлтом море. Возможно, это и не позволило политическим противникам сместить его с занимаемой должности, а император не дал разрешение на харакири.

Жалко того, что случилось в бухте Бомбея. Потеря трёх броненосцев и трёх броненосных крейсеров – это потеря победы, которая уже, можно сказать, была в руках. Такого количества кораблей, которые Британия передала Японии, да ещё вместе с экипажами, не ожидал никто.

Император и правительство Японии не могли поверить в эту новость, когда посол из Англии прислал шифрованную телеграмму. До этого смогли договориться только о четырёх броненосцах типа «Маджестик» без экипажей, и то в два этапа. Под это американцы дали ещё денег в кредит. И тут такой подарок судьбы, особенно после отчаяния поражений и потери боеспособного флота.

Император Муцухито и правительство пошли на закупку десяти кораблей, буквально выскребая все финансовые запасы и попадая в ещё большую зависимость перед Великобританией и САСШ.

«Ничего, главное выиграть войну, получить под свой протекторат Корею. А получив контрибуцию с Российской империи, и с кредиторами расплатимся», – подумал Того, глядя на то, как в устье Ялу втягиваются транспорты с пехотой и артиллерией Шестой Кумамотской дивизии, направляясь к небольшому городку Ыйджу.

* * *

– Устал, дорогой?! – императрица Елена Филипповна, подойдя к сидящему за письменным столом мужу, зашла ему за спину и, положив ладони на голову императора, начала её легко поглаживать пальцами.

Николай, взяв в руку левую ладонь жены, припал к ней губами.

– Ты сегодня задержался. Дети не дождались, заснули. Много работы? – спросила императрица, продолжая одной рукой гладить голову мужа.

– Кучу бумаг на подпись принесли. Проект от Столыпина и Струве по земельному вопросу. Фредерикс – отчёт за полугодие по удельным округам. От Куропаткина папку доставили. Наш военный министр, с учётом успехов на море, уже разработал операцию по высадке наших войск в Японию, – император показал на приличную стопку бумаг и папок с правой стороны от себя. – Это только важная часть сегодняшней вечерней почты, не считая всякой ерунды, которая, оказывается, должна обязательно быть рассмотрена мною.

Николай, закончив говорить, вновь припал губами к руке супруги.

– Ты даже не представляешь, как мне в этом бумажном бедламе, возникшем с начала войны с Японией, не хватает Ермака. Нет, его аналитики продолжают работать, как работали. Мои секретари и кабинет также выполняют свои обязанности. Но вот подачи документов в той системе, когда проблемы рассматриваются и решаются последовательно, не заставляя метаться из стороны в сторону, такого, к сожалению, как он уехал, нет… – Николай тяжело вздохнул. – Я только при отъезде моего флигель-адъютанта Аленина-Зейского понял, как мне недостаёт его присутствия рядом.

– Так отзови его назад, тем более он и сына ещё практически не видел, то на службе сутками, то в отъезде на край земли, да и тесть его ранен. Боткин пока ещё не даёт гарантий на выздоровление. Аркадий Семёнович уже две недели между жизнью и смертью находится. Мария Аркадьевна и Нина Викторовна места себе не находят! – Елена Филипповна мягко освободила ладонь и уже обеими руками начала массировать пальцами макушку императора.

– Ох, Леночка, радость моя, я бы с удовольствием. Но секретную часть переговоров с Юань Шикаем не могу доверить никому, кроме Тимофея. Наш посланник в Пекине Лессар Павел Михайлович хороший дипломат, но плохой интриган. У него, как у максималиста, есть два цвета – белый и чёрный. Даже не представляю, как он смог в МИДе карьеру сделать. Генерал-майор Вогак – тот похитрее да поопытнее. Его надо было посланником ставить, но это ещё исправить можно, – Николай замолчал, задумавшись.

Императрица, воспользовавшись паузой, усилила массаж.

– Вот встретится Тимофей с этим Шикаем – и домой. Он мне здесь нужен. Хватит с него приключений.

Пальцы императрицы застыли.

– Это какие приключения, дорогой? Я чего-то не знаю?

– Да… – начал император, но супруга перебила его.

– Про так называемые приключения твоего адъютанта во Владивостоке, когда его чуть не убили японские шпионы, я уже слышала. Значит, что ещё произошло?! – спросила, словно вынесла судебное решение, императрица. – Говори, а не то…

Елена шутливо опустила ладони на шею мужа, который пытался развернуться на стуле, чтобы посмотреть в лицо супруге.

– Понимаешь, дорогая, самый быстрый миноносец «Лейтенант Бураков», на котором Аленин добирался вместе с генералом Вогаком из Порт-Артура до Тонгу, был вынужден вступить в бой с тремя японскими миноносцами. Один из них наши моряки потопили, но если бы не германский крейсер, который встал на защиту «Буракова», то тот, вернее всего, был бы потоплен. А Ермак никогда бы не сдался в плен врагу, – русский император перехватил руку жены и вновь её поцеловал. – А до этого на поезд, в котором они возвращались из Харбина, напали хунхузы. Константин Ипполитович был ранен. Это я про генерала Вогака.

– Да-а-а! Зная хорошо твоего бывшего телохранителя и начальника «ангелов смерти», я почему-то не удивлена такими приключениями Тимофея Васильевича. Отзывай его быстрее, пока он куда-нибудь ещё не попал, как кур в ощип. Я правильно эту поговорку произнесла? – последние слова императрица произнесла на ухо Николаю, после чего поцеловала мужа в щёку.

– Это тебя Мария Аркадьевна попросила поговорить о Тимофее Васильевиче? – довольно улыбаясь, поинтересовался император.

– Нет, Ники, просто мне самой как-то спокойней, когда он в Гатчине находится. После того покушения, когда погиб Михаил Хохлов, я до сих пор чувствую себя как-то…

Императрица замолчала и, крепко обняв мужа за плечи, прижалась к нему, словно ища защиту.

– Леночка, я сделаю всё, чтобы защитить тебя и детей, – Николай, разомкнув руки жены, встал и, развернувшись, нежно обнял супругу.

Та спрятала голову у него на груди и несколько раз всхлипнула.

– Если понадобится, я пошлю в Англию Ермака и его головорезов. Они от Букингемского дворца и Лондона камня на камне не оставят. Георг и так уже зашёл слишком далеко. Его передача десяти кораблей вместе с экипажами Японии вызвала в Европе нездоровый политический ажиотаж. Поэтому его обвинения через прессу о дикости русских, которые топят корабли противника в нейтральном и мирном порту, европейские государства оставили без внимания, не считая прикормленных британцами газет, да в САСШ истерию по этому поводу подняли в основном евреи во главе с Джейкобом Шиффом. Зато Ламсдорф прислал сообщения, что к нему на завтра на приём напросились послы Итальянского королевства и Австро-Венгрии, – успокаивающим тоном говорил император, поглаживая жену по спине. – Так что, глядишь, Тройственный союз превратится в Четверной союз, и тогда Британскому флоту не выстоять против объединённого флота четырёх государств.

– Насколько я понимаю, головорезы Ермака не только дворцы разрушать могут, но и корабли топить?! – Елена, оторвав голову от груди мужа, улыбнулась сквозь слёзы.

– У него очень разносторонне развитые головорезы, моя дорогая. Не знаю, как их и награждать буду из-за соблюдения секретности. Нельзя, чтобы такое оружие к противнику попало в этой войне. Нам надо выстоять! Если придётся – и в гордом одиночестве! Но! Надеюсь, союзники нас не покинут и не ударят в спину.

– Поэтому тебе так важны предварительные переговоры с этим заговорщиком в Китае? – Императрица отстранилась от мужа и вытерла глаза платком, как по волшебству появившимся в её руке.

– Из Китая союзник сейчас никакой, наоборот – один вред идёт от его населения, участвовавшего в восстании боксёров. Их банды до сих пор терроризируют КВЖД, нападая на поезда и повреждая пути. Императрица Цыси будто бы и забыла о нашем союзном договоре и, слава богу, не даёт повода Британии открыто вступить в войну на стороне Японии. А вот как поведёт себя Юань Шикай, когда захватит власть в империи, мне хотелось бы знать. И лучший человек для этой миссии – Ермак. Поэтому он там сейчас.

Глава 3. Переговоры

Я шёл за генералом Вогаком по зданию русской дипмиссии в Тяньцзине и наслаждался чувством чистоты души и тела.

Вчера, прибыв на поезде в город ближе к вечеру, мы направились к Константину Ипполитовичу, дом которого располагался на окраине улицы Московской в русской концессии города, занимавшей довольно обширное пространство по левой стороне реки Байхэ. На этом берегу реки она граничила с Итальянской и Бельгийской концессиями, а напротив, по другую сторону реки, располагались Японская, Французская, Британская и бывшая Германская.

Русская концессия была густо застроена в районе вокзала, далее же, вниз по реке Байхэ, строения становились редкими, и этот район принимал характер дачной местности. Здесь, на берегу реки, и стоял небольшой дом военного агента, выполненный в китайском стиле. Только вот во дворе имелась самая настоящая русская баня, топившаяся по-белому, и небольшой, под крышей, прудик-бассейн, в который можно было окунуться после парной.

В общем, я оторвался по полной. Последний раз такое удовольствие получал почти два месяца назад, когда заезжал в родную станицу. Но здесь всё было цивилизованнее, что ли, или изысканнее. Вогак только ополоснулся, после чего попал в заботливые руки местной домоправительницы – симпатичной китаянки лет двадцати, а я дальше парился один, пока не выдохся после четвёртого захода.

Потом был ужин, а утром я в чистой, отутюженной форме при всех орденах вместе с Константином Ипполитовичем посетил Русский парк, где была братская могила русских солдат, погибших при взятии Тяньцзиня, а также другие захоронения русских воинов и просто подданных Российской империи. Отметил про себя, что охрану парка надо усилить, так на некоторых могилах были видны следы свежего вандализма, о чём ещё на миноносце говорил генерал.

Зашли и поставили свечи в небольшую часовню рядом с братской могилой, а потом проехали на рикше в Британскую концессию, где зажгли свечи перед тремя мемориальными бронзовыми досками в честь погибших во время подавления Боксёрского восстания русских солдат и моряков.

Мои глаза долго скользили по фамилиям погибших из 16-го, 12-го и 2-го Восточно-Сибирских стрелковых полков, 1-го Верхнеудинского и 1-го Читинского Забайкальских казачьих полков, моряков крейсеров «Россия», «Дмитрий Донской», «Наварин», канонерских лодок «Кореец», «Манджур», «Сивуч» и «Гиляк».

Сделав эти необходимые для русской души действия, с какой-то внутренней просветлённостью направились в дипмиссию, где располагалось рабочее место генерала Вогака.

И вот мы в его кабинете. Я уселся на предложенный стул, а Константин Ипполитович полез в сейф за своими бумагами. Оглянувшись по сторонам, попытался впитать в себя атмосферу этого кабинета, чтобы лучше понять Вогака как личность.

За эти две недели, что мы тесно общались, у меня сложилось о генерале положительное мнение. Одиннадцать лет служит военным агентом в Китае и Японии. Прекрасные знания китайского, корейского, японского, не считая четырёх европейских языков. Обаятельный, общительный с искромётным юмором, смелый, решительный и профессионал своего дела. Об этом говорят звание генерал-майора, ордена Владимира, Анны и Станислава 3-й степени, а также девять зарубежных орденов, из них японский орден Священного сокровища 3-й степени, японский орден Восходящего солнца 3-й степени, командорский крест Аннамского ордена дракона, китайский орден Двойного дракона 2-го класса 3-й степени.

Посланник и полномочный министр в Пекине действительный статский советник Павел Михайлович Лессар, сменивший в сентябре 1901 года Гирса, был сугубо штатским человеком и противником конфронтации с Японией. Все вопросы хотел решать мирным путём, несмотря на то что был ярко выраженным максималистом в политических вопросах. Его последние доклады об обстановке в Китае после начала войны с Японией были паническими и без какой-то конкретики.

Вогак же, насколько я понял из его обмолвок, сумел создать личную разведсеть, состоящую в основном из служащих купца первой гильдии Алексея Дмитриевича Старцева, который был, по слухам, незаконнорожденным сыном декабриста Николая Александровича Бестужева – автора проекта «Манифест к русскому народу». Кроме того, именно капитан-лейтенант Бестужев вывел на Сенатскую площадь Гвардейский экипаж и, возьми тогда командование всеми восставшими на себя, вполне мог бы стать диктатором Российской империи.

Его же внебрачный сын считался самым богатым человеком в Тяньцзине, где имел сорок каменных домов, из них две трети доходных. Именно он подарил Британской концессии землю, на которой был разбит огромный парк королевы Виктории, а в своём парке в своё время построил первую в Китае демонстрационную железную дорогу длиной в две мили и телеграф, начав тем самым железнодорожный бум в Империи Цин.

Константин Ипполитович был другом семьи Старцева и даже пытался ухаживать за младшей дочерью купца-миллионера Евдокией, которой в этом году стукнуло уже двадцать пять, но она до сих пор не вышла замуж, ухаживая за больным отцом.

Шесть лет назад Старцев с семьёй уехал во Владивосток и уже оттуда руководил своей огромной коммерческой империей в Китае. Во время Боксёрского восстания и штурма Тяньцзиня городу были нанесены большие разрушения. Сильно пострадали и дома, принадлежавшие Старцеву, в том числе здание, где хранилась его знаменитая коллекция предметов буддийского культа.

В свое время парижский Лувр предлагал купить её за три миллиона франков, фантастическую по тем временам сумму, но Алексей Дмитриевич только пожал плечами и сказал: «Нет на свете денег, за которые я бы смог продать свою коллекцию».

Когда весть об её уничтожении дошла до Алексея Дмитриевича, того, как здесь говорят, разбил паралич, а, вернее всего, инсульт стукнул, обездвижив левую сторону. Дела в Китае перешли к старшему управляющему, с которым Вогак давно был в дружеских отношениях. Постепенно целая армия приказчиков, продавцов, управляющих домов и прочих служащих торговой империи Старцева начала выполнять различные поручения военного агента.

Кроме этого ресурса, на Вогака работали и китайцы, ставшие жертвами чиновников императрицы Цыси и японцев во время японо-китайской войны. Как мне удалось узнать, ту же свою домоправительницу Вогак подобрал голодной, грязной, обвшивившей двенадцатилетней сиротой во время тех боевых действий. Точнее, она забралась к нему в сад, чтобы своровать фруктов, а он её случайно застал за этим и поймал.

Вместо того чтобы отдать её в руки местного правосудия, Вогак оставил Джу Ли при себе воспитанницей. Дал ей образование, приобщил к управлению своего домашнего хозяйства. Теперь она у него домоправительница, а также основной источник всех сплетен и слухов с рынков Тяньцзиня.

Я при разговоре с Константином Ипполитовичем как бы в шутку упомянул, что самой первой «медовой ловушкой» была Далила для Самсона. Но тот лишь усмехнулся и ответил, что его орхидея, а так переводится имя Джу, для него скорее дочь Лота, а не Далила.

Мои размышления прервал генерал, положив передо мной три папки.

– Вот, ознакомьтесь, Тимофей Васильевич, здесь краткие сведения и характеристики людей из ближайшего окружения императрицы, императора и Юань Шикая.

Я начал листать материалы. О многом генерал мне уже поведал благодаря своей феноменальной памяти, но всё равно читать строки, в которых кратко, но ёмко давалась информация о верхушке Империи Цин, было интересно. Особое внимание уделил, возможно, будущему китайскому диктатору. Мне нужно было понять, почему военные решили сместить императрицу и хватит ли у них на это решимости. Да и с императором-узником что они делать будут?!

Про вероятные направления международной политики нового правительства также можно было только гадать. Даже Вогак с учётом того, что он долго варился в этой дворцовой кухне, выдал с десяток возможных действий Юань Шикая.

Чем больше анализировал полученную информацию, тем больше у меня складывалось мнение, что всё дело в сильном влиянии англичан на великого князя Чуня Цзай Фэна, который начал набирать силу при императрице Цыси, можно сказать, потихоньку беря управление двором и империей на себя, собирая вокруг себя молодую маньчжурскую аристократию.

Этот двадцатилетний юноша доводится по отцу младшим братом императору Гуансюю. Его поездка с извинениями в Германию и встреча с Вильгельмом II сделали его популярной личностью в европейских, британской и штатовской концессиях.

Цыси была удовлетворена тем, как он справился со своей миссией, и в следующем году он был назначен на ряд важных постов в Пекине. Однако при этом Цыси не нравилось то, что Цзай Фэну симпатизируют иностранные державы, и, чтобы устранить потенциальную угрозу, она женила его на Юлань – дочери маньчжурского генерала Жунлу, который был в весьма близких отношениях с Цыси. Этот брак должен был привязать Цзай Фэна к Цыси.

Судя по всему, данная привязка состоялась, но при этом молодой великий князь Чунь не мог простить Юань Шикаю его предательство в отношении своего брата – императора Гуансюя во время кровавого завершения «Ста дней реформ».

Его чувства к генералу нашли живой отклик у императрицы, так как Юань Шикай с военной кликой пытался всё больше и больше прибрать власть к своим рукам. А тут ещё смерть в апреле этого года личного охранника и любовника императрицы генерала Жунлу, которая сильно ослабила влияние Цыси на армию.

В общем, всё складывалось один к одному. Либо военная клика берёт власть в свои руки, либо её придавит императрица Цыси вместе со своим новым политическим фаворитом, пользующимся поддержкой иностранных держав, особенно со стороны Британии.

По данным Вогака, из Лондона в Пекин срочно вернулся из недогулянного отпуска чрезвычайный посланник и полномочный министр Великобритании в императорском Китае сэр Эрнест Мейсон Сатоу. Да не один, а с поверенным в делах сэром Уолтером Бопре Таунли. Старый зубр дипломатии и молодой представитель предполагаемой английской разведки усиленно начали обрабатывать Цзай Фэна и императрицу, обвиняя Юань Шикая в прорусских убеждениях и в возможности дворцового переворота силами военных.

– Что скажете, Тимофей Васильевич?

– Великий князь Чунь, – ответил я и замолчал.

Вогак с удивлением посмотрел на меня, хмыкнул и впал в задумчивость. Секунд через сорок он тихо произнёс:

– Возможно, вы и правы. Цзай Фэн очень быстро набирает вес при дворе. А о его отношении к Юань Шикаю не знает разве глухой… – Генерал замолчал, его взгляд застыл, а потом он внезапно произнёс: – А сегодня первенцу Цзай Фэна исполняется три дня. И он может стать наследником престола, заменив на престоле императора Цзай Тяня, то есть Гуансюй. Поэтому на этом празднике будет присутствовать императорский род и вся верхушка маньчжурской аристократии: представители фамилий Цзай, Те, Лян, Шань и многие другие. Очень удобный момент, чтобы решить вопрос одним ударом.

Живя рядом с китайцами, я знал, что для них наиболее важными датами являются три дня с рождения ребенка, месяц и сто дней. По традициям, через три дня после появления на свет ребенок получает «право на жизнь». Спустя месяц с рождения малыша происходит традиционное празднование, где едят крашенные в красный цвет яйца, сваренные вкрутую.

Не знаю, как в императорской семье, но в обычной через сто дней после появления на свет семья вместе с ребенком идет к гадалке, чтобы та предсказала судьбу маленького человека, рассказала, что ждет его в жизни. Там же детям-мальчикам в этот день прокалывают ухо, чтобы злые духи подумали, что это девочка, и не обращали на ребенка внимания. Это делают, поскольку рождение мальчика в Китае считается большим счастьем, его берегут от нечисти и остерегаются духов.

Пока я эту информацию прокрутил в голове, Вогак закончил фразу:

– Юань Шикай ещё три дня назад убыл в Пекин, как только узнал о рождении сына у Цзай Фэна. А вчера в столицу империи из Тяньцзиня ушло два состава с пехотой и артиллерией.

В этот момент дверь в кабинет открылась, и на пороге застыл молодой человек в партикулярном платье, который скороговоркой произнёс:

– Ваше превосходительство, из Пекина от посланника и полномочного министра Лессара пришла депеша. В Запретном городе идёт бой.

– Значит, началось. Подождём, чем всё закончится. Надеюсь, Павел Михайлович не забудет сообщать нам новости, – задумчиво произнёс Вогак.

* * *

– Я рад, что именно вы, господин полковник, являетесь личным представителем императора Российской империи, – вежливо на отличном английском произнёс Юань Шикай, склонившись, сидя в кресле, в легком поклоне.

Я и генерал сидели за столом для чайной церемонии в одном из помещений второго этажа Мраморной ладьи – озёрного павильона пекинского Летнего дворца, также известного как Корабль Чистоты и Мира. Насколько я успел узнать у Лессара, дворцовый комплекс Запретного города вновь подвергся значительным разрушениям.

Не везёт в последнее время этому комплексу. Во время Второй опиумной войны сорок три года назад англо-французские войска овладели Запретным городом и оккупировали его до конца войны, основательно разграбив и разрушив.

Три года назад во время боксёрского восстания императрица Цыси бежала из Запретного города, оставив его союзным войскам восьми держав, которые его вновь обчистили и порушили. Надо отметить, что наши войска в этом участвовали недолго, так как были выведены из Пекина. Цыси со своим двором вернулась во дворец лишь год назад.

А теперь ещё и военный переворот. А всем известно, что свой своего режет с куда большим удовольствием и азартом. Достаточно вспомнить княжеские междоусобицы на Руси. А здесь ханьцы и маньчжуры.

Не хочется мне даже представлять, что сейчас в Запретном городе творится. Хотя с момента переворота прошло уже три дня, но у кого сейчас реальная власть, не знает никто. Каких-либо заявлений перед общественностью с китайской стороны до сих пор не было. Все входы и выходы в иностранные концессии в Пекине были блокированы большими подразделениями китайских войск в форме Бэйянской армии. Делалось это якобы для охраны иностранных граждан, а в самом городе введено что-то типа военного положения.

И вот в таких условиях вероятный диктатор Китая – генерал Юань – принял меня для приватной аудиенции.

– Благодарю вас, ваше превосходительство, – искренне ответил я и также склонился, сидя, в ответном поклоне.

– Итак, хочу довести до вас, что в результате волнений в Запретном городе вдовствующая императрица Цыси, великий князь Чунь, всё его семейство и многие другие приближённые к трону не пережили их. Завтра будет объявлено, что вся полнота власти вновь перешла в руки императора Цзай Тяня, который продолжит править под лозунгом Гуансюй. К сожалению, его супруга Луньюй разделила судьбу Чжэнь – когда-то любимой наложницы императора, – генерал улыбнулся. – Очень дед Жемчужной наложницы мечтал об этом.

– Позвольте простить моё незнание, но кто же дед погибшей любимой наложницы императора? – поинтересовался я.

От Вогака я слышал о том, что, перед тем как покинуть Пекин во время боксёрского восстания, Цыси приказала утопить в колодце Чжэнь, когда та попросила вдовствующую императрицу разрешить императору Гуансюю остаться в Пекине и вести переговоры с иностранными дипломатами.

– Её дед носит фамилию Ютай, и он генерал-губернатор провинций Шэньси и Ганьсу. Это практически весь север империи Цин. И ещё, губернатор Ютай – мой хороший друг. Её дядя, генерал Чаншань, командует войсками провинции Гуанчжоу. Отец прекрасной Чжэнь был вице-секретарем Министерства доходов.

– Был? – несколько невежливо перебил я Юань Шикая.

– Он всего на день пережил свою дочь. Казнён по приказу Цыси, – вежливо ответил генерал, не обратив внимания на моё нетактичное поведение.

– Понятно. – Я сделал краткую паузу и произнёс: – Ваше превосходительство, разрешите задать вопрос, который может вам показаться непочтительным, но я больше воин, чем дипломат, и не привык юлить.

– Слушаю вас, господин полковник. Я тоже больше воин, чем политик и дипломат. Просто в силу своего положения приходится заниматься и такими вещами. Итак, слушаю ваш вопрос, – Юань внимательно смотрел мне прямо в глаза.

– Ваше превосходительство, почему вы сохранили жизнь императору Гуансюю? – произнёс я и замолчал.

Генерал глубоко вздохнул и откинулся на спинку кресла. Закрыв глаза, Юань Шикай просидел в такой позе секунд тридцать, после чего поднял веки и, посмотрев на меня каким-то усталым взором, произнёс:

– Император Гуансюй олицетворяет новую империю Цин, которая должна занять причитающееся ей место на мировой арене, а не быть практически колонией восьми держав. Без него мне и моим соратникам не удастся произвести китайскую революцию по подобию революции Мэйдзи. Нам нужно знамя революции, знамя реформации, – генерал замолчал, вновь прикрыв глаза.

Я также молчал, поняв, что Юань Шикай ещё не закончил свою мысль.

– Идеи императора по преобразованию нашей великой империи во время «Ста дней реформ» нашли живой отклик у большого количества населения Поднебесной. Гюаньсюй понимает необходимость преобразований практически во всех областях, включая международную и внутреннюю политику страны, её экономику, вооружение, военные силы, создание системы высшего образования и многое-многое другое, даже расовый вопрос, – генерал замолчал, задумавшись.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, что значит расовый вопрос? – решился я нарушить затянувшуюся паузу.

– Я родился в провинции Хэнань – одной из колыбелей китайской культуры. На протяжении многотысячелетней истории китайской цивилизации более двадцати империй устанавливали или переносили столицы своих государств в Хэнань. Маньчжуры не сделали этого, так как считали себя выше ханьцев. Я и многие мои последователи, да и император, считаем, что в Китае должно быть юридическое равенство между ханьцами и маньчжурами, несмотря на якобы существующие расовые различия между ними. Империя должна быть национальной, где у всех будет национальность – китаец, – довольно эмоционально закончил эту фразу генерал и опять взял паузу.

Я тоже молчал, так как не знал, что сказать.

– Я и мои люди контролируем шестнадцать наиболее развитых провинций империи, опираясь на располагаемые там войска. Мои шесть дивизий нового толка в Чжили держат в кулаке столицу и Тяньцзинь. У нас большинство союзников из оставшихся в живых членов правительства и Военного совета. Среди известной части китайских интеллектуалов за мной закрепился ореол защитника национальных интересов Китая, – продолжил свой монолог Юань Шикай. – Но без императора на первых порах мы не справимся. Начнётся смута. Драка между собой, чем непременно воспользуются иностранные державы, продолжая растаскивать мою страну на куски. Именно поэтому император Гуансюй остался жив. Я ответил на ваш вопрос, господин полковник?

– Более чем, ваше превосходительство. Ещё один неудобный вопрос. А как Гуансюй отнёсся к возникшим волнениям? – мягко обозвал я военный переворот.

– Можете передать своему императору, что мы достигли определённых соглашений, и Цзай Тянь понимает своё положение. Тем более за время его заключения у него обострилась чахотка. Доверенный дворцовый врач отводит императору не больше пяти лет жизни при самом благоприятном исходе и с учётом усиленного лечения.

– Новую жену императору искать не дадут, и на нём императорская династия Цин прервётся. Я правильно понял?

– У вас действительно отсутствуют даже задатки дипломатии, господин полковник, – забавно пошевелив усами, недовольно произнёс Юань Шикай.

– Ваше превосходительство, вы сами сказали: мы воины. К чему все эти политесы? Насколько я понимаю, как бы ни было сформировано новое правительство империи Цин во главе с Гуансюем, реальная власть будет в ваших руках и руках ваших соратников. Говоря совсем откровенно, вы будете диктатором империи Цин, если сравнить с Древним Римом, то есть будете обладать всей полнотой государственной власти?!

Я посмотрел на Юань Шикая – такого небольшого плотного мужичка-боровичка, в позе и во взгляде которого после моих слов промелькнуло что-то наполеоновское.

– Dictator rei gerundae causa, – на латыни произнёс генерал и тут же перевёл сказанное: – Диктатор для ведения войны. Да, такой диктатор из меня получился бы. И от того, что диктатор не может быть привлечён к ответственности после окончания срока своих полномочий за любые совершённые им действия, тоже бы не отказался. Но реально… Реально, я буду иметь чуть больший вес, чем император.

Юань Шикай замолчал и чуть прищурил глаза, из-за чего стал похож на какого-то китайского божка.

– Ваше превосходительство, что вы можете сообщить о вашем отношении к имеющимся русско-китайским обязательствам? – решил я ускорить переговоры.

– Мы обсудили этот вопрос с императором и в Цзюньцзичу[16]. Все договоры с Российской империей остаются неизменными, – твёрдо произнёс генерал.

– Надеюсь, ваше превосходительство, вы понимаете, что объявления войны Японии мой император от вас не ждёт?

– Господин полковник, я понимаю, что официальное вступление Великобритании в войну на стороне Японии не выгодно ни вам, ни нам. Император Гуансюй это также прекрасно понимает. Нашей задачей на ближайшие пару лет является удержание власти в стране, недопущение её раскола, а дальше потихоньку будем наращивать свой потенциал, отстаивая свою полную независимость. Великодержавные настроения ханьской и маньчжурской элиты, которые считают Империю Цин патроном соседних азиатских государств, никуда не делись, и мы надеемся, что Российская империя нам в этом поможет.

– И как вы это видите?

– Русскому императору нужен вассалитет корейского вана? – каким-то напряжённым голосом спросил Юань Шикай.

– Насколько мне известно, Российская империя не имеет перед собой цели добиться преобладающего влияния в Корее за счёт протектората, не говоря уже о планах захвата корейской территории. Нам бы Маньчжурию и Квантун отстоять в войне с Японией, – твёрдо ответил я.

– Судя по тому, как складываются дела, вам это удастся, и, возможно, в короткие сроки. Японская экономика, как я это себе представляю, находится в полной зависимости от внешних поставок ресурсов, которые вы удачно перекрыли. Два-три месяца – и император Мэйдзи вынужден будет искать мира.

– Как говорят у нас в России, ваши бы слова да богу в уши, чтоб он услышал. Не всё так просто, ваше превосходительство.

– Вы об английских броненосцах с английскими «добровольцами» на них?

– Именно о них. И о том, какие дальнейшие действия предпримут Англия и Штаты. Именно эти две страны взрастили японского хищника, который теперь нацелился на Дальний Восток и Корею. Получив эти земли, Япония сможет стать намного сильнее, что угрожает обеим нашим империям.

– Как я понимаю, господин полковник, ваша империя этого допустить не может.

– Да, ваше превосходительство, не можем, даже если Англия и Штаты найдут «добровольцев» для боевых действий на суше, – произнёс я с лёгкой усмешкой.

– Вы планируете наступление в Корею от своих позиций на реке Ялу? – задал вопрос Юань Шикай, остро взглянув на меня.

– Ваше превосходительство, по планам военных действий на сухопутном фронте Россия будет вести оборонительную войну, чтобы не допустить врага на свою территорию. Признаюсь, в Корее планируется вести партизанские действия, затрудняющие продвижение и снабжение японских войск. Каких-либо захватов территории Кореи не предусматривается.

– Жаль! – Юань Шикай резко поднялся из-за стола и прошёлся туда-сюда по кабинету. – Жаль, – ещё раз произнёс он. – Мы при таком развитии дел готовы предоставить несколько дивизий «добровольцев» со стороны империи Цин, основой которых стали бы войска дзянь*дзюня Чан Шуня. Хотелось бы вернуть своё влияние на Корею. При этом мы готовы отдать под полное влияние Российской империи Северную Корею.

Закончив фразу, генерал внимательно посмотрел на меня. Я же задумался. Такого я явно не ожидал и, что говорить, просто не представлял. Сколько там этих войск у моего родственника? Максимум тысяч десять-двадцать, может, чуть больше. Да даже тридцать-сорок горе-вояк, при этом Южная Корея в случае нашей победы отойдёт Китаю. Охренеть…

– Не думаю, что это хорошая идея, – начал я, но был перебит, чтобы он ни говорил, реальным военным диктатором Китая.

– Я понимаю ваши сомнения, но считаю, что такое станет возможным, если на реке Ялу появятся английские и американские «добровольцы».

– Вы готовы выступить против Великобритании и Штатов? – произнёс я, будучи несколько ошарашен сказанным.

– Господин полковник, меня не зря обвиняют в прорусских настроениях. Ещё мой учитель великий Ли Хунчжан считал, что нам надо ставить на Российскую империю. Лучше вы, чем Япония или Англия с САСШ. Яркий пример город Харбин – и во что он превратился за несколько лет. Можно много говорить о пользе и вреде для империи Цин договора «О союзе и постройке Китайско-Восточной железной дороги» и Конвенции «О предоставлении России в аренду портов Люйшунь и Далянь», результаты говорят сами за себя. В отличие от других европейцев, вы даёте работу и платите хорошие деньги за неё, пусть и нарушив сложившийся уклад жизни наших подданных на этой территории… – Юань Шикай сделал паузу и вновь прикрыл глаза.

Я молча ждал продолжения от стоящего передо мной генерала, при этом мне очень хотелось сделать глоток чая из чашки, стоящей передо мной, так как в горле стало сухо, как в пустыне.

– Да, господин полковник, после окончания сроков договора и конвенции в моей стране останутся развитая инфраструктура и наши подданные, занятые делом. В отличие от вас, англичане, чьё присутствие в виде различных капиталов превышает всё, что имеют остальные державы, тоже строят, но расплачиваются за это опиумом, уничтожая нашу нацию, – закончив фразу, Юань Шикай подошёл к стоящей на соседнем столе шкатулке, достал из нее опечатанный футляр.

– Здесь наши предложения, мои и императора Гуансюй. Их надо тайно срочно доставить вашему императору. – Диктатор сделал паузу и продолжил: – Вашему родственнику, дзянь-дзюню Чан Шуню, дано указание оказывать полное содействие по снабжению продовольствием и всем необходимым ваших войск на реке Ялу. И ещё… Ваша сестра с наследниками Чан выехала в её родную станицу. Это жест нашей доброй воли по отношению уже к вам.

«Охренеть…» – подумал я, поднимаясь из-за стола и беря в руки футляр.

Глава 4. Переправа

– Что будем делать, господа? – задал я вопрос, посмотрев на Вогака и Лессара.

– Думаю, придётся воспользоваться предлагаемыми услугами генерала Юаня. Столько войск мы для вашей охраны выделить не сможем, а «Лейтенант Бураков» не сможет уйти от противника в том состоянии, в котором сейчас находится. Обращаться к германцам – значит влезть к кайзеру в ещё один неоплатный долг. Да и объяснять надо, в чём причина такой срочности вашей доставки до Южно-Маньчжурской железной дороги, а это ни к чему, – степенно произнёс Константин Ипполитович, на что чрезвычайный посланник и полномочный министр в Китае согласно кивнул головой.

Обсуждали мы предложение Юань Шикая, как быстрее добраться мне назад в столицу. Морской путь отменялся, так как у китайцев флота не осталось. «Лейтенант Бураков» стоял в ремонтном доке крепости Таку. К немцам, правильно сказал Вогак, мне обращаться не хотелось. Незачем Вильгельму II знать о переписке между русским императором и новоявленным диктатором Китая и императором Гуансюй.

Если коротко, то предложение генерала Юаня было следующим. На поезде пройти путь Пекин – Тяньцзинь – Шаньхэйгуань – Цзиньчжоу и от конечной станции Китайской железной дороги верхом до Инкоу, где располагалась станция ЮМЖД и стоял русский гарнизон. Для этого Юань Шикай выделял мне целый вагон с охраной, а до Инкоу из Цзиньчжоу меня должны были сопровождать две верховые сотни из личной гвардии генерала.

Честно говоря, я уже принял это предложение, но должен был более мягко довести его до наших дипломатов, так как это было некоторым щелчком по носу русской дипмиссии в Пекине, которая не могла реально выделить большие силы для охраны моей тушки.

Рота солдат и казачья сотня – вот и все военные силы, которые присутствовали в русской концессии Пекина. В Тяньцзине их было ещё меньше. А путь до Инкоу из Цзиньчжоу составлял напрямую около ста вёрст, по дороге – все сто пятьдесят. Два-три конных перехода. И этот маршрут был реально короче любого другого. Им иногда для скорости пользовались наши дипкурьеры, но в мирное время.

Эти воспоминания пронеслись в голове, когда сопровождающий меня офицер в звании цзолиня, что соответствовало званию капитана в российской армии, предупредил, что через час будет Цзиньчжоу, где меня будет лично встречать цаньлин[17] Ванг.

Начальник моей охраны в поезде уже поведал, что цаньлин Ван возглавляет конный полк в армии генерала Юаня, который состоит из четырёх ляньцзы по двести пятьдесят всадников. То, что меня будет сопровождать целый командир полка, было лестно.

Поблагодарив цзолиня, принялся переодеваться. В верховой путь отправлюсь в удобной форме волкодавов Аналитического центра, имея при себе мой любимый «рюкзак десантника». Из оружия ножи на запястьях, два пистолета в открытых кобурах. Свой браунинг и люгер Вогака, который генерал презентовал в дорогу. Пожалел, что нет с собой пистолета-пулемёта. Да и пара гранат точно пригодилась бы.

На душе было муторно, хотя до Цзиньчжоу добрались без проблем и с удобствами. Вагон, который выделили для меня, был очень и очень комфортабельным. Не удивлюсь, если им пользовались члены императорской фамилии Цин.

Уложив парадный мундир и всё лишнее в перемётные сумки, проверил ещё раз ранец и его содержимое: мои документы, пенал с бумагами от Юань Шикая в водонепроницаемых чехлах, в отдельном мешочке – ордена. На мундире оставил только Георгия и Владимира. Так, что у нас ещё здесь? Сухпай: три банки говяжьей тушёнки, парочка банок рыбных консервов и галеты. Фляга с подсолённой водой объемом со штоф. В отдельном непромокаемом мешочке – бензиновая зажигалка.

Это была отдельная строка в моих финансовых вложениях и в местном «прогрессорстве». При мониторинге в Аналитическом центре международных изобретений в одном из докладов пару лет назад мне попалась информация, что австрийский подданный барон фон Вельсбах – управляющий металлургического завода в Трайбахе – подал заявку на изготовление мишметалла, который мог бы применяться для изготовления искусственных кремней.

Набросал конструкцию кремневой зажигалки типа «Zippo», где зазубренное стальное колёсико высекает искру из ферроцериевого кресала, а искра поджигает пропитанный бензином фитиль. Император посчитал для себя это мелочью, а вот Сандро решил вложиться в это дело. Письмо барону от великого князя с предложением открыть совместное предприятие по изготовлению зажигалок нашло у фон Вельсбаха горячий отклик, а полгода назад бензиновые зажигалки «FerCer» (от названия сплава) поступили в продажу.

Мне принадлежали пятнадцать процентов акций данного предприятия и патентные отчисления. В общем, если не убьют, лет через десять, а то и раньше, стану солидным миллионером. Завод в Австрии не справлялся с заказами, а Сандро решал вопрос об открытии такого же завода в России.

Так, что у нас ещё в РД? Бинокль в футляре, портмоне с ассигнациями на пятьсот рублей, запас патронов в коробках, чистые портянки, котелок, ложка, складной нож, ветошь, маслёнка, нитки, иголки, набор для удочки и ещё некоторые мелочи.

Проверил плечевую систему ранца, на которой слева на уровне груди расположены отделения с тремя метательными ножами, ниже – подсумок с аптечкой (бинты, марлевые тампоны, жгут, косынка). С правой стороны – два подсумка для патронов, куда положил по три снаряженных запасных магазина для пистолетов. Небольшой бурдюк со спиртом вместо антисептика уложил сверху в основное отделение ранца, которое застегнул на две пуговицы. Проверил под кителем пояс с золотыми десятирублевками. Пятьдесят штук как неприкосновенный запас. Всё, к походу готов, как пионер!

Все остальные мои вещи с документами в моём дорожном чемодане посол Лессар обещал отправить в Питер дипломатическим багажом. В эту поездку отправился налегке.

Заскрежетали тормоза, и поезд начал останавливаться. Солдат, закрепленный за мной на время поездки денщиком, взял перемётные сумки, а другой подхватил ранец. Я же засунул в крепление портупеи за спиной свою шашку с золотым эфесом.

В сопровождении десятка солдат и цзолиня вышел на перрон, где меня дожидались два десятка бойцов и цаньлин Ванг.

Китайский полковник с уважением посмотрел на мои ордена и несколько недоуменно – на эфес шашки, торчащей у меня за правым плечом.

– Господин полковник, я полковник Ванг Юн. Мой генерал приказал сопровождать вас до Инкоу. Это все ваши вещи? – на неплохом английском произнёс китаец лет сорока, высокий, худощавый и с пронзительным взглядом.

Я в нём сразу почувствовал родственную душу. Сразу было видно, что это воин, а не паркетно-штабной шаркун. И он чем-то напомнил убитого мною Золотого Лю.

– Рад познакомиться, господин полковник, – я склонил голову. – И это все мои вещи. В седле держусь хорошо.

На этом знакомство и закончилось. По знаку Ванга пара его бойцов перехватила у солдат сопровождения мои вещи, после чего мы направились по перрону мимо вокзала. Обойдя здание, я увидел около тридцати всадников и столько же свободных лошадей под седлом.

Я тяжело вздохнул про себя. Жизнь в Питере избаловала хорошими конскими породами. Здесь же опять придётся ехать, судя по всему, на «монголке», которая больше похожа на более-менее высоких пони. Да ещё и седла монгольские, к которым я не привык. Но как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Вскочил на предоставленного мне меринка, прикрепил к седлу ранец, а перемётные сумки один из всадников-охранников расположил на моей заводной лошади. Когда все оказались в седле, цаньлин Ванг дал команду выдвигаться. Двинулись от вокзала через площадь двумя колонами. Ванг Юн пристроился рядом со мной и, пока мы ехали через Цзиньчжоу, исполнял роль гида, рассказывая о примечательных местах этого городка.

На выезде из Цзиньчжоу нас ожидал большой отряд конницы, не меньше двух сотен. Встретив нас, уже вся ляньцзы выдвинулась в колонну по три, причём вперёд ушёл головной дозор из десятка конников, а вскоре от отряда отделились и боковые дозоры, также по десятку всадников. Было видно, что это действительно хорошо обученная конная гвардия генерала Юань Шикая.

Во время движения узнал от Ванга, что его полк – это в своей основе остатки конницы из корпуса генерала Не Шичена, именно той конницы, которую обучал полковник Воронов Павел Павлович, награждённый за это императрицей Цыси орденом Двойного Дракона Первого класса третьей степени.

По иронии судьбы Павел Павлович оказался в осажденном Тяньцзине и был вынужден на своей шкуре убедиться в достаточно высоком качестве своего обучения. Лишь гибель Не Шичена в бою под Балитай в окрестностях Тяньцзиня привела тогда к отступлению от города китайских войск. Это произошло после взятия Восточного арсенала, в котором я участвовал, и где-то дня через три, как я убыл из отряда генерала Стесселя.

Не Шичен находился в районе Балитай, руководя боем, и когда сложилась критическая для китайских войск обстановка, он лично возглавил контратаку своих солдат. Однако она была сорвана в самом начале: осколок снаряда, разорвавшегося рядом с генералом, попал ему в живот, и Не Шичен скончался на месте. Оставшись без руководства, части его корпуса постепенно отступили от Тяньцзиня.

Ванг с большим уважением рассказывал и о генерале Не Шичене, и о полковнике Воронове. Я же во время движения нашей конной колонны сделал для себя вывод, что данное подразделение, а соответственно и весь полк Ванга, несёт службу по уставам Российской императорской армии. Что, с одной стороны, радовало, так как они сопровождали и охраняли меня, а с другой стороны – настораживало. Хочешь не хочешь, но мы обучили своих противников по китайскому походу. Хотя теперь есть большая вероятность, что они станут нашими реальными союзниками.

Марш совершали также установленным в российской армии темпом: одна верста пути шагом в течение десяти минут и один километр рысью за пять минут или две версты за десять минут. После десяти вёрст – получасовой отдых, во время которого лошадей осматривали, проверяли копыта, подковы, потники, протирали, пересёдлывали.

Так как вышли в поход после обеда, то в первый день прошли только тридцать вёрст и встали большим биваком на ночёвку. Мой спиртовой антисептик помог наладить более простые отношения с офицерами ляньцзы, которые все говорили на английском, так что мой плохой китайский не пригодился.

На следующий день прошли, по моим прикидкам, больше пятидесяти вёрст. Во время ужина, где уже проставлялись китайцы, Ванг Юн сообщил мне, что завтра к обеду будем уже в Инкоу, чем меня обрадовал. Кажется, моё мрачное настроение и плохие предчувствия в поезде не оправдывались, и слава богу. Тем более что чуйка-то в поезде не верещала, просто муторно как-то было.

Следующий день, точнее утро, был солнечным с небольшим ветерком, который разгонял жару и духоту. Где-то через час пути повеяло влагой, и Ванг сообщил мне, что впереди переправа через реку Тойцзыхэ, после неё до Инкоу останется меньше двадцати вёрст.

Моё наслаждение от подувшей прохлады прервала чуйка, которая буквально завопила, когда передо мной открылся вид на переправу, представлявшую собой большой паром с буксиром, стоящим у нашего берега. На противоположном берегу, заросшем камышом, виднелись глинобитные дома небольшого селения.

– Это посёлок Дава при переправе. Большой паром используется только для больших грузов и большого количества людей, а так применяют лодки и малый паром с гребцами. Река судоходная, перекрывать её нельзя. На большом пароме нас в четыре-пять заходов перевезут. Тем более глава посёлка предупреждён о нашем появлении сегодня. Вот заранее и паром к этому берегу перегнал, – произнёс полковник Ванг, отпустив поводья и позволив своему коню припасть губами к воде.

Я также отпустил поводья. Пусть и мой меринок попьет. Вчера воды особо много на ночной стоянке не было. Каждому коню досталось где-то по полведра. Глядя на то, как на противоположном берегу и на буксире засуетились люди, а из трубы судна густо повалил дым, я почувствовал, как чуйка начинает вопить всё сильнее и сильнее, хотя окружающая обстановка казалась спокойной.

– Господин полковник, на каком пароме по счёту мы будем переправляться? Я вижу, что вас что-то беспокоит? – произнёс Ванг, пытаясь поймать мой взгляд.

– Тревожно мне, господин полковник. Знаете, бывает такое предчувствие близкой опасности. Вот у меня сейчас такое чувство, а чем оно вызвано, не пойму, – ответил я, открыл клапан ранца и достал бинокль.

Осматривал я округу довольно долго, причём не только противоположный берег, но и наш. Спрятать большие силы было как бы негде, и в пределах видимости вроде никого не наблюдалось. Вздохнув, передал бинокль полковнику Вангу. Тот тоже надолго припал к нему, осматривая окрестности.

Между тем на паром, получив ранее приказ, загрузилась первая партия, где-то в полсотни всадников. Ванг, подъехав к парому, быстро протараторил приказ офицеру, который отправлялся с этой группы. Говорил полковник быстро, так что я смог только разобрать задание осмотреть посёлок и ближайшие подступы к нему. И ещё речь шла о каком-то овраге.

Переправа первой полусотни на тот берег заняла около десяти минут, при этом половина ушла на швартовку. Река здесь была шириной около трёхсот метров, а буксир тащился со скоростью пешехода.

Выбравшись на берег, полусотня рассыпалась десятками по посёлку, а паром пошёл в нашу сторону. Вторая партия моего эскорта также переправилась спокойно и встала в пять шеренг на том берегу. А первая полусотня направилась за пределы поселка, видимо, проверять какой-то овраг.

Наступил и наш черёд. Чуйка вопила как резаная, поэтому, перед тем как оказаться на пароме, я достал из ранца документы, пенал с письмом и положил себе за пазуху.

Ванг, наблюдавший за мной, поинтересовался:

– Что вы делаете, господин полковник?

– Полковник Ванг, я на своём теле спрятал свои документы и письмо вашего императора и генерала Юаня к русскому императору. Если я погибну, они не должны попасть в чужие руки. Обязательно их уничтожьте, – ответил я и обозначил просьбу-приказ.

– Господин полковник, мы отдадим свои жизни, защищая вас. Это приказ генерала Юаня. Поэтому я вряд ли смогу выполнить вашу просьбу, так как погибну раньше. Но если вдруг случится вас пережить, то я сделаю то, о чём вы просили. Клянусь вам в этом! – торжественно произнёс Ванг Юн и склонил голову.

– Благодарю, – я также склонил голову.

– Вы так уверены в нападении? – спросил Ванг, выпрямившись.

– Не уверен, но готовлюсь. Чувство опасности возрастает, – ответил я, спрыгивая с коня и беря его под уздцы.

К нам подходили двое солдат, которые должны были завести на паром наших с полковником лошадей. Очередная полусотня уже была на борту. Поднявшись на палубу этого средства передвижения, я встал рядом с поручнем леерного ограждения парома. Полковник Ванг расположился рядом, нервно теребя темляк на своей сабле. Мое волнение передалось и ему.

Всё началось, когда паром почти достиг середины реки. На том берегу, куда мы плыли, в направлении, куда ушла первая полусотня, началась залповая стрельба, а потом раздался рокот как минимум трёх пулемётов Максима. Как басит изделие Хайрема, я не перепутаю ни с чем. Эти звуки заставили полковника Ванга покраснеть от вброса адреналина в кровь.

– Вы оказались правы, господин полковник. Переправа оказалась засадой. И судя по стрельбе, враг прятался в глубоком и длинном овраге, который находится в двух ли от посёлка. Надо возвращаться назад, против пулемётов мы ничего не сможем сделать, – нервно произнёс китаец.

Я непроизвольно посмотрел назад, и мне сразу бросилось в глаза большое облако пыли, показавшееся где-то верстах в шести-восьми от берега.

– Поздно, полковник Ванг. Судя по размеру пылевого облака, минут через десять здесь будет не меньше двух-трёх сотен всадников. Не успеем развернуться и дойти до берега до их прихода. В клещи зажали! Грамотно сработали! – мрачно произнёс я.

– Что же будем делать?! – Ванг, поворачивая голову, начал смотреть то на берег, к которому мы плыли, то в сторону, откуда отплыли.

– Надо дать команду капитану буксира повернуть и идти вниз по течению посередине реки. Часть лошадей выгнать с парома, часть убить и организовать из их тел баррикады на обе стороны. Если буксир не повредят, то есть вероятность продержаться до Инкоу. По реке до города сколько ли будет?

– Точно не знаю. Думаю, около шестидесяти. Лошадей жалко, – лицо полковника перекосилось.

– Это единственный шанс выжить, – твердо произнёс я.

Ванг развернулся, чтобы перейти к борту парома, ближайшему к буксиру, но тут, будто из-под земли, в версте от поселка выкатилась лава всадников и галопом понеслась в атаку на оставшуюся на берегу полусотню. Те не растерялись, а открыли кучный огонь из винтовок с седла, выбивая с коней атакующих. Тех хоть и было под две сотни, но такого плотного огня не выдержали и отвернули в сторону, освободив место трём бричкам с пулемётами Максима, которые следовали за атакующей лавой.

Буквально через мгновение брички развернулись, и три пулемёта Максима почти разом заговорили. Чуть больше минуты – и семьсот пятьдесят пуль вылетели в сторону нашей полусотни, перемолов её практически в фарш. За это время отступившие всадники противника вновь выстроились для атаки и, едва замолкли пулемёты, устремились вперёд.

– Это конница генерала Ли. Он враг императора Гуансюя и генерала Юаня. Нам конец, – мрачно произнёс полковник Ванг.

В подтверждение его слов я увидел, как с буксира в воду начал прыгать его экипаж, стремясь как можно быстрее уплыть по течению. Наша последняя надежда лопнула как мыльный пузырь.

Пока я мрачно смотрел на уплывающий экипаж буксира, вражеские всадники успели добраться до жалких остатков нашей полусотни и занялись любимой забавой – охотой за отступающим противником. Через несколько секунд на берег вылетели три «тачанки», быстро развернулись, и на наш паром уставились три ствола пулемётов Максима.

Дожидаться открытия огня я не стал и в каком-то непонятном акробатическом прыжке, отталкиваясь от поручня, прыгнул в воду. Уже в полёте, словно в замедленной съёмке, увидел, как на спине полковника Ванга расцвели два кровавых тюльпана.

* * *

Селивёрстов Пётр Никодимович, сидя на прикормленном им для рыбалки месте у реки Амур, любовался встающим из-за горизонта солнцем, лучи которого разгоняли туман на реке.

Улыбаясь от ощущения зарождения нового дня, старый казак достал из стоящей рядом корзины стакан и неполную бутылку «беленькой». Налив чуть меньше чарки, вернул бутылку назад и достал свободной рукой малосольный огурец.

Резко выдохнув, Селивёрстов опрокинул стакан, крякнул и смачно захрустел огурцом. Вернув пустую посуду в плетёнку, достал оттуда бутерброд с копчёной белорыбицей, который был так же быстро уничтожен.

Старый казак прислушался к ощущениям в организме и удовлетворённо кивнул. Наконец-то похмелье отпустило – выпито за последние три дня было не мало, а он уже не мальчик. Всё-таки шестьдесят семь стукнуло. Два года уже в старейшинах станицы ходит. Но и повод был знатный. Алёнка Аленина в станицу приехала. Точнее, с приличной свитой прибыла вдова командующего армией провинции Гирин Ли Чан Куифена с тремя своими сыновьями – наследниками генерал-губернатора той же провинции Чан Шуня.

– Тьфу ты, чёрт возьми! Язык сломаешь с этими китайскими именами, – вслух произнёс Селивёрстов и вытер тыльной стороной ладони губы. – А Алёнка-то какой фифой стала. Настоящая генеральша.

Старый казак воровато оглянулся по сторонам, не слышит ли кто его разговора самого с собой. Ещё не хватало, чтобы слухи по станице пошли, что Селивёрстов заговариваться начал.

Да, это лето стало богатым на события. Сначала Тимоха, точнее флигель-адъютант Генерального штаба подполковник Аленин-Зейский Тимофей Васильевич, Георгиевский и Владимирский кавалер, обладатель «Золотого» оружия, он же Ермак, он же Белый Ужас, в гости заехал. Привёз с собой груду подарков чуть ли не для всей станицы и от себя, и от братов.

Кто мог подумать, что первый десяток казачат, собранный Тимохой для обучения воинскому делу четырнадцать лет назад, достигнет таких успехов.

То, что Ермак в ближниках самого царя ходит, – это отдельная песня. Это вообще гордость и честь всего Амурского казачьего войска. Так и сын Ромка нынче сотник и командир особого подразделения Аналитического центра при царе-батюшке, Георгиевский кавалер. Вторым, за Ермаком, был этой наградой в Амурском казачьем войске награждён. Недавно Анну и Станислава 3-й степени получил. И всё с мечами. Жутко сказать, командовал штурмом дворца великого князя Владимира Александровича, который против императора на измену пошёл.

Данилов Петька тоже сотник и тоже в Аналитическом центре служит. По словам Тимохи, скоро женится на дворянке. Это Петька-то, который голожопый на хворостине четверть века назад по улице скакал, а потом от сверстников постоянно огребал из-за своей физической слабости.

Антипка Верхотуров и Вовка Лесков первые во всём Амурском войске получили на грудь Георгия второй, третьей и четвёртой степени, да золотые медали «За храбрость», а остальные пятеро из того десятка все Георгия 4-й степени имеют и все урядники. К тому же инструкторами в Аналитическом центре служат, аж по сто рублей в месяц получают. У нас хорунжий меньше получает. А тут служивые казаки…

Селивёрстов тряхнул головой, словно отгоняя сомнения в правдивости информации, после чего гордо улыбнулся. В одной станице три офицера выращены из обычных казаков, два из них Георгиевские кавалеры. А столько солдатских Георгиев нет ни в одной станице, кроме Черняева. Слава по всему Приамурью и Забайкалью идёт! И сейчас вон браты Тимохи у генерала Ренненкампфа опять какими-то инструкторами служат. Обучают казаков новым видам боя. Чувствуется, точно ещё Георгия выслужат. А Антипка с Вовкой, может быть, полный Георгиевский бант получат. Вот славно было бы!

Мысли старого казака перекинулись на приезд в станицу Алёнки Алениной.

– Деда, меня батя прислал. К тебе домой сейчас китайская генеральша в гости придёт. Она в нашей гостинице остановилась, – выпалил одним духом шестилетний внучок Матвейка, буквально влетевший в горницу.

– Что за генеральша, да ещё китайская? – спросил удивлённо Селивёрстов.

– Она сегодня с тремя детьми и сопровождением на пароходе приплыла и на постой к нам в гостиницу встала. А потом спросила у батьки, где ты живёшь. Он сейчас с ней идёт, а меня вперёд отправил, – как из пулемёта протараторил малыш.

– Вот те на! Что за напасть-то такая! – Старый казак перекрестился и кинулся к шкафу, где висел его парадный мундир.

Через несколько минут Селивёрстов уже был на крыльце и увидел, как открывается калитка и старший сын Никифор с поклоном пропускает во двор женщину, одетую в длинное маньчжурское платье «ципао» красного цвета, украшенное золотым шитьём. На её голове замысловатую причёску поддерживали украшения, блестя драгоценными камнями. С толку сбивало то, что лицо у гостьи было явно не китаянки, особенно выделялись блестевшие изумрудами зелёные глаза.

Сделав несколько семенящих шагов по двору, незнакомка чисто по русскому обычаю поклонилась в пояс, после чего произнесла:

– Будь здрав, дядька Петро! Тимофей сказал мне, что ты ему отца заменил, когда вся наша родня умерла. Как к отцу я к тебе и пришла. Я Алёна Аленина.

Женщина вновь низко поклонилась.

– Алёна… – неверяще произнёс Пётр Никодимович, сделав два шага с крыльца, покачнулся и плюхнулся пятой точкой на ступеньку. – Мы же тебя давно похоронили…

– Живая я, дядька Петро, – Аленина просеменила к старику и взяла его за руку. – Живая. Вот приехала могилам поклониться. Брат моего покойного мужа отпустил на время родные места посетить.

Старик внимательно всматривался в лицо гостьи.

– Боже мой, как же ты на мать похожа. Копия Катерины. И с Тимохой одно лицо, только ему глаза от отца достались. – Селивёрстов не заметил, как по его щекам потекли слёзы. – Надо же, живая…

– Охренеть! А я думал, на кого же госпожа Чан похожа. И правда, вылитая тётка Катерина, – раздалось от калитки, где столбом застыл Никифор.

– Какая ещё госпожа Чан? – удивлённо произнёс старый казак.

– Это я, дядька Петро. Меня сейчас зовут Ли Чан Куифен. Я вдова генерала Чан Кианга, командующего армией провинции Гирин, а его старший брат Чан Шунь – генерал-губернатор этой провинции.

– Кхе… Да уж, Аленины, вы не мелочитесь. Один – в ближниках у нашего царя-батюшки, вторая – китайская генеральша. Жаль, Василий с Катериной до этого не дожили. А станица теперь совсем с ума сойдёт. Да что там станица! Всё Приамурье, правильно сказал сынок, охренеет, – улыбаясь сквозь слёзы, произнёс старик. – Ну-ка, дочка Алёнка, помоги мне встать, а то что-то ноги не держат.

Да уж! Станица ошалела от новости, что китайская генеральша с тремя детьми, которую сопровождали пять служанок и десяток телохранителей, выглядевших по повадкам умелыми бойцами, – это много лет назад пропавшая во время нападения хунхузов на станичный обоз Алёна Аленина.

Вечером госпожа Ли Чан Куифен организовала в трактире небольшое застолье для атамана, старейшин станицы, глав семейств, где рассказала свою историю. Можно сказать, это было деловое общение, на котором Алёна сообщила, по какой причине её брат молчал о том, что нашёл её. Также поведала о своих планах посещения станицы. Все присутствующие, после того как женщина покинула застолье, единогласно признали, что Алёнка – настоящая генеральша, привыкшая повелевать.

На следующий день станичная церковь чуть не развалилась от наплыва желающих посмотреть на то, как китайская генеральша молится во время утренней службы. Потом она вместе с Селивёрстовыми посетила могилы Алениных, а вечером было настоящее гулянье на станичной площади, заставленной столами, ломящимися от еды и выпивки.

Праздник вышел ещё хлеще, чем при приезде Ермака два месяца назад. Если сначала народ несколько стеснялся, особенно напрягали телохранители Алёны Васильевны, то после того, как генеральша приказала и им сесть за столы, веселье начало набирать обороты.

Было вручение подарков от Алёны. Были и песни, и танцы. Не обошлось и без учебных поединков между казаками и телохранителями, в которых китайцы показали себя сильными бойцами, победив практически всех своих противников, чем заслужили уважение со стороны станичников.

Дети Алёнки также отличились, особенно старший, который в возникшей детской драке, которую не успели остановить, сумел наставить синяков пятерым казачатам, постарше его года на два-три. Все старейшины на учинённом тут же разборе этой драки в один голос признали, что во всех трёх детях госпожи Чан течёт кровь Ермака Тимофеевича. Дети помирились, а на следующий день племянники генерал-губернатора провинции Гирин уже носились в общей куче станичных детей.

А вчера вечером в доме Селивёрстовых было уже большое семейное застолье, на которое Алёнка переоделась в девичью одежду, оставшуюся от Анфисы, и перестала быть китайской генеральшей, а смотрелась обычной казачкой. Вот тут уж Пётр Никодимович и перебрал, расслабившись от умиления. Даже не мог вспомнить, как его спать уложили.

Проснувшись ещё в темноте, старый казак собрал в корзину кое-что из закуски, сунул туда стакан, початую «беленькую», взял удочки и отправился на реку, чтобы «полечиться» и подумать в спокойной обстановке, а не шарахаться по дому неопохмелённым.

Старый казак вновь потянулся к корзине, но в этот момент в груди с левой стороны сильно кольнуло, а перед глазами почему-то встало лицо Тимохи, который грустно улыбался.

«Господи, никак что-то плохое у Тимофея Васильевича случилось», – поднявшись на ноги, подумал Селивёрстов.

Взгляд старика зацепился за удочки, которые так и лежали не распутанные в траве.

Глава 5. Приказано выжить

В воду я всё-таки вошёл головой вниз, и первые гребки были направлены на то, чтобы нырнуть как можно глубже. А потом я делал всё для того, чтобы оказаться как можно дальше от парома. Аккуратно всплыл, осторожно высунул голову из воды, когда легкие уже начали гореть. Вдох – выдох – вдох – и вновь под воду, и всё дальше и дальше от этой бойни, которую устроили одни китайцы над другими.

Лишь на пятый раз, также аккуратно вынырнув, повернулся кругом, чтобы осмотреться. Отплыл я от парома метров на сто. На нём, так же как и в поселке, со всадниками генерала Юаня было покончено. Буксир так и продолжал неуправляемым идти к берегу. За ним тянулся паром, на котором застыла кровавая куча-мала из человеческих и лошадиных тел. В реке также было много трупов и людей, и животных, которые начало сносить течением от переправы.

Раздалось несколько выстрелов, и я успел рассмотреть, как рядом с одним из тел в воду вошли пули. Я вновь нырнул и поплыл по течению. Сапоги, да и вся форма, намокнув, тянула ко дну. Пистолеты и шашка также добавляли веса, не улучшая плавучести. Но избавляться от всего этого я не торопился. Добираться-то по суше придётся. Я не Ихтиандр, чтобы тридцать вёрст по реке проплыть до Инкоу.

Основной задачей сейчас было понять, к какому берегу плыть и где мне будет безопаснее. Судя по тому облаку пыли, которое я увидел, оставшаяся на берегу сотня всадников из полка Ванга улепётывала куда-то «в ту степь», подальше от опасности. Сталкиваться с атакующими всадниками генерала Ли остатки моего эскорта не захотели. Да я их и не виню. Тем более что чудом живым остался. Чуть промедли с прыжком в воду, и меня бы изрешетили, как полковника Ванга.

Вновь аккуратное подвсплытие, вдох – выдох – вдох, погружение – и гребу дальше. Теперь бы вот узнать, как поступит атаковавший нас противник. Будут преследовать остатки ляньцзы или нет. На том берегу, куда мне надо, есть камыш, а на том, от которого начали переправу, – нет.

Точку в моих раздумьях поставили выстрелы, так сказать, на «нашем» берегу. Преследовать убегающих представители генерала Ли не стали, а занялись отстрелом на реке тех, кто ещё подавал признаки жизни. Поэтому я наискосок поплыл к камышовой заводи, которая была метрах в двухстах от меня.

В камыши заползал, находясь в каком-то полубессознательном состоянии. Так долго я под водой ещё никогда не плавал. Легкие горели, сердце бухало, отдаваясь гулкими ударами в голове. Осторожно добрался до берега и чуть не заплакал от облегчения, наткнувшись на красивый такой навес берега над рекой. Сел под него так, чтобы над водой оставалась только голова, на которую водрузил срезанную ножом кочку водорослей. Всё, теперь меня не видно ни с одного берега. Надеюсь, мой путь через камыш не будет заметен.

Кажется, я отключился на какое-то время. Судя по солнцу, на пару часов. Очнулся от того, что замёрз. Да, август месяц, да, вода градусов двадцать и даже выше, но в ней я нахожусь долгое время. Надо потихоньку выбираться. Только я хотел пошевелиться, как сверху посыпался песок, а над головой кто-то по-китайски произнёс:

– Ну, что там, Во? Кто-то через камыши здесь выбирался?

– Не пойму. Вроде бы проходил кто, а вроде бы и нет. На берегу следов нет. Вода чистая, в ней никого не видно. Пойдём дальше по берегу.

– И долго мы тут бродить будем?

– Говорят, пока не найдем живого или мёртвого Белого Ужаса.

– И кому он понадобился?

– Говорят, это приказ…

Расслышать до конца ответ я уже не смог, так как ищущие меня китайские солдаты удалились дальше по берегу на расстояние, на котором было не разобрать их слова.

Услышанное не радовало. Как не обрадовали несколько лодок, набитых солдатами, которые увидел на реке. Часть из них дрейфовала по течению, а некоторые подплывали к трупам, и бойцы генерала Ли осматривали их.

Кстати, интересно будет узнать, кто же это такой – генерал Ли. Фамилия, распространённая в Китае, как Иванов, Петров и Сидоров в моём времени. Как в том анекдоте:

– Иванов.

– Я.

– Петров.

– Я.

– Сидоров.

– Я.

– Вы что, братья?

– Никак нет, товарищ полковник. Однофамильцы.

Вот и в Китае, Ли, Ван и Чжан все равно что Иванов, Петров и Сидоров. Было бы смешно, если бы не такие целенаправленные поиски меня любимого. Кто-то хочет найти меня живым или мёртвым. А вернее всего, найти письмо от императора Гюансюя и генерала Юаня к императору Николаю II. Причем этот кто-то не жалеет своих же солдат.

Ладно, если выберусь из этой передряги, постараюсь выяснить, кто этот генерал Ли и кто за ним стоит. И хватит расклеиваться. Никаких «если выберусь». Выберусь, и точка! Как там у Юлиана Семёнова? «Приказано выжить» – так, кажется, назывался один из романов про Штирлица. Вот и я себе даю такой приказ – выжить! Выжить назло всем. Мне ещё сына растить, да и дочку иметь хочу. И жена у меня любимая. И тесть с тёщей как отец и мать стали. И за тестя надо поквитаться. Хорошо так поквитаться!

Такие мысли заставили сердце сокращаться почаще, андреналинчик брызнул в кровь, и сразу стало теплее. А после этого я вспомнил одну из медитативных техник старика Ли Джунг Хи и, приняв в воде необходимую позу, начал дышать определённым образом, вгоняя себя в состояние внутреннего сосредоточения. Сделать это удалось не сразу. Давно не практиковал, да и окружающая обстановка была несоответствующей для медитации. Но до темноты было ещё часов десять-одиннадцать, и их как-то надо было пережить, сидя по горло в воде с кучей водорослей на голове.

Вспомнился старик Ли, друг великого принца – отца вана Коджон – двадцать шестого короля династии Чосон, а теперь первого императора Корейской империи. Перед глазами встало лицо Мэй Лин, «весеннего цветка», внучки Ли и при этом дочери придворной дамы Ли ранга гвиин из павильона Нэандан, одной из любимых наложниц вана Коджонf, таким образом, корейской принцессы.

Когда-то я и Ромка спасли Ли и Мэй от преследовавших их китайских солдат. Потом я помог им перебраться в Японию, где их след потерялся. Полковник Савельев, в те времена ещё поручик, пытался вербануть бывшего придворного врача корейского короля, но их связь оборвалась, как только Ли и Мэй пересекли границу Японии. Одним словом, четырнадцать лет о них нет ни слуху ни духу. Хотя я всё время пытался их разыскать через Савельева, через Чурин и Ко, через МИД и разведку, используя возможности Аналитического центра. Но пока тишина. С этими мыслями я впал в измененное состояние.

Очнулся, когда на небе начали появляться звёзды. Тело затекло, и возникло ощущение, что я пропитался водой насквозь, впитав её через поры, как губка. Огляделся по реке и по противоположному берегу. И этот осмотр мне не понравился. Судя по всему, командир подразделения противника вдоль реки разбросал дозоры, так как в зоне видимости было видно множество костров. Аккуратно поднявшись, убедился, что и на этом берегу дозоров хватает.

Стараясь не шуметь, снял с головы водоросли, смыл грязь и выбрался на берег. Прислушался. Тишина. Снял сапоги, вылил воду и тщательно отжал портянки, разложил их на траве. Отрезав от одной из них небольшую полоску, протёр снаружи пистолеты и лезвие шашки. Положил их рядом. Достал из-за пазухи пенал с письмом и свои документы. В темноте было невозможно рассмотреть, пострадали непромокаемые чехлы или нет. Будем надеяться, что всё нормально. Разложив главные свои ценности на траве, и сам растянулся на ней.

Пролежал так минут десять, прислушиваясь к окружающей местности. Сел, намотал влажные портянки на ноги и надел сапоги. Вложил пистолеты в кобуры, а шашку – в ножны и в крепление за спиной. Спрятал за пазуху пенал и документы, а в карман – кусок портянки.

Надо было срочно найти место, где возможно раздеться и отжать форму, при этом не засветиться на всю округу белым нижним бельём. Ещё бы лучше – чуть-чуть высушить портянки и брюки. Ноги для нас сегодня – это всё. Топать порядка двадцати вёрст, и не хватало стереть стопы, пах и бёдра мокрой одеждой и портянками с сапогами после первого десятка вёрст.

Сориентировавшись по звёздам, двинулся бесшумным шагом от реки, нацелившись пройти между двумя близлежащими кострами, горевшими метрах в трехстах-четырехстах от меня. «Бесшумно появляться и беззвучно исчезать» – один из главных законов спецназа, для которого важен не бой, а выполнение задачи, причем минимальной ценой. Если можно обойтись без боя, лучше обойтись. Вступил в бой, считай, оптимально задачу не выполнил.

Добравшись до намеченного места «прорыва», метров за сто перешел на шаг в полуприседе, а услышав что-то похожее на голос, лёг и замер. Стояла вязкая тишина, нарушаемая криком кряквы, стрекотом кузнечиков и цикад. Поправив за пазухой пенал с документами, осторожно двинулся по-пластунски вперёд.

Полз минут двадцать, хорошо при этом согревшись. Убедившись, что линия секретов или дозоров осталась позади, двинулся дальше сначала в полуприсяде, а потом – бесшумным шагом. Пройдя так около километра, наткнулся на заросли какого-то кустарника. Осторожно продираясь через него, почти сразу же обнаружил небольшую полянку, полностью окружённую этими кустами со всех сторон.

Снял сапоги, портянки, стащил портупею и быстро разделся. Дальше пошёл процесс отжима и развешивания одежды на кустах. До рассвета оставалось ещё часа четыре, так что час на сушку потратить было можно. А двадцать вёрст я волчьим шагом часа за три пройду.

Чтобы убить время и отвлечься от мыслей о еде, разобрал поочередно пистолеты и оставил детали сушиться. Патроны прикопал. Надеяться на них после того, как они пробыли под водой больше двенадцати часов, бессмысленно. Потом начал прикидывать свой дальнейший путь.

Полковник Ванг показывал на карте наш маршрут по дороге. Карта, правда, была как на пачке «Беломора», но свой дальнейший путь я представлял. И желательно его было пройти ночью. На месте командира подразделения, которое продолжало охоту на меня, я бы помимо дозоров на реке выставил ещё дозоры верстах в двенадцати от поселка Дава. Там, если карта не врала, протекала ещё одна небольшая речушка, через которую было два моста с расстоянием примерно пять вёрст между собой. И третью цепь дозоров поставил бы перед самим Инкоу. На станцию можно было попасть только через город. Там находился наш гарнизон, но как была организована служба по охране города и его окрестностей, я не знал.

Ночь перевалила на свою вторую половину, и я быстро собрал пистолеты, предварительно протерев каждую деталь. Потом оделся, обулся, нацепил портупею и вооружился. Пистолеты были бесполезным грузом, разве только как кастет использовать, так что основным оружием у меня стала шашка, плюс два метательных ножа в чехлах на запястьях.

Измазав лицо и руки заранее приготовленной грязью, осторожно выбрался из кустарника и двинулся по запланированному маршруту, внимательно вслушиваясь в окружающуюся обстановку.

Десять вёрст проскочил где-то часа за полтора, не встретив никого. Двигался я от мысленно представляемой дороги метрах в пятистах, но это были только мои предположения. Как обстояли дела реально, можно было только гадать. Ещё через версту остановился, сев на землю, перемотал портянки, поднялся и дальше уже пошёл медленнее, перейдя на бесшумный шаг. Впереди ожидалась речка, через которую надо было как-то перебираться. Вновь лезть в воду не хотелось до жути. Вскоре повеяло влагой, и я ещё снизил темп передвижения.

«Н-да, приплыли», – подумал я, рассматривая в свете звёзд и луны небольшую речку с высокими и отвесными берегами.

Спуститься, рискуя сломать шею, ещё было возможно, но вот забраться на почти шестиметровую высоту противоположного берега, имеющего отрицательный наклон сверху, даже с помощью ножей было практически невозможно.

Я лег на край берега и, опустив руку, ковырнул поверхность склона. Под пальцами в труху рассыпалась, судя по ощущениям, супесь и песок. Отодвинувшись от края, сел и задумался.

Было два пути. Первый: идти вниз по течению в надежде на то, что берега изменятся, станут ниже, и появится возможность перебраться на другой берег. Только сколько это займёт времени? И куда река заведёт? Куда она впадает, по карте я не запомнил. То ли в реку Тойцзыхэ, на переправе через которую мы попали в засаду, то ли в залив.

Второй вариант – подняться вверх по берегу и осмотреть мост, который я видел на карте. Там стопроцентно будет дозор. Вопрос: сколько солдат в нём будет, и на каком берегу или берегах они расположатся? Но… Лошади и оружие у дозора точно имеются.

Подумал, подумал – и двинулся к мосту. Лучше хорошо ехать, чем плохо идти. Тем более что до Инкоу осталось меньше десяти вёрст. Рысью в темноте тридцать-сорок минут. А галопом и быстрее долететь можно, если голову не свернёшь. Вот только вероятная сеть дозоров перед самым городом? Ладно, будем разбираться с проблемами по мере их поступления. Я пока и моста не видел.

С этими мыслями я к нему и вышел. Точнее, сначала я увидел отблеск небольшого костра на том берегу. А потом при свете звёзд и луны, которая то и дело пряталась в облаках, разглядел и мост.

Два высоких быка из деревянных срубов, на которых лежит настил из досок, ограниченный перилами. Для прочности между прогонами имеются подкосы из бревен, а по верху идут насадки. Была бы хорошая видимость, я мог бы и по подкосам перебраться, но в темноте не рискну. Но плыть-то через реку так не хочется.

А если попробовать в висе, перебирая руками по нижней балке перил, боком переправиться? До первого быка метров двадцать. Там передохнуть – и потом до второго быка метров двадцать, отдых и последний пролёт. Даже если и вплавь перебираться, всё равно надо было бы плыть до второго быка, по срубу подниматься наверх, а дальше либо по подкосам, либо по балке до противоположного берега. Благо настил моста лежит на земле, и там можно незаметно выбраться.

Теперь оставалось разобраться, где у нас расположился дозор и сколько там человек. У небольшого костра, который был разложен рядом с настилом, но сбоку от дороги, я рассмотрел только двух сидящих солдат, коней увидел пятерых. Значит, минимум пятеро всадников.

Мысленно помолившись, подполз к полотну моста с той стороны, которая оставалась в тени. Попробовал на прочность крепления нижнего бруса перил к настилу моста и через несколько мгновений повис на высоте метров шести над рекой. Перехват правой рукой вправо, левую отпустить и переместить рядом с правой. Небольшой мах телом вбок, вновь перехват правой рукой, как можно дальше вправо, потом левую руку рядом.

Первые двадцать метров до быка преодолел быстро. Пару выступающих брёвен сруба для отдыха приметил ещё на берегу. Второй бык рассмотреть не удалось в темноте, но будем надеяться, что и там аналогично будут торчать такие же брёвна.

До второго быка добрался уже медленнее и затаился на одном из брёвен, отдыхая. Тело сегодня получило хорошую нагрузку, от которой давно отвыкло. Надо себя будет заставлять упражняться на полигоне центра хотя бы по часу два-три раза в неделю. Эх, где мои шестнадцать лет и полоса препятствий в Ермаковской пади.

Только собрался двигаться дальше, как услышал, что кто-то быстро прошёл по настилу моста и остановился метрах в десяти от меня. Я затаил дыхание, проверив, как выходит нож из чехла на левом запястье.

Тут раздался продолжительный с наслаждением выдох, а через секунду внизу зажурчало.

«Лучше нет красоты, чем сделать это с высоты… Да ещё и в воду. Эстет, мля…» – улыбался я про себя, дожидаясь, когда китайский боец закончит ночной моцион.

– С облегчением, Ху. Поднимай Во, а я спать, – услышал я приглушенный голос одного из дозорных.

– Хорошо, сейчас подниму. Никого не было?

– Нет, тишина. До утра вряд ли кто появится. Да и погиб, вернее всего, этот Белый Ужас на переправе. А тело, может, уже и до залива дотащило под водой. Зря только здесь торчим.

– Лучше бы так и было. Говорят, это не человек, а дьявол. У него не то что руки, он весь в крови.

– Ладно, ладно. Не нагоняй жути. Всё, я спать.

Через пару минут на мосту появился ещё один эстет-любитель пожурчать в воду с высоты. Потом разговор двух новых часовых прервал резкий командный окрик с приказом заткнуться, и наступила тишина.

В этом молчании, которое нарушалось всхрапыванием лошадей, позвякиванием удил, треском костра, стрекотом цикад, я преодолел последний пролёт моста и выбрался на противоположный берег. Спрятавшись за опорным столбом перил, начал наблюдать за дозорными.

Двое сидели у костра, один из них помешивал веткой в нём угли. Ещё двоих я увидел лежащими рядом с костром, а вот ещё одного бойца так и не нашёл. А он должен быть. Теперь надо было решить: ликвидировать дозор или тихо пройти мимо.

Правая нога, на пятке которой появилась потёртость, говорила, что две лошади вполне заменят две ноги, как основная и заводная. На них можно большой круг сделать, обойдя город с севера и зайдя в Инкоу с востока, где точно никаких дозоров из всадников генерала Ли не будет. Трезвомыслие говорило, что лучше уйти тихо и просочиться в город через последнюю цепь дозоров в предрассветных сумерках. Но победила правая нога.

Зря, ребята, вы сидите, уставившись в огонь. Если сейчас посмотрите по сторонам, то ничего увидеть быстро не сможете, хотя ночь уже и не такая тёмная, как час назад. Достав шашку, я прикинул маршрут движения и свои действия. Пять быстрых шагов, и я между бодрствующими безоружными дозорными сделаю шашкой два маха крест-накрест. Потом два шага вперёд и два укола вниз. И дальше. Главное – пятого не проморгать.

Получилось всё, как задумал. На мои шаги двое у костра даже не обернулись. Лишь один вскинул голову, когда шашка уже пошла вниз, нацеленная на его шею. Вторым махом снизу рассёк артерию второму. Два шага вперёд – и колющий удар в сердце спящему на спине китайцу. Второй, услышав хрипы и бульканье крови из перебитых шейных артерий соседа, откинув попону, которой укрывался, попытался быстро встать, но получил сверху рубящий удар под основание черепа.

С некоторым трудом выдернув шашку, я начал осматриваться, пытаясь найти пятого. Тут завопила чуйка, и я, не раздумывая, бросился ничком на землю. Вспышка револьверного выстрела слева от меня, метрах в семи-восьми. Чуть приподнявшись, перехватил шашку и метнул её, как копье, даже не надеясь попасть, а просто чтобы сбить прицел.

Перекат вбок, во время которого выхватил из чехла на левом запястье метательный нож. Мой бросок и выстрел противника произошли практически одновременно. Пуля просвистела где-то совсем рядом с левым ухом, а вот мне повезло – нож вошёл в левый глаз китайца. В этом я убедился, осторожно подойдя к трупу и держа в руке второй клинок.

Да, на этот раз подарок моих братов на двадцатилетие меня сильно выручил. Изготовленный по моим же чертежам из харалуга кузнецом дядькой Калистратом метательный нож «Лидер» из моего времени, который из-за балансировки было сподручно и оптимально метать, держась за рукоять, не подвёл.

Выдернув нож из глазницы, протёр его о мундир убитого; судя по нашивкам, тот соответствовал нашему старшему уряднику в казачьем войске. Да и лет ему было под сорок. Видимо, его командный голос я и слышал, когда он приказал заткнуться дозорным. Да и расположился этот старый вояка удачно. Рядом с костром в небольшой ямке, но его было абсолютно не видно.

Обойдя дозорных, убедился, что они все мертвы. Подобрав шашку и вернув её в ножны, занялся трофеями. Выстрелы могли услышать у второго моста, а пять вёрст галопом – это десять минут. Ну, в темноте побольше будет. Минут пятнадцать, а то и все двадцать у меня есть.

Первым делом осмотрел револьвер, из которого в меня китаец стрелял. «Смит-Вессон» под русский патрон, вернее всего, трофей. Не положено по штату такое оружие китайскому всаднику, даже если он и старший урядник. Не помню, как по-китайски его звание звучит. В перемётных сумках моего несостоявшегося убийцы кроме мешочка с парой десятков патронов для револьвера нашлись три фунтовые банки нашей же тушенки и галеты. Вот это дело!

Из пяти карабинов «Маузер 98» отобрал один поновее и почище. Переснарядил магазин отобранными из собранной кучи более или менее нормальными патронами, ещё десяток ссыпал в карман. Обшмонал трупы и их перемётные сумки. Ничего интересного не нашёл, кроме консервов и галет. И, о счастье, в одной из сумок обнаружил пару нулевых портянок, которые тут же намотал, выкинув старые. С трудом натянул ещё сырые сапоги.

Для передвижения выбрал двух меринов, помоложе, повыше и покрепче на вид. Подтянул на них подпруги, вставил удила. На основного водрузил перемётные сумки урядника и его же почти полную флягу с подсоленной водой. Сунул за ремень револьвер, кобуры для него не подходили. Маузер повесил на луку седла, стволом вниз, перед этим загнав патрон в ствол.

Привязал повод заводной к седлу, взлетев в которое, неспешной рысью двинулся на северо-восток. Через каждые пять минут останавливался и прислушивался. Пару раз даже спускался с седла и приникал к земле. Слава богу, погони не было. Отъехав от моста версты на четыре, остановился в небольшом овраге, где наконец-то схомячил банку тушёнки с галетами, запил всё хорошо водой и отправился дальше.

По моим расчетам, скоро должна была появиться железная дорога. Темноту уже сменили предрассветные сумерки. Видимо, я немного не рассчитал с направлением и слишком взял на север. Ну, тем и лучше. Пересеку дорогу и пойду на восток, а потом – на юго-запад. Как заяц, сделаю петлю и зайду в Инкоу совсем с другой стороны, где меня никто точно не ждёт.

Но правильно пел в моём времени Владимир Семёнович Высоцкий:

Я уж решил: миновала беда

И удалось отвертеться…

Но с неба свалилась шальная звезда –

Прямо под сердце.

Вот и мне прилетело, правда, не под сердце. Только мысленно порадовался, какой я хитрый и обдурил преследователей, как из-под земли метрах в десяти от меня поднялась фигура с винтовкой в руках и раздался приказ по-китайски: «Стой! Стрелять буду!»

Не раздумывая, выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил, как привык – двойкой. Фигура согнулась и упала, а я дал шенкеля, пытаясь перевести коня в галоп, но мешалась заводная лошадь.

Чертыхнувшись, сунул револьвер за ремень, достал нож и, повернувшись назад, полоснул им по поводу. Один раз, второй. Успел вовремя. Буквально через несколько секунд раздались одиночные выстрелы, и я краем глаза увидел, как моя несостоявшаяся заводная лошадь упала, забившись в агонии на земле. Ещё выстрелы, уже более организованные, почти залпом, пули свистят совсем рядом. Пригнулся, сдавив бока лошади шенкелями, ускоряя её бег.

Ещё один недружный залп, но я уже оторвался метров на сто, и появилась надежда, что пуля минует меня. Так оно и произошло, только вот за мной устремилась погоня из семи всадников, которые явно не щадили лошадей, стремясь догнать меня.

Кое-как засунул, умудрившись не порезаться, нож в чехол, взял в руки винтовку. Как я уже убедился, мерин, доставшийся мне, был великолепно выезжен, и им можно было управлять ногами. Да и мешалась винтовка лошадке, когда висела на седле, сбивая с аллюра.

Через пару минут бешеной скачки показалось полотно железной дороги. Рисковать я не стал, перебрался через него шагом, при этом, обернувшись назад, успел сделать пару выстрелов и даже раз попасть. Один из преследователей вылетел из седла, как будто ему в грудь попали кувалдой. Осталось шесть неизвестных мне всадников в китайской форме, которые почему-то очень хотели меня убить. И разделяло нас уже меньше ста метров.

Спустившись с насыпи, вновь послал коня в галоп. Чуть отдалившись от полотна железной дороги, направил коня параллельно ей. Не знаю, сколько осталось до Инкоу, но перед ним обязательно должны быть наши посты у железной дороги, а то и путевая казарма Особого Заамурского пограничного округа.

Мой манёвр позволил преследователям сократить расстояние метров на десять, но тут им пришлось перебираться через железнодорожное полотно, чем они воспользовались, открыв огонь по мне. Опять свист пуль, а я, пригнувшись к шее моего коника, молил всех богов, чтобы он не споткнулся и чтобы кусочки свинца миновали меня.

Кто-то сверху мне точно покровительствовал, прошло уже около пяти минут скачек со стрельбой, а я всё ещё был цел, мало того, оторвался от преследователей метров на двести, и впереди уже можно было рассмотреть строения Инкоу. Ещё пять минут – и я буду у своих. Не рискнут же эти китайцы преследовать меня на глазах у русских солдат и пограничников.

Только об этом подумал, как нога моего скакуна, вернее всего, попала в какую-то нору или яму, и я ощутил восхитительное чувство полёта, за которым последовал страх перед падением и обиды от такой несправедливости. Все пули прошли мимо, а тут…

Удар о землю и процесс торможения получился ожидаемо болезненным. Винтовку-то я выпустил из рук, но шашка за спиной, пистолеты по бокам и револьвер за поясом синяков мне наставили дай боже после моих кувырканий. Подхватив выпавший револьвер и засунув его на место, захромал, постанывая при каждом шаге, не зная, какую ногу выбрать для хромоты, к винтовке, которую тут же взял в руки. Мой мерин бился на земле, пытаясь подняться на ноги.

Долго не раздумывая, выстрелил ему в голову, а после поспешил к застывшему средству моего передвижения, передёргивая затвор. Лёг, прикрывшись мёртвой тушей коня, выцелил вырвавшего вперёд преследователя. Мягко потянул спуск, выстрелил. Ещё одним всадником генерала Ли стало меньше.

Следующего на мушку. Выстрел. Мимо! Передёрнуть затвор. Застыл. Выстрел. Ещё минус один. Оставшиеся четверо преследователей парами начали расходиться в стороны, стреляя с седла в мою сторону. Причем довольно метко. Тело убитой лошади вздрогнуло два раза.

Ещё двоих я смог снять из винтовки, с оставшейся парой разбирался уже с помощью револьвера. Последний выстрел из него я сделал одновременно с последним оставшимся живым преследователем. Показавшееся неожиданно большим отверстие ствола перед глазами, хотя оно было метрах в пятнадцати от меня, я, вскидывающий руку, одновременно нажимая на спусковой крючок и приседая, потом яркая вспышка, удар по голове и темнота. Последняя мысль: «Я выстрелил…»

Глава 6. Инкоу

Очнулся от того, что кто-то лил мне на голову воду. Лежал я на левом боку. Попытка открыть правый глаз ни к чему не привела, так как по нему стекала какая-то жидкость, ресницы были будто бы склеены, а левый глаз увидел только запылённые хромовые сапоги и родные зелёные шаровары с желтыми лампасами, которые находились в паре метров от моей головы.

Попытка поднять голову привела к дикой боли в районе правого виска.

– Поднимите и посадите его, олухи безрукие! Как бинтовать-то будете?! – услышал я знакомый голос.

Почувствовал, как кто-то сзади подхватил меня под мышки и осторожно попытался усадить. Перед единственным рабочим глазом всё поплыло, больно стало во всём теле, но сознание я как-то удержал. Увидел и того, кому принадлежали сапоги с шароварами и чей голос узнал.

Передо мной стоял мой старый знакомый по отряду генерала Ренненкампфа, теперь уже сотник Вертопрахов Роман Андреевич, который командовал в том походе сотней Амурского казачьего полка и был награжден орденом Святого Георгия четвёртой степени за бой под Эйюром.

– Здравствуйте, Роман Андреевич. Какими судьбами здесь оказались? – с трудом просипел я.

– Господи! Очнулись, господин полковник… Тимофей Васильевич, вы-то как здесь оказались и в таком виде?! – Сотник, сделав два шага, опустился передо мной на корточки. – Аккуратней, Корнеев, аккуратней держи господина полковника. Это тебе не мешки таскать. Осипов, давай, тихонечко глаз протри господину полковнику, а потом бинтовать начинай. Будешь потом хвастать на всё Приамурье, что самого Ермака лечил.

– Счас, вашебродь, я нежненько, – пробасили справа, но кто там находился, я не видел. – А завидовать мне много кто будет…

– Стоп, казак! Отставить пока перевязку. Боюсь, сознание потеряю, – пояснил я Вертопрахову, который с удивлением уставился на меня.

Сдерживая подступающую дурноту, я с трудом расстегнул китель и достал футляр с письмом.

На ощупь и на первый взгляд, несмотря на все злоключения, он был цел, и, надеюсь, письмо не пострадало.

– Вот это, – я протянул футляр сотнику, – надо срочно доставить императору Николаю Второму. Здесь тайное послание для него от китайского императора Гуансюя. Приказ ясен, господин сотник?

– Так точно, господин полковник! – Вертопрахов вскочил и вытянулся во фрунт, ошарашенный моими словами.

– Присядь, Роман Андреевич, а то голову не могу задрать. Решайте со своим командованием и доставьте письмо генерал-губернатору адмиралу Алексееву. Евгений Иванович потом дальше письмо до государя отправит. Он знает, что надо делать.

– Так вы из Пекина… – сотник замялся, подбирая слово.

– Из Пекина, из Пекина. Только вот кому-то очень не хотелось, чтобы я добрался до Инкоу. Почти всю мою охрану в две с половиной сотни всадников из гвардии генерала Юань Шикая положили при переправе через Тойцзыхэ, а потом меня гоняли как зайца. Только заяц зубастым оказался, – я попытался улыбнуться, но сморщился от прострела в правом виске. – Не знаешь, кто это на меня охотился, Роман Андреевич?

– Если судить по форме, то это конница генерала Ли, бывшего начальника Цицикарского гарнизона. Помните, нам тогда сказали, что генерал-губернатор Шеу – дзянь-дзюнь провинции Хэйлунцзян и генерал Ли «приняли золото»? Но это оказалось не так: они с верными им войсками ушли в Монголию, а трупы, что мы тогда видели, были неизвестно кого, одетые в их одежды…

– Значит, прав был полковник Ванг по поводу генерала Ли, – перебил я сотника, чувствуя, что сознание уплывает. – Но об этом позже. Роман Андреевич, у меня за пазухой мои документы в непромокаемом чехле, а я всё…

«Батарейки сели», – была последняя мысль, когда вновь провалился в темноту.

В следующий раз очнулся уже в больничной отдельной палате. То, что я нахожусь в палате один, понял, когда с большим трудом осмотрелся. Любое движение головой вызывало гулкую боль в правом виске, головокружение и тошноту.

Радостным для меня было то, что правый глаз видел, а то я испугался, что ему хана пришла. Второй радостной вестью стало то, что все части тела и мышцы работали. Судя по всему, при падении с лошади отделался только ушибами, кости все были целы. А вот то, что в голову мне пуля от последнего преследователя прилетела, это стало стопроцентной реальностью. Осталось только выяснить, насколько серьёзно. Контузия есть точно.

На этот вопрос мне ответил, как я узнал чуть позже, начальник госпиталя и замечательный врач коллежский асессор Шефнер Павел Карлович. Бодрый толстячок, живчик лет шестидесяти вкатился в палату, как только сестра милосердия, дежурившая у моей постели, доложила ему о том, что я очнулся.

– Пришли в себя, молодой человек? Это хорошо. Сейчас посмотрим, как у вас дела. Ранения в голову очень опасные, но думаю, что кроме сильной контузии вам ничего не грозит. Хотя и это неприятно. И крови вы много потеряли. Ну что же, приступим, – с этими словами доктор начал осмотр моей тушки.

Минут через десять осмотра, выслушивая мои ответы, доктор вынес свой вердикт:

– Повезло вам, молодой человек. Сильная контузия, надеюсь, без последствия для нервной системы, да ещё один шрам на голове прибавится длиной в вершок. Не первый, но надеюсь, что последний. Это пока молод, ранения о себе не напоминают, а к старости дадут о себе знать. А у вас этих отметин столько, что диссертацию можно писать. Не бережёте себя, молодой человек, – доктор сокрушённо покачал головой.

– С четырнадцати лет воюю, доктор, всякое случалось, – ответил я, попытавшись улыбнуться, но боль заставила сморщиться.

– Та-а-к… Где больно? – резко перестроился доктор.

– В правый висок стрельнуло, – глухо ответил я.

– Что же, голубчик, две недели постельного режима, месяц на восстановление, а потом минимум три месяца отпуска по ранению. Рекомендую съездить на воды в Карлсбад или Баден-Баден.

– Доктор, а я где? – наконец-то смог поинтересоваться я.

– Вы, господин флигель-адъютант, в госпитале нашего гарнизона в Инкоу, а я, извините, что не представился сразу, его начальник – коллежский асессор Шефнер Павел Карлович.

– Очень приятно, Павел Карлович. Как зовут меня и кто я, насколько понял, вы знаете.

– Про Ермака весь Дальний Восток знает, а я во Владивостоке почти со дня его основания живу. О моём брате контр-адмирале Шефнере Алексее Карловиче, думаю, вы слышали.

– Это в его честь названа одна из улиц города? – спросил я.

– Да. Он вернулся в столицу, а я вот не захотел возвращаться, прикипел к этому краю. И не только я. Племянник Алексей Алексеевич в должности водолазного офицера на броненосце «Ретвизан» служит. Переживаю за него, – доктор указательным пальцем правой руки вытер уголки заблестевших глаз.

– А здесь как оказались? – поинтересовался я и сморщился от вновь нахлынувшей боли в правом виске.

– Так… Тимофей Васильевич, все остальные вопросы позже. Нельзя вам много говорить, а я, старик, увлёкся, – доктор виновато улыбнулся. – Извините за любопытство, последний вопрос: а правда, что вы в четырнадцать лет пятьдесят хунхузов, которые пытались угнать станичный табун, убили?

– Только двадцать одного, доктор. Повезло мне тогда…

– Да-а-а… – протянул Павел Карлович. – Всё! Сейчас вам дадут бульончика, потом – опиумную настойку, и отдыхайте. Все посещения только завтра.

– Доктор, не надо опиумной настойки. А кто меня хотел навестить? – поинтересовался я.

– Генерал Стессель лично прибыл. Хочет с вами пообщаться…

– Павел Карлович, что же вы молчали?! Мне надо с ним срочно переговорить. И сколько я провалялся без сознания, если Анатолий Михайлович сюда прибыть успел?! – возбуждённо произнёс я и тут же сморщился от нового приступа головной боли.

– Больше суток, голубчик. Так что никаких посещений. И так я с вами заболтался.

– Доктор?!.. – я с упрёком посмотрел на Павла Карловича.

– Если только сегодня вечером. Вам надо поспать, – строго произнёс Шефнер.

Заснул, а точнее отрубился, в очередной раз ещё до того, как доктор вышел из палаты. Очнулся, когда в окнах было уже темно. В углу помещения тусклым огнём горел фитиль лампы, рядом с моей кроватью стоял стул, на котором, похрапывая, спала сестра милосердия.

Я попытался подняться, но кровать скрипнула, а сестрица лет шестидесяти тут же открыла глаза.

– И куда мы собрались? Павел Карлович сказал, что у вас постельный режим, значит, постельный режим. Лежите! – строго произнесла-приказала женщина, но глаза её при этом лучились какой-то материнской добротой.

– Да… Я по малому…

– Сейчас утку подам.

После стеснительной процедуры был накормлен с ложечки, как маленький, куриным бульоном с мелконарезанным мясом, его в судке в теплом виде сестра милосердия сохранила, завернув в одеяло.

Потом мне дали в приказном порядке выпить, как я понял, настойки опиума. Пока не заснул, успел узнать, что мою сиделку зовут Марфа Матвеевна, что она из крепостных семейства Шефнеров. Во Владивосток приехала как нянька для сыновей Алексея Карловича. Получила свободу, но так и осталась в семье на прежней роли.

Когда старший брат с семьёй уехал в столицу, осталась во Владивостоке служанкой у холостяка Павла Карловича. Вместе с ним ушла в русско-китайский поход. Милый доктор, несмотря на возраст, добился через генерал-губернатора Гродекова, чтобы его назначили хирургом в один из лазаретов при отряде генерала Сахарова.

Дальше был поход, сражения, кровь и грязь, а также спасённые жизни. И вот уже год как Павел Карлович командует небольшим медицинским подразделением в Инкоу, а Марфа Матвеевна, как и во время похода, исполняет в нём должность сестры милосердия.

Боже, как много мы потеряли. Тяжело себе представить, чтобы в той моей прошлой жизни почти шестидесятилетние мужчины и женщины просились бы на войну, дойдя для положительного решения до губернатора области или края. А здесь такое встречается на каждом шагу. Это были последние связные мысли, прежде чем провалился в сон.

Утром после процедур и завтрака из каши-размазни и насыщенного бульона до моего тела наконец-то допустили генерала Стесселя.

– Тимофей Васильевич, что произошло? Адмирал Алексеев требует от меня информацию, а я только и могу сообщить, что вас нашли раненым в окрестностях Инкоу, и вокруг вас было шесть трупов китайских кавалеристов. Вот, лично приехал, чтобы ничего не перепутать при докладе, – эмоционально произнёс генерал, едва вошёл в палату.

– Ваше превосходительство, здравствуйте…

– Ой, Тимофей Васильевич, извините. Весь на нервах. Мне утром уже депешу и от его императорского величества передали с требованием немедленно доложить о вашем состоянии. И здесь нашли.

– Да не волнуйтесь так, ваше превосходительство. Всё обошлось. Я жив. Всего лишь контузия, – я попытался изобразить на лице улыбку. – Письмо от императора Гуансюя отправили государю?

– Да. Как мне доложили, сотник Вертопрахов с полусотней сразу же убыл в Харбин. Пришлось к утреннему поезду два вагона цеплять. Всё доставил, что знал, доложил лично Евгению Ивановичу. Завтра вернётся назад. Шельмец… Своего не упустил. За спасение старшего офицера теперь точно орден получит, – усмехнулся Стессель.

– Это хорошо, ваше превосходительство. Я бы даже сказал – отлично. Я про то, что письмо дошло до Евгения Ивановича, – я с облегчением выдохнул и расслабился всеми мышцами, будто бы из меня выпустили воздух. – Хотя за Романа Андреевича также рад. Если бы не он, мог бы и кровью истечь.

– Так что же всё-таки произошло, Тимофей Васильевич? И давайте без чинов.

– Хорошо, Анатолий Михайлович. По приказу его императорского величества я должен был встретиться с генералом Юань Шикаем. Теперь этого можно не скрывать. Встреча произошла, когда Юань уже стал негласным правителем Китая, совершив военный переворот, – я сглотнул, пытаясь избавиться от першения в горле. – Не знаю, дошла ли до вас информация, но этого переворота императрица Цыси, великий князь Чунь, всё его семейство и многие другие приближённые к трону из маньчжур не пережили. Вся власть сосредоточена в руках военных ханьцев, которые держат под контролем шестнадцать провинций из двадцати трёх.

– А император Гуансюй? – поинтересовался Стессель.

– Император Гуансюй, как мне сказал генерал Юань, – это знамя реформации и возрождения Великой китайской империи.

О том, что жить этому императору осталось не больше пяти лет и продолжения династии Цин, вернее всего, не предвидится, решил умолчать. Ни к чему Стесселю знать такие подробности. И так слишком много ему сказал.

– Надо же, Великая империя. Сильно сказано. То-то мы их такими малыми силами разгромили и взяли Пекин! – Стессель воинственно разгладил усы.

– Понимаете, Анатолий Михайлович, основные силы новой китайской армии, вооруженной и обученной по европейскому образцу, в боевых действиях практически не участвовали. А их, поверьте, немало. Когда мы брали Тяньцзинь, из шести дивизий Печилийской провинции, сведенных в шестидесятитысячный пехотный корпус, усиленный пятью тысячами кавалерии и множеством современной артиллерии, против экспедиции коалиции выступила только дивизия генерала Не, и то не в полном составе. А теперь представьте, если бы на нас тогда навалилось ещё пять дивизий при поддержке артиллерии?

– Боюсь, что нас разбили бы в пух и прах, – мрачно произнёс генерал.

– Гиринская провинция, где стояли две дивизии нового строя, также сдалась генералу Ренненкампфу без единого выстрела. Из Шанхая не пришёл корпус Чжан Чжидуна, а это те же шестьдесят тысяч солдат, вооруженных винтовками Маузера, пять тысяч конницы и двадцать четыре шестиорудийных батареи, на вооружении которых стоят в основном французские семидесятипятимиллиметровые орудия образца 1897 года со скорострельностью до пятнадцати-двадцати выстрелов в минуту. Объединённая армия нового строя северных провинций Шэньси, Ганьсу и Гуанчжоу – это ещё пятьдесят-шестьдесят тысяч боеспособных войск. Так что, если бы китайские генералы захотели воевать за императрицу Цыси, то Пекин мы брали бы долго, пролив реки крови, – я устало замолчал, почувствовав небольшое головокружение.

– Да-а-а… Честно говоря, в таких масштабах я как-то наш китайский поход не рассматривал. Действительно, получается, что мы воевали с бандами, а не с войсками, – генерал замолчал, а потом, осмотревшись кругом, нашёл стул, который перенёс ближе к кровати, и сел на него.

Я же лежал всё это время, глубоко вдыхая и выдыхая воздух, чтобы остановить головокружение.

– Тимофей Васильевич, вам плохо? – увидев мой способ дыхания, быстро спросил Стессель.

– Голова немного закружилась. Врач сказал, что сильная контузия. Да я и сам это чувствую. Поговорил с вами совсем ничего, а уже голова кружиться начинает. Ладно, хоть сознание не потерял, как вчера после небольшого разговора с доктором.

– Тогда ещё пара вопросов, и всё. Что же всё-таки произошло?

– Мне надо было срочно доставить письмо от императора Гуансюя государю. С учётом того, что миноносец «Лейтенант Бураков» был не в состоянии выдать свою максимальную скорость из-за повреждений в бою, было принято решение добираться до Харбина по суше. Генерал Юань сначала выделил вагон с охраной, и я на поезде добрался до Цзиньчжоу, где меня уже ждали двести пятьдесят всадников личной гвардии генерала под командованием полковника Ванга. На паромной переправе через реку Тойцзыхэ попали в засаду из пяти сотен кавалерии генерала Ли с тремя пулемётами Максима на тачанках. Чудом остался жив на пароме, успев прыгнуть в воду. Потом больше двенадцати часов прятался в речных камышах, ночью выбрался из реки, которую по берегам обложили дозорами, и двинулся в Инкоу. Пройдя десять вёрст, на мосту наткнулся на дозор, который вырезал. Дальше уже двигался верхом, когда неожиданно нос к носу наткнулся на ещё один конный пикет, вступил с ним в бой, потом пытался от него оторваться, но моя лошадь на всём скаку попала ногой, вернее всего, в нору. В результате пришлось принять последний бой, но чудом выжил. Дальше меня нашёл Вертопрахов. Вот и вся одиссея, – я прикрыл глаза и пару раз глубоко вдохнул.

– Тимофей Васильевич, адмиралу Алексееву нужно что-то знать до тех пор, пока письмо не дойдет до императора?

– Передайте Евгению Ивановичу, что генерал-губернатор провинции Гирин получил указание оказывать помощь по снабжению наших войск. Его армейские магазины в нашем распоряжении. Кроме того, при определённых обстоятельствах его две дивизии, три конных полка и восемь артиллерийских батарей можно будет задействовать и в боевых действиях, – я замолчал, прикидывая, что можно ещё сказать до того, пока Николай не ознакомится с предложениями Юань Шикая и не примет по ним решения. Как бы не напортачить.

– А что это за определённые обстоятельства? – заинтересованно спросил Стессель.

– Это узнаете после того, как с письмом ознакомится его императорское величество и примет решение, Анатолий Михайлович. Пока об этом рано говорить, – не открывая глаз, ответил я, борясь уже не только с головокружением, но и с тошнотой.

– А для Порт-Артура не найдётся парочки или больше китайских дивизий?

Я открыл глаза и посмотрел на улыбающегося Стесселя.

– Шучу, Тимофей Васильевич, но заманчива такая перспектива. Только, боюсь, мы получим «добровольцев» не только на море, но и на суше. И не только английских «добровольцев», – усмехнулся генерал.

– Вот это пускай государь наш и решает. А теперь извините, Анатолий Михайлович, но позовите, пожалуйста, сиделку. Боюсь, меня сейчас вырвет.

Генерал вскочил со стула и выбежал из палаты. Буквально тут же появилась Марфа Матвеевна с тазиком в руках. Слава богу, он не понадобился. А я, несмотря на все возражения, получил новую порцию опиумной настойки и ушёл в нирвану, получив заверения от Стесселя, что он вечером ещё заглянет.

Как и обещал, Анатолий Михайлович вечером вновь посетил меня, и я прекрасно понимал, что ему надо. Бумаги, которыми меня снабдил в эту командировку Ники, давали мне такие полномочия, что даже чинов четвертого и третьего класса мог ставить по стойке смирно. Да и слава личного волкодава императора играла на мой имидж. А тут на территории, подконтрольной генералу, такое ЧП с личным посланником самого царя-батюшки. Так что Анатолию Михайловичу следовало передо мной, как говорилось в аристократической среде, прогнуться.

Чувствовал я себя более или менее нормально, поэтому поговорили со Стесселем подольше. Слил ему информацию о примерном количестве китайских войск, которые могут поддержать нас в Маньчжурии и на границе с Кореей, а также на Квантуне. Сам удивился тому, что этих сил получалось приличное количество, чуть ли не сто двадцать тысяч нормально обученной пехоты, порядка двадцати тысяч кавалерии, около сотни орудий полевой и горной артиллерии.

Вспомнились слова генерала Вогака, который рассказал о мнении французского военного атташе полковника Фамина, присутствовавшего на манёврах китайской артиллерии в 1901 году. Он говорил о ней так: «Все движения артиллерии отличаются поразительной точностью, выезд на позиции, снятие и постановка орудий совершаются с поразительной быстротой и совершенством. Инструктор, немецкий офицер, признавая прекрасные военные качества китайских солдат, высказал, что каждый из них превосходный стрелок, у каждого из них великолепное зрение и полное отсутствие нервов».

В общем, такое количество нормально обученных войск нашего юридического, а возможно, и реального, союзника, может сильно помочь в войне всех против всех. Германия, Австро-Венгрия, Итальянское королевство, Российская империя и империя Цин, вероятнее всего, смогут успешно противостоять амбициям Англии, САСШ и её выкормыша Японии. Но это дело глобальной политики, которую будет решать Ники.

Мои мысли прервал Анатолий Михайлович, который резко переключился на приезд в Порт-Артур адмирала Макарова. Степан Осипович со всей своей неуёмной энергией впрягся в дела Артурской эскадры, тут же попытавшись перетянуть на себя и сухопутные вопросы крепости, тем самым вступив в конфликт с комендантом крепости.

– Нет, я понимаю, если это касается ремонта кораблей, но вот его указание усилить оборону Инкоу… Это уже ни в какие ворота не лезет! – возмущался генерал. – Чем я гарнизон усиливать буду? У меня ни людей, ни орудий, тем более рассматривался вопрос о том, чтобы в случае попытки высадки в Инкоу японцев сдать этот порт без боя, а гарнизон отвести на цзиньчжоуские позиции. Вы же помните про узкий перешеек на пути к Порт-Артуру, где расположена старая крепость Цзиньчжоу. Эта крепость и холмистая местность с уже возведенными укреплениями делают эти позиции очень выгодными для обороны.

– А сколько в городе наших войск? – поинтересовался я.

– Стрелковый полк, две восьмиорудийные батареи трёхдюймовок, две сотни казаков Амурского полка и две роты пограничной стражи. Этих сил едва хватает, чтобы поддерживать хоть какой-то порядок в Инкоу, в котором сейчас больше шестидесяти тысяч жителей, в основном пришлый на заработки из разных провинций Китая бедный рабочий люд. Основной их интерес – это азартные игры и курение опиума. По докладу местной администрации, в городе больше сотни опиумных и игральных домов. Представляете, какая здесь обстановка?!

– Н-да. Если сюда подойдёт хотя бы пара броненосцев для поддержки десанта, то они раскатают гарнизон в тонкий блин, – задумчиво произнёс я.

– Вот и я то же самое говорил Степану Осиповичу. Без поддержки Артурской эскадры Инкоу не удержать. Здесь нет ни одной береговой батареи с нормальными орудиями. Всё ушло в крепость и в Дальний, да и там их не хватает, – возмущённо произнёс Стессель.

– А что сказал адмирал Макаров?

– Да что сказал?! Ничего… Он старается как можно быстрее ввести в строй повреждённые корабли, а с уцелевшими, расчистив фарватер, чуть ли не каждый день организует учения по выходу с внутреннего рейда. Добивается такого режима крейсирования под защитой береговых батарей, который обеспечил бы возможность вести стрельбу с кораблей при одновременном концентрировании сил эскадры. Этот манёвр уже обозвали «макаровская восьмерка», которую выходящие с внутреннего рейда корабли описывают напротив строго локального участка побережья – от восточного румба Крестовой горы до южного румба горы Белого Волка. Как объяснил мне Степан Осипович, «восьмёрка» хороша тем, что при любых эволюциях каждый наш корабль может стрелять одним полным бортом.

«А её слабость в абсолютно шаблонном, повторяемом из раза в раз маршруте крейсерства. Стоит только перекрыть главные реперные точки этого маршрута минными банками, и подрыв наиболее глубоко сидящих броненосцев становится неизбежен. Именно при выполнении этого манёвра и погиб „Петропавловск“ в моём времени, а вместе с ним и Макаров. Здесь „Петропавловск“ уже затонул, но остались другие броненосцы. Против мин существует эффективное противоядие – качественная, методичная работа тральщиков, благо ограниченный, фактически постоянный маршрут „восьмерки“ резко сужает масштабы работы», – подумал я про себя, а потом озвучил свои мысли вслух.

– Эту слабость Степан Осипович предусмотрел. Выход корабли осуществляют после тщательного траления. Да и ставить мины японцам в последние ночи не удаётся. Мы у них ещё два миноносца и минзаг потопили, а также вычислили базу на острове Нань-сань-шань-дао в бухте Да-Лянь-вань. Язык сломаешь с этими названиями. Так что моряки готовят рейд туда, а потом хотят добить подранков в Чемульпо, Мозампо и навестить Сасебо, пока английские «добровольцы» не подошли. Если что, крепости придётся самой от противника с моря отбиваться, – генерал глубоко вздохнул.

– Анатолий Михайлович, а известно, какие английские корабли идут к японцам и что произошло в Бомбее?

– Степан Осипович довёл до меня, что англичане потеряли там флагман-броненосец «Вендженс» с адмиралом Фишером на борту, броненосцы «Глори» и «Канопус», а также броненосные крейсера «Гуд Хоуп», «Левиафан» и «Дрейк». Сюда идут броненосцы «Альбион», «Голиаф», «Оушен» и броненосный крейсер «Кинг Альфред». На «Альбионе» штандарт японского адмирала Кабаямы.

– А наши потери?

– Два малых миноносца «Барракуда» лейтенанта барона Косинского и лейтенанта Бек-Джевагирова, а также командир отряда капитан второго ранга Колчак, который командовал отрядом на миноносце Косинского. Царствие им небесное, – Стессель широко перекрестился.

– Царствие им небесное, – тихо повторил я и закрыл глаза.

Перед внутренним взором встала картина атаки и тарана торпедного катера барона Клейста на рейде Мозампо. Представил, как «Барракуды» отряда Александра Васильевича шли под шквальным огнём английской эскадры в бой, и на память пришли слова песни Светланы Никифоровой «В безнадёжном бою», аудиофайл которой как-то попался на Самиздате в моём мире. Очень поразила меня тогда эта песня. Слова тогда не заучил, а вот сейчас, выкрутасы памяти, они огненными буквами загорелись перед глазами.

В безнадёжном бою победителей нет,

В безнадёжном бою – кто погиб, тот и прав.

Орудийным салютом восславили смерть,

Открывая кингстоны, восславили флаг.

Здесь и кингстоны открыть не успели. Одно попадание снарядом крупного калибра, и от «Барракуды» щепок не останется.

И свинцовых валов полустёртая рябь

Захлестнула фальшборт и сомкнула края.

Под последний торпедный бессмысленный залп

Мы уходим в легенды из небытия.

Здесь немного не соглашусь. Последний залп точно был осмысленным.

И эпоха пройдёт, как проходит беда.

Но скользнёт под водою недобрая весть,

И единственно верный торпедный удар

Победителю скажет, что мы ещё – здесь!

Это точно, ещё не один торпедный залп скажет нашим врагам, что отряд Колчака и другие «Барракуды» ещё здесь.

И другие придут – это будет и впредь:

Снова спорить с судьбой на недолгом пути.

Их черёд воевать, их черёд умереть,

Их черёд воскресать и в легенду идти.

– О чём задумались, Тимофей Васильевич? Или вам опять стало плохо?! – взволнованно спросил Стессель.

– Извините, Анатолий Михайлович. Всё хорошо. Ребят мысленно помянул. Я их всех хорошо знал. Александр Васильевич отряд возглавил по моей протекции. Вот закончится эта война, и все они станут легендой Тихоокеанского флота. Мичман барон Клейст…

– Я слышал, что адмирал Алексеев подал прошение императору о награждении всего экипажа малого миноносца под командованием барона Клейста и крейсера «Варяг» под командованием капитана первого ранга Руднева к орденам и знакам отличия ордена Святого Георгия, – перебил меня генерал, – а ваша песня «Варяг» уже сделала крейсер легендарным.

– Ничего, Анатолий Михайлович, вот вернётся «Лейтенант Бураков» в Порт-Артур, и вы услышите песню-гимн миноносцев «Прощайте, Артурские горы», а будет ещё и песня «Барракуд» с названием «В безнадёжном бою»… – Я почувствовал, как в горле образовался ком.

«Чуть-чуть доработаю текст, извините, Светлана, и будет у малых миноносцев или торпедных катеров свой гимн. А Колчак войдет в историю как командир отряда торпедных катеров, на счету которого хрен знает сколько потопленных кораблей противника. Народная молва приукрасит их подвиг. Жалко только, что про боевых пловцов придётся ещё долго молчать. Интересно, там все живы?!» – принял мысленно для себя обязательство создать гимн катерников.

Глава 7. Макаров

Стессель ушёл, а я попал в заботливые руки Марфы Матвеевны, которая накормила ужином, помогла справить естественные нужды и напоила опять настойкой.

На следующий день из посетителей меня навестил только сотник Вертопрахов, рассказавший о своей поездке к адмиралу Алексееву. Футляр Евгению Ивановичу он передал, рассказал, что знал, и вернулся назад, получив под своё командование третью сотню Амурского полка и приказ, как только я смогу нормально перенести дорогу, вывезти меня под охраной в Харбин. Сотню для этого и выделили.

Роман Андреевич сиял, как натёртый пятак. Засветился перед генерал-губернатором, который пообещал представление на орден Святого Владимира 4-й степени с мечами, а с учётом имеющейся льготы Георгиевского кавалера, которой решил воспользоваться сотник, скоро он станет подъесаулом.

Я прекрасно понимал своего спасителя. Если он получит Владимира, то тогда Роман Андреевич будет вторым после меня, кто будет в Амурском казачьем войске кавалером орденов Георгия и Владимира, выслужившись из обычных казаков. Судьба Вертопрахова была похожа на мою, отличаясь только наличием у него живых родителей и большого количества родственников.

Потом двое суток меня никто не беспокоил кроме доброго доктора Шефнера. Вчера вечером Павел Карлович наконец-то согласился со мной и отменил опиумную настойку, а то так и наркоманом стать недолго. С доктором мы немного поспорили на эту тему, но убедить его во вреде опиума, морфия и героина мне не удалось. Слишком многие медицинские светила – что в России, что в Европе – рекомендовали их к применению.

Договорились на травяной сбор из ромашки и зверобоя, который можно было купить в Инкоу у китайских лекарей. На эти цели я выделил золотой червонец из своих запасов. Попив приготовленный Марфой Матвеевной гадкий на вкус травяной настой, лёг спать.

Ночь прошла спокойно, без головных болей при переворачивании с боку на бок, а вот утро не задалось, мягко говоря. Разбудили меня взрывы явно артиллерийского происхождения. Причём работали крупные орудия. А когда здание госпиталя чуть ли не подпрыгнуло вместе с фундаментом от двух близких сильнейших разрывов, я понял, что это отработал главный корабельный калибр броненосцев.

В палату ворвался санитар-носильщик с моей формой.

– Одевайтесь, вашвысокобродь! Японцы город атакуют! – с заметной паникой в голосе громко произнёс он. – Сейчас сапоги принесу.

Положив на мою кровать китель, брюки и портупею, санитар буквально испарился из палаты.

Вчера я первый раз после ранения вставал на ноги и при поддержке Марфы Матвеевны постоял около минуты, после чего буквально свалился на кровать. Это воспоминание заставило мысленно застонать от бессилия. Боец из меня сейчас, как из бегемота балерина. Тем не менее при помощи санитара, вернувшегося с моими сапогами и шашкой, начал одеваться.

Обстрел города продолжался. «Чемоданы» из главного калибра периодически заставляли трястись землю и мысленно взывать к Господу, моля Его о защите от этой напасти.

Пока одевался, раздумывал над тем, кто же атакует город. От санитара какой-либо нормальной информации получить оказалось невозможно. Он знал столько же, сколько и я. По городу ведется огонь из корабельных орудий. Про японцев он сам додумал, а ко мне в палату прибежал, так как его за мной закрепил доктор Шефнер, а сотник Вертопрахов сказал, что надо делать в случае нападения на город.

Слушая словоохотливого санитара, я всё больше склонялся к тому, что обстрел города ведёт появившаяся в этих водах английская добровольческая эскадра под флагом адмирала Кабаяма. Вряд ли мимо Порт-Артура в Ляодунский залив незаметно прошли бы корабли адмирала Того, да и не полезли бы они сюда, как в ловушку, с одним броненосцем и броненосным крейсером, а вот англичане – легко.

Хреноватый расклад. Три броненосца типа «Канопус» и броненосный крейсер типа «Дрейк». Двенадцать 305-миллиметровых орудий, два – 234-миллиметровых и пятьдесят две 152-миллиметровые пушки, не считая сорока трёхдюймовок против шестнадцати наших. Два часа обстрела – и от города с гарнизоном мало чего останется. Остаётся только как можно быстрее покинуть зону поражения корабельных орудий, так как десанта не будет. Нет его у англичан.

С большим трудом с помощью санитара оделся и прилёг на кровать. Голова кружилась, подступила тошнота. В общем, оставалось только ждать, когда меня начнут транспортировать. Самостоятельно я вряд ли и до двери дойду или доползу.

Минут через десять в палату ворвался Вертопрахов в сопровождении нескольких казаков, двое из которых несли конные носилки.

– Господин полковник, мы за вами. Сейчас на рысях уйдём в Дашицао. Если железнодорожные пути не разрушат, то через три часа туда скорый поезд до Харбина придёт из Дальнего. На нём вас и вывезем, – бодро отрапортовал сотник, показывая руками казакам, чтобы те положили носилки рядом с моей кроватью.

– Роман Андреевич, кто напал на город? – слабым голосом спросил я.

– Англичане… Ну, эти японские корабли с английскими «добровольцами», которые в Бомбее передали, – несколько сумбурно ответил Вертопрахов.

– Значит, десанта японцев не будет? – задумчиво произнёс я с вопросительной интонацией.

– Я не знаю, господин полковник, у меня приказ адмирала Алексеева вас вывезти в Харбин любой ценой в случае нападения на Инкоу противника. Так что, извините, Тимофей Васильевич, но я буду его выполнять, – решительно произнёс сотник. – Так, братцы, взяли вчетвером господина полковника и аккуратно перенесли с кровати на носилки вместе с матрасом.

В этот момент где-то рядом рванул снаряд главного калибра, который сотряс здание госпиталя до основания, вызвав у меня мощнейший спазм головной боли.

– Быстрее, братцы, а то накроют здесь из двенадцатидюймовки, даже Господа вспомнить не успеем, да и хоронить нечего будет.

Казаки взялись за края матраса, вместе с ним сняли меня с кровати и положили на носилки. Тут где-то совсем рядом раздался ещё один взрыв, ударная волна которого влетела в комнату вместе с осколками от разлетевшегося оконного стекла, и сознание, сжалившись, покинуло меня.

* * *

Степан Осипович Макаров с мостика броненосца «Цесаревич» смотрел на клубы дыма и столбы огня, высоко поднимавшиеся над островом Нань-сань-шань-дао, или Санчандао, как для простоты указывали его на русских картах.

Это горели и взрывались склады боеприпасов, торпед и мин для японских эскадренных миноносцев. Адмирал Того собрал в кулак все свои истребители и чуть ли не каждую ночь пытался нанести потери Артурской эскадре. Для этого им нагло была организована скрытая морская база на острове Санчандао, где миноносцы дозаправлялись, пополняли боекомплект, а потом уходили в море и ждали приказа для следующей атаки.

Если с контрразведкой капитан Едрихин более или менее справлялся, то об этой базе и о том, что именно сегодня ночью сюда придёт большая партия пароходов с грузом, брандеры и будут собраны практически все эскадренные миноносцы Японии, стало известно из шифрованной депеши от адмирала Алексеева.

Также в том сообщении говорилось, что будет организована массированная атака на Порт-Артур с целью вновь заблокировать фарватер, заперев русские корабли на внутреннем рейде Артура. При этом сам Того в это время в составе броненосца «Сикисима», броненосных крейсеров «Якумо», «Ивате», бронепалубника «Ёсино» и разной мелочи сопровождает суда с сухопутными войсками в Западно-Корейский залив к городу Ыйджу, расположенному в устье реки Ялу. Предположительно, началась массовая переброска частей 1-й японской армии генерала Куроки. Его бойцы из шестой дивизии уже оккупировали Сеул.

Откуда такая информация взялась у генерал-губернатора Маньчжурского военно-административного округа и командующего военно-морскими силами в Тихом океане, Степан Осипович не знал. Насколько она достоверна, пришлось изучать на практике, так как в этой же депеше был приказ – нанести по морской базе на острове Санчандао предупреждающий удар.

Времени было совсем мало, тем не менее план морского похода был разработан, а количество целей и задач увеличено. Макаров замыслил выходом основных сил Порт-Артурской эскадры решить несколько болезненных вопросов. Первый – база, второй – перехватить адмирала Того. Третья – подранки в Чемульпо: броненосный крейсер «Асама» и бронепалубники «Такачихо», «Акаси». Была информация, что их ремонт для перехода в Японию всё ещё осуществляется.

Ну и если всё сложится удачно, то на сверхсыточку наведаться сначала к Мозампо, где, может быть, ещё находятся «Мацусима» и «Аксицусима». Добить их, мстя за «Варяг», а потом атаковать Сасебо.

Что-либо серьёзного выставить сейчас японцы против четырёх наших броненосцев, одного броненосного крейсера и двух бронепалубников не смогут. И надо этим воспользоваться, пока не подошли английские «добровольцы».

Атаку на остров должны были начать подводные лодки «Касатка» и «Белуха». Беклемишеву и Бубнову была поставлена задача – подобраться к базе и в три утра выпустить по две торпеды в пароходы, после чего быстро уйти, чтобы не попасть под дружественный огонь. Целью было осветить пожарами базу.

Потом в атаку пойдут торпедные катера, миноносцы и истребители, за ними – бронепалубники. Их цель – японские эскадренные миноносцы. А броненосцы и крейсер будут бить всё, что попадётся по пути. Основная цель этой операции – уничтожить как можно больше истребителей и миноносцев противника, по которым он имеет явный перевес.

Информатор адмирала Алексеева не подвёл, как не подвели и русские моряки. На пять баллов отработали подводные миноносцы. Один из пароходов, в который угодила самоходная мина, видимо, был с грузом из торпед или мин. Рвануло так, что ночь превратилась в день, а огонь перекинулся на множество других судов и кораблей.

Атака катеров, истребителей и бронепалубников была не менее результативной. Наши корабли отработали почти в полигонных условиях, так как из-за возникшей паники японцы не смогли оказать хоть какого-то организованного сопротивления. Отдельные корабли не в счёт. Броненосцам осталось только забросать базу снарядами, уничтожая все наземные постройки, да добить то, что оставалось на плаву.

По предварительным данным, микадо лишился двенадцати эскадренных миноносцев из пяти отрядов истребителей первой и второй эскадры, а также восьми малых миноносцев из девятого и четырнадцатого отрядов.

«Чидори», «Хаябуса», «Манадзуру», «Касасаги»… Макаров оторвался от листа бумаги, на котором были предварительные данные потерь малых сил японского флота.

Список был впечатляющим. Посмотрев на берег острова, где раздалась очередная серия взрывов, Степан Осипович развернулся к группе офицеров, стоящих за его спиной.

– Господа офицеры, первая задача похода успешно выполнена. Японский флот больше не имеет преимущества по истребителям и миноносцам. Атака на Порт-Артур сорвана. Дальше действуем по плану, – адмирал замолчал, а потом снял с головы фуражку. – Помянем экипажи истребителя «Громкий» капитана второго ранга Керна и торпедного катера «Барракуда» лейтенанта Вердеревского. Вечная слава героям.

Макаров перекрестился, следом за ним сняли головные уборы и перекрестились остальные офицеры.

Через два часа русская эскадра в составе броненосцев «Цесаревич», «Победа», «Ретвизан», «Ослябя», броненосного крейсера «Баян», бронепалубников «Михаил Хохлов», «Аскольд» и отряда из десяти истребителей взяла курс к городу Ыйджу.

Остальные силы, участвовавшие в бою, остались рядом с островом для сбора трофеев. После чего оставшиеся целыми захваченные суда отправятся в Дальний. А миноносцы, торпедные катера и подводные лодки вернутся в Порт-Артур для дежурства в прибрежных водах с целью обнаружения противника. Приход англичан под японским флагом ожидался со дня на день.

Тем не менее Макаров оставил крепость без раздумий и сомнений. Её пушек, к которым добавились орудия, снятые с «Петропавловска», а также вооружение стоящих в ремонте «Полтавы», «Пересвета» и «Севастополя» с лихвой должно было хватить против эскадры адмирала Кабаяма. Для удара из засады были две подводные лодки, а ночью – торпедные катера и миноносцы.

– Господин адмирал, от капитана первого ранга Матусевича пришла депеша, в которой он сообщает, что на входе в устье реки Ялу наблюдает на якорной стоянке броненосец «Сикисима», броненосные крейсера «Якумо», «Ивате», бронепалубный крейсер «Ёсино», вспомогательные крейсера «Гонконг Мару», «Нихон Мару», торпедные крейсера «Сакито», «Нобэ» и около тридцати транспортов, – доложил командир флагмана капитан 1-го ранга Григорович.

– Спасибо за отличные новости, Иван Константинович, – Макаров расплылся в довольной усмешке. – Получается, мы адмирала Того застали со спущенными штанами. Передать на корабли: боевая тревога, действуем по плану «Б».

Степан Осипович довольно разгладил свою роскошную бороду, такой удачи он даже не мог себе представить. Раннее сумрачное и дождливое утро, видимость до десяти кабельтовых. Корабли противника стоят на якорях, экипажи ещё спят. Его расчёт застать врасплох врага к концу собачьей вахты полностью оправдался.

План «Б» предусматривал именно такой расклад. В этом случае четыре броненосца, броненосный крейсер и два бронепалубника в кильватерном строю, проходя мимо японских кораблей правым бортом, ведут с него огонь из всех орудий. Затем делают поворот «Все вдруг в кильватерном строю на 180 градусов» и отрабатывают по противнику уже орудиями левого борта.

При этом основная цель – японский броненосец и броненосные крейсера. Истребители вступают в бой, когда с основным ударным отрядом японцев будет покончено. Их цель – транспорты противника.

Когда Степан Осипович озвучил этот приказ на совещании перед выходом в море, то большинство присутствующих офицеров возмутилось. Пришлось напомнить им о расстреле моряков из экипажа «Варяга», о том, как японцы выбрасывали за борт раненых с захваченного плавучего госпиталя «Ангара». Напомнил возмущённым офицерам, что на транспортах находятся воины микадо, которые должны прорвать наши позиции на реке Ялу и вторгнуться в Маньчжурию.

«Откуда у адмирала Алексеева такая информация по японцам?» – этим вопросом про себя адмирал закончил свои воспоминания и начал морально настраиваться на бой, услышав, как по кораблю раздаются сигналы трубы и дудки боцманов. «Цесаревич» и вся эскадра готовились к сражению, которое должно было окончательно склонить победную чашу весов в сторону России.

* * *

Адмирал Того проснулся от звуков орудийных залпов. Пока быстро одевался, почувствовал, как его броненосец «Сикисима» несколько раз вздрогнул от попаданий снарядов крупного калибра.

Пока добирался до боевой рубки, успел понять, что Макаров сумел переиграть его. Судя по всему, здесь была вся Порт-Артурская эскадра, которая разносила в пух и прах остатки японского флота.

Эти мысли нашли полное подтверждение, когда, приникнув к биноклю, смог рассмотреть кильватерную колонну русских кораблей. Впереди шёл «Цесаревич», за ним угадывались силуэты «Ретвизана», «Осляби» и «Победы». Ещё три корабля пока было не рассмотреть, но и так было понятно, что это броненосный крейсер «Баян» и бронепалубные крейсера «Михаил Хохлов» с «Аскольдом».

Огонь русских броненосцев был сосредоточен на японском флагмане. Количество попаданий увеличивалось, а со стороны моряков микадо ещё не прозвучало ни одного выстрела.

Взрыв снаряда рядом с рубкой заставил адмирала непроизвольно присесть, что спасло его от основной массы осколков, влетевших внутрь. Тем не менее один из них, срикошетив, впился в плечо, опрокинув адмирала на палубу.

Хэйхатиро, лёжа, насколько позволил поворот головы, осмотрел рубку. Картина была ужасной. Большинство его штабных офицеров, успевших прибыть на боевой пост, лежало изломанными куклами с ужасными ранами. Осколки от русских снарядов были крупными, при попадании вырывали из тел поражённых куски мяса, кроша и ломая кости. Адмирал попытался встать, но от резкой боли потерял сознание.

Очнулся командующий японским флотом уже на мостике. Кто-то бинтовал ему плечо. Сильной боли не было, видимо, осколок вытащили. Глубоко дыша, Хэйхатиро отогнал накатывающую слабость.

– Помогите мне встать, – произнёс адмирал, когда закончилась обработка его раны.

С большим трудом, с помощью двух младших офицеров, Того утвердился на ногах на палубе, имеющей уже значительный крен на правый борт. Оглядевшись, адмирал пришел в ужас от открывшейся картины. Его флагман пылал, бронепалубный крейсер «Ёсино» вот-вот перевернётся. С его палубы в море прыгали имеющие такую возможность матросы. Броненосный крейсер «Якумо» лишился двух труб и значительно просел на корму. Горящий «Ивате», выбрав якорь, пытался дать ход, оставаясь на плаву.

Посмотрев в сторону врага, адмирал застонал от бессилия. Русские корабли совершали поворот «все вдруг на 180 градусов». Пусть им удавался этот манёвр не столь слаженно, но ещё несколько минут – и кильватерная колонна русских пойдёт назад и добьёт остатки флота Страны восходящего солнца, а потом придёт очередь транспортов.

«Великая Аматэрасу, за что ты караешь своих потомков?» – подумал Хэйхатиро и едва удержался на ногах от сильного взрыва на корме.

Судя по всему, огонь добрался до боезапаса кормовой башни главного калибра.

– Господин адмирал, надо покинуть корабль, – обратился к адмиралу чумазый от копоти и кровавых разводов, поддерживающий его лейтенант. – Флагман скоро пойдёт ко дну. Ваша жизнь нужна императору и Японии. Я сейчас принесу спасательные жилеты.

– Поздно, лейтенант. Император запретил мне сделать сэпукку, но не может запретить мне погибнуть вместе с моим кораблём. Идите, лейтенант, отдайте приказ от моего имени: покинуть корабль!

– Я не брошу вас, мой адмирал!

– Это ваше право, лейтенант, но сначала отдайте приказ…

В этот момент «Сикисима» дала резкий крен, и адмирал был вынужден уцепиться за поручень мостика, вскрикнув от боли.

Флагман начал всё быстрее и быстрее заваливаться. Адмирал Того Хэйхатиро, посмотрев на небо, где сквозь тучи пробился луч восходящего солнца, произнёс давно придуманный дзисэй:

И победитель, и побеждённый

В игралище этого мира –

Не больше, чем капля росы,

Не дольше проблеска молнии.

* * *

Адмирал Макаров смотрел на гладь устья реки Ялу. Тут и там в лучах взошедшего солнца, которое разогнало тучи, пылали костры горящих транспортов. Как клёцки, водную поверхность заполняли трупы погибших японских солдат и матросов. Много было и тех, кто пытался доплыть до берега.

Япония сегодня лишилась всех основных кораблей, которые были на плаву. С рейда смог уйти только торпедный крейсер «Сакито». И то только потому, что русские истребители были заняты транспортами.

Первоначально капитан 1-го ранга Матусевич, которому, видимо, претил приказ Макарова, на миноносце «Властный» подошёл к одному из транспортов и предложил сдаться. В ответ с транспорта открыли ружейный и пулемётный огонь. В результате Николай Александрович получил тяжёлое ранение в грудь, несколько матросов было убито, зато у остальных экипажей эскадры отпали все сомнения.

Торпедные атаки истребителей, огонь эскадры из всех стволов уничтожили подразделения 1-й армии генерала Куроки, которые не успели высадиться на берег.

«Господи, сколько же душ сегодня погибло по моему приказу. Хоть и нехристи, и враги, но расстреляли чуть ли не безоружных. Прости, Господи, грех мой тяжкий», – Степан Осипович мысленно перекрестился.

– Идём в Чемульпо, господин адмирал? – обратился к Макарову Григорович.

– Да, Иван Константинович, приступаем к следующему этапу похода. Уходим. Господи, прости меня за все прегрешения. Какая страшная картина, – адмирал, сняв фуражку, перекрестился.

– Война, господин адмирал. Николай Александрович попытался быть благородным, а в результате получил пулю в грудь. И только Всевышний знает, выживет теперь или нет.

– Его переправили к нам на корабль в лазарет?

– Да, господин адмирал.

– Что говорит старший врач Лубо?

– Владимир Казимирович всё ещё проводит операцию.

– Понятно, – Макаров надел фуражку. – Тогда на Чемульпо. Там у нас «Асама», «Такачихо» и «Акаси», если их не перетащили в Сасебо, но мы и туда заглянем. Пока не прибыла английская эскадра, надо по максимуму нанести ущерб японцам.

Командир «Цесаревича», отдав честь Макарову, развернулся и направился в рубку, чтобы отдать приказ адмирала на корабли. Эскадра направлялась туда, где меньше месяца назад русские корабли под командованием адмирала Скрыдлова осуществили лихой налёт на японские транспорты с подразделениями шестой дивизии, которые должны были оккупировать Сеул.

Как результат, японцы потеряли три новейших бронепалубных крейсера, ещё два таких же получили столько повреждений, что не затонули только потому, что один добрался до мели, а второй – до берега. На мель выбросился и весь избитый броненосный крейсер «Асама». Больше половины транспортов с войсками также были потоплены. Правда, оккупации столицы Корейской империи это не остановило.

К сожалению, точной информации о подранках не было, но третий этап похода предусматривал повтор рейда адмирала Скрыдлова. Благо схемы этого боя имелись, пройденный эскадрой путь среди множества островов и мелей также был. Каких-либо значительных морских сил в Чемульпо быть не могло, поэтому, взяв верный курс, русская эскадра пошла экономичным ходом с таким расчётом, чтобы выйти к городу к полудню.

Курс был проложен правильно, и за двадцать минут до того момента, как должны были ударить в рынду, русская кильватерная колонна начала втягиваться на внешний рейд Чемульпо, пройдя между островами Ёнъю и Чаволь.

Как уже сообщили с головного миноносца, бронепалубного «Такачихо» на рейде нет, а вот «Асама» и «Акаси» присутствуют, но стоят на внутреннем рейде у стенки в порту, где находятся гражданские суда различных стран, а также английский, французский и германский стационеры.

– Что будем делать, господа? – Макаров обвёл взглядом офицеров в боевой рубке. – Слово младшему по званию.

– Господин адмирал, с учётом того, что порт Чемульпо является трофеем японского флота и базой для высадки их сухопутных войск, предлагаю направить к стационерам миноносец, на котором передать ультиматум. Если какие-то гражданские и военные суда не под флагом Японии в течение двух часов не покинут порт, Российский императорский флот снимает с себя ответственность за возможные повреждения и гибель. В два часа пополудни наши корабли откроют огонь по кораблям противника и порту, – волнуясь, произнёс флагманский штурманский офицер лейтенант Азарьев.

В рубке установилась тишина, все офицеры смотрели на Макарова.

– Стоит ли рисковать миноносцем и нашими моряками? На рейде стоят японский вспомогательный крейсер, два миноносца и канонерская лодка. Да и у «Акаси» и «Асама» орудия в наличии. Как только запрём вход на внутренний рейд, используя флаги и семафор, передайте ультиматум, который любезно сформулировал Николай Николаевич, – произнёс адмирал и разгладил свою бороду. – Пора показать японцам, кто в Жёлтом море хозяин.

К закату всё было закончено. Массированный артиллерийский удар по порту и кораблям противника привел к тому, что и подранки, и вспомогательный крейсер вместе с канонеркой ушли на дно. Строения порта пылали, выбрасывая в сгущающихся сумерках столбы пламени вверх. На внешнем рейде было пусто. Стационеры и суда, не несущие флаг Японской империи, постарались уйти подальше в море, чтобы не попасть под обстрел.

Японцы не сдались без боя. Даже находящиеся в ремонте два крейсера до последнего вели ответный огонь, осознавая свою участь. Один из японских миноносцев, прикрываясь выходящими с рейда стационерами и гражданскими судами, пошёл в самоубийственную атаку на русский флагман. Содрогаясь от попаданий, он вышел на рубеж атаки и успел выпустить две торпеды. Одна шла мимо, а на пути второй встал эскадренный миноносец «Страшный» под командованием капитана 2-го ранга Юрасовского, старого знакомого адмирала Макарова.

Именно его миноносец во время учений Практической эскадры в аванпорту Либавы, стремясь выпустить мину с кратчайшей дистанции, на скорости около двенадцати узлов таранил «Адмирала Ушакова», сделав «небольшое углубление» в борту броненосца.

Только заступничество адмирала Макарова перед Николаем II спасло тогда офицера от гнева генерал-адмирала Романова. А теперь Константин Константинович, отдавая долг, спас «Цесаревича», поставив свой миноносец на пути вражеской самоходной мины. Пятьдесят восемь человеческих жизней в обмен на восемьсот.

Степан Осипович навёл бинокль на то место, где несколько часов назад, переломившись пополам, скрылся под водой «Страшный». Спасти никого не удалось.

– Господи, спаси и сохрани! – тихо прошептал Макаров.

– Вы что-то сказали, господин адмирал? – спросил командир «Цесаревича» капитан 1-го ранга Григорович.

– Здесь всё закончили, Иван Константинович. Идём в Мозампо!

Глава 8. Рейд

– Лежите, лежите, Тимофей Васильевич. Я на пару минут, чтобы лично увидеть, в каком вы состоянии. Государь беспокоится, уже две телеграммы прислал в течение часа, – адмирал Алексеев сел на стул, который его адъютант поставил рядом с моей кроватью.

Я находился в отдельной палате нашего военного госпиталя в Харбине. О том, как я попал сюда, в голове остались обрывки воспоминаний, так как по дороге в большей степени находился в бессознательном состоянии, изредка на короткое время приходя в себя.

Как и сказал сотник Вертопрахов, меня на конных носилках доставили на железнодорожную станцию Дашицао, куда через несколько часов пришёл из Дальнего скорый поезд до Харбина. К этому моменту Роман Андреевич организовал несколько теплушек для моей сотни сопровождения, а из Инкоу для моего медицинского обслуживания в пути, можно сказать, насильно прихватил доктора Шефнера и Марфу Матвеевну и как-то смог их до поезда доставить.

За это я был Вертопрахову благодарен, так как не хотелось, чтобы эти два хороших человека бессмысленно погибли при обстреле города. Правда, пришлось в моменты прояснения сознания периодически выслушивать Павла Карловича о противоправных действиях сотника. Также доктор брюзжал, что из-за меня и Романа Андреевича он не смог оказать помощь большому количеству раненых, которых наверняка было много после обстрела города.

Слава богу, несмотря на возражения, коллежский асессор Шефнер Павел Карлович и сестра милосердия Марфа Матвеевна, фамилии её я так пока и не узнал, приказом адмирала Алексеева были оставлены проходить дальнейшую службу в харбинском госпитале. А пока я тут нахожусь, буду для этой парочки персональным больным.

Первый раз, судя по часам, очнулся я в этой палате два часа назад и сразу попал, как я понял, на консилиум местных медицинских светил, с которыми о чём-то спорил Шефнер. Послушав минут пять малопонятный разговор из медицинских терминов, уяснил для себя, что получил две контузии подряд и что меня надо срочно отправлять санитарным поездом в столицу к лучшим врачам. Ибо контузии – дело серьёзное, и неизвестно, как они отразятся на моей нервной системе и психике. Незаметно для себя вновь отрубился.

Десять минут назад вновь пришёл в себя, с помощью Марфы Матвеевны справил естественные надобности, узнал от неё последние новости об их новом месте службы, а потом в палату ворвался Евгений Иванович со своим адъютантом.

– Уже лучше, ваше высокопревосходительство. Если бы меня в госпитале Инкоу второй раз не контузило, сейчас бы уже мог вставать, а так Павел Карлович говорит, что дня через три-четыре меня можно будет на санитарном поезде отправить в столицу. К этому моменту должны тяжелораненых привезти из Инкоу и Порт-Артура. На ближайшую пару месяцев я, кажется, отвоевался, – ответил я Алексееву.

Грустно вздохнул про себя, хотя в этом были и свои плюсы. Например, наконец-то побыть с семьёй, а то сына практически не видел. Но интересы службы взяли верх, и я забросал адмирала вопросами:

– А что с обстрелом Инкоу? Где сейчас английские «добровольцы»? Соединились с адмиралом Того?

– Ох, Тимофей Васильевич, врач запретил много с вами разговаривать. Но по себе знаю, что незнание обстановки выводит из себя и доводит до жутких головных болей. Так что я быстро расскажу, что случилось за последние дни, – адмирал поудобнее устроился на стуле.

Я же уставился в потолок, так как с повёрнутой вбок головой стреляло в правом виске.

– Английская эскадра под японским флагом обстреляла Инкоу. Среди нашего гарнизона потери минимальные. Всего десять человек погибших и пятьдесят шесть раненых. По приказу коменданта гарнизона Инкоу полковника Средина все части быстро вывели из зоны обстрела. Такое распоряжение полковнику генерал Стессель отдал заранее… – Евгений Иванович сделал паузу, после которой продолжил: – Китайцев же многих побило. На сегодняшний день счёт погибших составляет три тысячи двести шестьдесят четыре человека. Но эта цифра будет расти. До сих пор разбирают развалины домов, портовых сооружений. А раненых точно за десять тысяч наберётся. Кто только их сосчитает. Китайцы сейчас, как тараканы, в разные стороны из города разбегаются.

– А что англичане?

– После бомбардировки Инкоу в течение трёх часов они ушли к Порт-Артуру, а там хорошо получили по зубам. Подводные миноносцы опять отличились. Когда из Инкоу сообщили об обстреле, капитан второго ранга Беклемишев вывел «Касатку» и «Белуху» на дежурство в море к предполагаемому курсу английской эскадры. И угадал же! Броненосец «Голиаф» получил две мины в борт, но остался на плаву. Хотя в обстреле Артура не участвовал. Видимо, вся команда была занята спасением корабля. В общем, получив по несколько попаданий, англичане взяли курс на Японию малым ходом.

– Степан Осипович вывел корабли для преследования? – поинтересовался я, так как не услышал, что же делала во время атаки англичан Порт-Артурская эскадра.

– За двое суток до прихода англичан к Инкоу адмирал Макаров ночью вывел наши корабли в поход. Целью был остров Санчандао, где японцы создали замаскированную морскую базу для своих истребителей и миноносцев. Атака на рассвете прошла успешно, японцы потеряли двенадцать эскадренных и восемь малых миноносцев, семь пароходов потопленными и восемь захваченными. После этого он должен был вернуться в Артур, но Степан Осипович решил по-другому, – Алексеев недовольно хмыкнул и разгладил бороду.

Я про себя улыбнулся. Евгений Иванович чувствовал себя в Маньчжурии и в Квантуне, да, пожалуй, и на всём Дальнем Востоке этаким местным удельным князем, который является высшей и военной, и гражданской властью. Мало кто мог себе позволить противоречить адмиралу Алексееву, а тут явное пренебрежение прямым приказам командующего Тихоокеанским флотом. Ну, в этом весь Макаров.

– Но, как говорится, победителей не судят. Наша эскадра в устье реки Ялу разгромила остатки японского флота, потоплены броненосец «Сикисима», броненосные крейсера «Якумо», «Ивате», бронепалубник «Ёсино», разная мелочь и транспорты с сухопутными войсками. Высадка частей японской первой армии генерала Куроки сорвана, адмирал Того, по ещё не до конца проверенным сведениям, погиб в том сражении, – Алексеев на этот раз расплылся в довольной ухмылке.

– То есть мы теперь сильнее японского флота даже при наличии английских «добровольцев»? – воспользовавшись паузой, задал я вопрос, перекосившись от прострела в виске.

– Я ещё не всё рассказал, Тимофей Васильевич. От устья реки Ялу наша эскадра дошла до Чемульпо, где добила броненосный крейсер «Асама», бронепалубник «Акаси», вспомогательный крейсер, канонерскую лодку, сожгла порт, а потом посетила Мозампо, уничтожив поднятые для ремонта «Мацусиму» и «Аксицусиму», отомстив за «Варяг». И только после этого эскадра взяла курс на Порт-Артур. Я так понимаю, что у Степана Осиповича с боезапасом возникли проблемы, а то бы он точно и Сасебо посетил. Дня через два эскадра должна вернуться в базу, узнаем все подробности… – Евгений Иванович расплылся в супердовольной улыбке.

Я лежал на кровати, глядя в потолок, а мои губы самостоятельно расползлись в улыбке на ширину приклада. Новости были просто замечательными.

– Спасибо, ваше высокопревосходительство, за такие известия. Они – лучшее лекарство, быстрее меня на ноги поставят, – произнёс я.

– Это ещё не всё, Тимофей Васильевич. Степан Осипович действовал так смело на основании тех сведений, которые я ему предоставил. А мне они стали известны от командира шестой японской дивизии генерала Окубо Харуно. Казачки генерала Ренненкампфа отличились, разгромили штаб шестой дивизии под Пхёнанем[18], а её командира взяли в плен. Кстати, там именно ваши браты, Тимофей Васильевич, отметились, они генерала и захватили. Так что в станице Черняева теперь ещё и два полных кавалера знаков отличия Святого Георгия всех степеней появятся впервые в истории Амурского казачьего войска, – Алексеев вновь довольно улыбнулся и разгладил усы.

* * *

Солнце клонилось к закату, заканчивался очередной день войны между Японией и Россией, в которую оказалась замешана и территория Корейской империи.

– Что там, Леший?

– Бивак разбивают, Тур. Полк, не меньше. И какие-то большие чины есть. Один точно генерал, и с ним свита. Для них большую палатку ставят.

– Ну-ка, дай посмотреть, – Верхотуров дёрнул Лескова за ногу, которая торчала из-под маскхалата.

Леший осторожно, задним ходом, вылез из кустарника, где была организована скрытая наблюдательная позиция, и спустился в небольшую ложбину.

– Лёжка свободна, господин подхорунжий… – лицо Лескова, измазанное краской, от улыбки превратилось в непонятно какую маску.

– Спасибо, господин вахмистр, – Тур шутливо склонил голову, из-за чего ветки, украшающие капюшон маскхалата, заколыхались. – Всё ещё не наигрался со званиями?

– Да, Антип, до сих пор не могу поверить тому, как нас лихо генерал Ренненкампф всех повысил из-за начала войны. Тебе вообще подхорунжего присвоил, мне – вахмистра, остальные старшими урядниками стали. Для разведки тебе сотню под командование дали, четыре пулемёта Максима, шесть Мадсена, пять карабинов с оптическим прицелом и полную свободу действий, – Лесков энергично помотал головой, выражая тот избыток чувств, который бурлил в нём.

– Значит, Леший, должны оправдать такое доверие его превосходительства, – тихо произнёс Верхотуров и распластался на земле, готовясь ползти на точку наблюдения.

– Тур, а давай генерала в плен захватим. Представляешь, какой это будет язык, как Ермак говорит?! – возбуждённо произнёс Леший. – Нам тогда и в Пхёнан идти не надо будет. Всё генерал лучше обстановку знает. А может, и карты с документами попадутся.

Подхорунжий застыл, а потом медленно перевернулся на бок и посмотрел на Лескова.

– Знаешь, Леший, а это очень и очень интересное предложение. Только вот проблемно будет генерала до наших довезти. Больше ста пятидесяти вёрст получается, а японцы точно нам на хвост сядут. Тяжело пройти будет.

– Сюда дошли незамеченными и назад дойдём.

– Ладно, сейчас осмотрюсь, и будем думать. А задумка с генералом очень хороша, – закончив фразу, Тур приник к земле и пополз на лёжку.

Через три часа на закате подхорунжий вернулся в глубокий и широкий овраг, где вчера на полуторасуточный отдых разместилась его усиленная сотня, которой была поставлена задача дойти до Пхёнана, разведывая позиции и силы врага. А на обратном пути – разрушать мосты, переправы. Таких сотен и полусотен было несколько.

Генерал Ренненкампф, командуя Забайкальской казачьей дивизией, по указанию адмирала Алексеева, как щупальцы, разбросал их во все стороны, чтобы определить, где же командующий 1-й японской армией генерал Куроки соберёт силы для основного удара.

Казачьи разъезды не покидали окрестности Ыйджу на реке Ялу, где ожидалась высадка японского десанта. Усиленная сотня ушла к Кэчхону, где тянется горная цепь, на которой были крепости Чханхамсон, Тхосон и Косасансон. Ушли сотни и к Кусону, и к Хыйчхону, и к Канге.

Верхотурова с братами, как наиболее опытных бойцов, к тому же инструкторов по диверсионной деятельности, Павел Карлович отправил в самую дальнюю разведку до Пхёнана, куда, по предварительным данным, стали подходить части шестой дивизии, носящей гордое имя Яркий Дивизион, под командованием генерал-лейтенанта Окубо.

В Пхёнане проживало около сорока тысяч человек. Во время китайско-японской войны рядом с городом, а потом и в нём самом, прошла битва между китайцами и японцами за Пхёнан, которая привела к разрушению большей части города и значительному оттоку жителей из него.

Ещё одним интересным моментом было то, что Пхёнан был базой христианской экспансии в Корее, в нём насчитывалось более ста церквей и больше миссионеров, чем в любом другом азиатском городе, из-за чего он назывался Восточным Иерусалимом.

В этом городе было несколько человек, которые работали на генерала Вогака, и связь с ними оборвалась с началом войны. Встреча с резидентом Вогака, проживающим на окраине Пхёнана, также стала одной из задач, которая была поставлена подхорунжему Верхотурову.

Получив приказ, Антип Григорьевич предложил генералу Ренненкампфу отправиться в эту разведку пешком ввосьмером, только браты. На своих двоих пройдёшь там, где не пройдёт лошадь, к тому же незаметнее. Да и выносливость у человека выше, а иногда и скорость, чем у лошади. В отличие от остальных казаков, браты были подготовлены Ермаком к длительным и многодневным переходам и на своих двоих. А тут сто пятьдесят вёрст туда, сто пятьдесят – обратно. За десять суток точно обернуться можно.

Но Павел Карлович приказал выдвигаться в составе усиленной сотни. Вот теперь и надо было думать, как всем этим табором уходить к своим после похищения японского генерала. Тур для себя уже решил, что изымать японца из их лагеря будет с братами по-тихому, благо в командировку, с разрешения Ермака, прихватили револьверы с глушителями.

Кроме наблюдения с лёжки Верхотуров обследовал и окрестности лагеря японцев, определяя пути подхода и эвакуации. По словам Ермака, именно они определяют успех операции. Какой прок от того, что его группа добудет важные сведения и языка, если не сможет доставить их своему командованию.

Двухлетний опыт боёв против хунхузов показывал, да и последующая служба говорила о том, что подавляющее большинство операций срывалось именно при подходе к объекту и при уходе с него. Сама акция – это только малая часть разведывательно-диверсионной работы. И самая малая по затратам времени.

Поиск Леший вёл по широкой спирали, отмечая и крепко запоминая всё, что видел, всё, что могло помочь при проведении операции. Вот заросли кустарника, за ними – яма, пригодная для укрытия. Здесь – тропинка и дорога, по которой можно передвигаться с большей, чем по лесным зарослям, скоростью. Там – лужа, а за ней японцы уже оборудовали пост. К палатке лучше всего заходить с юго-востока, там нет коновязи, значит, лошади не забеспокоятся. Это надо запомнить, как и многое, многое другое, на что другой человек не обратил бы ни малейшего внимания.

Вернувшись в лагерь, Верхотуров создал из подручных средств макет бивака японцев и собрал командиров пулемётных расчётов и боевых пятёрок, после чего начали совместно кумекать, как умыкнуть, возможно, командира 6-й японской дивизии генерал-лейтенанта Окубо. Внешне главный японец подходил под описание Окубо – такой крепенький мужичок-толстячок-боровичок.

Отработали несколько вариантов отхода, в том числе и шумного, организовали горячий ужин, благо до стоянки японцев было около шести вёрст. Уже стемнело, дыма видно не будет, запах не дойдёт, а разбойничьи костры, да ещё и на дне оврага, отсвета не дадут. К тому же все подступы к лагерю дозорами перекрыты.

Позже в полной темноте вернулся Леший с остальными братами, которые сходили ознакомиться с обстановкой на месте. Ещё раз уточнили детали и действия всех при различных вариантах будущих событий, после чего легли поспать. Перехватить четыре часа перед выходом было необходимо.

В два часа ночи выдвинулись к лагерю японцев и обхватили его подковой. К палатке, где разместились генерал и ещё два офицера с ним, отправились две тройки под командованием Чуба и Шаха. Чёрная форма Аналитического центра и маски делали казаков неразличимыми в темноте.

Сколько ни вслушивался Тур в окружающую обстановку, но кроме шума бивака, в котором все спят, за исключением часовых и дозорных, не было никаких посторонних звуков.

Только сейчас, когда на Антипа навалилась такая ответственность за больше сотни человек, он понял, почему Ермак с такой тоской вспоминал на ставших редкими посиделках их молодые годы, где ответственности у него было меньше, а приключений – больше. Тур и сам хотел пойти на захват, но остальные браты его отговорили. Раз поставлен командиром, вот и командуй. А за генералом есть кому сходить.

Время тянулось, как резиновое. Лёжа в ещё днём облюбованном укрытии, подхорунжий до рези в глазах вглядывался в темноту, которую рассеивали несколько костров. Приникнув к оптическому прицелу, Антип рассмотрел тела японцев, лежащие у костра, который располагался метрах в пятидесяти от палатки генерала. Этот десяток солдат с унтер-офицером был одним из основных препятствий для проникновения и отхода от нужной палатки.

Эту группу контролировал Тур, а ещё одну такую же с другой стороны – Леший. Им помогали ещё два казака с карабинами с оптикой. Они и ещё один из казаков-забайкальцев были лучшими стрелками в сотне, и все трое были бурятами. Когда они получили и опробовали новые винтовки с оптическими прицелами, их восторгу не было предела. Третий снайпер контролировал офицерскую палатку, стоявшую рядом с генеральской.

За ним, да и за всеми стояла задача по уничтожению офицерского состава полка, если захват и уход будут шумными. Сначала прикрыть своих на отходе, следующая цель – командиры, а потом отстреливать всё, что шевелится. Четыре станковых и десять ручных пулемётов должны будут этому поспособствовать, если что.

У генеральской палатки мелькнула тень. Тур встрепенулся и припал к прицелу, наведя его на фигуру унтер-офицера, лежащего у костра. Пока была возможность, сделал несколько глубоких, спокойных вдохов и выдохов, чтобы обогатить организм кислородом, а потом начал сливаться с винтовкой в единое целое. Это состояние появлялось у Антипа не часто, но когда оно приходило, то он не знал промаха. Леший говорил, что у него тоже такое бывает. Может быть, именно поэтому их двоих Ермак и назначил снайперами.

Это слово давно прижилось в среде братов, потом – в конвое цесаревича, затем – в Аналитическом центре, а сейчас и в Забайкальской дивизии начало приживаться. По рассказам Ермака, в Англии есть спортивная стрельба по бекасам, по-английски snipe, – маленькой такой птичке весом всего сто двадцать – сто сорок граммов и с очень интересным рваным полётом. Чтобы попасть в неё, нужно быть очень метким стрелком с отличной реакцией. Вот у английской аристократии такая стрельба и называется «снайпингом», а стрелки, соответственно, – «снайперами».

«С жиру бесятся эти аристократы. Тратить патрон на кроху, от которой после попадания только крылья остаются. Кому это надо?! Никакой добычи. Хотя попробовать можно было бы. Жаль, у нас они не водятся…» – пришли в голову Антипа сторонние мысли, которые он постарался побыстрее отогнать.

Тишина в лагере между тем продолжалась. Её нарушали всхрапывание лошадей, треск горящего дерева в кострах, сонное бормотание и прочие звуки спящего военного лагеря.

В генеральской палатке на короткое время зажегся свет. Это группа «Шах» использовала фонарь Майселля, небольшую партию которых ещё год назад в САСШ закупили для Аналитического центра. Очень удобная штука для таких вот операций. Свет погас, и вновь тишина. Верхотуров медленно выдохнул. Напряжение начало сказываться. Пара вдохов, выдохов – и вновь внимание к телам около костра.

Прошло ещё десять минут, и Антип увидел, как в направлении отхода группы появились тени. Рассмотреть из-за темноты что-то подробно было сложно, но стало понятно, что захват пленника произошёл и что браты скрытно выбираются с добычей из расположения лагеря. Как они покинули генеральскую палатку, подхорунжий рассмотреть не смог. Отлично сработали!

Казалось бы, всё должно было закончиться тихо, но, как всегда, сработали, как их называл Ермак, «закон подлости» либо «закон сохранения хреновины». Кратко первый закон звучал так: «Если что-нибудь может пойти не так, оно пойдёт не так». Второй Тимофей Васильевич трактовал следующим образом: «Если долгое время не происходило никакой хреновины, то есть нежелательного и дурного, это не значит, что главный распределитель всего неприятного о вас забыл. Та хрень, которая не произошла, никуда не исчезает, она накапливается, а потом вываливается на голову в один присест».

До расположения японского лагеря, который был установлен верстах в десяти от Пхёнана, сотня добралась без приключений, про шумный отход думали. Получается, как бы не два закона одновременно сработали, когда в той стороне, где из лагеря выбиралась группа захвата, раздался хлёсткий винтовочный выстрел, который громом прозвучал в тишине и похоронил возможность уйти тихо и незаметно.

Тело унтер-офицера, которое Тур держал в прицеле, село, но дальше подняться он ему не дал, мягко потянув спуск. Толчок в плечо, передёрнуть затвор и перевести прицел на вскочившего японца. Выстрел, лязг затвора, следующая цель, следующая… Всё! Патроны кончились. Отвести затвор, вставить обойму в пазы ствольной коробки, утопить патроны и выбросить обойму, дослать затвор вперёд, приникнуть к прицелу, выбирая новую цель, и положить палец на спусковой крючок.

Отстреляв вторую обойму, Тур осмотрелся, вспомнив, что он в первую очередь командир сотни, а не снайпер. Картина, которая перед ним предстала, называлась паника, причём все буквы заглавные. Отстрел командиров привёл к тому, что японские солдаты не знали, что надо делать, и бестолково метались по лагерю, падая под меткими выстрелами. Можно было уходить, так как никто из японцев не помышлял организовывать преследование, да и вряд ли они понимали, что же произошло.

Но в этот момент заговорили «максимы», к ним присоединились «мадсены», а затем вразнобой забахали карабины. Казаки из сотни не смогли удержаться от такого веселья и открыли огонь по японцам из всего, что имели на руках.

Тур выругался вслух, помянув всех святых, которые лишили мозгов его временных подчинённых. Как ни вдалбливал в головы командиров пулемётных расчётов и боевых пятёрок их действия при различных вариантах развития операции, те поступили, как легче всего – пали в противника, пока он не отвечает тебе. А что с них возьмёшь, большинство в сотне – казаки, отслужившие меньше двух лет. Много бурятов, которые плохо говорили и понимали русский язык. Так что «закон подлости» сработал в полном объёме. Тихо теперь не уйти, и преследовать сотню будут со всем пылом японской души.

Хорошо хоть шумный отход прошёл более или менее организованно. Как только японцы начали огрызаться огнём, а в некоторых местах попытались даже атаковать в штыки, казаки начали покидать свои позиции по шести разным направлениям. Встреча всей сотни была назначена в десяти верстах от места боя.

Уже при первых лучах солнца отряд вновь объединился. Узнали и причину, по которой не удалось уйти тихо и незаметно. Как оказалось, когда браты возвращались, прихватив с собой, как уже установили, генерала Окубо Харуно и его начальника штаба полковника Ямомото, на самой границе лагеря нарвались на вооружённого японского солдата. То ли тот часовым был, то ли в дозоре сидел, то ли по нужде вместе с винтовкой отошёл, но, не получив ответа на свой оклик, выстрелил. При этом умудрился попасть в японского полковника, уложив того наповал. А дальше всё завертелось. Хорошо хоть генерал целым остался, и теперь с ним можно было поговорить.

Вместе с генералом ребята прихватили кожаный баул, куда свалили все найденные в палатке бумаги. Разбирая их, пока сотня давала часовой роздых коням, Тур понял, что фортуна улыбнулась им на все тридцать два зуба. Несколько карт, начиная от общей территории Корейской империи с прилегающими землями, где были обозначены направления ударов японской армии с наименованиями частей, в них участвующих.

Иероглифы Антип знал только те, которые использовали для обозначения армейских подразделений, этому их обучили за три месяца до командировки к Ренненкампфу. Этих познаний хватило, чтобы понять планируемые японцами боевые действия в составе двух армий. На картах мелкого масштаба были детальные планы действий Яркого Дивизиона под командованием генерал-лейтенанта Окубо и его соседей.

– Удачно сходили, браты. Такого подарка генерал Ренненкампф от нас точно не ждёт, – счастливо улыбнулся Верхотуров, обведя глазами сидевших рядом бойцов-инструкторов спецподразделения Аналитического центра. – Ещё бы Окубо этого разговорить, только из нас никто японского не знает.

– Знаешь, Тур, а мне показалось, что генерал хорошо понимает русский язык, а может, и говорит. Давай поспрашаем его, как нас Ермак учил: много боли и почти никаких следов. А то господа офицеры и генералы будут политесы с ним разводить, а так мы его подготовим к общению, – с ухмылкой произнёс Чуб.

– Да, Феофан Анисимович, испортила вас служба в столице, всё бы вам на болевые точки понажимать, пальчики из суставов повыкручивать, как говорит Ермак: «Никакого уважения к личности». Ещё про иголки под ногти вспомните, – осуждающе-шутливо произнёс Леший, после чего все браты дружно расхохотались.

* * *

– И что, генерал Окубо пошёл на контакт?! И рассказал обо всём, ваше высокопревосходительство? – недоверчиво спросил я у Алексеева.

– Без чинов, Тимофей Васильевич. Я сам был удивлён этому, но, видимо, вы чему-то в своём центре обучаете такому, что после четырёхсуточного общения с вашими инструкторами генерал Окубо поведал обо всём, что знал. А когда при этих беседах присутствовал подхорунжий Верхотуров, сильно бледнел и начинал говорить быстро-быстро. Правда, сбивался на японский. А так он, оказывается, достаточно хорошо говорит по-русски. Так у вас там всё-таки обучают какому-то воздействию на человека, после которого он начинает говорить правду, Тимофей Васильевич? – адмирал шутливо погрозил пальцем.

– Евгений Иванович, испокон веку лучшим средством, которое заставляет говорить правду, является физическая боль, её сила и время, что испытывает человек. Инструкторы имеют специальные познания и опыт в экспресс-допросах.

– Гх-мх-м, – будто подавился Алексеев. – Вы хотите сказать, что в отношении генерала Окубо были применены пытки? Как это можно?! Он, правда, ничего об этом не говорил!

– Евгений Иванович, а как можно расстреливать беспомощных моряков в воде или выкидывать раненых за борт? Эпоха благородных войн закончилась. Сейчас в ход пойдёт всё. Тем более для японца то, как поступили казаки, вполне нормально. Правда, они сейчас хотят показать себя цивилизованней европейцев, но не всегда это им удается. Часто самурайский дух прорывается через тонкий лак их цивилизации. За Окубо надо постоянно наблюдать, он может покончить жизнь самоубийством.

– К сожалению, он уже вскрыл себе живот, как это у них принято. Не уследили, Тимофей Васильевич. Мало у нас знатоков их цивилизации, как вы только что сказали. Тем не менее, он много успел рассказать из планов японского Генерального штаба, да и карты с документами, добытые казаками, многое показали, – адмирал задумчиво разгладил бороду.

– Евгений Иванович, извините, позовите, пожалуйста, сестру милосердия.

– Что случилось, Тимофей Васильевич?! – встревоженный Алексеев поднялся со стула, а его адъютант выбежал из палаты.

– Несмотря на хорошие новости, голова закружилась, и меня сейчас… – договорить я не успел, как меня вырвало.

Еле-еле успел голову вбок повернуть. В палату ураганом ворвалась Марфа Матвеевна, за ней вошли доктор Шефнер и адъютант. Началась суматоха вокруг моей тушки, которую я благополучно пропустил, в который раз потеряв сознание. И это меня сильно напрягало.

Глава 9. Возрождение

В следующий раз адмирал Алексеев навестил меня через два дня, когда я мог бодрствовать уже часа по три дважды в сутки без потери сознания, рвоты и сильного головокружения.

– Здравствуйте, Тимофей Васильевич. Как вы? Врачи говорят, что состояние улучшается.

– Здравствуйте, ваше высокопревосходительство. Спасибо, мне действительно лучше.

– Без чинов, Тимофей Васильевич. Я в прошлый раз самого главного не успел узнать: что ещё предложил генерал Юань? Из того, что вы до генерала Стесселя не довели, – с сильно выраженной заинтересованностью спросил адмирал, садясь на приготовленный для него стул.

В палате кроме нас двоих больше никого не было. Адмирал даже своего адъютанта выпроводил за дверь.

– Я не знаю, Евгений Иванович, что вам доложил Анатолий Михайлович, – начал я, но был перебит Алексеевым.

– Если кратко, то военные ханьцы совершили переворот, уничтожив аристократическую верхушку маньчжур. Император Гуансюй – марионетка в руках военной клики, которая хочет дружить с Российской империей, считая её меньшим из зол по сравнению с британцами, американцами, немцами и прочими государствами, которые хотят оттяпать у Китая свой кусок. У этих генералов под рукой приличные военные силы, порядка двухсот тысяч пехоты, двадцати тысяч кавалерии и больше сотни стволов современной артиллерии, и они могут выступить на нашей стороне на сухопутном театре боевых действий. Особенно их интересует территория Кореи. За неё ханьцы готовы отдать нам Маньчжурию насовсем, – адмирал замолчал и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Евгений Иванович, вы всё точно охарактеризовали. Могу только добавить, что династия Цин на императоре Айсиньгьоро Цзайтянь, который правит под девизом «Гуансюй», закончится. И произойдёт это довольно быстро по историческим меркам. Два-три года, максимум пять лет. Возможно, генерал Юань ещё что-то предложил государю, но я об этом не знаю. Плюс к этому генерал-губернатор провинции Гирин получил указание оказывать помощь по снабжению наших войск. Его армейские магазины в нашем распоряжении.

– А кроме того, при определённых обстоятельствах две дивизии, три конных полка и восемь артиллерийских батареи вашего деверя мы сможем задействовать в боевых действиях, – вновь прервал меня адмирал, удивив своими знаниями о моей сестре и девере. – И что это за обстоятельства?

– Думаю, в случае объявления Китаем войны Японии. Но лучше подождать решения его величества, Евгений Иванович. Осталось пять дней до того момента, как письмо попадёт в руки государю.

– Я вас понял, Тимофей Васильевич. В принципе, если дела так дальше и пойдут, то помощь китайцев нам не понадобится.

– Эскадра Макарова вернулась? – теперь уже я перебил Алексеева.

– Завтра к вечеру должны зайти на внешний рейд. «Ретвизану» последний привет от «Мацусимы» в триста двадцать миллиметров прилетел ниже ватерлинии. Больше восьми узлов не может дать теперь, пластырь срывает. Там бронеплиты повело ещё, – адмирал раздражённо махнул рукой. – Как это всё не вовремя. Теперь месяц, а то и больше понадобится, чтобы ввести в строй «Ретвизан» и закончить ремонт на «Севастополе» и «Пересвете».

– А «Полтава»?! – вновь я влез с вопросом.

– Там ремонта месяца на три-четыре, а то и дольше. Я приказал его вооружение и экипаж использовать для восстановления других броненосцев. Японцы сейчас срочно ремонтируют «Ясиму» и «Асахи», которые смогут ввести в строй также где-то через месяц. Тогда у нас будет шесть броненосцев, если и «Ретвизан» успеем ввести в строй, а у японцев будет пять, если они «Голиаф» успеют отремонтировать, или также шесть, если восстановят «Микасу». Так что, Тимофей Васильевич, мы начинаем терять наше преимущество, – Алексеев как-то устало вздохнул. – Боюсь, японцы воспользуются этим перерывом и перебросят на материк свою первую и вторую армии.

– А Владивостокский отряд крейсеров? Там же три броненосных крейсера, один бронепалубный и «Новик».

– Отряд-то… Точнее, корабли есть, а отряда нет. А главное, командира толкового нет. Контр-адмирал Штакельберг по моему приказу дважды выводил в море крейсера, и весь результат: два парохода захвачены с военной контрабандой и один потоплен. Я выразил ему неудовольствие, а он мне в ответ – прошение в отпуск по болезни, – Алексеев скрипнул зубами. – В отставку я его, а не в отпуск отправлю!

– Там «Громобоем», кажется, капитан первого ранга Иессен Карл Петрович командует. Насколько знаю, очень инициативный и исполнительный офицер. Сейчас как никогда важен перехват пароходов, доставляющих в Японию стратегически важные грузы, а к месту боевых действий – сухопутные войска. «Канопусы» на своих восемнадцати узлах ничего не смогут отряду сделать, если «Рюрик» с собой не брать, – произнёс я, вспоминая отличные характеристики и отзывы в отношении этого офицера от адмирала Макарова.

Также я помнил из той моей жизни, как действия «России», «Рюрика» и «Громобоя» под командованием уже адмирала Иессена вызвали панику у наживавшихся на войне торговцев Японии, США, Англии. Судоходные компании тогда сократили или вовсе прекратили рейсы в островную державу, лондонские страховые общества перестали страховать суда от военного риска.

А бой этих трёх крейсеров против четырёх броненосных и трёх легких японских крейсеров навсегда вошел в историю российского флота. Мы тогда, в моём прошлом-будущем, потеряли «Рюрик», а общая убыль в экипажах трёх крейсеров составила 1178 матросов и 45 офицеров. «Таких потерь в личном составе не было еще ни в одной морской битве после Наварина в 1827 году, – отмечали историки флота. – Нужно быть железными существами, чтобы выдержать пять часов такого адского боя».

– Карл Петрович, несомненно, хороший офицер, но опыта командования больше одного корабля не имеет. Я думаю объединить сейчас отряд крейсеров и Порт-Артурскую эскадру под командованием Степана Осиповича. Он-то точно сможет воспользоваться всеми нашими морским силами на Тихом океане с большей эффективностью, чем любой другой адмирал. А японскими судами займутся наши вспомогательные крейсера. Морской штаб планирует в помощь «Петербургу», «Херсону» и «Риону» перебросить в Красное море ещё «Саратов» и «Орёл», а к ним – шестнадцать «Барракуд». Эффект от действий этой тройки крейсеров куда больше, чем от Владивостокского отряда. Как мне сообщили, за месяц войны они досмотрели больше тридцати пароходов различных стран, пять пустили на дно, а семь доставили в итальянский порт Массауа. Многие страховые компании в мире перестали страховать суда, идущие в Японию, от военного риска, – Алексеев победно усмехнулся.

– Евгений Иванович, боюсь, не пропустят «Саратов» и «Орёл» через Суэцкий канал. Вряд ли удастся им пройти, как первым трём крейсерам с фиктивными документами на груз угля, провизии и артиллерии для Владивостока, – усомнился я.

– А они пойдут, гружённые только зерном и так называемыми пассажирами. Пойдут в Массауа, где это зерно обменяют на вооружение, уже закупленное итальянцами для своих нужд, включая и «Барракуды». Как я узнал, королю Виктору Эммануилу Третьему очень понравилось предложение нашего государя скупать для колонии Итальянская Эритрея контрабандные грузы за полцены с захваченных нашими крейсерами судов. Да и вооружение колонии необходимо, причём именно такое, которое надо установить на наши два крейсера. А миноноски будут охранять порт, – Евгений Иванович хитро прищурился и погладил бороду.

Я же прикинул, какая паника начнётся у бритов, в САСШ и Японии, когда уже пять крейсеров с «Барракудами» начнут крейсерство в полную силу, при таком политическом раскладе. По сути, Италия негласно стала на сторону России, как и Германия. Интересно, какие новости есть про Австро-Венгрию.

– С помощью этих вспомогательных крейсеров, а также кораблей и транспортов Сибирской флотилии, наш военный министр планирует десант на остров Хоккайдо, – между тем продолжал говорить адмирал.

От этой новости я, признаться, несколько охренел. Такой Куропаткин напоминал себя молодого, когда в Кокандском походе, командуя полуротой охотников и сотней казаков, первым ворвался в крепость Уч-Курган, за что получил орден Святого Георгия 4-й степени. Или когда в Ахал-Текинской экспедиции командовал авангардом Кульджинского отряда и совершил восемнадцатидневный переход в пятьсот вёрст через пустыню, соединившись с войсками генерала Скобелева. А потом, командуя штурмовой колонной, ворвался по минному обвалу в крепость Геок-Тепе, положив основание полной победе русских войск. За это Куропаткин был награждён орденом Святого Георгия 3-й степени.

– Вижу по вашему лицу, Тимофей Васильевич, удивлены такими новостями? Признаюсь, сам удивлён. От Алексея Николаевича такого не ожидал. – Алексеев мотнул головой, как бы отгоняя удивление и продолжил: – Но план интересен. На Хоккайдо у японцев и полной дивизии не наберётся, при этом большинство частей составляют гарнизоны городов, самый большой в Саппоро. Так что захватить остров легко, а вот удержать будет проблематично. Но взять «северную жемчужину» Страны восходящего солнца заманчиво, учитывая развитую добычу на острове каменного и бурого угля, железной и марганцевой руды. И необходимо учитывать, что жители Хоккайдо производят тридцать процентов сельхозпродукции и сорок процентов рыбодобычи Японской империи.

– А если англичане ещё корабли продадут микадо или просто «добровольцы» пожалуют? Без превосходства на море такой десант обречён на поражение, – высказал я своё мнение.

– Ну, десант – дело не близкое. Надо как минимум ещё три, а лучше четыре дивизии стрелков из Центральной России да пару полков Уральского казачьего войска к Владивостоку перебросить. Забайкалье и Дальний Восток мы, можно сказать, выдоили для Маньчжурии и Квантуна полностью. Мне Николай Иванович пишет, что из-за почти поголовной мобилизации Амурского и Уссурийского казачьего войска в станицах не осталось рабочих рук. Хлеб убирать некому, одни бабы да дети малые остались. Просит отменить ряд повинностей за прошлый и за этот год. Вместе с Гродековым и атаман Забайкальского казачьего войска генерал Надаров о том же сообщает, – адмирал встал и прошёлся из угла в угол палаты, теребя бороду.

Я попытался проследить траекторию движения Евгения Ивановича, но из-за прострелившей боли оставил это занятие.

– А по поводу ещё английских кораблей с «добровольцами», то броненосец «Император Александр III» из бородинцев уже готов и укомплектован чинами из Гвардейского экипажа. Это первый корабль ещё одной эскадры Тихого океана. «Бородино», «Князь Суворов» и «Орёл» вступят в строй до конца этого года. Броненосные крейсера «Императрица Мария» и «Великий князь Георгий» уже в Ростоке, где проходят доработку и мелкий ремонт после ходовых испытаний. В столице все верфи заняты. Также к концу года во 2-ю Тихоокеанскую эскадру войдут крейсера «Алмаз», «Жемчуг» и «Изумруд», – адмирал остановился и сел на стул. – Так что поборемся, Тимофей Васильевич, и с английскими «добровольцами», и с другими, если появятся. Пока Бог на нашей стороне.

Алексеев перекрестился, а за ним это искренне сделал я. На этом моё общение с адмиралом закончилось. Евгений Иванович пожелал скорейшего выздоровления и попросил передать императору, что он приложит все усилия для победы над Японией.

А через два дня меня погрузили в вагон, и санитарный поезд двинулся в Москву. Две недели пути позволили мне более или менее прийти в себя. Купе у меня было отдельное, персональный санитар, вольноопределяющийся Гаврила Иванович – молодой парнишка лет двадцати, из студентов. Благодаря имеющемуся золотому запасу на станциях вкушал прекрасно приготовленные ресторанные блюда, хотя и в поезде кормили неплохо. Но почему бы не побаловать себя, если есть возможность.

К приезду в Москву я уже вновь научился ходить без головокружения и хватания за что-нибудь, чтобы не упасть. Правда, на небольшие расстояния. А также смог читать газеты, буквы больше не двоились, и голова не взрывалась дикой болью. Даже потихоньку делал три раза в день гимнастику, правда, лежа и минут по десять-пятнадцать. Повязку с головы сняли ещё за два дня до приезда в столицу моего прошлого мира. Остался небольшой шрам, который потом скроют отросшие волосы.

В Москве мой вагон перецепили к поезду до столицы, а потом – до Гатчины. И вот я в Приоратском дворце, где нашему семейству в своё время Николай II выделил несколько комнат для пребывания рядом с ним. Встречали меня жена и сын на её руках.

– Ну, здравствуй, любимая! Наконец-то муж вернулся домой, – сглотнув комок в горле, произнёс я, делая шаги к Маше.

Рассмотрел слёзы в её глазах, после чего осторожно прижал жену к себе, целуя в губы и наслаждаясь исходящими от неё и сына запахами. Супруга ответила жарким поцелуем, после чего отстранилась от меня.

– Как ты? – её пальцы осторожно коснулись нового шрама.

– Намного лучше, чем было. Но до полного выздоровления ещё далеко. Но жить точно буду, – я оторвался от глаз любимой и посмотрел на сына, который букой застыл на руках у мамки. – Здравствуй, Василий Тимофеевич. Как живёшь, казак, без батьки? Извини, Машенька, но на руки пока боюсь взять, как бы не уронить или не грохнуться вместе с ним. Сюда еле дошёл.

Ребёнок набычился и смотрел на меня исподлобья.

– А мы уже ходим. Пока папка на войне был, мы пошли, – с этими словами Мария сделала несколько шагов назад и опустила сына на пол. – Василёк, иди к папе. Не бойся, это папа с войны приехал. Иди к нему.

Ребёнок внимательно посмотрел на меня, потом в его глазах вспыхнуло узнавание, и он со счастливым смехом быстро посеменил ко мне. Дойдя, Василёк обнял мою ногу и, задрав голову, произнёс:

– Апа…

В глазах что-то защипало, но, как мне ни хотелось наклониться и взять сына на руки, побоялся это сделать.

Видя моё состояние, супруга подошла и обняла, положив голову на плечо и дыша в ухо, произнесла:

– Довоевался, казак. Пойдём до дивана. Сейчас ванну приготовят, потом – обед, а вечером царское семейство обещало прийти, наведать героя, – супруга грустно улыбнулась, а потом, прижав ладони к лицу, заплакала, а за ней заревел и сын.

– Ну что ты, Машенька, всё же хорошо. Я живой, через пару месяцев буду как огурчик. Не плачь, моя хорошая, – шепча всё это на ухо жене, одной рукой гладил её по голове, а другой – Василька. – Не плачьте, всё будет хорошо. Папа дома.

Супруга успокоилась и взяла сына на руки. Сквозь слёзы, стоящие в глазах, улыбнулась и принялась успокаивать малыша.

– Как папа? И где мама? – спросил я.

– Папа в госпитале, мама рядом с ним. Евгений Сергеевич говорит, что кризис миновал и теперь папа точно будет жить. Спасибо пенициллину Бутягиных, если бы не он, отец бы не выжил.

– Это Боткин так сказал?

– Да. Рана стала гнить, начиналось заражение… Но теперь всё хорошо. Если выздоровление так пойдет дальше, то недели через две папу можно будет забрать домой. А Евгений Сергеевич просится в действующую армию, добровольцем в медицинскую часть Российского общества Красного Креста в Маньчжурской армии. Насколько знаю, Бутягины, и Павел Васильевич, и Мария Петровна, тоже прошения императору написали с такой же просьбой.

Я в очередной раз удивился про себя тому, как здесь ведут себя люди. Взять Боткина. Он сейчас лейб-медик царской семьи, несмотря на молодые годы. Карьерные перспективы – блеск! Бутягины… Насколько знаю, миллионерами они ещё не стали на патентных выплатах, но близки к этому. Эти-то куда опять на войну просятся?! У них же уже трое детей! Младшенькой всего полтора года.

Под рассказ жены и хныканье сына, который не мог никак успокоиться, я добрался до дивана, на который сел, чуть не упав. Пока готовили ванну, узнал новости за своё почти двухмесячное отсутствие.

На первом месте, конечно, стояло нападение боевиков Камо на наше имение, во время которого был ранен тесть Аркадий Семёнович, погибло трое и ранено пять крестьян из Курковиц, пришедших на помощь охране имения. Также был контужен помощник управляющего Семён Прохорович и один из охранников, которого посекло осколками оконного стекла после взрыва бомбы.

Похороны крестьян с богатыми поминками организовал управляющий Сазонов. Семьям погибших Машенька самостоятельно назначила из-за потери кормильца пенсию по десять рублей в месяц до достижения детьми погибших совершеннолетия. Раненым выдала в виде награды по двести рублей, плюс лечение за счёт имения. Я, конечно, эти решения полностью одобрил.

Во-вторых, супруга поведала, как близко восприняла императорская семья нападение на имение, ранение Аркадия Семёновича, а потом и ранение меня самого. С государыней у Маши и так были хорошие отношения, а теперь стали ещё более близкими. Василька в тихий час очень часто укладывает спать сам цесаревич, который гордится ролью няньки.

В-третьих, узнал, сколько, оказывается, у нашей семьи искренних друзей, которые сразу же предложили любую помощь, узнав о нападении на имение: супруги Белёвские, Ширинкин, Кошко, Чемерзин, Кораблёв, Куликов, Буров, Зарянский, Горелов, Лис с Даном и остальные работники и служащие Аналитического центра. Все были готовы помочь хоть чем-то.

Кстати, у Дана уже прошло сватовство, и через месяц свадьба с наследницей древнего дворянского рода Белозёровых, отдалённых родственников князей Белозёрских, ведущих род от Юрия Долгорукого. Это вам не хухры-мухры.

Надо ещё Ромке кого-нибудь из дворянок сосватать. А что?! Командир «черных ангелов», потомственный дворянин, на груди ордена Георгия 4-й степени, Анны и Станислава 3-й степени с мечами. Если воспользуется преимуществом георгиевского кавалера, то хоть завтра будет подъесаулом, причем лейб-гвардии.

Сразу после разгрома гвардейского переворота, в котором активно поучаствовали «ангелы смерти», Николай II взвод спецопераций при Аналитическом центре переименовал в Лейб-гвардии отдельный эскадрон, со всеми гвардейскими привилегиями и плюшками. При этом штат эскадрона был доведён до двухсот шашек или ППС[19].

Браты, убывшие к Ренненкампфу на время боевых действий, как один заявили, что согласны продолжить службу в эскадроне инструкторами после войны и двухмесячного отпуска в родной станице. Эти точно назад женатиками вернутся. Старейшины не допустят, чтобы такие гарные хлопцы не казачек в жёны взяли. Лишь бы живыми все остались.

Это надо же додуматься целого командира японской дивизии выкрасть вместе с документами и картами! Тур и Леший теперь кавалеры знаков отличия Военного ордена Святого Георгия всех четырёх степеней. По полному банту навоевали.

По сепукке генерал-лейтенанта Окубо у меня имелись определённые сомнения, которые окончательно сформировались только сейчас. Тогда, в разговоре с адмиралом Алексеевым, что-то царапнуло сознание, а теперь понял, что. Без разрешения императора Окубо не мог покончить с собой. Значит, ему кто-то помог. Надо будет подкинуть эту информацию контрразведчикам, пускай поработают в этом направлении. Сделал в мозгах зарубку, продолжая слушать любимую.

Из станицы Черняева пришли письма от дядьки Петра Селивёрстова и сестры. Машенька их уже прочитала и пересказала мне вкратце новости. В станице и у Селивёрстовых всё хорошо. Из станичников никто пока не погиб. Рожь и пшеница дали хороший урожай, который без потерь собрали. От многих повинностей из-за войны освободили, так как в станице в основном старики, бабы да дети остались.

Ещё дядька Петро ругал меня, что ничего не сообщил о том, что я ещё два года назад нашёл Алёнку, которая теперь китайская генеральша и сноха целого китайского генерал-губернатора. Хвалил её детей, растущих настоящими казаками, в которых чувствуется кровь атамана Ермака Тимофеевича.

Сестра сообщила, что гостит в родной станице со служанками и охраной. Очень рада, что смогла вновь увидеть родные места, посетить могилы родных и близких. У неё всё хорошо. Если будет возможность, просит навестить её в станице. Сколько она здесь пробудет, не знает, всё зависит от решения деверя Чан Шуня.

«Точнее, генерала Юань Шикая», – подумал я, слушая рассказ жены.

Все остальные новости были семейные: как себя чувствуют Аркадий Семёнович и Нина Викторовна, как дела у шурина Ивана Аркадьевича, который примчался из имения в столицу и попеременно дежурит у кровати отца. Живёт он в квартире родителей, заодно присматривая и за нашей. Как неделю назад болезненно резались боковые верхние резцы у Василька, который уже говорит больше двадцати слов. Как он пошёл, как падал, как деда за бороду таскал и такое прочее.

Потом пришла моя очередь рассказывать о своих приключениях, причём в очень приятной обстановке – в ванной. Супруга, передав ребёнка няньке, помогла мне помыться. Опять всплакнула, глядя на мои шрамы. Это хорошо, что гематомы, которыми был покрыт с ног до головы после падения с лошади, сошли. А то слёз было бы куда больше.

Потом был обед с царской кухни и послеобеденный отдых. Заснул под нежное поглаживание головы супругой, которая, сидя, примостилась с края кровати.

Вечером в гости пожаловала царская чета с цесаревичем Александром и его младшим братом Алексеем. Убедился, что Александр Николаевич, действительно взял на себя миссию няньки Василька. И получалось у него это здорово. Мой сын слушался его беспрекословно, а вот Алексею что-то протестующе отвечал на только им понятном языке.

Пока пили чай, беседовали в приватной обстановке обо всём и ни о чём. А потом меня для серьёзного разговора император увёл в соседнюю комнату, где разместились на стульях за складным ломберным столом.

– Что скажешь, Тимофей Васильевич, о генерале Юань Шикае? Как он тебе показался? С ним можно иметь дело? – Лицо Николая, которое ещё несколько минут назад было добродушным и каким-то домашним, затвердело, а тон стал требовательным и командным.

– Слишком мало я с ним общался, чтобы уверенно и точно охарактеризовать, Николай Александрович, но первое впечатление было положительным. Жёсткий и властный. А вот насколько он будет верным союзником – не скажу. Когда на тебе висит ответственность за империю, то будешь делать всё, что выгодно именно империи. Если ты, конечно, настоящий правитель, – ответил и замолчал, подбирая слова для дальнейшей характеристики китайского диктатора.

– Понятно. Значит, жёсткий, властный и, возможно, будущий император Китайской империи, – задумчиво произнёс Николай.

– Он об этом написал? – изумлённо спросил я государя, перебивая его.

– А что-то не так?

– У меня сложилось мнение, что он больше склоняется к военной диктатуре генерал-губернаторов ханьцев, которая уничтожит правление маньчжурской аристократии. Из-за чего он и готов отдать нам Маньчжурию. Ему и Центра, а особенно развитого в промышленном отношении Юга страны хватит, где он имеет наибольшую поддержку. Кроме аристократии военным сейчас просто больше некому противостоять. Тайные общества в своём большинстве разгромлены, чиновники в основной своей массе происходят из ханьцев, которые поддержат запланированные реформы Юань Шикая, – я сделал паузу, на несколько секунд задумавшись. – Единственно, чего я опасаюсь, что при проведении реформ под знаменем императора Гуансюй генерал Юань Шикай столкнётся с республиканцами. Как информировал меня генерал Вогак, китайские революционеры, ратующие за Китайскую республику, пока малочисленны, но постепенно их количество увеличивается и они находят всё больше и больше поддержки среди населения. При этом их серьёзно поддерживают Япония и Штаты, предоставляя убежища и финансируя их.

– Есть какие-то серьёзные силы?

– По словам Вогака, из наиболее опасных для китайского правительства – революционная организация «Союз возрождения Китая», которую возглавляет Сунь Ятсен. Основа программы этих революционеров состоит из трёх принципов. Первый: национализм – создание национального китайского государства путём ликвидации маньчжурского правления. Второй: народовластие через установление демократической республики. И последний принцип: народное благосостояние путём уравнивания прав на землю и построения государства социальной справедливости. Всё это данная организация планирует совершить через вооружённое восстание с привлечением на свою сторону правительственных войск, – я сделал паузу и усмехнулся. – Самое интересное, Николай Александрович, что вся эта китайская шатия-братия сейчас находится в Токио под крылом японской разведки и тайного общества «Чёрный дракон».

– И здесь японская разведка с «Чёрным драконом»!

– Не только японцы, которые в случае победы революции хотят получить во главе Китая правительство, благоволящее к своему восточному соседу. Англичане тоже отметились: когда семь лет назад в Лондоне Сунь Ятсена арестовали представители цинской миссии, сам лорд Солсбери потребовал освободить его. После этого Сунь больше трёх лет обитал то в Лондоне, то в Европе, занимаясь политическим и экономическим самообразованием. И кто-то его всё это время финансировал. Жил этот китаец отнюдь не бедно… – я замолчал.

– Интересная информация. Надо Константину Ипполитовичу отписать, чтобы он всё, что у него имеется по китайским революционерам, прислал. Да и по раскладу политических сил в Китае на сегодняшний момент. Честно говоря, даже не знаю, что и отвечать генералу Шикаю, слишком там всё неуравновешенно, зыбко… – император замолчал и о чём-то задумался.

Лицо Николая на несколько секунд стало каким-то беспомощным, но потом закаменело, а на скулах заходили желваки.

– Как и со всеми союзниками зыбко, даже с Вильгельмом, – зло бросил государь.

– Мне адмирал Алексеев рассказал о договоре с Виктором Эммануэлем по вспомогательным крейсерам, призам и порту Массауа в итальянской колонии. Как король пошёл на это? Ему же не выгодно с англичанами и французами бодаться.

– Немного Вилли надавил, а я денег предложил. Нет у Виктора Эммануэля Третьего сейчас финансовых возможностей развивать эту колонию. Тем более что там в этом году засуха, урожая нет. Колонистам буквально есть нечего. К тому же морские орудия я сам у Вилли купил, итальянцы их и «Барракуды» только перевезли, и то за наши деньги. Да и зерно колонистам, как и призы, пригодится. На захваченных судах много чего есть полезного для развития Эритреи, да ещё за полцены, – Николай усмехнулся, но как-то грустно.

А я подумал, какая всё-таки грязная вещь политика, особенно глобальная. Союзник может тебя предать в любой момент. Император замолчал и опять о чём-то задумался. Я тоже молчал, прикидывая про себя различные политические расклады, но мне остро не хватало последней информации.

– Тимофей Васильевич, серьёзный вопрос: как у тебя со здоровьем? Только честно, без бравады. Очень интересная операция планируется. Хочу я ответить, как ты иногда говоришь, «наглам» их же монетой, убив при этом двух, а может, и трёх, зайцев. И времени на её проведение остаётся не так уж и много, – прервал своё молчание император и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Если только головой в кабинете работать, то через пару недель, думаю, смогу выдержать восемь часов работы. Если физически, то не раньше, чем через месяц, наверное. Я сейчас хожу-то еле-еле, а после двух-трёх часов активного состояния начинаются сильные головные боли и зрение двоится, – честно ответил я. – А что за операция?

– Хочу оружие, которое на японские деньги хотят закупить наши революционеры и отправить в Польшу и Финляндское княжество, перехватить и перенаправить в Ирландию. Туда месяц назад Ирландец и Горец с Джеймсом Коннолли и его людьми прибыли и начали формировать Ирландскую революционную армию, которой надо много оружия. Отлично твои агенты поработали, хорошо Коннолли мозги промыли.

Глава 10. Разговор

– Здравствуйте, Симон Аршакович Тер-Петросян, меня зовут Тимофей Васильевич Аленин-Зейский. Именно мою супругу и ребёнка вам поручил убить Владимир Ильич Ульянов, – я посмотрел на Камо, который сидел на стуле и бессмысленным взглядом смотрел перед собой, руки его были скованы наручниками сзади. – Я тут узнал, что вы изображаете из себя сумасшедшего, невосприимчивого к боли, надеясь избежать петли. Вынужден огорчить вас: есть решение консилиума уважаемых врачей, которое признаёт вас лицом, симулирующим заболевание душевнобольным.

Я сделал паузу и посмотрел на кумира моего детства там, в прошлом-будущем, а теперь в этом мире смотрел на человека, который чуть не убил мою семью. От которого пострадал мой тесть, с трудом выкарабкавшийся с того света после ранения. Но злости, как ни странно, не было. Было любопытство.

– Вы все ещё живы, Симон Аршакович, только потому, что я лично попросил императора сохранить вам жизнь до тех пор, пока я не переговорю с вами. А так приговор вам вынесен, осталось только привести его в исполнение, – продолжил я.

Заключённый всё так же молчал, уставившись в одну точку перед собой.

– Вы думаете, что я вас провоцирую. Отнюдь нет. Понимаете, Камо, любого нормального человека, когда ему причиняют боль, а тот пытается показать, что ему не больно, выдают глаза. Да, вы можете заставить, так сказать, молчать на боль своё тело, контролируя его, но ваши зрачки выдадут вас, расширившись. С ними вы ничего поделать не сможете. Это и написано в заключении. Если вы продолжите изображать из себя душевнобольного, то вас завтра повесят, – я замолчал.

Заключённый так же молчал, и меня это стало раздражать. Кумир кумиром, но он чуть не убил моих любимых и дорогих людей, и, видимо, тоже относится к породе фанатиков. Ну да и чёрт с ним. Были у меня кое-какие задумки в отношении профессионального революционера Камо. Не получилось. А на нет и суда нет. Точнее, суд уже состоялся и приговор вынесен.

– Что же, Симон Аршакович, разговора не получилось. Посему покидаю вас. Завтра приговор приведут в исполнение, – с этими словами я развернулся и пошёл на выход из камеры для допросов.

Подойдя к двери, постучал. Откинулась заслонка дверного глазка, потом захлопнулась, и заскрежетал ключ в замке. Камо сидел в подвальном помещении Приоратского дворца, которое после поимки и содержания Уоллера-Ашетта было переоборудовано под камеру для допроса, а рядом – ещё несколько помещений для содержания особо важных, можно сказать, противоцарских преступников.

Вот я и не выдержал, на второй день после приезда спустился вниз, чтобы поговорить с Тер-Петросяном. Перед этим ещё вчера определив с императором возможность его использования в наших целях, чем очень сильно удивил Николая. Тот подумал над моими предложениями и дал добро на сегодняшний разговор. Но диалог не состоялся, поэтому сегодня Камо, по одному из вариантов развития событий, отправят в Петропавловку и там завтра повесят.

Да… Дела мои, делишки! Первым был Пилсудский, потом – английское королевское семейство, дальше – семейство Романовых, а теперь – Савинков, Камо. Так и до других товарищей дойду, тем более должок имеется. Мои размышления прервала открывающаяся дверь, и в этот момент я услышал за спиной:

– Что вы хотели от меня услышать?

Я повернулся и посмотрел на Камо, взгляд карих глаз которого стал острым и пронзительным.

– В принципе, ничего. Просто я знаком с вашей революционной деятельностью и не могу для себя понять, почему вы, Симон Аршакович, согласились стать убийцей женщины и ребёнка? Это же не ваши методы.

Тер-Петросян опустил голову, уставившись в пол, и глухо произнёс:

– Партийная дисциплина. Мне отдали приказ, я обязан был его выполнить.

– Спасибо, за правдивый ответ. Прощайте.

– И это всё, что вы хотели узнать?! – голос Камо, которым он задал вопрос, выражал огромное удивление.

– Всё, Симон Аршакович. И благодаря этому интересу вы прожили чуть подольше. А про деятельность вашего ЦК РСДРП мы многое знаем. Например, про то, что на деньги, полученные от полковника Акаси Мотодзиро, собираются закупить оружие для организации вооруженных восстаний в Польше, Финляндском княжестве и Баку, нам известно. И мы этого не допустим. То, что одним из условий получения денег от японцев было покушение на мою семью, предполагаю. Но думаю, что так оно и есть. Ваш Старик пойдёт на сделку с сатаной, лишь бы свершить свою революцию, – я глубоко вздохнул, так как почувствовал, что гнев начинает охватывать меня.

Сделав ещё пару вдохов-выдохов и успокоившись, дал знак одному из «ангелов», которые охраняли заключённого, закрыть дверь снаружи и продолжил:

– Могу вам пообещать, что в очень скором времени вашим товарищам придётся выбирать новый Центральный комитет, так как товарищи Ульянов, Аксельрод, Ленгник, Мартов и Плеханов скоропостижно скончаются. Кто утонет, кто повесится, кто пулю в висок себе пустит, кто упадёт неудачно и шею сломает. Я тут раздумывал и о дальнейшем существовании членов семьи этих товарищей. Рассказал, что мы будем делать с ними, Борису Викторовичу Савинкову, и вы знаете, тот проникся и даже пожалел, что этого не увидит.

– Почему не увидит? – перебил меня Камо.

– Он, имея британский паспорт на имя Чарли Гильберта, доставил в Порт-Артур семьдесят пудов тротила под видом мыло «Pierette». Понятно, для каких целей. Его боевая группа должна была совершить диверсии на наших броненосцах. Руководили этой операцией и финансировали ее офицеры японского Генерального штаба. Вот Бориса Викторовича с подельниками, а также с японскими шпионами и расстреляли больше месяца назад в Порт-Артуре. Там много кого расстреляли. Не надо Родину и народ свой предавать во время войны.

– У профессионального революционера нет Родины, – тихо произнёс Камо.

– Понятно. Тогда моё предложение пропадёт втуне. Ещё раз прощайте, – я вновь повернулся к двери, чтобы постучать в неё.

– И что за предложение? Предать своё дело? Хотите из меня нового Азефа сделать? Хотя я в его предательство не верю, – эмоционально произнёс мне в спину Камо.

Даже и не верилось, что пару минут назад он сидел без всякого выражения на лице, изображая душевнобольного. Отличный актёр.

– Могу подтвердить, что это так. Азеф был агентом охранки. Но своеобразным таким агентом. Этакий слуга двух господ. Главным для него были деньги. Это был его настоящий бог – золотой телец, – развернувшись, произнёс я, удивляясь про себя, как изменился внешне Тер-Петросян.

Сейчас это был настоящий горец-разбойник, готовый сражаться и умирать.

– Меня деньги мало интересуют. Так что же вы хотели мне предложить? – задал вопрос Камо немного напряжённым голосом.

– Вы знаете, Симон Аршакович, мне жаль, что такие молодые люди, как Савинков, вы и многие другие, встали на путь террора и предательства своей Родины, желая на практике воплотить идеи марксизма, который как политическое течение утверждает неизбежность классовой борьбы и социалистическую революцию, в которой ведущая роль будет принадлежать пролетариату. Эта революция приведёт к уничтожению частной собственности и установлению на основе общественной собственности на средства производства коммунистического общества, направленного на всестороннее развитие каждого члена общества без какой-либо эксплуатации человека человеком. Я ничего не перепутал, товарищ Камо?

– Нет. И, по моему мнению, это достойная цель, ради которой можно и жизнь отдать.

– Ваше право верить в эту утопию. Только понимаете, меня-то эта теория не устраивает, потому что я принадлежу к тому классу, который вам, профессиональным революционерам, и пролетариату, руководимому вами, придется уничтожить, чтобы построить своё светлое коммунистическое будущее. И таких, как я, дворян, офицеров, чиновников, представителей духовенства, купечества, наберётся три-четыре миллиона человек из ста тридцати, населяющих Российскую империю. Их вам придётся пустить под нож, согласно марксистской теории, в рамках классовой борьбы.

– Вы извращаете смысл классовой борьбы.

– И чем же? Я натуральный эксплуататор по данной теории. У меня две мызы и земля, на которой работает больше ста деревенских семей. В столице на Невском проспекте четырёхэтажный доходный дом, в котором для проживания моя семья использует две квартиры по четырнадцать комнат, которые обслуживают несколько наёмных работников. Да и в двух имениях есть наёмные работники кроме крестьян. Я – богатый барин, который эксплуатирует других, получая прибавочную стоимость, и жирует на этом. Разве не так? – задал я вопрос, смотря прямо в глаза Тер-Петросяну.

– Так, – не отводя взгляда, ответил тот.

– Тогда объясните мне, Симон Аршакович, почему эксплуатируемые мною крестьяне встали на защиту моего имения, подняв на вилы и порубав косами двух ваших товарищей? Они, можно сказать, с голыми руками пошли на револьверы и винтовки. Трое из них погибли, ещё несколько человек было ранено, – я сделал паузу. – А почему арендаторы помещений доходного дома все как один добровольно сдали деньги в «кассу помощи», как они её назвали? И передали приличную сумму на лечение генерала Беневского. Может, я неправильный эксплуататор? Или что-то в теории марксизма изначально неверно взято за основу? Может, общественная собственность на средства производства, как и равенство между людьми, – это химера?

– Почему же химера?! – возмутился заключённый.

– От каждого – по способностям, каждому – по труду. Этот социалистический лозунг уже предполагает, что люди по своим способностям не равны между собой при выполнении работы и поэтому будут получать разную оплату своего труда. Так какое же равенство?

– Вы опять переворачиваете всё с ног на голову.

– Ладно, про равенство, средства производства и эксплуатацию не будем больше говорить. Но возьмём отказ от частной собственности. То есть, чтобы жить в вашем светлом будущем, я должен свои мызы, свою землю, доходный дом отдать в общую собственность?

– Да! И это будет справедливо, – эмоционально произнёс Камо.

– Симон Аршакович, я всего лишь на девять лет вас старше, но у меня возникает чувство, что я разговариваю с ребёнком, который затвердил какие-то тезисы и считает их абсолютно верными. И поэтому всё подгоняет именно под них. Я вот не понимаю, в чём справедливость, когда я должен отдать своё, заслуженное кровью, кому-то, кто и палец о палец не ударил, чтобы сделать столько же для Отечества, сколько и я. У меня четыре контузии, две получил недавно на войне с Японией, пять ранений. Все ордена боевые. За мои заслуги я всё, что имею в собственности, получил в награду. И вот объясните мне, почему я это всё должен отдать другим? А если не отдам, то меня в расход? – сделав паузу, я подумал, что надо из этих теоретических дебрей выходить и делать Камо прямое предложение. – Ладно, не будем попусту сотрясать воздух. Я хотел предложить вам, пока вы ещё не до конца утопли в этом марксизме, приложить свои силы в деле освобождения Турецкой Армении. Там в ближайшее время начнётся новая заваруха, и если фидаям не помочь, то повторится Сасунская резня. Вот такое предложение.

– В каком смысле приложить усилия?

– Симон Аршакович, я предлагаю вам присоединиться к вашим соотечественникам, которые ведут борьбу за освобождение своей родины от турецкого ига. Нам известно, что кавказский комитет РСДРП совместно с Гнчак готовят вооружённое восстание в Баку. Именно к ним должен прибыть пароход с оружием. В то же время мы знаем о тесном взаимодействии Тифлисского комитета партии, где вы руководили молодежной группой, с боевым крылом Армянской революционной федерации, или Дашнакцутюном. Вот я и предлагаю вам бросить заниматься ерундой совместно с Гнчак, а вступить в ряды дашнаков. Тем более там будет чем заняться, так как они готовят новое восстание в Сасуне. И чувствуется, там будет жарко, – я замолчал, так как предложение было сделано.

– У меня создается впечатление, Тимофей Васильевич, что вам известно о каждом нашем шаге, – с какой-то горькой усмешкой произнёс Камо.

Первый раз по имени и отчеству назвал, отметил я про себя, дело, кажется, с мёртвой точки сдвинулось.

– Поверьте, не о каждом, но известно многое. А с учётом того, что император в условиях войны с Японской империей готов принять решение ответить государственным террором на революционный террор, то боюсь, ряды марксистов резко поредеют не только на территории Российской империи, но и за рубежом. Про ЦК РСДПР я не просто так говорил. Все, кто входит в него, виновны в организации террора и в предательстве Родины, – я замолчал и прошёл к столу следователя, где опустился на стул.

Разговор с Камо утомил меня не только морально, но и физически. Ещё полчаса, и всё. Иначе охране придётся меня относить в мои комнаты, сам уже не дойду.

– Так вот, Симон Аршакович, вы знаете, что в 1894 году регулярные турецкие войска, осадив Верхний Сасун, сумели сломить упорное и героическое сопротивление армян и учинили там чудовищную резню. До основания было разрушено и разорено сорок восемь сел, погибло, по разным источникам, от десяти до двадцати тысяч человек, большинство из них старики, женщины и дети. Были разрушены десятки армянских церквей, уничтожены армянские школы в Шенике, Семале, Агби, Гелиегузане, Талворике, Ишханадзоре. Погромы и грабежи продолжались в 1895–1896 годах, когда в Хулпе, Хианке, Хаззо и других местах было разорено большое число армянонаселенных сел. Нападения турок и курдов в тех местах продолжаются и по сей день. Население, фидаи дают отпор…

– Да знаю я об этом, – как-то раздражённо перебил меня Камо.

– Хорошо. Продолжу. Весной прошлого года в Сасун был отправлен уполномоченный партии Дашнакцутюн Ваган Манвелян с целью прекратить мелкие стычки, которые только раздражают турок, и заняться концентрацией сил для большого восстания. Вы знакомы с Манвеляном? – задал я вопрос заключённому.

– Слышал, но лично не встречался.

– Насколько нам известно, руководителями восстания назначены Ваган и местный уроженец Грайр Джохк. Больше года идёт подготовка восстания. Закупается оружие. В феврале этого года в Софии Третий съезд Дашнакцутюн постановил передать в распоряжение Сасунского комитета целый ряд боевых групп. В мае в Сасун прибыла боевая группа Горгоша «Маррик». В августе в Сасун была отправлена группа из ста пятидесяти фидаев во главе с Ханом и Оником. Однако при переходе персидско-турецкой границы их окружили турецкие войска с артиллерией и почти полностью уничтожили… – Я сделал паузу и продолжил: – В настоящее время подступы к Сасуну блокированы дивизией четвертого турецкого армейского корпуса. Всего около десяти тысяч солдат и полицейских. Ещё около семи тысяч иррегулярной курдской конницы, плюс артиллерия. Командует этой группировкой Кёсе бинбаши.

– Откуда вы всё это знаете? – вновь перебил меня Симон.

– Понимаете, за последние два года политика по отношению к Турецкой Армении со стороны Российской империи несколько изменилась. Мы и раньше оказывали помощь армянам. По результатам последней русско-турецкой войны большая часть Западной Армении должна была отойти России, но под давлением европейских стран и особенно Англии дипломатически мы проиграли ту войну, но продолжали неофициально поддерживать освободительное движение. Отношения между нами изменились, когда после Сасунской резни 1894 года министр иностранных дел князь Лобанов-Ростовский, поддерживая политику Александра Третьего по русификации окраин, категорически отказал в заступничестве перед Турцией. Потом возникли, мягко говоря, некоторые трения с образовавшимися партиями Гнчак и Дашнакцутюн, которые видели перед собой цель в образовании независимой республиканской Армении. Независимой и от Российской империи, так как среди лидеров этих партий, да и церковных руководителей Армянской церкви, появился страх перед поглощением армянской нации русскими. Данные взгляды привели к охлаждению взаимоотношений. Но почти два года назад наместником Кавказа был назначен генерал-адъютант граф Воронцов-Дашков Илларион Иванович. Информация, приходящая от его администрации, заставила императора пересмотреть некоторые вопросы государственной политики в этом регионе, включая и взгляд на освободительную национальную борьбу в Турецкой Армении и Персии.

Я замолчал, а перед глазами всплыли строчки из письма Иллариона Ивановича к императору, присланного три месяца назад:

«Я счастлив всеподданнейше доложить Вам, государь, что Ваше Величество ныне не только имеете верноподданных в лице русских армян, но и привлекаете к себе взоры турецких, глубоко сознающих, что только от России и её верховного вождя они могут получить действительную защиту жизни, чести и имущества от непрекращающихся зверств турок и курдов. Я полагаю, государь, что теперь настало время вернуться к исконной русской политике покровительства турецким армянам и настоятельно необходимо изыскать лишь те формы, в которые оно должно в данный момент вылиться.

Необходимо такое открытое выступление в защиту турецких армян, особенно в данное время, чтобы не отталкивать от себя, а вперед подготовить себе сочувствующее население в тех местностях, которые при современном положении вещей волей-неволей легко могут оказаться в сфере наших военных операций».

Граф Воронцов-Дашков после неудавшегося гвардейского переворота Александровичей сменил на посту главноначальствующего Кавказской администрации, командующего войсками Кавказского военного округа и атамана Кавказских казачьих войск генерал-адъютанта князя Голицина, который очень негативно относился к армянскому национальному движению. Именно он был инициатором и разработчиком закона о конфискации имущества Армянской апостольской церкви и о закрытии армянских школ, так как, по мнению князя, церковь и школы распространяют русофобию среди армян и подстрекают к сепаратизму.

К счастью, Илларион Иванович быстро разобрался с этим вопросом, вступив в должность наместника Кавказа, и сумел убедить императора не принимать такой закон, а наоборот поддержать армян, как это всегда делала Российская империя.

В рамках противостояния туркам и англичанам в складывающейся политической обстановке и с учётом большой вероятности войны на Дальнем Востоке, а возможно, и на Кавказе, граф разработал детальный план восстания турецких армян.

В нём Воронцов-Дашков предлагал создать из турецких и российских армян военизированные отряды-дружины под командованием российских офицеров в Турецкой Армении в Сасуне, Олту, Сарыкамыше, Кагисмане и Игдыре, а также на персидской территории в Хое и Дилмане.

Какое после восстания образуется правительство в Западной Армении и Иране, его, как и нас, пока интересовало мало, так как на успех восстания надежды было мало. Главное было нанести как можно больше вреда и ущерба туркам и англичанам, которые были заинтересованы в этом районе. А также отвлечь их силы от российских рубежей.

Сасун стал первой ласточкой исполнения этого плана. При поддержке российского командования туда потёк пока тоненький ручеёк денег, оружия и добровольцев. Вот у меня и возникла мысль направить туда пламенного революционера Камо с его-то энергией и умениями. Осталось только получить его согласие.

– То есть вы хотите нашими руками ослабить своих основных противников, и чтобы при этом мы, как временный союзник, наибольшие потери понесли?! Хороший план, достойный Макиавелли, – насмешливо произнёс Тер-Петросян.

«Твою же в бога душу! Не голова, а Дом Советов у товарища Камо! Чётко в одном предложении объяснил стратегию действий США и Великобритании в двух мировых войнах. Мы, русские, кровью захлебнулись, страну дважды разорили, а наглы с пиндосами все сливки сняли и жир нагуляли», – вихрем пролетело у меня в голове.

– А вы не хотите независимой Западной Армении, где смогли бы поэкспериментировать со своими социалистическими идеями?! За всё надо платить, товарищ Камо, – я вернул усмешку заключённому.

– И как же я попаду в Сасун?

– Совершите побег из Приоратского дворца. Здесь всё-таки не официальная тюрьма, а удар по нашему самолюбию мы как-то переживём, – вновь с улыбкой произнёс я. – Вы же понимаете, что ваш смертный приговор официально изменить нельзя. Так что дальше в Сасун вам придётся добираться по своим каналам. И лучше там и остаться, так как на территории Российской империи вы будете числиться в розыске.

– А что мне мешает дать согласие, а потом обмануть и посмеяться над вашей доверчивостью? – как-то напряжённо спросил Тер-Петросян.

– Ничего не мешает, Симон Аршакович. С вас не возьмут ни честного слова, ни подписки. Я не могу вам сказать, по какой причине я делаю то, что делаю. Но мне не хотелось бы, чтобы после согласия вы нарушили его. В этом случае, вернее всего, всё закончится вашей гибелью. Как я уже сказал, мы готовы ответить террором на ваш террор. А в Сасуне и среди дашнаков вы сможете принести много пользы для своей нации и будущего Родины, – я замолк, пережидая внезапно возникшее головокружение, а потом продолжил: – Могу дать вам ещё сутки на раздумье. На этом наш разговор окончен, – с этими словами я встал и, покачиваясь, как на палубе корабля, двинулся к двери.

«Лишь бы не грохнуться» – крутилось у меня в голове, пока прошёл несколько шагов и затем постучал в дверь. Лязгнула крышка дверного глазка, а затем дверь открылась. Я повернулся к Камо и спросил:

– Вам нужны сутки, или вы готовы дать ответ сейчас?

– Мне нужно подумать, – с каким-то отстранённым видом ответил Тер-Петросян.

– Хорошо, я даю вам ещё сутки. Не знаю, смогу ли вас ещё увидеть, я неважно себя пока чувствую физически. У меня к вам есть ещё одна просьба. Если дадите согласие и действительно пойдёте в Сасун, захватите с собой своего друга Кобу. Да, да, я имею в виду Джугашвили Иосифа Виссарионовича. Не могу объяснить, но мне не хотелось бы, чтобы он погиб от нашего контртеррора. Всего доброго, – с этими словами я сделал шаг в дверь и увидел, как пол понёсся мне навстречу.

* * *

Симон Аршакович Тер-Петросян, или товарищ Камо, смотрел на то, как падающего в обморок главного пса самодержавия подхватил охранник и мягко опустил на пол, после чего, достав из кармана свисток, похожий на боцманскую дудку, выдал громкую и замысловатую трель. Буквально через пятнадцать-двадцать секунд в камеру ввалились ещё двое охранников в вызывающей форме Аналитического центра.

Эта пара осторожно подняла тело Аленина-Зейского и вынесла его из камеры. Оставшийся охранник, подойдя к узнику, проверил у него наручники и произнёс:

– Ну что, душевнобольной, пока здесь побудешь. Сейчас командиру помощь окажут, и тебя потом в камеру переведём. А ты пока подумай над тем, что тебе Ермак сказал.

– А ты знаешь, что он мне сказал? – вскинулся Камо.

– Нет, но раз душевнобольной через полчаса общения с командиром стал нормальным человеком, значит, вы о чём-то договорились. Обычная логика и диалектика, которую нам преподают. Могу только сказать, что если Ермак что-то пообещал, то обязательно выполнит. Всё! Посиди ещё немного, – с этими словами охранник пошёл к выходу.

Камо изумлённо смотрел в спину обычного бойца Аналитического центра, которому, оказывается, преподают логику и диалектику. А может, ещё и философию?

– А что с Алениным случилось? – не выдержав, задал вопрос узник.

– В голову ранило, а потом ещё и контузило от близкого разрыва двенадцатидюймового снаряда на Квантуне. Чудом опять жив остался. Хранит его Господь, – повернувшись, ответил охранник и широко перекрестился, сняв перед этим головной убор. – Он только неделю как на ноги вставать стал. И только вчера прибыл с фронта во дворец. А сегодня к тебе пришёл. Цени и делай выводы.

Охранник вышел и захлопнул дверь. Проскрежетал ключ в замке, и в камере наступила тишина. Тер-Петросян уставился немигающим взглядом в стену и глубоко задумался. А подумать было над чем. То, что сегодня рассказал Ермак, несколько напугало профессионального революционера. Больше всего вызывала обеспокоенность осведомленность царских сатрапов о внутренних делах как его партии, так и эсеров, дашнаков и Гнчак.

Такую информацию можно было получить только от людей, близких к Центральному комитету. И все это люди как бы неоднократно проверенные и верные делу партии товарищи. Хотя взять Азефа… Неужели, правда?! Кто же теперь предатель у нас, у эсеров, у остальных? Кому верить?

Мысли метались в голове Камо, которому с самого начала операция по устранению семьи «главного царского пса» была не по душе. Не его это дело с женщинами и детьми воевать. Но раз партия в лице Старика приказала, то он был обязан выполнить приказ.

А дальше всё пошло не так. Их точно ждали. И отставники в охране, о которой было известно, что это инвалиды, оказались на самом деле опытными бойцами. А их вооружение?! Даже пулемёт был в наличии. А как его лихо скрутил, как потом оказалось, помощник управляющего, которого в своё время рукопашному бою обучал сам Ермак. Это ему на допросах следователь рассказал. И крестьяне эти, которые, не жалея своей жизни, взяли на вилы и в косы товарища Артёма и Иванова. Этот факт вызвал шок у Тер-Петросяна. Такого он не ожидал.

Группа вся погибла. Ему, с учётом военного времени, светил смертный приговор через повешение. Камо решил разыграть душевнобольного, не чувствующего боли. И до сегодняшнего дня думал, что ему это удалось. А оказалось, что он до сих жив только потому, что так захотелось этому Ермаку; тот, видите ли, царя попросил не вешать его, пока этот пёс с ним не поговорит. А врачи давно вынесли свой вердикт о его симуляции. В эти слова Аленина Симон поверил сразу.

Камо почувствовал, как в нём разгорается гнев по отношению к Ермаку, да и на себя тоже. Как легко этот казак его раскрутил и даже вызвал уважение к себе. Он чуть ли не дал положительный ответ. Только в последний момент остановился.

А теперь надо принимать решение: либо тебя повесят, либо соглашаться. Независимая Западная Армения – заманчивая цель, но мировая революция, о которой он мечтает со своими товарищами, куда значимей.

Тем более хитрит этот пёс, хитрит. Хочет нашими руками решить вопросы в Турции и Персии, а сами в стороне постоят с минимальной помощью. Обычная практика. И англичане, и японцы, и немцы – все так поступают. Всегда так в мировой политике было. Поэтому и надо раздуть мировой революционный пожар, чтобы уничтожить эту порочную практику. Чтобы все народы жили в мире и согласии, чтобы все шли к коммунизму.

Камо тяжело вздохнул. Что же ему делать? Хорошо правоверным, у них три вида клятв, одна из которых направлена на то, что произойдет в будущем. На языке фикха этот вид клятв именуется «мунакит». Например, дал ложную клятву: «Клянусь Аллахом, я буду воевать…», а сам не выполнил. Так, по Корану, искупая ложную клятву, необходимо накормить или одеть десять бедняков. Если же человек не в состоянии выполнить этого, то за каждую нарушенную или ложную клятву следует соблюсти трехдневный пост. Хорошо быть правоверным.

Хотя Ермак сказал, что ему даже слова давать не надо будет, не то что бумаги какие-то подписывать. Так что надо соглашаться, идти в побег, а потом – в Тифлис. Там революционных связей больше. Надо будет встретиться с товарищами и обсудить сложившуюся обстановку. Только вот с кем? Этот проклятый змей-искуситель не то что каплю, ведро сомнений в душу влил. Столько знает обо всех. Кто же предатель? А друг Коба тут при чём?!

Голова у Камо разламывалась от мыслей, которые молнией проносились в сознании.

«Надо ещё раз всё обдумать», – решил для себя Тер-Петросян.

Глава 11. Оружие

Я смотрел на стопку папок, в которых содержались документы по операции «Одиссей», и думал, как же не хочется всем этим заниматься, но надо. Десять дней я дал себе, чтобы прийти в минимальную рабочую форму, хотя бы для сидячей и бумажной деятельности.

Разговор с Камо закончился очередным обмороком, после которого я десять дней не делал ничего, наслаждаясь семейной жизнью. Николай тоже меня не дёргал, давая время на восстановление.

Сегодня с утра решил немного поработать. Ознакомиться с контурами операции и имеющейся информацией. Тер-Петросян, кстати, предложение принял и «сбежал». Посмотрим, что он окончательно решит. Баку и Тифлис жандармы и полиция обложили плотно.

Тяжело вздохнув, я взял первую папку. Историческую, так сказать. Нет ничего нового под луной. Вот и идея закупки революционерами оружия и его переправки в нужное место морем отнюдь не новая.

Ещё в 1863 году, когда готовилось польское восстание, «русские патриоты», такие, как Герцен, Огарёв, Бакунин, собравшиеся вокруг «Колокола», решили помочь полякам. Требовалось оружие. Доставить его в Польшу из Лондона можно было только морем.

Одновременно с доставкой оружия, порядка двух с половиной тысяч винтовок и четырёх разобранных пушек, планировалась морская экспедиция боевого отряда польских эмигрантов из Парижа и Лондона. Целью экспедиции была высадка десанта на балтийском побережье, доставка оружия восставшим крестьянам Литвы. Планировалось, серьезно усилив их борьбу польским десантом, отвлечь часть русских войск из Польши.

Лондонский представитель польского повстанческого правительства Цверцякевич зафрахтовал британский пароход «Ward Jackson», нашел и военного руководителя экспедиции – полковника Теофила Лапинского, долгие годы сражавшегося в рядах горцев против русских войск на Кавказе.

Вся организация этой экспедиции и закупки оружия проходили вне элементарной конспирации. В результате в русском МИДе и МВД знали о предполагаемой экспедиции еще задолго до отправки парохода. А когда 22 марта «Ward Jackson», имея на борту двести повстанцев и оружие, отошел от берегов Англии, за ним последовал русский военный клипер «Алмаз», который отследил путь повстанцев до Гельсинборга.

Там «Ward Jackson», приняв на борт Бакунина, должен был следовать к Паланге, где предполагалась высадка польского десанта, который должен был соединиться с литовскими отрядами Сераковского. Однако силы повстанцев в это время уже были разбиты, а сам Сераковский, тяжело раненный, взят в плен. Правительственные же войска готовили экспедиции соответствующий прием.

Получив из Лондона сообщение об этих событиях, руководители экспедиции решили плыть к Готланду, с тем, чтобы там послать на разведку две рыбацкие лодки, которые могли бы выяснить место и возможность высадки и передачи оружия. Однако капитан «Ward Jackson», понимая опасность положения, принял свой план действия. Он довёл пароход до Копенгагена, где вместе с командой покинул судно.

Новый капитан смог довести пароход лишь до шведского порта Мальме. Здесь шведское правительство по требованию российского посла задержало пароход. Пассажиры-повстанцы вынуждены были сойти на берег.

Из имеющихся в папке бумаг было видно, что российские МИД и МВД вели за «русскими патриотами» и поляками в эмиграции плотное наблюдение.

За Бакуниным, который должен был стать народным представителем морской польской экспедиции, вели слежку на всем его маршруте: Копенгаген – Лондон – Брюссель – Копенгаген – Стокгольм – Гельсинборг – Мельме. А тот ничего не заметил.

Вот доклад агента Дашкова из Стокгольма от 22 марта 1863 года. Читаю: «Бакунин, под именем канадского профессора Сулэ, возвратился сюда вчера из Готенбурга и из Мальме, куда он прибыл на пароходе „Ward Jackson“».

Почти два месяца поляки провели в Мальме. Шведские власти закрыли глаза на то, что оружие с парохода было вывезено. После чего смысл держать под арестом пароход пропал. Политика, однако! В то время шведы активно поддерживали революционные движения поляков, прибалтов и особенно финнов, надеясь вернуть исконные земли под свою корону.

Четвертого июня Лапинский погрузил свой отряд на освобождённый от ареста пароход и объявил шведским властям, что они возвращаются в Лондон. На самом деле поляки получили приказ – высадить десант на перешеек Куриш-Гаф и выгрузить там оружие для литовских повстанцев.

Выйдя на рейд, «Ward Jackson» встал на якорь. Ночью к нему подошла шхуна «Эмилия», нагруженная оружием и боеприпасами, на которую переместились участники экспедиции. Обманув таким образом возможных преследователей, шхуна взяла курс в сторону Пруссии. Одиннадцатого июня поздним вечером экспедиция достигла места предполагаемой высадки. Море было бурным, и шлюпки, в которые погрузились тридцать два человека, перевернулись. Лишь восемь человек смогли продержаться на воде, когда их наконец подобрала спасательная шлюпка со шхуны.

Я отложил в сторону папку с эпопеей польских эмигрантов и взял другую. Здесь, судя по описи, были донесения по предполагаемым фигурантам новой попытки снабдить оружием будущих участников восстаний. Начал читать, делая отметки на листке, чтобы потом сравнить мысли и предположения с планом операции «Одиссей», суть которой состояла в захвате пароходов с оружием и их переправке в Ирландию с добровольцами на борту, которые готовы были отдать свои жизни за независимость этой гордой страны.

Список добровольцев внушал уважение. Четверо потомков генерал-фельдмаршала Петра Ласси, двое – продолжатели рода генерала от инфантерии Бориса Ласси. Восемнадцатилетний Теренций О’Брайен де Ласси и его пятнадцатилетний брат Патрик. Все шестеро – графы, то бишь ваши сиятельства.

Ещё два графа – это уже из семейства ирландских графов О’Рурков. Генерал Джозеф О’Рурк – потомок кельтского вождя по имени Рурк, который был властителем Коннахта, то есть всей западной части Ирландии. Позже их земли звались Брефни О’Рурк, они простирались от Слайго на западном побережье до городка Келлс в графстве Мит.

Так вот, этот генерал, герой Отечественной войны 1812 года, входил в свиту Александра I, когда вышел в отставку, получив в Минской губернии земельный надел, в 1848 году ходатайствовал перед царем, чтобы ему и его потомкам было разрешено именоваться ирландскими графами. Николай I начертал на прошении: «Так тому и быть». Так в Белоруссии появились ирландские графы! И вот двое его потомков тоже в отряде добровольцев.

А вот тут внук полного русского адмирала шотландца Кроуна Роберта, или Романа Васильевича по-русски. Этот замечательный человек знаменит тем, что, будучи командиром катера «Меркурий», во время войны со Швецией 1788–1790 годов взял на абордаж бриг «Снапоп», а потом заставил сдаться 44-пушечный фрегат «Венус», захватив в плен почти триста человек экипажа. Его младший сын Василий Романович с одобрения российских военных кругов помогал ирландским революционерам в борьбе против наглов и пропал без вести в 1849 году на Изумрудном острове. А теперь внук адмирала Николай Фомич, который служил на броненосце «Петропавловск», практически вместе со мной прибыл из Порт-Артура, чтобы продолжить дело своего дяди.

И таких, именно добровольцев, набралось больше двух сотен, причём все свободно говорили на ирландском и английском. Оставалось их обучить азам диверсионно-подрывной деятельности, подготовить документы, разработать план захвата пароходов, доставки оружия в Ирландию и подготовить пути отхода.

Многое уже было сделано без меня по одному из этапов давно разработанного плана, когда в САСШ отправляли Ирландца и Горца к Джеймсу Коннолли. Там были наброски формирования отряда из добровольцев, их обучения и переправки вместе с оружием в Ирландию. Для этого была организована небольшая закрытая база по подготовке этого специального подразделения, недалеко от школы боевых пловцов.

Только вот план немного изменился. Оружие теперь добровольцы должны были добыть сами. А для этого необходимо разработать планы захвата пароходов, которые от одних революционеров уплывут к другим. А оплатят это всё английская и японская разведки. Мне же император поручил разработать эти планы, хотя бы вчерне. Времени оставалось немного.

Открыл следующую папку. Начал перебирать бумаги, пытаясь сложить отдельные пазлы в общую картину. Итак, пока я ехал ещё в командировку, в Лондоне прошла конференция представителей эсеров, большевиков и меньшевиков, а также националистов Польской социалистической партии, Польской национальной лиги, Финской партии активного сопротивления, Латвийской социал-демократической рабочей партии, Армянской революционной федерации, Революционной партии социалистов-федералистов Грузии и делегатов Союза освобождения.

Конференция приняла декларацию, призывающую к установлению демократического строя в России, при этом не уточняя, будет ли Россия монархической или республиканской. Ну, не смогли делегаты прийти к общему мнению. Как и не смогли прийти к общему решению о методах достижения поставленной цели. Из-за этого участники конференции не сумели договориться о создании совместного центрального бюро для оппозиционных сил.

Но на этой конференции прошло разделение партий на тех, кто принял деньги от японцев, и тех, кто отказался. Не взяли меньшевики и Союз освобождения, остальные готовы были освоить любые суммы на нужды революции от кого угодно.

Наиболее активными и высоко оплаченными агентами полковника Акаси стали основатель и руководитель Революционной партии социалистов-федералистов Грузии Георгий Габриэлевич Дезаконишвили и Конни Циллиакус – учредитель и руководитель Финской партии активного сопротивления. Именно Конни и организовал Лондонскую конференцию в июне 1903 года.

Кстати, Дезаконишвили получал в месяц от Акаси наличкой сумму, эквивалентную по курсу в семьсот пятьдесят золотых рублей, а Циллиакус – целую тысячу, что втрое превышало жалованье заведующего заграничной агентурой Департамента полиции. Не жалели япошки денег.

А сейчас эта парочка, опять же на японские деньги, организовывала закупку оружия, а также средств его доставки в Российскую империю. Насколько смогли установить наши агенты, Дезаконишвили приобрёл в Швейцарии в середине июля двадцать пять тысяч винтовок Веттерли и свыше четырёх миллионов патронов к ним.

Данные винтовки были сняты с вооружения швейцарской армии и лежали на мобилизационных складах. Винтовки пусть и старенькие, образца 1868 года, но, как и у винчестера, имели магазин на одиннадцать патронов и скорострельность до тридцати выстрелов в минуту. Надёжная машинка. Их на сегодняшний день вместе с патронами уже доставили в Лондон.

Кроме этого, видимо, с помощью английской разведки, революционерам удалось приобрести полторы тысячи новеньких револьверов «Веблей» и сто пятьдесят тысяч патронов к ним. Пока всё это оружие хранилось на портовых складах столицы бриттов, где у нас после известных событий были очень слабые разведпозиции из-за отсутствия людей.

Тем не менее удалось установить, что треть этого серьёзного арсенала решено было отправить через Черное море в Поти и Батуми, а остальное через Балтику – в Палангу, откуда оружие пойдёт уже по земле в Польшу и Финляндское княжество.

В настоящий момент стараниями Литвинова, того самого Максима Максимовича, который в моём прошлом-будущем был министром иностранных дел СССР, прорабатывался вопрос о приобретении английского парохода «Сириус», который, загрузившись оружием в Лондоне, должен был идти в Поти, где на внешнем рейде его будут ждать баркасы, чтобы раскидать оружие по Кавказу. Неприятной для меня информацией стали сведения, что одним из баркасов должен был руководить Джугашвили.

Конни Циллиакус с помощью делового партнера одной японской фирмы уже приобрёл небольшой, на триста пятнадцать тонн грузоподъемностью, пароход «Джон Графтон». Тут же судно было перепродано лондонскому виноторговцу Диккенсону, а затем появился новый владелец – американец Мортон. Во время этих сделок судно получило новое название – «Луна».

Также было установлено, что в настоящее время идут переговоры о «покупке» японского судна «Ункай Мару», которое стоит в Марселе, и ещё двух паровых яхт. Видимо, партия винтовок в двадцать пять тысяч и тысяча револьверов – это не всё оружие, о котором нам известно. Иначе зачем революционерам столько плавсредств.

Итак, имеем пять плавсредств, которые необходимо захватить. Пока на них английские команды, но у тех, что пойдут на Балтику, экипажи будут заменены в Копенгагене на латышей из Прибалтийской латышской социал-демократической рабочей организации, а вот будут ли менять экипаж на «Сириусе», пока не известно.

Единственное, что приходит в голову, захватывать суда необходимо в доке Роял-Виктория, на складах которого хранится сейчас оружие. Но они же не будут грузиться одновременно. Или будут? Как же не хватает данных!

Ладно, предположим, что нам удалось захватить судна. Вопрос, кто их поведёт? Вряд ли английские экипажи захотят доставить оружие в Ирландию, понимая, против кого оно будет повёрнуто. Возвращаемся к списку добровольцев. Сколько у нас имеется морских офицеров? Какой у них ценз? Смогут довести судна до Дандолка, где будут ждать фении? Вопросы, вопросы и ещё раз вопросы. А информации для ответов на них маловато. Стрельнуло в виске, а это предвестник сильной головной боли. Надо прерваться на полчасика.

* * *

Граф Эварест Патрикеевич О’Рурк с позывным Гора, крепко держась за леер, смотрел, как форштевень парохода «Сириус» режет крупные волны Ирландского моря, приближаясь к заливу Дандолк.

Если бы кто-нибудь ещё четыре месяца назад сказал ему, что он, ведущий инженер путей сообщения, коллежский асессор, автор книги «Таблицы умножения», в которой собрано 989 таблиц произведений всех трехзначных чисел на двузначные, любящий муж и отец, вместо Курской губернии окажется в Ирландском море на пароходе, перевозящем оружие для вооружённого восстания фениев, то он бы рассмеялся.

Всё началось с посещения его дома неприметного на внешний вид мужчины, который представился служащим Аналитического центра коллежским секретарём Гореловым Николаем Васильевичем. Грозная бумага, подписанная самим императором, и орден Святого Владимира 4-й степени заставили отнестись к этому невыразительному внешне мужчине с должным вниманием. Особенно после того, как гость взял подписку о неразглашении сведений, которые ему станут известны. За нарушение наказание одно – смертная казнь.

А предложил Горелов, не больше, не меньше, поучаствовать в деле борьбы за независимость Ирландии, родины его предка – графа Корнелиуса О’Рурка, который в 1760 году вместе с братом Джоном прибыл ко двору Петра III. Напомнил Николай Васильевич и о том, что род графов О’Рурк идёт от Артура, сына Рурка, короля коннаутского в Ирландии в XI веке, который владел всей её западной территорией.

Но основной причиной, по которой данное предложение было высказано, была специальность Эвареста. В секретной операции, проводимой Аналитическим центром при его императорском величестве, был необходим грамотный инженер-путеец, отлично разбирающийся во всей этой кухне. Кроме того, за Эвареста Патрикеевича просили хорошо знающие его люди.

В спецшколе, которая находилась на одном из полуостровов Финского залива, недалеко от бывшей крепости Тронгзунд, Эварест узнал об одном из рекомендателей. Им оказался троюродный брат граф Евгений Вальдемарович О’Рурк, отец которого был членом Государственного совета. Евгений, будучи капитаном и командиром 7-й горной батареи Кавказской Гренадёрской артиллерийской бригады, также решил поучаствовать в этой авантюре. Заодно и брата порекомендовал, когда узнал, что требуется инженер-путеец.

А в Лондоне Эварест встретился с ещё одним троюродным братцем – Карлом Ипполитовичем, который куда-то пропал два года назад из столицы, после того, как с отличием окончил Санкт-Петербургский университет. О его судьбе ничего за всё это время не смог узнать его отец – граф Ипполит О’Рурк, который был генерал-майором и командиром дивизии. Хотя и граф Вальдемар, как выяснилось, ничего не узнал о племяннике, несмотря на своё положение.

А Карл Ипполитович, оказывается, отзывается теперь на позывной Ирландец и вместе с лидерами фениев формирует подразделения ИРА – Ирландской республиканской армии, а также руководит захватом судов с оружием, которое вместо русских революционеров попадет к бойцам ИРА.

Мысли графа вернулись на неделю назад. Он вспомнил, как встретился с Карлом.

– Здравствуйте, господа. Меня зовут Ирландец, на время захвата оружия и доставки его в Дандолк являюсь вашим командиром, – на чистом английском языке с лёгким ирландским акцентом произнёс молодой, лет двадцати пяти, человек с щегольской ниткой усиков и как денди лондонский одетый.

Эварест Патрикеевич, как и остальные одиннадцать командиров боевых пятёрок, с изумлением смотрели на молодого человека, который, войдя пару секунд назад в комнату конспиративной квартиры, буквально, как говорится, взял быка за рога, сразу приступив к делу.

Но если остальные были удивлены молодостью и напором Ирландца, то Эварест находился в шоке, узнав в новом командире своего пропавшего два года назад троюродного брата, который между тем уже излагал план операции.

– Итак, господа, сегодня закончится погрузка оружия на пароходы «Сириус» и «Луна». «Сатурн», бывший «Ункай Мару», и две паровые яхты «Меркурий» и «Уран», по данным из Марселя, прибудут сюда через три дня и также будут грузиться в доке Роял-Виктория. Задача двух отрядов по шесть пятёрок захватить сегодня ночью оба парохода и нейтрализовать их команды… – Новоявленный командир сделал паузу и обвёл твердым взглядом собравшихся. – На тренировочной базе вы все неоднократно проделывали эту операцию на судне для тренировок. Суда похожи. Различия есть, но не существенные. Захват облегчается ещё и тем, что, по сложившейся традиции английского торгового флота, перед выходом в море почти вся команда будет отпущена на берег до двух склянок. Поэтому захват плавсредств начинаем одновременно в ноль-ноль часов. Вопросы?

– Лоцманы будут, чтобы выйти из Темзы? Или рискнём сами по фарватеру пройти? – задал вопрос командир первой пятёрки, состоящей из морских офицеров, которые должны были осуществлять управление одним из судов.

– Лоцманы будут. Сразу скажу – надёжные люди. За них поручились. А с предателями фении расправляются просто – разбивают ломом колени на обеих ногах. Иногда и руки в локтях, оставляя человека на всю жизнь калекой. Вот такая суровая местная действительность, господа. Лоцманы доведут до Грейвзенда. Там их высадите. Они и следующую партию плавсредств поведут. Ещё вопросы?

– Нет вопросов, – за всех ответил командир первой пятёрки.

Насколько Эваресту было известно, этот мужчина лет сорока был капитаном 2-го ранга и командиром истребителя на Балтике, но теперь это был доброволец с позывным Гик, который получил в школе или на курсах. Там каждый из добровольцев получал прозвище, которое почему-то называли позывным. Может, чтобы не обидно было. И дальше курсантов инструкторы школы называли только по позывным.

Много нового и интересного узнали на этих курсах. Три месяца пролетели как один день. Первый месяц занятий в большей степени состоял из постоянных марш-бросков, стрельбы из всех видов оружия, рукопашного боя и изучения минно-взрывного дела.

Эваресту этот месяц дался тяжело. Всё-таки не мальчик, до сорока всего три года осталось. Да и физическая подготовка была не на высоте, кроме модной гимнастики Анохина, которой занимался периодически, и это ещё мягко сказано, больших нагрузок граф давно не испытывал.

Даже пару раз хотел всё бросить, когда мышцы ночью сводило судорогой и от боли готов был лезть на стену. Возникали ощущения, что сейчас мышцы сломают кости. Но, глядя на таких же «старичков», сумел эти курсы всё-таки закончить.

На втором месяце начались занятия по тактике партизанской войны с применением опыта англо-бурской войны: засады, подрывы поездов. Здесь уже пригодились и знания Эвареста, который указывал, на каком участке путей их лучше подрывать, чтобы состав полностью сошёл с рельсов.

Разрабатывали планы нападения на штабы, склады, небольшие гарнизоны, учились выводить из строя целые участки железных дорог, взрывать мосты, линии телеграфно-телефонной связи, организовывать диверсии на военнопромышленных объектах, используя как промышленную взрывчатку, так и подручные средства. Чего только стоил состав из бензина и гудрона в стеклянной бутылке с запалом из тряпки, пропитанной тем же бензином, или из штормовой спички.

Кроме того, на выпускников этих курсов была возложена задача создать агентурную сеть на территории Ирландии. Лучшие топтуны Дворцовой полиции обучали курсантов приёмам слежки и тому, как от неё избавиться. Обучали основам грима: как накладывать парики, клеить бороды и усы, рисовать шрамы, свежие ссадины и татуировки. В таком виде ездили на практические занятия в Выборг.

Научили курсантов и как с помощью подручных средств изготовить поддельные британские документы, учили рисовать обыкновенными ученическими ручками и химическими карандашами печати и штемпели английских служебных бумаг.

За две недели до окончания курса пригнали на базу пароход, и начались интенсивные тренировки по его захвату с воды и с земли. Из морских офицеров сформировали пять пятёрок, тех, кто поведет захваченные плавсредства с оружием из Лондона в Дандолк.

В основном из моряков были сформированы и группы захвата парохода с воды, причём не только с лодок, но и вплавь, хотя августовская водичка была уже прохладной. Но для этого привезли специальные костюмы из прорезиненного материала, которые вместе с тёплым бельём позволяли находиться в холодной воде с относительным комфортом.

Почему для атаки с воды формировались морские пятёрки? Всё дело в том, что все морские офицеры в своё время в достаточной мере походили на шлюпках, полазили по вантам и шторм-трапам, да и плавать умели практически все.

А вот для атаки с земли через трап сформировали пятёрки из сухопутчиков. Из них же в основном были также отобраны меткие стрелки, которых должны будут уже на месте вооружить винтовками с оптическими прицелами. Им в течение месяца давали отдельные уроки по снайперской стрельбе.

И вот наконец-то выпускной экзамен, который состоит в захвате трёх пароходов и двух яхт, на которых революционеры должны были переправить оружие из Лондона в пределы Российской империи. Но, по плану Аналитического центра, это оружие пойдёт на вооружение бойцов ИРА.

Эварест вспомнил, как ему удалось переговорить с пропавшим братом, когда все участники совещания вышли из комнаты, а его новый командир попросил остаться.

– Карл, это ты?

– Я, Эварест, я.

– Но… Как?! Где ты пропадал всё это время?! Дядя Ипполит и тётя Кристина с ума сходят от неизвестности. Да и дядя Вольдемар пытался тебя найти…

– Эварест, ты же подписывал бумагу о неразглашении сведений, которые станут тебе известны во время этой операции? – с грустной усмешкой произнёс младший из братьев. – Так вот, я такую бумагу подписал больше двух лет назад. Потом – обучение на спецкурсах, и уже год я работаю с фениями и являюсь одним из руководителей намечающегося восстания в Дублине, Белфасте и в других городах Ирландии.

– А как же родители? – севшим голосом спросил Эварест Патрикеевич, удивлённо глядя на своего младшего троюродного брата.

– Отец знает, что я выполняю специальное поручение государя. А для остальных я пропал в столице два года назад. С большой вероятностью, стал жертвой разбойного нападения грабителей с моей смертью и «похоронами» в Неве или Фонтанке.

– А как же тётя Кристина? – Эварест почувствовал, что на глазах начали наворачиваться слёзы.

– Я думаю, что папа ей сказал. Но они будут молчать.

– Но ты же вернёшься?

– Эверест, это ваша группа будет задействована в восстании до того времени, пока будет идти война с Японией. Потом вы будете переправлены в Россию. Я же останусь в Ирландии до тех пор, пока буду здесь нужен. И сколько это продлится, не знает никто. Да ещё и пережить восстание надо. А это будет нелегко. Англичане будут его подавлять со всей решимостью и жестокостью.

– Ты думаешь, что восстание обречено на провал?

– Вернее всего, да. Силы несоизмеримые. Но ирландцы решительно настроены на него. И таких много. Ну а мы поможем и старой, и новой родине.

Эварест очнулся от воспоминаний из-за брызг, прилетевших в лицо. «Сириус» шёл головным, а за ним в кильватерную колонну выстроились ещё два парохода и две яхты.

Захват «Сатурна» и «Луны» прошёл как-то буднично. В ноль-ноль часов к их бортам пристали по два шлюпа, вверх полетели кошки с верёвками, по которым, как цирковые акробаты, взлетели бойцы, вооружённые наганами с глушителями.

Торговый флот есть торговый. На обоих судах все, кто не сошёл на берег, спали. Поэтому обошлось без жертв со стороны экипажа. Всех просто связали и спустили в трюм в отдельный отсек. Затем вместе с поднявшимися на борт бойцами групп захвата встретили вернувшихся с берега остальных членов экипажа, которых также переправили в трюм, а шлюпки подняли на палубу.

Утром после прибытия лоцманов вышли из дока на реку, благо все формальности были выполнены старой командой ещё вчера. Дошли до Грейвзенда, где высадили лоцманов, дальше – пролив Па-де-Кале, а потом – Ла-Манш и остров Сант-Энн, где простояли на якоре пять суток, вызывая интерес рыбаков-контрабандистов. Но те, наученные опытом, со своим интересом к пароходам не лезли.

Дождавшись «Сатурна», яхт «Меркурий» и «Уран», уже впятером пошли в Ирландское море. Скоро на горизонте появится залив Дандолк. Эварест передёрнул плечами, представляя, что придётся таскать ящики с оружием и патронами и перегружать их на различные посудины, которые потом развезут его по побережью, а дальше – высадка их отряда и замена экипажей на ирландцев. Суда ещё пригодятся.

Глава 12. Фении

– Итак, братья, нам удалось захватить и доставить в Ирландию сорок тысяч винтовок Веттерли, свыше четырёх миллионов патронов к ним. Кроме того, у нас теперь есть полторы тысячи револьверов «Веблей» и сто пятьдесят тысяч патронов для них, десять семидесятипятимиллиметровых горных орудий с полутора тысячами снарядов, три тонны динамита, две тысячи детонаторов и сто футов бикфордова шнура. Русские революционеры поделились с нами таким богатством… – Щеголеватый молодой человек по прозвищу Ирландец, усмехнувшись, замолчал и обвёл взглядом собравшихся за столом конспиративной квартиры руководителей готовящегося восстания в Дублине и других городах Ирландии.

На него восторженно смотрели лидеры Гэльской лиги Патрик Пирск и Томас Макдон, Артур Гриффит – создатель Общества Гэльса, представители Верховного совета Ирландского республиканского братства Томас Кларк, Булмер Хобсон и Шон МакДирамада. На глазах Джеймса Коннолли – организатора Ирландской социалистической республиканской партии – застыли слёзы гордости.

Именно он нашёл и привёз из САСШ этого молодого человека и его друга по прозвищу Горец. Кроме прозвищ о них мало что было известно, но к нему в Штатах они пришли с рекомендациями от самого Иеремии О’Донована. Тот к этому времени отошёл от дел, но его слово ещё имело значительный вес среди Братства фениев в Америке.

Пришли эти два молодых человека не только с рекомендацией, но и с крупной суммой денег, которые они готовы были пожертвовать на создание Ирландской республиканской армии.

Идея создания новой боевой организации по окончании «динамитной кампании» О’Донована витала в воздухе. А здесь ребята принесли готовую программу действий по созданию независимой Ирландии и Конституцию ИРА, в которой были закреплены основные задачи организации.

Их было три. Первая: защищать, поддерживать и охранять права и свободы, общие для всех граждан Ирландии. Вторая: создавать и оснащать с этой целью боевые отряды Ирландской республиканской армии, которые будут служить интересам Ирландской республики, когда таковая будет объявлена. Третья задача: объединять на службе Ирландии ирландцев всех убеждений, всех партий и классов.

Ирландец и Горец предложили начать формировать боевые отряды в Америке из тех, кто готов был посвятить себя борьбе за независимую Ирландию. Они должны были стать ядром вновь создаваемой боевой организации и инструкторами при становлении боевых групп и отрядов в городах Изумрудного острова.

Для этого рядом с городом Цинциннати штата Огайо выкупили разорившееся имение, построили казармы, куда вскоре прибыли отобранные первые пять десятков молодых ирландцев, чьи родители были участниками Гражданской войны 1861–1865 годов в САСШ и служили в 69-м Нью-Йоркском пехотном полку, состоявшем преимущественно из этнических ирландцев.

Позже, в период 1866–1871 годов, именно бойцы этого полка составили костяк отряда фениев, которые предприняли пять набегов на британские учреждения в Канаде. На пуговицах, украшавших их зелёную униформу, красовалась надпись «Ирландская республиканская армия».

Надо сказать, что Цинциннати, как и весь штат Огайо, считается родиной большого количества потомков ветеранов той гражданской войны, поскольку эти земли были им дарованы в качестве платы за участие в боевых действиях. Именно здесь осела большая община ирландцев-фениев, которые с воодушевлением восприняли идею возрождения ИРА.

Эти первые пятьдесят добровольцев написали следующие заявления и зачитали их перед общим строем: «Я, нижеподписавшийся, желаю поступить на службу Ирландии в ряды Ирландской республиканской армии. Я подписываюсь под Конституцией ИРА и выражаю своё согласие и повиновение каждой её статье. Я всегда готов выступить на защиту моей Ирландии. Клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни. Если же я нарушу эту мою торжественную клятву, то пусть меня постигнет суровая кара, всеобщая ненависть и презрение моих братьев-фениев».

И начались тренировки. Джеймс Коннолли удивлялся, откуда эти два молодых человека столько знают о военной подготовке. Причём какой-то особенной, нацеленной на бои в городе, засады на дорогах, подрывы железнодорожных составов, путей, мостов. Где они могли получить столько знаний о конспирации, слежке и контрслежке, переодевании, подделке документов? И самое главное – откуда у них столько денег?

Когда он спросил об этом Ирландца, тот с усмешкой ответил, что год назад взял большой кредит в Городском банке Нью-Йорка на Уолл-стрит, а полученные средства потратил на покупку акций финансовой компании «LEF»[20], которая обещала двести процентов прибыли в год. Внесённые в кассу ИРА сначала пятьдесят тысяч – это была половина кредита, а сто тысяч долларов – это полученная прибыль в «LEF». Следующую годовую прибыль они с Горцем также передадут в ИРА.

Коннолли сначала поверил, но вспомнив, как улыбнулся Ирландец, понял, о каком кредите тот говорил. В ночь на 20 мая 1902 года неизвестные проникли в Городской банк Нью-Йорка на Уолл-стрит. Как писали газеты, они воспользовались дубликатами ключей, сделанными с помощью восковых слепков. Как это им удалось – неизвестно.

За ночь воры опустошили хранилище на сумму в сто десять тысяч долларов. Удачливые похитители покинули банк утром, дождавшись смены городского караула и закрыв за собой двери. Никто их даже не увидел. Пропажу обнаружил ближе к обеду хранитель сейфа. Это ограбление банка на Уолл-стрит всколыхнуло Америку хлеще, чем похождения банды Бутча Кэссиди на Диком Западе.

На следующий день «New York Journal of Commerce» выпустил большую статью о случившемся под заголовком «Великое ограбление банка». Позже было опубликовано объявление о «Вознаграждении в $5000» за возвращение банковского имущества. Затем награду увеличили до десяти тысяч. Но прошёл год, а о похитителях огромной суммы так ничего полиция Нью-Йорка и даже агенты Пинкертона не выяснили.

Почему Джеймс Коннолли подумал так? Очень просто. Кто бы дал молодому ирландцу, пусть и неплохо одетому, кредит в сто тысяч долларов без залога имущества? Средний заработок обычного ирландца в год составляет триста-пятьсот долларов. Ирландцы – изгои Америки. Очень часто можно увидеть объявления: «Для ирландцев работы нет». Джеймс сам получал меньше тысячи долларов в год, занимая неплохую должность секретаря.

Своими догадками Коннолли с Ирландцем и Горцем делиться не стал, но они даже добавили в его глазах авторитета этим молодым людям. Взять банк, не оставив следов, разумно распорядиться деньгами, разработать план борьбы за независимость Ирландии и энергично начать его осуществлять. Это говорило об уникальных способностях этих молодых людей, которые буквально вдохнули свежую струю в дело борьбы за независимую Ирландию.

Первая партия подготовленных инструкторов уехала в Ирландию полгода назад. Их было всего двести человек, но к сегодняшнему дню численность хорошо обученных бойцов ИРА составляет чуть больше двадцати тысяч, а общее количество членов ИРА уже больше пятидесяти тысяч человек, если брать все города Ирландии.

Отслеживалось количество членов Ирландской республиканской армии по членским картам и взносам. Записавшийся в ИРА и давший клятву получал членскую карточку «Книжка члена ИРА». Кроме того, добровольцы во всех городах страны были обязаны платить ежемесячный членский взнос, пропорционально своим доходам. Сумма взноса указывалась в книжечке и на членской карточке. На эти деньги, а также на пожертвования, которые шли из Америки от ирландских общин и даже от ирландских банд, снимали помещения для занятий и тренировок по проведению диверсий, стрельбе, конспирации и прочему, что могло понадобиться бойцам ИРА во время восстания.

Инструкторами выступали прибывшие бойцы, которые обучали бойцов ИРА тому, чему успели обучиться в Америке у таких спецов, как Ирландец и Горец, а также ветеранов Гражданской войны в Америке и нападений фений на британцев в Канаде.

Подавляющее большинство бойцов составили католики от двадцати до тридцати лет, фабричные рабочие и разночинцы. Все они горели желанием освободить свою родину от английских оккупантов. Всё дело упиралось в оружие. На те средства, которые получала ИРА, удалось вооружить в основном охотничьим оружием не больше пяти тысяч бойцов, которые составили костяк боевых отрядов.

Но для восстания оружия надо было много. Захват арсенала в Дублине и в других английских гарнизонах не особо улучшил бы обстановку, но при этом была большая вероятность потерять самых подготовленных бойцов без стопроцентной гарантии успеха операции.

И тут прибывшие из Америки месяц назад Ирландец и Горец, привезшие двести тысяч долларов в кассу ИРА, пообещали достать много оружия и привезти ещё основательно подготовленных бойцов-инструкторов, командиров для боёв в городе и диверсионных операций.

И вот сейчас Ирландец говорил о том, во что трудно было поверить. О таком количестве оружия, боеприпасов к нему и взрывчатки с детонаторами можно было только мечтать. Про орудия вообще никто даже и не думал, а тут целых десять, да по сто пятьдесят снарядов к каждому. Теперь надо найти тех, кто с ними будет управляться.

А если учесть то оружие, которое успели купить на привезенные двести тысяч, то получалось больше пятидесяти тысяч хорошо вооружённых фениев, готовых ценой жизни отстоять независимость Ирландии.

Кроме того, руководители восстания надеялись на добровольцев республиканцев из других стран, а также на то, что и простой народ Англии, возможно, их поддержит. Эту идею также предложила эта уникальная парочка. Причём им как-то удалось разрешить разногласия между представителями основных политических движений в Ирландии. Да что там говорить, деньги, которые поступали от ирландских банд Нью-Йорка, Бостона, также пошли после того, как Горец и Ирландец переговорили с их предводителями. Талант, он талант во всём!

Между тем Ирландец, прерывая воспоминания Джеймса, продолжил:

– Братья, я хочу вас познакомить с первой тройкой инструкторов-командиров, которые возьмут на себя командование отдельными подразделениями и планирование отдельных операций. Позвольте представить… – молодой человек отошёл к двери в комнату и приглашающе махнул рукой.

В зал для совещаний зашёл мужчина лет сорока, с интеллигентным лицом и вежливо, с достоинством поклонился присутствующим.

– Итак, командир-инструктор по планированию операций по подрыву эшелонов, железнодорожных путей и мостов с позывным Гора.

Представленный мужчина вновь с достоинством поклонился.

– Следующий командир-инструктор с позывным Бустер будет командовать нашей артиллерией и подготовкой расчётов.

При этих словах Ирландца в комнату зашёл мужчина лет тридцати – тридцати пяти, военную выправку которого нельзя было скрыть партикулярным платьем. Военная косточка просто сквозила в каждом его движении. Вошедший резко кивнул головой и непроизвольно попытался щелкнуть каблуками туфель.

Руководители восстания с любопытством рассматривали представленных командиров, которые с таким же любопытством смотрели на присутствующих в комнате.

– И ещё, братья… Чтобы не было никаких недоговорённостей, вы видите перед собой потомков графа Корнелиуса О’Рурка, который в 1760 году отбыл ко двору русского императора Петра Третьего. Напомню, что род графов О’Рурк идёт от Артура, сына Рурка, короля коннаутского в Ирландии в одиннадцатом веке, который владел всей её западной территорией.

Когда Ирландец закончил, двое мужчин вновь склонили головы, а сидящие за столом руководители вскочили и склонились в ответном поклоне, у некоторых вырвалось: «Ваши сиятельства…»

Ирландец весело усмехнулся и, повернувшись к двери, вновь призывно махнул рукой. Когда в комнату зашёл мужчина лет сорока, в котором за версту можно было узнать морского офицера, произнёс:

– А теперь позвольте представить внука великого шотландца Кроуна Роберта, который стал полным русским адмиралом. Его позывной – Гик. Он будет командовать всеми захваченными нами судами и осуществлять переброску вооруженных отрядов по побережью, а также решать вопросы по снабжению восставших всем необходимым морским путём. Сейчас решаем вопрос по вооружению захваченных пароходов и доставке из Марселя двадцати закупленных семидесятипятимиллиметровых полевых пушек и трехсот снарядов к каждой.

– Великолепные орудия с гидропневматическим тормозом отката, что позволяет вести огонь без уточнения прицела после каждого выстрела. Хорошо подготовленный расчет может дать тридцать выстрелов в минуту, – задумчиво произнёс Бустер. – Надо будет людей тренировать.

– А откуда деньги на закупку пушек? – нервно произнёс Артур Гриффит.

– Друзья помогли и в Америке, и во Франции, – с усмешкой ответил Ирландец.

– Русские друзья?! Насколько я понял, перед нами русские добровольцы с шотландскими корнями. И, насколько я понял, остальные командиры-инструкторы тоже русские? И они все аристократы? – как-то неуверенно и смущённо произнёс представитель Верховного совета Ирландского республиканского братства Томас Кларк, самый старший по возрасту из присутствующих руководителей восстания.

– А вас что-то смущает? – весело спросил Ирландец.

– Но наше воззвание – объявление независимой республики Ирландии, и аристократы, тем более русские… – тихо пробормотал Томас.

– А можно прочитать ваше воззвание? – решительно произнёс Бустер, он же граф Евгений О’Рурк.

– Пожалуйста, ваше сиятельство, – Шон МакДирамада с почтением протянул лист бумаги, исписанный каллиграфическим почерком.

– Читайте вслух, граф, – с усмешкой произнёс тот, кого рекомендовали как внука адмирала Кроуна.

– Хорошо, – произнёс Евгений и поставленным голосом начал декламировать: – «Мы пережили века возмущения, вынужденной нищеты и горьких страданий. Наши права и свободы попрала чужеземная аристократия, которая относится к нам как к врагам, узурпировала наши земли и забрала из нашей несчастной страны все материальные богатства. Настоящие владельцы земли были удалены, чтобы освободить место для скота, и отправлены через океан в поисках средств к существованию и политических прав, в которых им было отказано дома, в то время как наши люди, мысли и действия были обречены на гибель и гибель».

Инструктор-командир с позывным Гора хмыкнул и перебил читающего:

– Да, брат, именно так наш великий предок и оказался пусть не за океаном, но в далёкой России, которая стала всем нам второй родиной.

– Да, так всё и было, – согласился с Эварестом Евгений и продолжил чтение: – «Но мы никогда не теряли память и надежду на национальное существование. Мы напрасно апеллировали к разуму и чувству справедливости господствующих сил. Наши самые мягкие возражения были встречены насмешками и презрением. Наши призывы к оружию всегда были безуспешными. Сегодня, не имея достойной альтернативы, мы снова обращаемся к силе как к нашему последнему ресурсу. Мы заявляем, что лучше умереть в борьбе за свободу, чем продолжать существование в условиях абсолютного бесправия».

– Хорошо сказано. Готов подписаться под каждым словом, – на этот раз чтеца перебил Николай Фомич Кроун.

– «Все люди рождаются с равными правами, и, объединившись, чтобы защитить друг друга и разделить общественное бремя, справедливость требует, чтобы такие ассоциации зиждились на основе, которая поддерживает равенство, а не разрушает его. Поэтому мы заявляем, что не в силах больше выносить проклятие монархического правительства, мы стремимся основать республику на всеобщем избирательном праве, которая обеспечит для всех внутреннюю ценность. – Бустер хмыкнул, покрутил головой и продолжил чтение: – Земля Ирландии, в настоящее время находящаяся во владении олигархии, принадлежит нам, ирландскому народу, и нами она должна быть восстановлена. Мы также заявляем, что мы выступаем за абсолютную свободу совести и полное разделение Церкви и государства. Мы обращаемся к Высшему Суду за доказательствами справедливости нашего дела. Вся история нашей борьбы за независимость Ирландии свидетельствует о безупречности наших страданий, и мы заявляем перед лицом наших братьев, что не собираемся воевать против народа Англии – наша война ведется против аристократической саранчи, будь то английская или ирландская, которая съела зелень наших полей».

Тут не выдержал и хмыкнул Гик.

– Что-то не нравится, господин Кроун? – с каким-то вызовом спросил Томас Кларк.

– Не нравится, господин Кларк. Не нравится, что вы всю аристократию записали в саранчу. Кроме олигархов есть и военная аристократия. Мой отец ушел в отставку в звании вице-адмирала. Последние годы служил комендантом города Николаев, это на юге России. Так вот, помимо погон и орденов он заслужил лишь небольшой дом. Когда отец умер, то пенсии, которую стали выплачивать матери, с трудом хватало на содержание дома, поэтому я и братья, чем могли, помогали ей… – Николай Фомич сделал паузу, а потом продолжил: – Да и я к своим годам кроме звания капитана второго ранга и нескольких орденов ничего не имею. Ни семьи, ни кола, ни двора. Мотаюсь с одной эскадры на другую, с одного корабля на другой. Так что, как говорят марксисты-социалисты, меня можно отнести к военному пролетарию. А мой дед родился на ферме Мортун, в миле к северу от города Перта, в семье ирландских крестьян-арендаторов. И герб Кроуна он заслужил в Российской империи потом и кровью.

Николай Фомич замолчал, зато продолжил граф Эвераст О’Рурк:

– А я хоть и потомок властителя Коннахта, то есть всей западной Ирландии в одиннадцатом веке, но перед вами – простой инженер-путеец. Поэтому добавлю, что кроме военной есть ещё и рабочая аристократия. И самое главное, мы здесь все добровольно готовы отдать свои жизни за независимую Ирландию.

– Господа! Господа! Давайте дослушаем воззвание до конца и лишь потом будем спорить, – примиряющим тоном попросил Ирландец.

Евгений хмыкнул, крутанул правой рукой ус и продолжил:

– «Республиканцы всего мира, наше дело – ваше дело! Наш враг – ваш враг! Пусть ваши сердца будут с нами! Что касается вас, рабочие Англии, мы желаем не только вашего сердца, но и вашего оружия, вашей борьбы совместно с нами! Вспомните голод и деградацию, принесенные вам угнетением труда! Вспомните прошлое, смотрите в будущее и отомстите за себя, предоставив свободу своим детям в предстоящей борьбе за свободу человека! Чтобы всё это произошло, мы, нижеподписавшиеся от имени ирландского порабощённого народа, провозглашаем Ирландскую республику».

Бустер замолчал и на этот раз молча покрутил ус, потом обвёл взглядом присутствующих в комнате и произнёс:

– А что, господа, весьма недурно. За независимую Ирландию, я готов увидеть её и республикой, тем более если этому поможет России.

* * *

Роберт Кейн лежал, замаскировавшись, на чердаке старого четырехэтажного дома и ждал свою цель. Перед ним лежал охотничий карабин Манлихера, тщательно почищенный с утра и с уже досланным патроном. Таких винтовок было закуплено для ИРА немного, и все они были розданы лучшим стрелкам для выбивания английских солдат в городских условиях из засад. Небольшие размеры карабина позволяли прятать его среди инструмента или в специально заказанном футляре, выполненном под тубус для больших чертежей.

Роберт и в этот раз изображал чиновника и пронёс на чердак карабин в футляре, с которым не расставался, получив карабин. Разве мог кто-нибудь заподозрить в приятном, аккуратно и довольно богато одетом мужчине средних лет безжалостного истребителя английских патрулей города Голуэй.

Этот небольшой город на западном побережье Изумрудного острова в XVI и XVII веках из-за экономических причин оставался по большей части лояльным английской короне даже во время гэльского возрождения. Тем не менее к 1642 году город был в союзе с Ирландской католической конфедерацией во время Войны трех королевств.

Во время английского завоевания Ирландии войска Кромвеля сумели захватить город только после девятимесячной осады. Торговые династии Голуэя были уничтожены, и город пришёл в упадок, ещё больше усиленный во время Великого голода.

Примечательностью города стали казармы Ренмор, которые служат штабом полка Коннахтских рейнджеров Британской армии. Этот полк был сформирован из самых активных ирландцев и сейчас был разбросан побатальонно между Суданом и Индией, а в его казармах десять дней назад разместили королевских фузилеров из полка лондонского Сити.

В воскресенье 1 ноября 1903 года в День всех святых и поминания усопших началось восстание Ирландской республиканской армии. Одновременно выступление ИРА произошло на восточном побережье в столице Дублине, а также Дандолке, Ашборне, Эннискорти, куда были брошены основные силы восставших. На западном побережье восстали Лимерик, Эннис, Голуэй, Слайго.

Везде действовали одинаково: захват узловых точек – почтамт, телеграф, вокзал, порт, арсенал, полицейские участки и типографии. Вокруг казарм английских гарнизонов мгновенно воздвигались баррикады и на прямую наводку выставлялись орудия. После этого выдвигалось требование о сдаче. А в типографиях уже печатали листки с воззванием об образовании Ирландской республики.

Неожиданно для всех выступление ИРА оказалось успешным, несмотря на то что, как потом стало известно, англичане знали о готовящемся восстании, но не смогли быстро среагировать на него. Всё произошло слишком быстро и организованно.

В Дублинском замке, над которым в обед взвился ирландский флаг, уже вечером состоялось первое совещание нового правительства Ирландской республики, в которое вошли Патрик Пирск, Томас Макдон, Артур Гриффит, Томас Кларк, Булмер Хобсон, Шон МакДирамада и Ирландец. Джеймса Коннолли единогласно выбрали президентом вновь образованного государства.

В этот же день президент республики обратился через телеграф ко всем ведущим странам мира с обращением о признании Ирландской республики как нового государства на международной карте мира.

Неторопливость британского правительства и неподготовленность к такой ситуации английских войск позволили восставшим в течение трёх дней занять ключевые военные точки-форты, организовать связь между городами и даже собрать три блиндированных поезда, вооруженных пушками и пулемётами, которые нашли в арсенале Дублина.

Благодаря этим поездам удалось быстро решить вопросы с небольшими гарнизонами англичан внутри острова. Через пять дней уже в любом уголке Ирландии знали, что на острове теперь республика.

К сожалению, не все жители острова, особенно в Северной Ирландии, встретили эту новость с воодушевлением. Тем не менее за эти пять дней количество членов ИРА увеличилось до ста пятидесяти тысяч человек, что, конечно, радовало, но опять встала проблема с оружием. Захваченного в арсеналах хватило, чтобы вооружить ещё только пятнадцать тысяч.

А на шестой день британцы начали действовать – и не так, как от них ожидали. Вместо того чтобы напасть на восточное побережье, где были собраны основные силы восставших, англичане организовали десантные операции на западе. Первым под удар попал Голуэй.

Мощные пушки кораблей не позволили воспротивиться высадке на берег королевских фузилеров из полка лондонского Сити, но в городе для них устроили настоящую бойню, что привело к тому, что броненосец и два крейсера открыли огонь по городу.

Двенадцати– и десятидюймовые снаряды стирали в порошок дома, но и из их развалин по оккупантам вёлся огонь. Силы оказались неравными, и через два дня город пал, но остались те, кто решил бороться до конца. Таким был Роберт Кейн, уроженец города Цинциннати штата Огайо.

Пройдя обучение у Ирландца и Горца, Роберт потом сам был долгое время инструктором в Ирландии. В конце концов, судьба его закинула в Голуэй, который он защищал два дня, а после разгрома восставших, отсидевшись пару дней в пустующей квартире какого-то чиновника из порта, приступил к тому, чему его усиленно обучали – к отстрелу британских солдат.

Прошла всего неделя, и о нём уже говорили в городе как о Голуэйском снайпере, который британцев бьёт влёт, как бекасов. За эту неделю англичане захватили все важные города западного побережья, где ИРА также перешла к партизанской войне, а вот на восточном побережье нападений пока не было. Это объяснялось в первую очередь тем, что в европейских газетах стоял страшный шум по поводу признания Ирландской республики.

Во Франции, президент которой молчал, начали формироваться отряды добровольцев в ИРА. В Марсель, ставший их базой, начали стекаться множество авантюристов и революционеров из Италии и Германии. Потянулись в город-порт и большие группы басков из Испании, которые считали себя потомками кельтов. Лидеры II Интернационала призвали поддержать борьбу ирландского народа. На лондонских верфях, в доках и на шахтах прошли стачки английского пролетариата в поддержку ирландцев.

Николай II подлил масла в огонь, сделав заявление через прессу о том, что если Российская империя имеет различные договоры и взаимоотношения с республиканской Францией, то он не видит ничего страшного в том, чтобы иметь международные отношения и с Ирландской республикой.

Вильгельм II не отстал от своего друга Ники и через германские газеты озвучил похожее мнение. Австро-Венгрия многозначительно молчала, но в её прессе промелькнули статьи о том, что для решения вопроса с ирландцами можно создать и Англо-Ирландское королевство. Итальянское королевство безмолвствовало, но поток добровольцев из него был самым большим. А на Балканах спорили о том, сколько новое государство продержится.

Пока официально Ирландскую республику никто не признал, но заявления двух монархов заставили Георга V и правительство Британии отказаться на время от решительного захвата Дублина.

Кейн осторожно приподнял голову и посмотрел в проделанную им дыру метрах в двух от слухового окна. Этот дом был выбран Робертом неслучайно. Во-первых, мимо него проходил маршрут движения английского патруля, а во-вторых, у него здесь было предусмотрено три варианта отхода, два – по люкам, ведущим из подъездов на чердак, еще один – по пожарной лестнице.

Еще подготовлена веревка с узлами, длины и крепости достаточной, чтобы привязать ее и спуститься по ней во двор. Это четвертый вариант отхода. Как учил Ирландец, прежде чем сесть в засаду, придумайте минимум три, а лучше пять вариантов отхода. Тогда есть большая вероятность остаться живым и свободным после акции.

«Четыре варианта отхода – более чем достаточно в такой ситуации, тем более что преследования стоит ожидать, только если все пойдет не так, как надо», – подумал Кейн и осторожно подтянул к себе карабин.

В конце улицы появляется патруль. Раньше они ходили по трое, но в последние три дня количество патрульных увеличили вдвое. Теперь они медленно идут посередине улицы, ощетинившись винтовками. Двое замыкающих и вовсе всю дорогу пятятся, прикрывают тыл – здесь полюбили стрелять в спину.

Двигается патруль мелкими шагами, стволы их винтовок отслеживают безмолвные окна. Научились. Завидев патруль, немногочисленные прохожие останавливаются. Уже все знают, что британцы готовы в любой момент открыть огонь – на движение на крыше, по подозрительному человеку, да просто так, чтобы заглушить рвущийся наружу ужас. Британские солдаты не чувствуют себя в этом городе в безопасности. Им в Ирландии вообще нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.

Кейн прицелился, скосив взгляд, отметил для себя, где лежат две запасные обоймы, потом вдохнул-выдохнул несколько раз, успокаиваясь.

«Всё, дальше пропускать нельзя, могут выйти из зоны обстрела», – подумал он, задержал дыхание и потянул спуск.

Выстрел. Перезарядка. Выстрел. Перезарядка, и так ещё три раза. Потом быстро, но без лишней спешки вставить новую пачку. Дослать патрон, прицелиться и выстрелить. Всё! Трое лежат с пробитыми головами, четвёртый дергается на земле. Пуля попала в шею – не жилец. А двое орут благим матом, держась за пробитые бёдра.

Как учил Ирландец, раненые отвлекут на себя внимание помощи, что поможет уйти из засады. К тому же они заражают паникой остальных солдат. Лучше быть убитым, чем раненым, а потом никому не нужным инвалидом.

«Сорок три убитых и одиннадцать раненых. И это только начало», – подумал Кейн, поднявшись и на корточках отойдя в глубину чердака.

Карабин и пачку с патронами – в тубус. Щеткой отряхнуть костюм. Её также в тубус. Люк, подъезд и двор – темный, сырой, из окон почти ничего не видно, особенно если знаешь, как идти. А если кто и увидит, то сможет дать описание: обычный чиновник, роста выше среднего, усы и густая борода, очки, ничем не примечательная одежда. Да и не любят здесь откровенничать. Из описания выпадает тубус, но это лучше, чем идти с карабином в руках. Двор, за ним еще двор. Шум остался позади.

«Кстати, усы и бороду надо сбрить или для начала бороду. Квартиру тоже сменить, как и район», – подумал Роберт, пересекая ещё один проходной двор.

Глава 13. Цусима

Первого ноября 1903 года помимо восстания ИРА произошло ещё одно событие, которое всколыхнуло мир куда больше, чем объявление об образовании Ирландской республики. За многие тысячи километров от Изумрудного острова в Цусимском проливе произошло ещё одно сражение между русским и японским флотами.

Неугомонный Степан Осипович, как только привёл в более или менее боеспособное состояние броненосцы «Ретвизан», «Севастополь» и «Пересвет», вывел всю Порт-Артурскую эскадру в море. Его целью была морская база Сасебо, где, по разведданным, в этот момент находились все броненосцы Японии: «Ясима», «Асахи», «Микаса», а также британские корабли под японским флагом: броненосцы «Альбион», «Голиаф», «Оушен» и броненосный крейсер «Кинг Альфред».

Чтобы усилить свои силы, адмирал Макаров отдал приказ прийти в Цусимский пролив на точку рандеву Владивостокской эскадре, состоящей из двух броненосных крейсеров и трёх бронепалубных. По плану Степана Осиповича, полученный перевес позволит русскому флоту поставить жирную точку в противостоянии с японским.

Для этого отряд крейсеров контр-адмирала Иессена, кроме «Рюрика», который теперь и десяти узлов не мог дать, должен был пройтись по восточному побережью Кореи, топя все японские суда и суда с контрабандой, и первого ноября выйти к острову Камидзима архипелага Цусима.

Этот отряд планировалось использовать как приманку для адмирала Кабаяма, который теперь возглавлял флот Японии. По данным мидовской разведки, восстановление японских броненосцев заканчивалось, а микадо требовал от своего флота прекратить безобразия, который творил Владивостокский отряд. Из-за такой ситуации Макаров рассчитывал на то, что адмирал виконт Кабаяма Сукенори не удержится и выведет против пяти русских крейсеров шесть своих броненосцев и броненосный крейсер.

Если такое произойдёт, то задача Карла Петровича будет привести за собой японскую эскадру к точке рандеву в Цусимском проливе. Если же Кабаяма не решится на выход в море, то тогда наши эскадры просто встретятся и после этого произведут совместную атаку на Сасебо.

Таков был план. Чтобы запутать японскую разведку, Артурская эскадра последний месяц то и дело выходила в море на два-три дня. Два раза выходила всем составом. А 28 ноября, в рассветных сумерках выйдя на внешний рейд, все корабли эскадры в режиме радиомолчания устремились в назначенную точку.

Адмирал был уверен в нашей победе и эту уверенность вколачивал два месяца в подчинённых через постоянные тренировки и боевые выходы в Бохайское море и Западно-Корейский залив для перехвата возможных перевозок сухопутных войск. Недостатка угля эскадра не испытывала, поэтому Степан Осипович использовал каждый день ремонта трёх броненосцев для практических тренировок экипажей остальных кораблей, а с окончанием ремонта и команд, входящих в строй броненосцев.

Когда Алексеев передал Макарову под командование и Владивостокскую эскадру, тот, долго не раздумывая, назначил её командиром Карла Петровича Иессена и направил ему инструкцию, в которой определял, что «главнейшей задачей Владивостокского отряда является препятствие неприятелю перевозить войска в Гензан и другие пункты, лежащие севернее его. Эта задача является следствием местонахождения его. В некоторых случаях появление у берегов Японии может быть полезно, дабы отвлечь неприятеля от главнейшей задачи отряда. Всякий вред, наносимый неприятелю, будет, разумеется, вполне уместен».

Макаров предоставил Иессену полную свободу самому решать и выбирать цели, а также выходить на них всем отрядом или же посылать отдельные крейсера.

И надо сказать, Макаров не ошибся, капитан 1-го ранга Иессен свой первый поход Владивостокского отряда в составе крейсеров «Рюрик», «Громобой», «Россия», «Баян» и двух миноносцев направил на Гензан, как ему и предписывал Макаров. В ходе четырехдневного крейсерства отрядом были потоплены два парохода и военный транспорт с ротой солдат на борту.

На обратном пути отряд провёл бомбардировку города-порта Хакодате, который был политическим, экономическим и культурным центром юга острова Хоккайдо. Когда-то Хакодате был столицей республики Эдзо, но после её капитуляции город был превращён в одну из японских баз освоения Хоккайдо. Сейчас Хакодате являлся административным центром округа Осима.

Выйдя на внешний рейд города, отряд потопил японские канонерку и миноноску, которые охраняли порт, после чего обстрелял город, сделав несколько залпов. Основной целью этого демарша было вызвать панику среди японского населения.

И она возникла, особенно на биржах. Этому также поспособствовал рейд двух самых быстрых русских крейсеров – «Новик» и «Богатырь», которые прошлись по западному побережью Японии, обстреляв порты городов Акита, где разрушили электростанцию и потопили миноносец «Ниигата», пустили на дно два парохода и хорошо повредили канонерскую лодку. При этом крейсера поймали по несколько снарядов малого калибра, не потеряв ни одного человека убитым.

За эти рейды Иессен получил звание контр-адмирала и, воодушевлённый этим событием, повёл Владивостокский отряд в полном составе в новый рейд. В этот раз под удар шести крейсеров попали неохраняемые войсковые транспорты противника. Три из них были потоплены. Достаточно сказать, что только на одном, «Хитачи-Мару», находилось около тысячи солдат японского гвардейского корпуса и восемнадцать 280-миллиметровых гаубиц, предназначенных для 1-й японской армии.

Английский капитан транспорта предпринял попытку таранить «Громобой», в результате «Хитачи-Мару» был расстрелян практически в упор и добит торпедой с русского крейсера.

При возвращении во Владивосток крейсером «Новик» был задержан и взят как приз английский пароход «Аппатон» с грузом контрабанды. Одновременно миноносцы № 203, 205, 206, действовавшие отдельно от крейсеров, уничтожили одну и захватили две японские шхуны, которые занимались рыбной ловлей у острова Ребун.

Две недели назад часть Владивостокского отряда в составе броненосных крейсеров и пяти миноносцев совершила очередной пятидневный поход. Вечером 14 октября недалеко от входа в Корейский пролив произошло столкновение с отрядом транспортов в сопровождении трёх вспомогательных крейсеров и пяти миноносцев, которые следовали в Гензан. В результате боя были потоплены два парохода, один вспомогательный крейсер и три миноносца, которые напали на русский отряд в самоубийственной атаке, когда японцы спрятались в заливе Ульсанман.

«Рюрик» получил мину в скулу, но остался на плаву. Скорость его упала до шести узлов, и Иессен был вынужден дать команду на возвращение. На обратном пути во Владивосток был задержан британский пароход «Четельхем», взятый как приз.

Одновременно три бронепалубных крейсера в сопровождении трёх миноносцев совершили набег на Гензан. Были потоплены японский пароход и шхуна, а также артиллерийским огнем повреждены японские казармы. При этом был потерян миноносец № 204.

Визгу в газетах Европы, Англии и САСШ по поводу этих походов было множество. Российская империя и её корабли «варварски обстреливают мирные города Японии», «бесцеремонно захватывают нейтральные суда, которые якобы перевозят контрабанду», и прочее, и прочее.

То есть когда англичане под японским флагом расстреливают Инкоу – это нормально. Они несут цивилизацию варварам. Но стоит варварам поступить так же, то визгу выше крыши.

Император Николай II заявил через прессу, что Российская империя адекватно отвечает на японскую агрессию, используя её же методы, а также методы других цивилизованных стран, которые направили своих добровольцев воевать за микадо.

Это заявление вызвало ещё больше агрессивных по отношению к России статей в зарубежной прессе. Российская империя ещё раз убедилась в справедливости слов императора Александра III о том, что у неё только два союзника – её же армия и флот. Все остальные при первой возможности ополчатся против нас.

И вот 28 октября 1903 года Порт-Артурская эскадра в составе броненосцев «Цесаревич», «Ретвизан», «Севастополь», «Ослябя», «Победа», «Пересвет», бронепалубников «Михаил Хохлов», «Аскольд», корабля-госпиталя «Ангара» и отряда из десяти истребителей взяла курс к Цусимскому проливу и утром 1 ноября в него входила. Адмирал Макаров держал свой штандарт на «Цесаревиче».

Степан Осипович стоял на мостике боевой рубки и задумчиво смотрел вдаль. Погода была для ноября прекрасной. Чуть больше плюс двадцати, небольшой ветерок, ясное небо и солнце, поднимающееся на востоке из воды.

– О чём задумались, ваше превосходительство? – задал вопрос адмиралу подошедший командир броненосца, капитан 1-го ранга Григорович.

– Прикидываю, Иван Константинович, как события будут развиваться.

– И на что ставите?

– Думаю, что Кабаяма выйдет в море.

В этот момент на горизонте появилась точка, которая направилась к русской эскадре. Григорович поднял бинокль, висевший у него на груди, и всмотрелся вдаль.

– Что там, Иван Константинович? – нетерпеливо спросил Макаров.

– Наш истребитель возвращается. Не могу пока разобрать, кто идёт и какой сигнал передаёт. Режим радиомолчания.

В этот момент на мостик из рубки выскочил офицер штаба и доложил:

– Ваше превосходительство, с дальномера передали, что на истребителе поднят сигнал: «Враг в поле зрения». По семафору же передают: «Вражеские корабли преследуют Владивостокский отряд с восток-юго-востока, курс не определён».

Адмирал довольно улыбнулся в свою роскошную бороду.

– Что же, Иван Константинович, заканчиваем игру в молчанку. Запросите контр-адмирал Иессена, пусть доложит обстановку. И передайте на корабли эскадры – играть боевую тревогу.

Адмирал Иессен сообщил, что он ведёт за собой в шести-семи милях сзади японскую эскадру в полном составе. «Громобой» изображает из себя подбитый корабль, который периодически теряет ход. «Новик» и «Богатырь» отгоняют от него японские истребители, а остальные крейсера ведут из кормовых орудий огонь по кораблям противника, которые в кильватерной колонне преследуют Владивостокский отряд.

Рассмотрев составленную по докладу схему, Макаров приказал владивостокским крейсерам увеличить ход до максимума, а штурман «Цесаревича» получил задачу рассчитать курс, по которому Порт-Артурская эскадра вклинится между двумя отрядами, ставя японским кораблям «палочку над Т».

Через час кильватерная колонна русских броненосцев, ускорив ход, пошла наперерез японским кораблям, открыв огонь из главного калибра. Владивостокский отряд начал закладывать петлю, чтобы встать в конец колонны Порт-Артурской эскадры.

Японцы также увеличили скорость, чтобы навалиться нам на голову. «Севастополь», который давал всего четырнадцать узлов, начал сдерживать наши броненосцы.

– Передать капитану первого ранга Чернышеву: покинуть колонну. Броненосцу «Севастополь» вести бой на своё усмотрение, – Макаров обвёл глазами собравшихся в рубке флагмана офицеров. – Ничего, господа, мы с Николаем Кузьмичом рассматривали этот вариант. Он знает, что делать. А его двенадцатидюймовки нам пригодятся в этом бою.

В этот момент «Цесаревич» содрогнулся, получив попадание, судя по всему, с головного японского броненосца «Микаса». Двенадцатидюймовый снаряд попал в носовую башню главного калибра. Через несколько минут пришёл доклад, что японский снаряд ударил в броневую крышу башни около амбразур. Броня крыши треснула и опустилась вниз, ограничив угол возвышения левого орудия. Оно теперь могло стрелять не дальше тридцати кабельтовых.

Среди личного состава башни легко ранены мичман Козловский, кондуктор Пугачёв и комендор Сладких. Им оказана помощь, и орудийный расчёт готов продолжать бой. Погиб только квартирмейстер Колобов, которому крупный осколок снёс половину черепа, забрызгав мозгами и кровью окружающих.

Как бы подтверждая доклад, носовая башня ухнула одним орудием, и находящиеся в рубке адмиралы и офицеры напряжённо смотрели за траекторией полёта снаряда. Какой же неожиданностью для всех стал расцветший бутон взрыва на мостике «Микасы». Громкое «ура» разнеслось по русским кораблям.

Прошло несколько секунд, и флагман японского флота рыскнул, после чего начал сваливаться в циркуляцию. Но через пару минут корабль стал выравнивать свой курс.

– Видимо, рулевых выбило, а теперь кто-то опять к штурвалу встал, – не удержавшись, громко прошептал один из матросов-сигнальщиков, но в возникшей тишине все его услышали.

– Сосредоточить огонь по «Микасе», – отдал приказ Макаров.

Морской бой начал набирать свои обороты. Кроме японцев в этом бою русским морякам придётся встретиться с пенителями морей – британцами, которых недаром называли лучшими моряками мира.

Русские корабли, увеличив скорость, резали курс японцам и англичанам. «Цесаревич» и «Ретвизан» сосредоточили огонь носовых башен и орудий правого борта по японскому флагману. Им вторили десятидюймовки «Победы», «Осляби» и «Пересвета».

Было видно, как на «Микасе» стали всё чаще возникать взрывы, которые громким рёвом восторга сопровождали моряки на русских кораблях. Вот на носовом мостике флагмана вновь с грохотом вспыхнуло ослепительное пламя. В рубке «Цесаревича» все затаили дыхание. Второе попадание, можно сказать, туда, где находится главный мозг, управляющий действиями японского флота. Какой же будет результат?!

В этот раз, видимо, уже не было возможности кому-то встать за штурвал, потому что броненосец «Микаса» начал сваливаться в крутую циркуляцию, подставляя под обстрел свой левый борт. Этим немедленно воспользовались русские корабли, усилив обстрел флагмана японского флота из всех возможных орудий. Через несколько минут корабль стал похож на полыхающий костёр с заметным креном на левый борт.

Следовавший за «Микасой» броненосец «Ясима» не стал повторять траекторию движения головного корабля, а, сохранив прежний курс, прошёл мимо флагмана, попадая под огонь русских броненосцев. И в этот момент случилось то, чем славны и сильны были британцы. Их броненосцы стали выходить из кильватерной колонны, выстраиваясь в цепь, сразу же открыв огонь из носовых орудий главного калибра. При этом, судя по силуэтам, «Голиаф» и «Оушен» сосредоточили огонь по «Цесаревичу», который проходил мимо них, подставив правый борт.

«Асахи», повторяя манёвр британцев, вывалился левее ставшего головным «Ясимы» и вместе с ним, а также с «Альбионом», сосредоточили огонь по «Ретвизану». Огонь шести двенадцатидюймовых орудий сказался на третьем залпе. Один из снарядов прилетел в рубку русского броненосца. Сложилось такое ощущение, что сегодня был день попаданий по мостику.

В боевой рубке никто не смог устоять на ногах. Уже позже было установлено, что защитный козырек с правого борта был сорван взрывом и брошен внутрь рубки. По дороге он сбил подвесной дальномер и уничтожил доску со всеми переговорными трубами. Сам снаряд ударил в крышу, разрубив и вогнув её внутрь. Куча осколков и окалины устроили внутри боевой рубки настоящий ад.

Командир «Ретвизана» капитан 1-го ранга Щенснович, получив множество мелких осколков в голову и грудь, лежал без движения, но по кровавым пузырям, образовывавшимся на его губах, было видно, что он ещё жив.

Лейтенант Развозов лежал на палубе рубки и пытался вытащить из живота большой осколок, не обращая внимания, как к нему прикипает кожа ладоней и закипает вокруг куска раскалённого металла кровь. Зрачки лейтенанта от боли, казалось, полностью заполнили глаза, превратив их в черные дыры.

Мичман Саблин-третий, сидя на палубе у выхода из рубки, закрыв ладонями уши, тряс головой, и было видно, как из-под ладоней текли струйки крови. Боцман Спиридонов пытался подняться, держась за обломки штурвала. Дальномерщику Галкину снесло полголовы, а дальномер, который сбил козырёк, проломил грудь квартирмейстеру Пономаренко.

За Спиридоновым начали подниматься другие более или менее уцелевшие офицеры и нижние чины, наполняя боевую рубку стонами и бестолковыми выкриками. У некоторых было такое изумление на лицах, будто они еще не верили в свое спасение.

Старший артиллерийский офицер лейтенант Кетлинский, с рассеченным лбом, шатаясь, осмотрел рубку и дал команду уверенно стоявшему на ногах сигнальщику Лаптеву спуститься в центральный пост и доложить, что командование и управление кораблём переходит старшему офицеру корабля, находящемуся там.

В этот момент, подтверждая изречение, что беда не приходит одна, в кормовую башню «Ретвизана» попал тяжёлый снаряд, и её заклинило, сместившийся от удара назад 305-миллиметровый снаряд левого орудия раздавил заряжавшиеся в этот момент полузаряды и заклинил зарядник. А при тушении загоревшихся парусиновых чехлов на амбразурах водой залили реле и клеммы электропривода.

Несмотря на это, комендор Лука Гайниченко до конца боя из заклиненной башни умудрился сделать десять выстрелов и даже два раза попасть. Он стрелял в тот момент, когда вражеские корабли в процессе маневрирования эскадр попадали в прицел.

Бой продолжался. Японцы и англичане, сближаясь, пытались, как загонщики на охоте, выбить из главного калибра как можно больше орудий правого борта русских броненосцев, которые продолжали проходить мимо них в линию. А за вражескими броненосцами кучкой скопились японские истребители, готовые, как собаки, наброситься на подранка, чтобы пуском нескольких торпед пустить его на дно.

Русские корабли, выполняя приказ флагмана, продолжали идти в кильватерном строю, но цели выбирали уже самостоятельно по простой схеме: что попадало в прицел, по тому и стреляли. Руководить такой стрельбой было бесполезно, так как во вспухающих водяных столбах трудно было определить, чей это снаряд прилетел. Поэтому оставалось уповать только на мастерство комендоров и их чутьё.

Тем более что «Ретвизану» вновь досталось. Броненосец, стреляя, продолжал идти полным ходом, на мгновение он закрывался всплесками воды и дымом от разрывавшихся снарядов, и тогда казалось, что броненосец тонет. И тут ещё одно попадание, и броненосец лишился фок-мачты и возможности передавать сигналы.

Взаимное избиение броненосцев продолжалось. На «Альбионе» сосредоточили свой огонь «Михаил Хохлов» и «Аскольд». Адмирал Иессен, видя складывающую картину боя, закончив разворот, начал своим отрядом заходить в тыл японской эскадры, приказав выбивать истребители и броненосный крейсер «Кинг Альфред».

Броненосец «Микаса», заканчивая круг циркуляции, получил ещё один тяжёлый снаряд ниже ватерлинии, который стал последней каплей, и буквально через пару минут он опрокинулся. Гибель японского флагмана вызвала дикий восторг на русских кораблях, и те усилили огонь, который и так вели на грани скорострельности.

Вражеские броненосцы и «Кинг Альфред» прошли за кильватерным строем русских броненосцев и начали выстраиваться в одну линию. «Михаил Хохлов» и «Аскольд», обстреливая британский крейсер и миноносцы, не выдержав ответного огня, ушли к Владивостокскому отряду.

На море наступило временное затишье. Каждая из сторон осмысливала результаты. Японцы потеряли флагман и три миноносца. Судя по всему, серьезные повреждения получил британский крейсер, который начал отставать от строя, на глазах теряя скорость. К нему тут же устремились «Новик», «Богатырь» и пять «Соколов».

У нас больше всего досталось «Ретвизану» и «Севастополю». Последний, отстав от колонны броненосцев, в конце концов оказался под огнём чуть ли не всей японской эскадры, получив несколько попаданий в корму. Снаряд, попавший в броню около правой кормовой 152-миллиметровой башни, вывел из строя электрическую подачу боеприпасов, и их пришлось подавать вручную через верхнюю палубу, что привело к большому числу осколочных ранений, которые выкосили оружейную прислугу. Имелись попадания в боевую рубку, дымовые трубы и фок-мачту.

Особенно сказалось попадание снаряда в кожух дымовой трубы, повредивший пароотводные трубки, и «Севастополь» на время лишился паров в одном из котельных отделений, в результате и без того невысокий ход упал до восьми узлов. Тем не менее корабль был на плаву и на ходу.

Адмирал Макаров, выйдя на мостик, смотрел вслед уходящему строю японско-британских кораблей.

– Что будем делать, Степан Осипович?! Противник уходит! – задал вопрос подошедший начальник штаба эскадры контр-адмирал Молас-второй, голова которого была перевязана, а на щеке запеклась кровь из резаной раны.

– Михаил Павлович, отдайте приказ «Новику» и «Богатырю» не выпускать японскую эскадру из виду и каждый час докладывать о её местонахождении. А остальным кораблям – курс на Сасебо. Разгромим эту базу, и японскому флоту, можно сказать, некуда будет возвращаться. А броненосцы от нас никуда не денутся, сами придут.

– А если они пойдут в Порт-Артур?

– Одна пушка на берегу соответствует трём на корабле. Отобьются. А мы в этом случае и на Такесики сходим. Надо инфраструктуру и этой военно-морской базы уничтожить. Порезвимся, пока угля хватит. Хотя, – Макаров хитро улыбнулся, – а почему бы нам не провести бункеровку и ремонт в Такесики или Сасебо. Как вы на это смотрите, Михаил Павлович?

* * *

– Что можете нового сказать, сэры и лорды? – Георг V раздражённо обвёл уставшими и красными от недосыпа глазами присутствующих в кабинете для совещаний.

Буквально несколько мгновений назад за столом разместились премьер-министр Генри Кэмпбелл-Баннерман, министр иностранных дел Генри Чарльз Кейт Петти-Фитц Морис, пятый маркиз Лансдаун, военный министр виконт Уильям Сент-Джон Фримантл Бродрик, первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдегрейв Палмер, 2-й граф Селборн, а также первый морской лорд и начальник Военно-морского штаба адмирал флота лорд Керр.

– Ваше королевское величество, помимо Дублина восставшими уничтожены или взяты в плен гарнизоны наших солдат в Дандолке, Ашборне, Эннискорти, а на западном побережье восстали Лимерик, Эннис, Голуэй, Слайго. Везде бойцы ИРА действовали, словно под копирку. Ими захватывались в первую очередь почтамт, телеграф, типографии, вокзал, порт, арсенал, громились полицейские участки. Казармы гарнизона блокировались, и на прямую наводку выставлялись орудия, которых у восставших оказалось неожиданно много. После этого по всем средствам информации в городе сообщалось об образовании Ирландской республики, – тихо произнёс премьер-министр, который выглядел уставшим не менее короля.

– У меня создалось впечатление, что действия Ирландской республиканской армии планировали и осуществили грамотные военные специалисты, с опытом ведения боёв именно в городских условиях, – вставил свои пять копеек военный министр.

– Новое правительство Ирландской республики возглавили лидеры Гэльской лиги Патрик Пирск и Томас Макдон, создатель «Общества Гэльса» Артур Гриффит, представители Верховного совета Ирландского республиканского братства Томас Кларк, Булмер Хобсон и Шон МакДирамада. Джеймса Коннолли – организатора «Ирландской социалистической республиканской партии» – объявили президентом. Также стало известно ещё об одном члене правительства, который отвечает за вооружённые силы республики. Но о нём известно, что ему нет и тридцати, и все знают его только по прозвищу – Ирландец, – также тихим голосом продолжил доклад Кэмпбелл-Баннерман.

– Русский?! – с какой-то снисходительностью в голосе спросил-констатировал адмирал Керр.

– С чего вы взяли, лорд? – оживился Георг V.

– Как мне доложили, в Ирландскую армию добровольцами приехали потомки русского генерала и ирландского графа Корнелиуса О’Рурка, который ведёт свой род от Артура, сына Рурка, короля коннаутского в Ирландии в одиннадцатом веке. Также всеми, так сказать, морскими силами Ирландской республики командует внук полного русского адмирала Роберта Кроуна. Кстати, в Шотландии начались пока только разговоры о её независимости. Но с каждым днём таких разговоров становится всё больше и больше. Не удивлюсь, если и там появятся русские добровольцы… – Первый морской лорд презрительно усмехнулся.

– Про русских добровольцев в Ирландии информация проверенная? – нервно спросил король и забарабанил пальцами по столешнице.

– Да, ваше королевское величество. Их количество неизвестно, но не меньше двухсот. И все они заняли командные должности в армии восставших. Про Ирландца удалось установить, что он прибыл из Америки вместе с Джеймсом Коннолли. Именно он и русские добровольцы захватили оружие для русских же революционеров, которое те закупили на наши и японские деньги с целью организации восстания в Финляндском княжестве и на Кавказе. Теперь этим оружием вооружены фении, – маркиз Лансдаун сморщился, будто съел что-то кислое. – И я не удивлюсь, если этот Ирландец окажется офицером русского Генерального штаба. И ещё…

Министр иностранных дел Великобритании замолчал, а потом буквально выдавил из себя:

– Буквально перед самым совещанием мне пришли сообщения, что Николай Второй и кайзер через прессу заявили, что не видят для себя ничего страшного в признании Ирландской республики. Утренние выпуски немецких и русских газет придут позже.

– Значит, такой ход братцы Вилли и Ники сделали?! – закончив фразу, король замолчал, задумавшись.

Собравшиеся за столом также молчали, ожидая, что дальше скажет монарх.

– Адмирал Керр, удалось наконец-то досконально узнать, что произошло в Цусимском проливе и что с нашими кораблями? – Георг V резко сменил тему.

– Их больше нет, ваше королевское величество. Русские потопили их, как и японские броненосцы «Микаса» и «Асахи». У Японии остался только один броненосец, который чудом вырвался из битвы и стоит полузатопленный в порту Такесики, – доложил первый морской лорд, встав из-за стола.

– Как это произошло? – нахмурив брови, задал вопрос Георг V.

– Позавчера рано утром японская эскадра, в которую входили наши корабли, под командованием адмирала Кабаяма вышла на перехват Владивостокского отряда крейсеров, которые пиратствовали около восточного побережья Кореи, топя японские и нейтральные суда. Русский адмирал Иессен при встрече с адмиралом Кабаяма повёл свои корабли на прорыв через Цусимский пролив в сторону Порт-Артура. Японцы начали их преследовать и вскоре встретились с основными силами Порт-Артурской эскадры русских. При первом столкновении японцы потеряли флагманский броненосец «Микаса», но нашим кораблям удалось разорвать «crossing the T», который поставил им адмирал Макаров. Эскадры разошлись, а адмирал Макаров вместо того, чтобы преследовать японцев всеми своими силами, пошел на Сасебо… – Керр презрительно усмехнулся. – Японцам и нашим кораблям пришлось вернуться. Произошел второй бой у острова Ики, где мы потеряли все свои корабли, ваше королевское величество.

– Какие потери у русских? – раздражённо спросил король.

– Пока точно не известно. Могу сообщить, что Сасебо обстреливали из главных орудий три русских броненосца типа «Пересвет» и два крейсера. Точно известно, что у русских потоплены броненосцы «Ретвизан», «Севастополь» и броненосный крейсер «Громобой», что с русским флагманом и адмиралом Макаровым – пока неизвестно. Также установлено, что русские потеряли свои самые быстроходные крейсера «Новик» и «Богатырь», – адмирал сморщился. – Они атаковали торпедами, а потом таранили наши броненосцы «Оушен» и «Альбион», потопив их. Если бы не сумасшествие русских и их тараны, то мы бы победили в этой битве.

– А что, были ещё тараны? – задумчиво поинтересовался Георг V.

– Да, ваше королевское величество. Японский броненосец «Ясима» таранили друг за другом три русских истребителя, перед этим выпустив самоходные мины. Только последнему удалось потопить броненосец. Я жду дополнительные подробности этого сражения. Пока не всё ясно.

– А что с Сасебо? – задал вопрос до сих пор молчавший первый лорд Адмиралтейства. – Мне доложили о сильных разрушениях.

– Японцы надеются восстановить порт через несколько месяцев. Там русские истребители порезвились, пуская самоходные мины в плавучие доки и другие сооружения порта.

– То есть у Японии нет флота, нет главной военно-морской базы. Мы потеряли все свои корабли с экипажами. Так?

– Да, ваше королевское величество, – адмирал склонил голову.

– И что нам делать? – задумчиво спросил Георг V, не обращаясь ни к кому конкретно, устремив взгляд куда-то вверх, над головами присутствующих.

Глава 14. Ответ

Я читал подробный отчёт адмирала Макарова для императора и думал о том, что если англичане больше не пошлют свои корабли-«добровольцы» в Тихий океан, то война с Японией, можно сказать, уже закончена, у неё не осталось флота, денег на приобретение кораблей и обученных экипажей. Насколько нам было известно, казна Японской империи была пуста, несмотря на финансовую поддержку САСШ и Англии, или благодаря этой поддержке. К тому же патриотический подъём в Японской империи уже угас, подавленный материальными трудностями и жестокими потерями.

Я пробежал взглядом несколько строк. Да, наши потери в этом Цусимском сражении тоже были значительны и могли быть ещё больше, если бы не мужество и самопожертвование наших моряков.

Японцы и англичане дрались как дьяволы. Особенно страшным для наших кораблей оказался губительно меткий огонь британских комендоров. Как отмечал Степан Осипович, приводя данные по стрельбе, количество попаданий снарядов, включая главный калибр, было три к одному не в нашу пользу. Если бы это избиение продолжилось ещё час-два, то ко дну пошли бы все наши корабли.

Торпедные атаки и тараны «Новика» и «Богатыря», потопивших «Оушен» и «Альбион», безумные, самоубийственные атаки истребителей «Внимательный», «Выносливый» и «Властный», потопивших броненосец «Ясима», позволили переломить ход боя.

Кроме вышеперечисленных кораблей Тихоокеанская эскадра потеряла броненосцы «Ретвизан», «Севастополь». «Цесаревич» был изранен так, что с него Макарову пришлось для руководства боем перейти на «Ослябю». Этому броненосцу, как и его «систершипам», тоже досталось, но они могли продолжить бой, а потом и громить Сасебо.

Ещё эскадра безвозвратно потеряла броненосный крейсер «Громобой». «Цесаревич», крейсера «Россия» и «Аскольд» нуждались в длительном ремонте. На плаву, можно сказать, остались три броненосца типа «Пересвет» и бронепалубный крейсер «Михаил Хохлов», которому за все битвы, в которых он участвовал в этой войне, не прилетело ничего серьёзного. Видимо, хранили корабль молитвы императрицы Елены Филипповны, которая была его шефом.

Тем не менее Степан Осипович бодро рапортовал о том, что в Тихом океане теперь властвует русский флот. И, в принципе, он был прав. Тем более что Николай II принял решение, не дожидаясь вступления в строй всех «бородинцев», отправить на Дальний Восток броненосцы «Бородино», «Император Александр III», «Император Александр II», «Император Николай I», броненосные крейсера «Императрица Мария» и «Великий князь Георгий».

Вспомогательным крейсерам, которые продолжали хулиганить в Красном море, дано указание присоединиться к этой эскадре, кроме шхуны «Олимпия», которая будет курсировать в Красном и Аравийском морях, изображая географов-ихтиологов. Туда уже убыли несколько новых научных сотрудников для замены Ризнича и Белова, а также для проверки зарядов.

В общем, Ники решился на высадку десанта на остров Хоккайдо, для чего начал формировать ударный кулак из боевых кораблей, вспомогательных судов, пароходов. Уже пошли во Владивосток первые эшелоны с солдатами из центральной части России. Десант должен был быть осуществлён через четыре-пять месяцев, в зависимости от погодных условий.

Кроме того, в окружении императора всё чаще стали звучать слова о том, что и Корею можно сделать своим сателлитом. Сколько там японских войск – тьфу и растереть. Заманчиво, однако! Корея – это не Маньчжурия. Здесь и природных, и людских ресурсов куда больше, чем в Северном Китае. Да и население вместе с корейским императором к нам неплохо относится, точнее, относились. Профукали в своё время наши дипломаты великолепный момент на дипломатическом фронте, когда король, а потом император Коджон готов был поставить основную ставку на Российскую империю. Не рискнули идти на обострение с Японией. А всё равно всё закончилось войной с ней.

Я глубоко вздохнул и отложил отчёт в сторону. Что же, в русско-японской войне наступает пауза. Скоро зима, и вряд ли японцы начнут наступать из Кореи теми силами, что они там успели сосредоточить. А перебросить дополнительные подразделения в больших количествах не даст Макаров. У него более или менее на ходу три броненосца, два крейсера – «Баян» и «Михаил Хохлов», с десяток истребителей, да и во Владивостоке остался отряд истребителей, вспомогательный крейсер и «Рюрик», на котором скоро закончат ремонт.

В Ирландии всё шло своим чередом, и с моей стороны уже ничего не требовалось, так что можно спросить с Ники его обещание о мести революционерам, которые напали на мою мызу с целью убить жену и сына. Да и полковником Акаси надо заняться, а то он что-то развил слишком бурную деятельность.

Со здоровьем у меня всё более или менее наладилось. До отличной физической формы было, конечно же, далеко, но мне не на соревнованиях выступать, а только руководить на месте спецоперацией по устранению ЦК РСДРП в составе Ульянова, Аксельрода, Ленгника, Мартова и Плеханова. Все они должны будут умереть как бы естественной смертью в ближайшие два-три месяца.

Если честно, то я долго раздумывал над этой проблемой. Даже с учётом времени, прожитого в этом мире, Владимир Ильич Ульянов-Ленин ассоциировался в моём сознании с октябрятской звёздочкой, пионерским галстуком, комсомольским значком, партбилетом, поскольку он был основателем Советского государства.

Да, после перестройки в дикие девяностые в прессе, в книгах стало появляться много различных публикаций, в которых «добрый дедушка Ленин» рисовался как кровавый маньяк, который готов был уничтожить Россию ради мировой революции. Что только не писали.

Оказавшись на посту начальника Аналитического центра, я получил доступ ко многим документам, посвящённым революционной деятельности в Российской империи и за рубежом. Чем больше я их читал, тем больше понимал, что основой будущей смуты в России стали теоретические изыскания «лучших представителей интеллигенции», которые просто хотели власти и для этого действительно могли пролить реки крови. Поэтому с этим надо было что-то делать.

В том прошлом-будущем как-то смотрел передачу про теорию управления, предназначенную для управления сложными структурами, пусть и с низкой эффективностью, но с минимальной затратой ресурсов. Она называлась теория управляемого конфликта или управляемого хаоса. Точно не помню, но основным смыслом данной теории было то, что для того, чтобы возбудить конфликт, создать хаос, нужны на порядки меньшие ресурсы по сравнению с тем, чтобы создать организованность, систему и порядок.

Бороться с управляемым хаосом очень сложно. Предлагается, как правило, два пути. Первый – это предоставление инициатору возможности возбуждения ограниченного конфликта без перерастания его в хаос и последующее, грубо говоря, «выжигание» его ресурсов в рамках этого конфликта. После чего конфликт затихает, и появляется возможность вернуть ситуацию к организованной фазе.

Это можно сравнить с революцией 1905–1907 годов, когда были «выжжены» основные силы революционеров, и на десять лет всё успокоилось. Даже Ленин не верил в возможности революции в России в 1917 году.

Второй путь требует ещё меньше затрат и ресурсов – это уничтожение одной из сторон конфликта. В нашем случае тех, кто организует хаос и конфликт, а именно теоретиков и руководителей революционной борьбы, которая предусматривает для достижения целей и террор, и вооруженные восстания, и убийства матерей с детьми.

Предполагая, что когда-то придётся выбрать этот путь, я и организовал Аналитический центр как эффективную структуру, способную противодействовать революционному террору. И боевой отряд специального назначения, разведка и контрразведка были отнюдь не основными средствами достижения победы в этой борьбе.

Это только в криминальных или шпионских боевиках ловкие воры или хитроумные вражеские агенты от начала и до конца ловятся такими же ловкими и обладающими волчьей интуицией полицейскими и контрразведчиками. В жизни все гораздо банальнее. Большую часть преступников, вражеских агентов и террористов на самом деле ловит обычный клерк.

Государственная машина способна формализовать и пропускать через себя чудовищные потоки информации, являясь пусть и сильно усложненным аналогом банальной паутины. К сожалению, этих государственных пауков в Российской империи было слишком много, и задачей Аналитического центра стало развешать на этих паутинах сигналы-колокольчики.

Как прочитал у одного из писателей в своём времени, когда злобная и хитрая «муха», выполняя свои тщательно разработанные революционно-террористические планы, именно вследствие этого цепляет один из «колокольчиков», вся система приходит в неторопливое, формально-стандартное, но неуклонное движение.

К месту «звоночка» устремляется дополнительное внимание. Другие «колокольчики» получают некую корректировку уровня и направленности своей настороженности. И вот приходит еще один «звоночек», затем еще и еще, и лишь вслед за этим в действие включаются те самые наиболее талантливые и обладающие волчьей интуицией полицейские и контрразведчики, а также бойцы Аналитического центра. Уже вооруженные знанием о том, кого они ищут, о его вкусах, предрасположенностях, вероятном направлении действий, короче, обо всем том, чем их снабдили совсем не талантливые и вовсе даже скучно-формальные «колокольчики». И ам! «Муха» съедена.

Вот два месяца назад я и развесил «колокольчики» на членах ЦК РСДРП и наиболее близких к ним людях. Долг, как говорится, платежом красен.

На эту операцию я беру с собой своих старых и проверенных бойцов – Бурова, Зарянского и Горелова, которые согласились проредить руководство социал-демократов. Плюс они порекомендовали ещё двоих специалистов, у которых свои счёты с революционерами. У одного погиб старший брат, у второго – невеста от рук бомбистов. Они не были целью теракта, а просто оказались не в том месте и в не то время. Примерный план действий я уже составил, осталось получить у русского императора разрешение на спецоперацию и её обеспечение.

Потянувшись, выполнил несколько упражнений сидя, после чего поднялся из-за стола и задул свечи. Опять засиделся допоздна. Супруга уже два раза приходила, напоминая об ужине, опять пистон от неё получу за то, что нарушаю требования врачей. С этим у неё строго! Хотя я как-то всё равно нарушаю все эти инструкции.

А вот Аркадий Семёнович попал под более жесткий прессинг своей жены. У него весь день расписан по минутам и секундам. Приём лекарств, пищи, лечебные процедуры. Их квартира в столице превратилась в настоящий лазарет. Нина Викторовна даже на время двух сестёр милосердия наняла и в квартире поселила. Да минует меня чаша сия. Правда, надо отметить, тесть на поправку идёт в последнее время быстро. С этими мыслями дошёл из кабинета до комнат, где мы жили в Приоратском замке.

* * *

Владимир Ильич Ульянов сидел за столом в небольшом пабе Ист-энда – рабочего округа в районе доков Лондона. Сюда он приходил уже вторую неделю, пытаясь донести до работников доков, которые здесь отдыхали, необходимость революционной борьбы пролетариата за свои права, а не за поддержку националистического движения в Ирландии.

После того как закупленное оружие каким-то образом ушло к ирландцам, полковник Акаси резко перекрыл финансирование РСДРП, а британские друзья попросили либо покинуть остров, либо поучаствовать в перенацеливании лондонских рабочих, которые начали устраивать стачки в доках, на промышленных предприятиях столицы в поддержку восставших в Ирландии, на международную революцию в отдалённом будущем.

Владимир Ильич глотнул эля и сморщился. Да, это тебе не паб в викторианском стиле «Princess Louse», расположенный в районе Холборн, и тем более не любимая пивная «Хофбройхаус», основанная ещё в шестнадцатом веке в центре Баварии в городе Мюнхене. Ах, какое там баварское светлое, которое подают в литровых кружках под названием «масс», а на закуску – белые баварские сосиски из телятины.

Вождь большевиков сделал глоток и раздражённо помотал головой. Ещё пару дней – и надо будет перебираться в Женеву. Туда уехал японец, и там сейчас Аксельрод. Соответственно, и деньги, которых неожиданно не стало, тоже можно найти там. Либо у Акаси, либо Павел Борисович со своих доходов за кефир немного поделится.

Хотя теперь, наверное, Аксельрод вряд ли даст денег. После провалившегося покушения на семью Аленина, на которое Старик согласился скрепя сердце, но очень уж были нужны деньги и оружие, всё идёт кувырком.

Ульянова не оставляло чувство, что он под постоянным присмотром. Да и переданные слова этого главного пса самодержавия о том, что если тронут его семью, то он вырежет всех виновных до седьмого колена, заставляли нервничать. А здесь ещё Аксельрод и Мартов не поддержали его в вопросе необходимости вооруженного восстания, пока идёт русско-японская война. И отвернули носы, когда он взял деньги у Акаси. Слюнтяи! Для победы мирового пролетариата можно хоть с чёртом заключить договор. Кто же заставит выполнить все его условия?! Главное – революция!

В это время за соседним столом начался разговор на повышенных тонах, и Владимир Ильич с раздражением посмотрел туда.

«Да уж! Мировой пролетариат. Вот он сидит за соседним столом в виде четырех пьяных, грязных и благоухающих представителей. Безграмотные докеры рассуждают, что надо делать королю Георгу V с Ирландией. О-о-о! Они даже знают такие слова, как государство-доминион?! О, это уже вряд ли безграмотный докер. А вот и ответ на это предложение, чисто пролетарский – удар в ухо. Пора уходить, сейчас тут будет хорошая драка», – с этими мыслями Ульянов быстро поднялся из-за стола и попытался вежливо уйти, но не успел.

Соседний стол оказался перевёрнутым, вскочившие на ноги трое мужчин насели на четвертого, тот отскочил назад, натолкнулся на Старика и вместе с ним свалился на пол. Подскочившие трое оппонентов пустили в ход ноги, но упавший докер лихо перекатился через внезапное препятствие, ужом пролез под соседним столом, вскочил на ноги и ринулся на выход, преследователи под улюлюкание и крики посетителей, салютовавших поднятыми вверх кружками, бросились за ним. Мгновение, и все четверо выбежали из паба.

Ульянов продолжал лежать на полу. Когда к нему подошёл бармен, то увидел остекленевший взгляд, а на виске наливалась кровью большая ссадина. Через пару дней в нескольких небольших газетах Лондона вышла краткая заметка о том, что один из членов Центрального Комитета Российской социал-демократической рабочей партии был случайно убит во время драки лондонских докеров в одном из пабов Ист-энда. Убийца не найден.

* * *

Итак, Аксельрод Павел Борисович, или Борух Пинхус сын Иоселева, наряду с Плехановым является одним из первых российских теоретиков марксизма, член ЦК РСДРП, член редколлегии «Искры» и журнала «Заря». Недавно несколько разошёлся с Ульяновым-Бланком-Лениным, обвинив того в проявлении «мелкобуржуазного радикализма», использующего для своих целей борьбу рабочего класса.

Материальные проблемы Павел Борисович решил, заведя в середине 1880-х годов собственную небольшую фирму по производству кефира. Сейчас у его фирмы «Аксельрод-кефир» три отделения – в Цюрихе, Женеве и Базеле. Имеется стабильный доход, позволяющий Аксельроду и его семье не только обеспечить собственную жизнь, но и оказывать материальную поддержку другим революционерам.

Два дня назад прибыл в Женеву проверить один из своих филиалов. Остановился в небольшой квартире, которую снимает для семьи. Жена с детьми сейчас в санатории. Это хорошо. В квартире имеется шикарная ванная с подаваемой горячей водой. Наш специалист по замкам Буров этот факт уже проверил.

Рассмотрим для господина Аксельрода вариант – потерял сознание и утонул в ванной. Благо завтра суббота. И как удалось узнать у обслуги дома, в этот день большинство жильцов заказывает горячую воду для принятия ванны.

Кстати, не такой уж и редкий случай для смерти. Один из моих одноклассников в том мире был следователем прокуратуры, и когда как-то зашёл разговор о том, можно ли утонуть в ванной, ведь тело рефлексорно не должно допустить такого, привёл несколько примеров из своей практики.

Большая часть касалась, конечно, тех, кто решился принять ванну, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения. Но было и несколько случаев, когда горячая вода настолько расширяла кровеносные сосуды и сосуды головного мозга, что человек от перегрева организма и теплового удара терял сознание и потом захлёбывался.

Начнем с подсчета времени, которое потребуется нам на операцию, то есть незаметно прийти, обезвредить, утопить и незаметно уйти, не оставив следов.

Прикинем. Зайти в подъезд с чёрного хода, подняться по лестнице на второй этаж, осмотреться, прислушаться и тихо вскрыть замок, уже смазанный. Минута, максимум полторы. Тихо открыть дверь, войти, установить по слуху местоположение хозяина – плюсуй еще минуту. Привлечь внимание жертвы каким-нибудь звуком и, встретив в полумраке прихожей, вырубить ударом по сонной артерии. Еще полминуты. Пройти в ванную и включить воду. Пока она набирается, раздеть оглушенную жертву, аккуратно развесить одежду, найти и разложить чистое белье, полотенце, окунуть мочалку и другие рыльно-мыльные принадлежности. Всё должно выглядеть натурально!

Здесь можно особо не спешить, так как менее чем за десять минут ванна не наполнится. Опустить тело в воду, притопить, убедиться в смерти жертвы. Пусть ещё пара минут. Проверить квартиру на предмет случайных следов, выйти, спуститься на улицу. Итого как минимум пятнадцать минут, максимум – двадцать. Не забыть про страховку исполнителей. Форму полицейскую приобрести?!

* * *

Комиссар лондонской столичной полиции однорукий полковник сэр Эдуард Бредфорд, потерявший конечность в Индии в пасти тигрицы, перебирал документы, представленные его заместителем сэром Эдуардом Хенри, который отвечал за Департамент уголовных расследований.

Полковник был большим любителем рассказов Конан Дойла о Шерлоке Холмсе, и его заинтересовала череда вроде бы естественных смертей руководителей Российской социал-демократической рабочей партии. Дав неделю назад команду своему заместителю сделать выписки по этим делам и, наконец, получив их, Бредфорд попросил, чтобы его не беспокоили, и погрузился в изучение материалов.

Его не оставляла мысль, что все смерти революционеров-эмигрантов из России произошли в результате умышленных действий русских жандармов или их охранки, и сэр Эдуард по методу Шерлока Холмса решил найти этому подтверждение.

Итак, 20 ноября 1903 года в небольшом пабе Ист-энда, как следует из документов, произошел несчастный случай со смертельным исходом с Владимиром Ильичом Ульяновым – членом ЦК РСДРП, членом редколлегии «Искры», лидером большевиков.

«Язык сломаешь на этой аббревиатуре», – раздражённо подумал полковник.

Для организации восстаний на территории Российской империи Ульянов получил большие деньги от японского дипломата – полковника Акаси. Негласно получал финансирование и от нашего правительства на организацию террора в России.

«Хм, интересно, – полковник поднёс своё пенсне ближе к листку бумаги и заскользил им по строчкам, внимательно читая. – По договорённости с полковником Акаси боевая группа РСДРП организовала нападение на мызу под Санкт-Петербургом, где проживала семья начальника Аналитического центра флигель-адъютанта Аленина-Зейского – друга и советника императора Николая II. Во время нападения тяжело ранен тесть Аленина-Зейского – член Военного совета Военного министерства Российской империи генерал от инфантерии Беневский».

Полковник хмыкнул и задумался. Повод есть, да ещё какой. Тем более про этот Аналитический центр и его начальника разные слухи ходят. Есть предположение, что именно он и его люди стояли за взрывом Главного храма масонской ложи и расстрелом похоронной процессии королевы Виктории.

А сэр Эдуард Хэнри говорил, что будто бы этот Аленин-Зейский довёл до революционеров, которые совершили на него несколько покушений, что если они тронут его семью, то он их всех уничтожит без суда и следствия. Так что подозреваемый номер один у нас есть. Правда, по поступившим данным, он сейчас находится в Гатчине вместе со своим царём, проходя курс лечения после очередного ранения. Но люди-то у него есть.

Бредфорд взял в руку следующий лист, ознакомившись с которым, вновь задумался. Судя по описанию места происшествия и показанию свидетелей, действительно, произошёл несчастный случай. За соседним столом началась драка, в которой трое докеров попытались избить одного своего собутыльника. Тот, наскочив спиной на вставшего из-за своего стола Ульянова, уронил его, и, падая, лидер большевиков ударился виском об угол стола.

Судебный медик дал заключение, что кулаком или ногой в ботинке удар такой силы нанести нельзя. Полковник улыбнулся. Этот медик не видел, как дерутся индийские бойцы мукки-бази, те голой рукой булыжники и кокосовые орехи разбивают. А бойцы маллявеша в ритуальном единоборстве вооружены ваджрами – бронзовыми или железными кастетами причудливой формы. А у отбросов лондонского дна есть привычка перед дракой на носки ботинок и сапог также надевать что-то типа кастетов.

Так что, если это было предумышленное убийство и вся эта драка была инициирована только для того, чтобы добраться до Ульянова на расстояние удара с имитацией несчастного случая, то такие специалисты смертельный удар нанести смогли бы. Тем более что после этого происшествия четвёрка докеров пропала, а до этого их несколько раз видели в том пабе. И, как понимал Бредфорд, вряд ли их теперь кто найдёт, если только в России.

Полковник тяжело вздохнул и взял следующий лист. 24 ноября 1903 года в гостиничном номере на Чаринг-Кросс-роуд обнаружен труп Ленгника Фридриха Вильгельмовича – ещё одного члена Центрального комитета русских социал-демократов. Судебное заключение – задохнулся от светильного газа.

При осмотре места происшествия и опросе свидетелей установлено, что Ленгник заказал ужин в номер. Коридорный, который принёс заказ, был последним, кто видел Фридриха Вильгельмовича живым. Тревогу подняли обитатели соседнего номера, почувствовав ночью сильный запах газа. Ленгник на стук в дверь не отозвался. Коридорный выломал дверь, распахнул окна, чтобы проветрить номер, и перекрыл осветительный рожок, который не горел.

Прибывшие полицейские чины обнаружили в номере стол с законченным ужином и труп Ленгника, который сидел в кресле под осветительным рожком, а рядом на столике стояла почти пустая бутылка шотландского виски, пепельница с несколькими окурками сигар, и по полу были разбросаны газеты. Осмотр рожка показал, что его проход был забит нафталином, что и привело к тому, что он потух, но газ продолжал идти. Для равномерного и полного сгорания было необходимо открывать газ в рожке на полную мощь.

При осмотре тела каких-либо повреждений не обнаружено. При вскрытии в желудке было найдено больше пинты виски и остатки ужина. Как результат, вывод: поел, хорошо выпил, читая, заснул в кресле, в этот момент рожок из-за неправильной эксплуатации потух, и клиент гостиницы отравился газом.

«Если это убийство, то выполнено просто идеально. Таких смертей по Лондону каждый год не один десяток. Если бы соседи не проснулись вовремя, то и пожар мог вспыхнуть. Интересно, этот Ленгник сам выпил столько виски или ему помогли?! Думаю, что помогли, потом пережали сонную артерию, тот потерял сознание, дальше, можно сказать, впал в алкогольную кому, надышался газом и умер. Только доказательств этому никаких», – полковник положил бумагу на стол, потом снял пенсне и также отправил его на стол.

Посидев в задумчивости несколько минут, Бредфорд водрузил на нос пенсне и взял следующий лист.

Двадцать восьмого ноября 1903 года «мокрые Бобби» выловили в Темзе труп неизвестного молодого человека, в котором позже был опознан один из лучших ораторов РСДРП Троцкий Лев Давыдович. Вскрытие показало, что Троцкий утонул. Прижизненных телесных повреждений не обнаружено. Каким образом попал в реку – не установлено.

По опросу знакомых молодого человека, в основном членов этой русской рабочей партии, был энергичным, просто горящим своим революционном делом человеком, поэтому о самоубийстве не могло быть и речи. Правда, никто не смог сказать, умел или не умел погибший плавать.

Следующий листок. 5 декабря 1903 года во время воскресных гуляний на скамейке в Гайд-парке у каруселей без видимых следов насильственной смерти найден Мартов Юлий Осипович – также член Центрального комитета русских социал-демократов. Вскрытие показало паралич сердца и отёк левого легкого, а также кучу проблем со здоровьем у этого тридцатилетнего мужчины.

Полковник, прочитав документ, усмехнулся. Во время долгой службы в Индии он многое узнал о ядах. Были там и такие, которые вызывали и паралич сердца, и отёк легких. И их количества надо было совсем немного, достаточно уколоть смазанной в яде иглой.

«Итак, с 20 ноября по 5 декабря 1903 года в Лондоне, можно со стопроцентной вероятностью утверждать, убиты четыре лидера русских социал-демократов, хотя ни улик, ни следов, ни доказательств этому нет. Всё выглядит как несчастные случаи. Если бы сроки между смертями были больше, а умершие не принадлежали к руководству одной партии, то версия несчастного случая осталась бы, но теперь это смотрится по-другому – умышленные убийства, замаскированные под несчастные случаи. А в подтверждение этому – последние сведения из Швейцарии. Спасибо сэру Эдуарду», – с этими мыслями Бредфорд взял следующий лист.

Двенадцатого декабря 1903 года в Базеле в своём домашнем рабочем кабинете родными был обнаружен мёртвым Плеханов Георгий Валентинович – член ЦК РСДРП. В сентябре этого года в статье «Врозь идти, вместе бить», опубликованной в «Искре», призывал к вооружённому восстанию в России, к тщательной подготовке этого восстания, особое внимание при этом обращал на необходимость агитации в армии.

Полковник хмыкнул и продолжил чтение документа. При осмотре места происшествия швейцарской полицией было установлено, что смерть наступила в результате несчастного случая. Господин Плеханов с помощью книжной стремянки доставал книгу с верхней полки своей библиотеки. Ножка стремянки из-за частого и длительного использования подломилась, Георгий Валентинович упал спиной назад и, ударившись о край письменного стола, сломал основание черепа. Смерть наступила мгновенно.

Закончив чтение, полковник положил лист на стол, непроизвольно потёр сзади шею, вновь хмыкнул и взял следующий лист.

Девятнадцатого декабря в Женеве в съёмной квартире приходящей прислугой в ванной был обнаружен труп Аксельрода Павла Борисовича, последнего из членов Центрального комитета русских социал-демократов.

Следов насильственной смерти на теле покойного швейцарской полицией не обнаружено. Из квартиры ничего не пропало, все вещи находились в положенных местах и в полном порядке. После опроса свидетелей и родных, а также медицинского заключения после вскрытия был вынесен вердикт, что погибший во время принятия горячей ванны употребил около ста миллилитров коньяка, в результате чего возникло напряжение пульса, давления крови на стенки сосудов, и Аксельрод потерял сознание, а дальше захлебнулся.

«Шесть человек меньше чем за месяц, и никаких следов. Здесь и сам Шерлок Холмс ничего бы не сделал. Очень не хотелось бы, чтобы эти специалисты занялись англичанами, – Бредфорд с раздражением и в то же время с восхищением помотал головой. – Так, что там ещё осталось?!»

Красин Леонид Борисович. Руководитель боевой организации РСДРП исчез в Женеве из своего номера в гостинице 14 декабря 1903 года и до настоящего времени не обнаружен. Заявление в полицию 18 декабря написал как раз Аксельрод.

«Седьмой…» – усмехнулся полковник.

Глава 15. Социология революции

– Здравствуйте, Леонид Борисович! Не скажу, что рад вас видеть, но вот возникла необходимость переговорить с вами, – произнёс я, глядя на господина-товарища Красина, который после II съезда РСДРП по настоянию Ульянова возглавил боевую группу Центрального комитета социал-демократов.

Он являлся организатором и координатором от ЦК РСДРП закупки оружия для Революционной партии социалистов-федералистов Грузии, которую осуществлял Георгий Дезаконишвили, и для Финской партии активного сопротивления под руководством Конни Циллиакус. А также конкретно от него Камо получил задание по организации нападения на мою мызу.

– Вы?! – вытаращился на меня Красин, когда с него после моих слов сняли повязку с глаз.

– Я смотрю, вы удивлены, Леонид Борисович?! Почему?! Вы же знаете о моём предупреждении для членов всех революционных партий, что если тронут мою семью, то я уничтожу всех виновных, – я посмотрел в глаза человеку, имя которого в моём прошлом мире носили ледоколы, пароходы, заводы, улицы, и увидел в них зарождающийся страх. – А я привык исполнять свои обещания. Ульянов, Ленгник, Троцкий, Мартов, Плеханов уже мертвы. Вы пока пропали без вести. А с товарищем Аксельродом в ближайшие дни тоже произойдёт несчастный случай.

– Что значит пока? И вообще, по какому праву вы меня похитили?! Это произвол! – вскинулся Красин, привязанный к стулу.

– Всё зависит от того, к какому, как говорил один товарищ, консенсусу мы придём… – Я продолжал взглядом давить на собеседника, не обращая внимания на его возмущения.

Подняв взгляд выше, я подал знак Бурову, который стоял за спиной пленника. Тут же последовал удар в район печени Красина, от которого тот согнулся, а потом его вырвало желчью.

– Леонид Борисович, вы не понимаете своего положения. В принципе, вы покойник и живы только из-за того, что мне надо получить от вас определённую информацию…

– Я ничего не скажу тебе, пёс, – отплевываясь, прохрипел Красин, перебивая меня.

– Ну что же вы так некультурно, Леонид Борисович. Интеллигентный человек, инженер, причём очень хороший инженер. Руководитель строительства электростанции «Электросила» в Баку. Теперь ведущий специалист фирмы «Сименс», находитесь в Швейцарии в рабочей командировке, заодно решая и свои партийные дела, – я усмехнулся. – Разве кто может догадаться, что строящий столь стремительную карьеру инженер Красин на электростанции не только нашел работу для всего бакинского комитета социал-демократической партии, но и умудрился разместить там тайную типографию, прозванную «Нина». А теперь вот этот входящий в высший свет Баку и здоровающийся за руку с его превосходительствами и миллионщиками человек предал родину, связавшись с японской разведкой, – я сделал драматическую паузу.

Глаза у пленника с каждым моим словом всё больше и больше выражали удивление и изумление.

– Вы и про «Нину» знаете? – прохрипел Красин, пытаясь отдышаться.

– Леонид Борисович, ваша деятельность по объединению отдельных социал-демократических групп в Баку в единую организацию, по созданию подпольной типографии, закупке оружия для восстания в Финляндском княжестве и в Грузии… – я сделал небольшую паузу. – Организация боевых групп в Баку для провокаций во время всебакинской стачки, которую также планируете перевести в восстание, встречи с полковником Акаси, на которых вы пытаетесь убедить его вновь выделить деньги на оружие, всегда были под нашим плотным присмотром.

– Так что же вы хотите знать? – удивлённо спросил руководитель боевой группы РСДРП. – Вы и так всё знаете, судя по всему. Теперь понятно, каким образом наше оружие оказалось у ирландцев и кто организовал это восстание.

– Это хорошо, что вы догадались о роли моего центра в организации занозы в заднице Британской империи. Извините, за плохой французский, – я вновь зло усмехнулся, глядя на человека, который передал приказ на уничтожение моей семьи. – А нужно мне от вас, Леонид Борисович, немного: куда делся Акаси и где можно найти Дезаконишвили и Циллиакуса? Пропали, паразиты. Видимо, вслед за членами ЦК РСДРП не хотят отправляться на тот свет. Не можем их найти. Может, поможете?!

Красин наконец-то пришёл в себя от удара и гордо выпрямился на стуле.

– Вы считаете, что беззаконно уничтожая партийное руководство, сможете остановить революционное движение? Сможете остановить революцию в России?

– Ну, что вы, Леонид Борисович. Если в Российской империи всё оставить так, как есть сейчас, то революция обязательно случится. И если бы вы не тронули мою семью, так бы и продолжали её приближать и мечтать о всемирной революции и мировой диктатуре пролетариата. Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Так, кажется?

– Вы находите это смешным, хотя только что сказали, что революция неизбежна?!

– Понимаете, Леонид Борисович, я внимательно изучил историю и социологию революций и народных восстаний, начиная с четырнадцатого века, и определил две основные причины для революций… – Я сделал паузу, подумав про себя, что только здесь и недавно согласился с теорией о социологии революции, ещё не созданной или написанной Питиримом Сорокиным.

Всё-таки обучали меня в том мире на основе марксизма-ленинизма.

– И какие причины? – заинтересованно спросил Красин, прерывая моё молчание.

– Первая: ущемление базовых инстинктов у большинства населения страны. Вторая: дезорганизация власти и социального контроля.

– И какие же базовые инстинкты у людей? Мы что, животные? – усмехнулся Красин.

– Я бы сказал, что человек – это зверь, покрытый тонким лаком цивилизации и на время подавивший в себе основные инстинкты, главный из которых – пищеварительный инстинкт. Человек, чтобы жить, должен есть, желательно три раза в день и разнообразную пищу. Голод ущемляет этот базовый инстинкт и приводит к волнениям, восстаниям, революциям, обращая людей в зверей. Голод предшествовал всем революциям, особенно голод на фоне аристократического обжорства на пирах… – Я замолчал, собираясь с мыслями. – Вспомните голод 1891–1892 годов, безумные бунты крестьян во многих губерниях, на подавление которых бросали войска. Да зачем далеко ходить. Возьмите, как их называют в газетах, полтавско-харьковские аграрные беспорядки в марте – апреле прошлого года, когда, можно сказать, озверевшие крестьяне бездумно разгромили и сожгли больше ста помещичьих экономий, чтобы удовлетворить свой пищеварительный инстинкт.

– Интересная трактовка голодных бунтов. И как же с этим инстинктом бороться? – перебил меня пленник.

– Леонид Борисович, давайте не будем пускаться в полемику. Если вам не интересны мои взгляды на революцию, то вернёмся к моему вопросу, – начал я недовольно, но вновь был перебит Красиным.

– Умолкаю, слушаю внимательно, тем более это продлевает мне жизнь.

– Вы правы, продлевает, и поверьте, я вам свои взгляды на эту тему излагаю не для того, чтобы продлить вам жизнь или просто поговорить. Это касается проблемы, что вы пока пропали без вести, Леонид Борисович, – я замолчал и посмотрел в глаза собеседника, давая ему время убедиться в важности нашего разговора.

На лбу Красина выступили капли пота, но взгляда он не отвёл.

– Я слушаю вас, Тимофей Васильевич.

– Итак, продолжу. Любой человек, как и любой зверь, является собственником, за что он готов биться. Массовое обнищание населения в Российской империи, вызванное отменой крепостного права и зарождением капитализма, привело к тому, что огромное количество крестьян, лишившись земельных наделов, вынуждены были пополнить ряды пролетариата, при этом самой низкооплачиваемой его части. Именно такому пролетариату, как писали Маркс и Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии», нечего терять кроме своих цепей, и они готовы поддержать революцию. Если вспомнить из истории революционных армий в разных странах, то они чаще всего состояли из беднейших слоёв населения, которым нечего было терять, но которые надеялись приобрести всё.

Было видно, что Красин хочет что-то сказать, но благоразумно промолчал, я же продолжил:

– Следующий инстинкт – это инстинкт самосохранения. Во время разорительных, длительных и чаще всего неудачных войн правительство вынуждено прибегать к государственному терроризму, то есть практике, направленной против своих граждан. К этому относится гласное и негласное наблюдение за гражданами, разгон собраний, стачек, демонстраций, контроль за средствами массовой информации, ложные и массовые аресты, фальсифицированные обвинения, показательные суды. Именно тогда этот инстинкт срабатывает, и мы получаем беснующиеся толпы сумасшедших солдат с оружием в руках, которые не хотят больше воевать и погибать. Они бросают фронт и с яростью набрасываются на своё правительство. Примеры таких революций: Жакерия во Франции и восстание Уота Тайлера в Англии после Столетней войны, Первая Смута в России после Ливонской войны, Парижская коммуна после франко-прусской войны. – Я посмотрел на Красина. – Хотите что-то сказать?

– Лучше помолчу, хотя ваши слова о государственном терроризме просто великолепны, как и ваши действия против руководства ЦК РСДРП, – не удержался от шпильки Красин, в смелости ему было не отказать.

– Что поделать, вынужденная мера. Лучше удалить небольшой гнойник, чем дать ему возможность заразить весь организм. Зачем нам удар в спину от национальных восстаний в Финляндии и на Кавказе, да ещё по заказу и на деньги японцев. Лучше использовать эти средства, чтобы национально-освободительное восстание случилось у лучшего друга Японии – Великобритании. Ну да ладно, не буду отвлекаться… – Я демонстративно вынул часы, откинув крышку, посмотрел на стрелки, после чего вернул часы обратно.

Красин постарался поймать мой взгляд, а я увидел, как на его лбу вновь выступил пот.

– Следующий инстинкт – это половой и его ущемление на фоне распутства привилегированных классов. Вспомните призыв Парижской коммуны: «Рабочие, если вы не желаете, чтобы ваши дочери стали предметом наслаждения богачей… восстаньте!» Потом идёт цензура и запрет на миграцию как подавление импульса свободы и, наконец, сословные ограничения как подавление инстинкта самовыражения. Эти ограничения мешают людям из низов занять статус, соответствующий их талантам и труду. По моему мнению, именно подавление и ущемление этих основных человеческих инстинктов и является подлинной причиной революции… – Я сделал паузу и следующую фразу выделил интонацией: – И самыми революционными будут те сословия и социальные группы, у которых ущемляется самое большое количество базовых инстинктов. В нашей стране – это крестьянство и пролетариат.

Красин смотрел на меня удивлёнными глазами, я же продолжил:

– Вторая причина революции – это, как я уже говорил, дезорганизация власти и социального контроля, что подразумевает под собой неспособность правительства подавить смуту, устранив условия, вызывающие недовольство населения. Это когда власть не имеет возможности расколоть массу на части и натравить людей друг на друга по принципу «разделяй и властвуй», направить выход энергии масс в другое, нереволюционное русло по принципу «открыть клапан, чтобы котёл не взорвался». Предреволюционная ситуация всегда характеризуется бессилием властей и вырождением правящих привилегированных классов. Ещё летописец Ипувер ориентировочно в 1785 году до нашей эры писал о слабости власти фараона накануне народного восстания: «В стране нет рулевого. Где же он? Может, он уснул? Правитель утратил силу и более не поддержка нам». История «терпит» жестокие и хищнические правительства до тех пор, пока они умеют управлять государством, но она выносит суровый приговор бессильным и паразитическим правительствам с выродившейся элитой.

– Извините, Тимофей Васильевич, что перебиваю вас, но вы не боитесь говорить такие слова при подчинённых? Признаться, такого я от вас не ожидал. – Пленник смотрел на меня задумчиво и с каким-то затаённым интересом.

– Леонид Борисович, эту теорию мы неоднократно обсуждали с императором и его ближним кругом. Многие реформы, которые сейчас проходят в империи, вызваны тем, что необходима система противодействия сложившейся и развивающейся критической ситуации, чтобы наша великая страна не развалилась на кусочки под воздействием внешних и внутренних вражеских сил.

– Вы считаете наши действия вражескими?

– А какими они могут быть, когда во время войны вы на деньги врага готовите вооружённые восстания в собственной стране, подводя под эту идеологическую платформу борьбу за права рабочего класса. Хотя другого от вас трудно ожидать. – Немного помолчав, я продолжил: – Я разделил ход революции на три стадии: восходящий период, военный период и нисходящий период. Так вот, на первой стадии основной задачей революции является разрушение старой системы. И это, как правило, осуществляют люди с доминирующими разрушительными, а не созидательными импульсами. Они люди «одной идеи», экстремисты, неуравновешенные маньяки и фанатики с раздутым и неудовлетворенным самолюбием, полные эмоций ненависти и злобы ко всему окружающему миру. Они готовы разрушить весь мир ради своей идеи или теории. Вот чем и были опасны Ульянов, Плеханов, Мартов, Троцкий со своей мировой революцией.

– А меня к какому типу людей вы относите? – с какой-то затаённой насмешкой задал вопрос пленник.

– Вы, господин-товарищ Красин, на мой взгляд, циничный и талантливейший специалист своего дела. Именно такие люди выходят наверх на третьем, нисходящем этапе революции, когда наступает разочарование в революционных идеалах, усталость масс и их потребность в прекращении разрушений, террора внутри страны и «революционных войн» за ее пределами. Они приходят на смену военно-революционным вождям цезарско-бонапартийского типа. Поднявшись во время революции на верхи, они остаются там навсегда, искусно меняя свои взгляды, ловко маневрируя и обнаруживая талант в выполнении ряда функций, необходимых любой власти. Вспомните Талейрана, Тальена, Барраса, Фуше, Сийеса, Камбасереса и сотни других «перевертышей» во Французской революции… – Сглотнув вязкую слюну из-за столь длительного монолога, я продолжил: – Но главное, что бы я хотел подчеркнуть – вы талантливый управленец и специалист своего дела. Об этом говорят отличные характеристики с Кругобайкальской железной дороги от директора акционерного общества «Электросила» господина Классона, в восторге от вашей работы и господин Сименс. У вас прекрасные перспективы, и я не понимаю, зачем вы полезли в эту революционную борьбу? Тем более в террор?

– Вам этого не понять, – с какой-то тоской сказал Красин. – Только террором, только вооружённым восстанием можно достучаться до правящего класса, заставив его пойти на уступки пролетариату.

– Вы забыли добавить крестьянство, Леонид Борисович. Его экономическое положение в своём большинстве ещё хуже.

– Это вы не видели, как живут рабочие и их семьи в Баку. Жилища-казармы без всяких удобств, двенадцатичасовой рабочий день с нищенской зарплатой за него в шестьдесят копеек. Этого от силы хватает на пропитание самого рабочего, но совершенно не хватает, чтобы содержать семью. Все окрестности нефтепромыслов загрязнены нефтью и продуктами её распада, в том числе вода в колодцах. Рабочие вынуждены собирать дождевую воду для питья и приготовления пищи, а женщины тряпками собирают нефть вблизи месторождений, чтобы использовать её для отопления жилья. Это нормально?! Почему правительство не прекратит это?! Как, если не через революцию, это изменить?! – повысил голос Красин.

– Леонид Борисович, а мне известно, что в товариществе братьев Нобелей рабочий день – восемь-девять часов, для семейных рабочих и холостяков построены жилые посёлки с квартирами. В этих поселениях бесплатные школы, детсады, больница. Открыты вечерние курсы для рабочих-нефтяников, существует «Общество нравственного, умственного и физического развития молодых людей». Про благоустроенный городок «Вилла Петролеа» для служащих компании и его шикарный парк я вообще молчу. Кстати, насколько мне известно, рабочие этого товарищества отказались участвовать в стачке, не так ли? – Задав вопрос, я посмотрел в глаза пленнику, и тот отвёл взгляд.

– Так, – нехотя произнёс он.

– А в компании Сименса, насколько мне известно, рабочий день – восемь с половиной часов, столовая для сотрудников и рабочих, введено собственное медицинское обслуживание, открыта библиотека для рабочих и даже основаны фонд выплат по нетрудоспособности и пенсионный фонд. И здесь рабочие также не хотят участвовать в стачках.

Красин лишь зло зыркнул на меня.

– А ещё скажите, почему в бакинском отделении РСДРП около трёхсот человек, а в организации Балаханских и Биби-Эйбатских рабочих братьев Шендриковых – больше четырёх тысяч?

– А вы как думаете? – «отбил мяч» Красин.

– В своё время «железный канцлер» Отто фон Бисмарк-Шенхаузен, создатель Германской империи, победитель и в войнах, и в политике, и в дипломатии, сказал: «Сила революционеров не в идеях их вождей, а в обещании удовлетворить хотя бы небольшую долю умеренных требований, своевременно не реализованных существующей властью». Братья Шендриковы правы в том, что хотят мирно договориться с владельцами нефтепромыслов по самым насущим для рабочих вопросам. К ним они относят введение шестидневной рабочей недели и восьмичасового рабочего дня, отмену штрафов и бесплатных сверхурочных работ, введение трехсменной системы работ для рабочих буровых партий, масленщиков, кочегаров, а также для тартальщиков, улучшение бытовых условий в заводских казармах, обязательное повышение зарплаты через каждые полгода для всех рабочих и так далее. В основном экономические требования, поэтому рабочие и идут за ними… – Я вновь сглотнул вязкую слюну. Заболтался. – Основной массе пролетариата абсолютно нет дела до таких политических требований, как полная свобода рабочих собраний, свобода слова и печати, свободы союзов, касс и стачек. И уже тем более до немедленного созыва Всероссийского Учредительного собрания из представителей всего населения всей России, без различия веры и национальности, с учётом всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права. Что выбирать-то хотите на учредительном собрании, Леонид Борисович?

– Хотя бы объявить Российскую империю федеративной республикой, отменив монархический строй! – Красин с вызовом посмотрел на меня.

Я невесело усмехнулся, вспомнив лихие девяностые из своего прошлого-будущего.

– Леонид Борисович, а давайте представим, вот состоялось Всероссийское Учредительное собрание, на котором все сословия путём прямого, равного и тайного голосования приняли решение о создании Российской федеративной республики. Царь и его сатрапы с таким волеизъявлением народных масс согласились, никакого сопротивления не оказали и даже безропотно отдали народу все свои богатства. Утопия, сказка, конечно, но как долго такая республика просуществует? Ответьте мне.

– Если в свои руки власть возьмёт пролетариат, то долго и построит потом в отдельно взятом государстве коммунизм.

– Хорошо хоть про мировую революцию промолчали. А я вот думаю, и года не пройдёт, как из этой федеративной республики, пользуясь свободой, выйдет Польша, за ней – Финляндия, потом Прибалтийский край образует такие независимые государства, как Латвия, Литва и Эстония. Следующим будет Кавказ со всеми его народами, дальше не захочет Россию кормить Сибирь и Малороссия. Отрезанный Дальний Восток объявит об образовании Дальневосточной республики. Про страны Азии говорить, Леонид Борисович?

Я замолчал, так как этот разговор меня начал утомлять. Нет, Красин не был моим кумиром, как Тер-Петросян в детстве. Но та информация, которая была мне доступна в прошлой жизни, говорила, что он был хорошим управленцем и специалистом своего дела. А их, к сожалению, в Российской империи очень мало. Поэтому я был готов наступить на горло собственной мести и попытаться завербовать этого человека.

– Вы так об этом уверенно говорите, будто видели такое развитие ситуации. Но ведь народы имеют право на своё самоопределение? – с каким-то сомнением произнёс Красин с вопросительной интонацией.

– Имеют, только что тогда останется от Российской империи, что останется от великого государства, которое создали наши предки?! А к этому стремятся ваши знакомые Дезаконишвили и Циллиакус, и не они одни. Националистические настроения по окраинам империи – это также критический вопрос, который надо решать в ближайшее время, иначе пар разорвёт котёл.

– Тимофей Васильевич, зачем вы мне всё это говорите? – перебил меня Красин, требовательно смотря мне в глаза.

Я споткнулся на мысли, а потом резанул правду-матку:

– Леонид Борисович, я хотел бы, чтобы вы направили свои силы не на разрушение, а на созидание. Хотите бороться за права рабочих? Пожалуйста, но законными методами. В Баку у вас для этого будет куча возможностей, только не надо провокаций, которые вы хотели осуществить.

– Какие провокации?

– Леонид Борисович, ну вы прям как маленький. Не надо стрелять из толпы демонстрантов по полиции и войскам, которых привлекли бы к разгону стачки. Те, конечно, ответят. Среди рабочих появятся жертвы, тут им в руки попадет специально заготовленное оружие, затем – баррикады, городские бои. И чем больше крови прольётся на алтарь революции, тем больше и крепче вырастет древо свободы. Так чего жалеть-то мясо?

– Тимофей Васильевич, они что, действительно так хотели сделать? – подал голос Буров, всё это время молчаливо возвышавшийся за спиной пленника. – Да этого иуду удавить надо, а не вербовать.

В голосе агента было столько гнева, что у Красина на лбу тут же выступили бусинки пота.

– Видите, Леонид Борисович, какая реакция у цепного пса самодержавия. Не нравится ему то, как вы людскими жизнями готовы распоряжаться. Ну да ладно, хватит, так сказать, бисер метать. Пора заканчивать разговор. Итак, вернёмся к вопросу: где могут находиться полковник Акаси, а также господа-товарищи Дезаконишвили и Циллиакус?

– То есть вопрос с моей вербовкой отпал? – Красин твёрдо посмотрел мне в глаза.

– А я вас не вербую. Зачем? Просто в России слишком мало людей дела, настоящих созидателей. Поэтому и хотел вас увидеть среди них.

– А если я не соглашусь, то пропаду без вести?! – задал вопрос пленник, глядя мне в глаза.

– Да. А если согласитесь, то будете под постоянным негласным контролем. Тем более материалов на вас на три повешения хватит по статье «Измена», – твёрдо ответил я, не отводя взгляда.

– Интересно поставлен вопрос выбора без выбора. Значит, предлагаете мне стать перевёртышем? – пленник грустно улыбнулся.

– Вы знакомы со Струве Петром Бернгардовичем? – с каким-то азартом задал я вопрос.

– Лично нет, но много о нём слышал. Именно он написал «Манифест Российской социал-демократической рабочей партии», можно сказать, первый документ нашей партии. И я не представляю, как он стал предателем, – зло произнёс Красин.

– Почему же предатель?! Просто человек не согласен с мнением Маркса о неизбежности социальной революции. Также не поддерживает радикальные методы революционной борьбы и склоняется к постепенному преобразованию России путём плавных реформ, чем сейчас и занимается в Гродненской губернии, где вместе с господином Столыпиным по поручению государя проводит аграрную реформу по внедрению современных аграрных орудий, искусственных удобрений, многопольных севооборотов, мелиорации на общинных и частных землях. В губернии по специальному указу позволили крестьянину выходить из общины и делаться индивидуальным и наследственным собственником земли, которую он обрабатывает. Уже подано более десяти тысяч заявок. Хоть дело и идёт со скрипом, но этот опыт будут распространять и в других губерниях. Император выделил на это денежные средства, кроме того, уполномочил Государственный крестьянский банк скупать помещичьи земли и перепродавать их крестьянам на исключительно льготных условиях. С первого января следующего года крестьянам будет предоставляться долголетний кредит, доходивший до девяноста процентов от стоимости земли при очень низком проценте – четыре с половиной процента годовых, включая погашение.

– Это жалкие полумеры. Пока вся земля не будет в собственности у крестьян, голод в России не победить, – перебил меня Красин.

– Сразу видно, что от крестьянского вопроса вы далеки, Леонид Борисович. Вам хоть известно, что на одну дворянскую десятину сейчас приходится двадцать пять крестьянских? Вам бы на эту тему с Петром Аркадьевичем Столыпиным поговорить. Им, кстати, разработана большая переселенческая программа крестьянских семей в Сибирь, которую император уже одобрил. Сразу после окончания войны, как только освободится от воинских грузов Великий Сибирский путь, она и начнётся. Выразившая желание выехать из Европейской России в Сибирь семья избавляется на десять лет от всяких налогов, получает в полную собственность участок земли в пятнадцать десятин и денежное пособие в двести рублей. Кроме того, семья будет перевозиться со всем имуществом за казённый счёт до места поселения. Император под это дело решил выделить в крестьянский фонд сорок миллионов десятин собственной земли в Сибири.

– Тимофей Васильевич, этот господин действительно так ценен, что вы перед ним целый час распинаетесь? По мне, так пускай пропадёт без вести. Нечего с ним рассусоливать. Как вы говорили, ноги в тазик с цементом, а как тот застынет, в Рону раков кормить. Даже живот резать не надо. С таким грузом точно не всплывёт, – вмешался в наш разговор Буров, изобразив самое зверское лицо.

Жаль, его Красин не увидел, но интонацию прочувствовал. Да и картинку Пётр Фёдорович нарисовал замечательную. Надо же мне было как-то рассказать о таком способе избавления от трупа.

– Интересный способ использования цемента. Впечатлён, признаться. Никогда бы до такого не додумался, – нервно произнёс Леонид Борисович.

Пленник посмотрел мне в глаза и, чеканя слова, произнёс:

– Где находятся или могут быть Дезаконишвили и Циллиакус, я не знаю, полковник Акаси два дня назад убыл в Париж. Это всё, что я могу ответить на ваш вопрос, Тимофей Васильевич.

Глава 16. Акаси

Полковник японского генерального штаба Акаси Мотодзиро стоял у окна номера «Hotela d’Iena», в котором постоянно останавливался при приезде в Париж, и смотрел на Триумфальную арку. Настроение у полковника было отвратительное, его разведмиссия постепенно терпела крах. Офицер недовольно поморщился, следя за каплями на стекле, которые, объединяясь, небольшими ручейками стекали вниз по стеклу.

Он всегда был первым, всегда был лучшим – и в начальной школе, и в военной подготовительной, затем – в Военной академии и в Военном университете, где добился выдающихся успехов. По окончании университета – служба в Генштабе, где также довольно скоро сумел зарекомендовать себя с наилучшей стороны. Благодаря этому в 1894 году был командирован на стажировку в Германию. Однако первый визит в Европу продлился всего несколько месяцев. С началом японо-китайской войны Акаси был отозван на родину и отправлен на театр боевых действий в качестве офицера гвардии.

По окончании войны вернулся на работу в Генштаб, где был замечен заместителем начальника генералом Кавауэ Сороку и направлен сначала военным наблюдателем на аннексированные США Филиппины, а в 1900 году – снова в Китай, на этот раз военным экспертом японской делегации на переговорах с Россией по итогам подавления боксерского восстания.

В январе 1901 года назначен военным атташе во Франции, а через полтора года переведён военным атташе в Санкт-Петербург. Заместитель начальника Генштаба генерал Кодама Гэнтаро в своём поздравительном письме отметил, что столь высокое назначение молодой офицер получил, так как, без преувеличения, входит в элиту японского офицерского корпуса и является одним из лучших в стране военных экспертов по внешнеполитическим вопросам.

Акаси усмехнулся, продолжая вспоминать свои начальные успехи в русской столице. Их удалось достигнуть, развивая агентурные связи, полученные в наследство от предшественника на посту военного атташе полковника Танака Гиити. Одним из таких агентов был японский стажер Петербургского университета Уэда Сэнтаро.

Уэда информировал Акаси о настроениях столичного студенчества и слухах, которые циркулировали в кругах радикально настроенной молодежи. Именно благодаря ему полковник познакомился и затем нанял в качестве учителя русского языка тридцатилетнего латышского студента Брауна. Под этим псевдонимом скрывался Янис Янсон – авторитетный деятель социал-демократического латышского движения.

Янсонс предоставил полковнику более или менее достоверные сведения о состоянии революционного движения не только в самой России, но и на национальных окраинах империи, в первую очередь в Прибалтийском крае. В настоящее время, пользуясь аккредитацией журналиста, Браун приносит ценную информацию о планах высшего российского военно-морского командования.

Благодаря ему стало известно, что русские в ближайшее время собираются направить на Тихий океан новую эскадру, состоящую из броненосцев «Бородино», «Император Александр III», «Император Александр II», «Император Николай I», броненосных крейсеров «Императрица Мария» и «Великий князь Георгий», плюс вспомогательные суда.

Эту информацию Браун получил из интервью с вице-адмиралом Бирилевым – генерал-губернатором Кронштадта, на которого было возложено снабжение и подготовка этой эскадры для перехода в Порт-Артур[21].

Акаси, как и полковник Танака, считал, что в борьбе с Российской империей необходимо использовать революционные силы, потому что был уверен, что всякий враг самодержавия автоматически есть друг и союзник Японии.

К своим первым успехам Акаси относил вербовку ротмистра Николая Ивкова – офицера штаба Главного интендантского управления Военного министерства, передававшего много секретных сведений о расположении российских войск, военных перевозках на Дальний Восток. Правда, и денег ему было заплачено немало, больше трёх годовых окладов.

Сведения от ротмистра перепроверялись ещё двумя завербованными агентами: австрийским журналистом с псевдонимом Джек, который был аккредитован в Иркутске, и женщиной-агентом по имени Хедвиг Эксштейн, кличка Ханна, работающей в Чите.

Потом на Акаси сам вышел австрийский подданный инженер Николас Балог де Галанта, который торговал в России оружием и постоянно жил в Петербурге. С его помощью удалось организовать целую сеть агентов, в основном скандинавского происхождения, проживающих на территории России. Информация от Густавсона, Гуннара, Поля и многих других шла потоком из Самары, Челябинска, Иркутска и других важнейших городов Транссиба.

Балог познакомил полковника с финским оппозиционным деятелем Йонасом Кастреном, через которого удалось выйти на офицера шведского Генштаба капитана Ивана Аминова, а через него – на других шведских генштабистов: начальника отдела по России капитана Нильса Эдлунда и лейтенанта Класа Клингенстерна. Особенно полезным для Акаси оказалось знакомство с Эдлундом, который по приказу военного министра Швеции был отправлен в Маньчжурию наблюдателем в российскую действующую армию. Это говорило о том, что и в Швеции считают, что война между Россией и Японией вот-вот начнётся.

Перед отъездом Эдлунда в Маньчжурию Акаси пригласил того на обед, во время которого изложил шведскому офицеру план создания осведомительской сети. Полковник довёл до капитана, что один из информаторов будет курировать Москву, Казань и Ярославль, второй – Санкт-Петербург, третий – Самару, а также Иркутск и Читу. Эти агенты, подчинённые резиденту из местных, должны будут отслеживать движение воинских эшелонов из Центральной России на Дальний Восток: дату и точное время их прохождения, номера перевозимых военных частей, количество военнослужащих, боеприпасов, военного снаряжения и всякое такое прочее.

С помощью Эдлунда Акаси надеялся получить данные о ходе мобилизации в России, а после начала военных действий – о числе раненых, вывозимых в Россию из Маньчжурии, их настроениях и политических предпочтениях. За содействие в добывании секретной информации и вербовке тайных осведомителей Акаси посулил Эдлунду солидное вознаграждение, куда больше, чем ротмистру Ивкову.

Капитан помогать согласился. Подобная сговорчивость шведа объяснялась тем, что в местных военных кругах на Российскую империю, которая в свое время отторгла у Швеции Финляндию, смотрели минимум как на опасного соседа, а нередко и как на потенциального противника.

Естественно, что информация о состоянии российских вооруженных сил весьма интересовала и Стокгольм. Соглашаясь помогать Японии добывать разведданные о российской армии, шведские военные надеялись и сами попутно их получать. Понятно, что подобные действия являлись прямым нарушением нейтралитета, который был официально объявлен Швецией в первые же дни русско-японской войны.

Это была очередная и яркая победа Акаси, которая была высоко отмечена в японском Генеральном штабе. Ведь для Японии такая шпионская сеть была очень выгодной. В случае провала обвинения в шпионаже могли бы быть выдвинуты против кого угодно, но только не в отношении японских офицеров. Кроме того, такая постановка дела весьма затрудняла перехват секретной корреспонденции контрразведкой противника.

В общем, получилось, что в сборе военной информации о России Акаси смог опереться на активное содействие шведского Генштаба. Вскоре началось и практическое формирование осведомительской сети по изложенной Акаси схеме.

Йонас Кастрен также познакомил Акаси с Конни Циллиакусом – создателем и руководителем Финской партии активного сопротивления. Именно Циллиакус, профинансированный полковником, организовал в Лондоне конференцию в июне этого года.

На этом собрании присутствовали все более или менее имеющие партийный вес представители эсеров, большевиков и меньшевиков, а также националистов Польской социалистической партии, Польской национальной лиги, Финской партии активного сопротивления, Латвийской социал-демократической рабочей партии, Армянской революционной федерации, Революционной партии социалистов-федералистов Грузии и делегатов Союза освобождения.

Там же через Циллиакуса было доведено, что Япония готова профинансировать вооружённые восстания на территории Российской империи в случае русско-японской войны. Откликнулись на это социал-демократы, эсеры и все националисты.

Наиболее активно эту тему поддержали руководитель Революционной партии социалистов-федералистов Грузии Георгий Габриэлевич Дезаконишвили и Конни Циллиакус, которые сразу поставили вопрос о закупке большой партии оружия и средствах его доставки в Прибалтийский край и на Кавказ. Подключился к этому делу и Центральный комитет социал-демократов. Несмотря на разногласия, большинство членов ЦК признали возможным и необходимым вооруженное восстание во время войны.

На встрече с Ульяновым и Красиным те при обсуждении вопроса о закупке оружия пожаловались на то, что очень сложно стало работать из-за внимания к их персонам не только охранки, но и сотрудников Аналитического центра, который возглавляет давно известный Акаси полковник Аленин-Зейский.

Приложенные усилия по его устранению оказались безрезультатными. Четыре покушения, но Аленин остался жив. Тогда Акаси и предложил, что если не получается устранить самого Аленина, то можно устранить членов его семьи, что заставит того начать делать ошибки, где его и можно будет подловить.

Социал-демократы поломались сначала, но, услышав про сумму, которую полковник решил выделить на эту операцию, согласились. Тогда Акаси считал, что он вновь выиграл, применив третью из «Тридцати шести стратагем» китайского военного искусства, а именно «Убить чужим ножом».

– С врагом всё ясно, а насчёт друга нет уверенности. Используй друга, чтобы убрать врага, а сам не применяй силы, – проговорил вслух Акаси.

Очень нравилась полковнику такая стратегия, когда решение какой-либо задачи происходит, не разглашая и не афишируя собственной вовлечённости. Продвижение собственных интересов происходит посредством или за счёт третьих лиц, и это обеспечивает «алиби» и сохранение доброго имени японской разведки за счёт других людей или с помощью сложившейся обстановки.

Ещё одна стратагема нравилась Акаси, которая называлась «Увести овцу лёгкой рукой».

– Даже малейшую слабость непременно нужно использовать. Даже малейшую выгоду ни в коем случае нельзя упускать. Маленькая слабость противника – это маленькое преимущество у меня, – с улыбкой на лице тихо произнёс Мотодзиро, после чего вновь погрузился в воспоминания.

С началом русско-японской войны полковник Акаси занял скромный пост военного атташе в Швеции, причём официальное японское дипломатическое представительство в этой стране было создано в момент его приезда туда. На настоящий момент он являлся высшим по рангу, хотя и неофициальным представителем японских вооруженных сил в континентальных странах Старого Света.

Его заместитель майор Нагао Цунэкити исполнял рутинные военно-дипломатические обязанности, а сам Акаси целиком сосредоточился на организации подрывных операций против России и сборе военной информации о ней. И вот тут на него как из рога изобилия посыпались неприятности.

Сначала был арестован ротмистр Ивков, а вслед за ним Балог де Галанта со всей своей сетью, включая Джека, Ханну, Густавсона, Гуннара, Поля и практически всех агентов, разбросанных по Транссибу. Если кто и остался цел, то связь с ним была потеряна.

Потом облажались боевики эсдеков. Вся боевая группа была уничтожена, а её руководитель попал в руки охранки, и ещё хуже – ангелов смерти, как называли бойцов из отряда специальных операций Аналитического центра. Слухи о них были такие, что перед глазами полковника вставала какая-то помесь самурая, синоби и ямабуси.

Полковник невольно передёрнул плечами, подумав, что про ниндзя и горных отшельников на ночь глядя лучше не вспоминать. Да и с этим полковником Алениным не всё так просто. Чем больше получал о нём информации полковник, тем больше начинал сожалеть о своём предложении ликвидировать членов его семьи.

Жена и сын Аленина остались целыми, но был тяжело ранен его тесть. Как удалось выяснить, сам начальник Аналитического центра в это время был на Дальнем Востоке и поспособствовал тому, что провалилась операция по подрыву дока во Владивостоке, а также была разгромлена японская агентурная сеть и во Владивостоке, и в Порт-Артуре.

Не удалось, используя боевые группы эсеров, заминировать броненосцы. И опять в этом были виноваты секретные сотрудники Аналитического центра. О них удалось узнать после захвата одного из них во Владивостоке и длительных пыток. Жалко, что Аленину удалось ускользнуть из ловушки, которую ему организовала японская разведка.

Удача способствовала этому человеку, когда он отправился на переговоры к новому китайскому императору с его главнокомандующим генералом Юань Шикаем. Повезло остаться в живых и на обратном пути. По последним данным, этот везучий человек сейчас проходит лечение во дворце русского императора под присмотром личных врачей Николая II.

Желая оправдаться в глазах микадо и перед руководством Генерального штаба, Акаси смог убедить своё руководство в необходимости организации восстания на территории Польши, Финляндии и Кавказа. Поражение на море и сложившаяся обстановка заставили японское военное руководство и правительство профинансировать план полковника.

На выделенные деньги Дезаконишвили приобрёл в Швейцарии двадцать пять тысяч винтовок Веттерли и свыше четырёх миллионов патронов к ним. Также удалось приобрести полторы тысячи новеньких револьверов «веблей» и сто пятьдесят тысяч патронов к ним, десять 75-миллиметровых горных орудий с полутора тысячами снарядов, три тонны динамита, две тысячи детонаторов и сто футов бикфордова шнура. И много всего по мелочи.

Для переправки оружия были куплены три парохода и две яхты. Весь этот арсенал хранился в доке Роял-Виктория столицы Великобритании, что гарантировало его полную безопасность. Непонятно каким образом, но все пароходы и яхты, загруженные оружием для русских революционеров, попали в руки ирландцев, которые восстали, захватив столицу Ирландии и ряд важных портовых городов. Японский посланник в Англии виконт Хаяси, вызвав в Лондон полковника, устроил настоящую головомойку по данному факту. Это был второй провал Акаси в его деятельности.

Буквально через несколько дней в Стольгольме до Мотодзиро любезно довели, что капитан Эдлунд арестован русской контрразведкой и ему предъявлено обвинение в шпионаже в пользу Японии. Это стало третьим провалом полковника Акаси, что заставило его с ещё большим энтузиазмом исполнять свои обязанности. Сейчас он готовил новый тайный удар по Российской империи. Целью этого удара должны были стать Транссиб, а именно тоннель № 7, или Второй каторжанский, на восемьдесят восьмом километре Кругобайкальской железной дороги и мост КВЖД через реку Сунгари рядом с Харбином.

Вывод из строя этих двух объектов, особенно тоннеля, должен был сорвать переброску российских войск в Маньчжурию и на Дальний Восток. Как сообщил виконт Хаяси, по линии МИДа удалось получить информацию о том, что Николай II одобрил план высадки русских войск на остров Хоккайдо. Именно для этого в Тихий океан вскоре отправится новая русская эскадра из броненосных кораблей и большого количества вспомогательных крейсеров и судов. А из центральной части России уже началась переброска отдельных частей на Дальний Восток.

Исходя из этой информации, как говорят русские, кровь из носу необходимо было сорвать и, желательно, надолго, данную переброску российских войск. По предложенному Акаси плану, проделать это должны были польские революционеры из Лиги народовой. С лидером этой партии Романом Домовским полковник познакомился также благодаря Конни Циллиакусу, когда те обсуждали возможность одновременного восстания на территории Польши и Финляндского княжества и договаривались о координации антиправительственных выступлений.

Своими корнями польское национально-освободительное движение уходит в последние десятилетия XVIII века, когда в результате трех разделов территории Польши между Россией, Пруссией и Австрией польское государство исчезло с политической карты Европы. После подавления крупных восстаний в Польше в 1830-е и 1860-е годы она лишилась остатков своего суверенитета.

Большая часть польских земель под названием Царства Польского оказалась интегрирована в состав Российской империи. Курс официального Петербурга на насильственную русификацию в полной мере коснулся и этой окраины империи. В ответ здесь стали появляться политические организации, нацеленные на сохранение и расширение автономии Польши с последующим полным восстановлением ее независимости.

В начале XX века крупнейшими и наиболее влиятельными из них были Лига народова и еще более радикально настроенная Польская социалистическая партия во главе с Витольдом Наркевичем-Иодко. В отличие от народовцев, руководство польских социалистов полагало, что добиться выхода Польши из состава Российской империи можно только путем вооруженного восстания.

К сожалению, восстания не получилось. Оружие ушло совсем в другую сторону, но зато осталось много польских радикалов, готовых всеми способами навредить Российской империи. И у этих радикалов были прекрасные связи по Транссибу, в городах которого проживали бывшие каторжане и ссыльные поляки после восстания 1863–1864 годов, их дети и внуки, которые относились к Российской империи как к заклятому врагу.

В этой среде с помощью Наркевичем-Иодко и Домовского были отобраны исполнители для двух громких акций. Идея подрыва вполне соответствовала замыслам самих поляков – они считали необходимым максимально затруднить для российских военных властей переброску на Дальний Восток солдат из числа своих соотечественников.

Однако жизненную важность бесперебойной работы Транссиба для поддержания российских интересов на Дальнем Востоке вполне понимали и в Петербурге. Еще перед началом войны для охраны магистрали был сформирован специальный двадцатитысячный воинский контингент.

Особо оберегались мосты, тоннели и другие крупные железнодорожные сооружения. С началом войны охранный режим ужесточился, но полковник Акаси, как ему виделось, разработал безупречный план.

Тоннель должны были взорвать с помощью хитрой мины, которую разработал полковник-артиллерист Танака Хиротаро, проходящий в это время стажировку в Германии на заводах Круппа. Получив задачу и схему охраны тоннелей, он предложил следующее.

Два пуда динамита размещались в деревянном ящике, замаскированном под кусок сломанной шпалы. К этому «куску дерева» крепилась хитрая петля с катушкой крепкой бечёвки, которая заканчивалась терочным запалом. Локомотив, тянущий эшелон с боеприпасами, зацеплял петлю, бечевка разматывалась, срабатывал запал, горение длилось столько, чтобы взрыв произошел в середине состава. А дальше – подрыв эшелона, и тоннель выходит из строя очень надолго.

Оставалось только каким-то образом разместить заряд в середине тоннеля. И в этом помогли поляки.

Нашёлся на Кругобайкальской железной дороге сын ссыльного за восстание 1863–1864 годов, который проживал в посёлке Култук и входил в состав работников, обслуживающих Второй Каторжанский двухпутный тоннель длиной 538 метров. И этот молодой человек, воспитанный в ненависти к русскому самодержавию, готов был оказать помощь в установке мины. О том, когда пойдёт эшелон с боеприпасами, ему должны были сообщить другие участники этой операции.

Взрыв моста через Сунгари рядом с Харбином был разбит на два этапа. Один из представителей Польской социалистической партии под видом французского коммивояжёра должен был проследовать из Москвы до Харбина в скором «Сибирском» поезде, везя в багажном вагоне два больших дорожных чемодана с тротилом. Взрывчатку в Москву обещал переправить из Германии Циллиакус. У него был свой канал доставки, который они использовали для перевозки в Россию нелегальной литературы.

На остановке в Аньде, где-то за сто пятьдесят километров до Харбина, агент должен будет активировать химический запал для подрыва тротила, чтобы взрыв произошёл на мосту. Данный запал был разработан кем-то из революционеров. По словам Наркевича-Иодко, было опробовано шесть капсул, которые сработали очень близко по времени, уложившись в тот момент по расписанию движения скорого поезда, когда он будет проходить километровый участок моста.

По расчетам полковника Танака Хиротаро, взрыва шестидесяти килограммов тротила хватит, чтобы сильно повредить пролёт моста, возможно, даже его обрушить. Всё зависит от того, где на мосту произойдёт взрыв. Багаж большего веса может вызвать подозрение, так как перевозка десяти фунтов груза в багажном вагоне «Сибирского» поезда стоила двести тридцать шесть рублей. Таким образом, багаж весом в шестьдесят килограммов встанет в три с лишним тысячи рублей. Это огромная сумма. Остается надеяться на то, что выбранный кандидат обладает достаточным лоском, чтобы не вызвать подозрений такими тратами.

Вторая часть операции по мосту зависит от результата взрыва. Если пролёт не обрушится, то в дело вступят японские агенты из китайцев, которых привлекут к ремонту моста. Там уже будут работать коллеги Акаси из Харбина.

Полковник достал из кармана жилетки часы и посмотрел на время. Через десять минут должен был прийти Наркевич-Иодко за деньгами и документами для своего агента. Положив часы на место, Акаси отошел от окна и, подойдя к зеркалу, посмотрел, как он выглядит в гражданском платье. В этой гостинице он останавливался не под своим именем.

Стряхнув невидимую пылинку с плеча, полковник улыбнулся и подмигнул своему отражению, которое ответило тем же. В этот момент в дверь постучали.

«Нет, этих поляков никогда не приучишь к точности», – подумал Акаси, направляясь к двери номера.

* * *

«Нет такой крепости, которую не мог бы взять осел, нагруженный золотом», – такую фразу приписывают царю Филиппу II Македонскому.

Умный был дядька. Золотая монета в сто франков позволила получить от портье всю информацию о мужчине азиатской наружности, который часто останавливается в одном и том же номере «Hotela d’Iena».

Вторая стофранковая золотая монета позволила беспрепятственно проследовать к номеру, куда, по словам портье, буквально через пять-десять минут должен был прийти гость, о котором постоялец предупредил портье.

О том, что полковник Акаси в Париже, как правило, останавливается в «Hotela d’Iena», сообщил Красин, который решил, что без вести пропадать не хочет. Он пока находился под наблюдением одного из моих людей в снятой для наших целей квартире в Женеве.

Буров, Горелов и Дубров, один из двух новеньких агентов, привлечённых к этой операции, остались в Швейцарии, чтобы решить вопрос с Аксельродом. Я же с Зарянским и Волжиным, вторым новеньким, отбыл в Париж, и в настоящий момент мы стояли перед дверью гостиничного номера, где проживал полковник Акаси, сжимая в руках револьверы с глушителями.

Этот прототип, как у братьев Митиных, был в первый раз изготовлен для нашей операции в Лондоне, а теперь стал, можно сказать, обычным атрибутом для спецопераций Аналитического центра. А браты должны были обкатать «БраМит» в боях в Маньчжурии и Корее, где им придётся повоевать. Для этих целей им было отпущено с собой больше сотни глушителей, в основном для карабинов.

Японский резидент в Европе был нашей последней целью. В идеале хотелось и ему устроить несчастный случай, но этот клиент был профессиональным военным из самурайского рода и, как я представлял, наверняка имел хорошую подготовку. Поэтому без телесных повреждений, боюсь, его будет не взять.

Временной цейтнот заставил действовать нахрапом, практически без подготовки. При самом плохом варианте предусматривались интенсивный допрос Акаси с применением акупунктуры Ли Джунг Хи и дальнейшая ликвидация полковника.

Пока французская полиция опомнится, мы будем уже далеко. Тем более мы использовали грим, парики, а на руках у нас были тонкие лайковые перчатки, благо на улице не май, а декабрь месяц.

Стук в дверь, Зарянский и Волжин страхуют по бокам, я же стою перед дверью, скрестив на паху руки, чтобы револьвер с глушителем сразу не бросался в глаза.

Дверь открывается, и я встречаюсь взглядом с полковником, и по тому, как изумлённо распахнулись его глаза, понимаю, что он меня узнал.

– Добрый день, полковник. Извините, что без приглашения, но нам надо с вами переговорить, – с этими словами я двинулся на Акаси, направив револьвер ему в живот.

Надо отдать должное японцу, тот, как говорится, лица не потерял, даже попытался сделать жест, приглашая меня пройти вперёд, но я ответным жестом показал полковнику, чтобы тот двигался в номер.

Акаси развернулся и с напряжённой спиной прошёл в свои апартаменты. Я шёл за ним, держа безопасную для удара дистанцию и контролируя каждое движение противника. Следом за мной в номер зашли Зарянский и Волжин, закрыли дверь и растеклись по бокам.

– Чем обязан вашему визиту, господин полковник? – невозмутимо спросил Акаси, подойдя к столу, на котором стояли чайник и несколько чашек с блюдцами. – Может быть, чаю? Признаться, был в своё время удивлён, что в этом отеле подают прекрасный чай.

С этими словами Акаси, взяв чайник, неторопливо налил в чашку чаю. Поставив чайник на место, он медленно приподнял блюдце вместе с чашкой левой рукой, правой подхватил чашку и, резко развернувшись на сорок пять градусов, одновременно бросил блюдце в Волжина, а чашку с напитком метнул в Зарянского.

Проделав это, полковник, согнувшись, крутнулся на триста шестьдесят градусов, успев за этот оборот подхватить трость, стоящую в специальной подставке рядом со столом, достать из неё клинок и рубануть в моём направлении.

Всё было проделано настолько молниеносно, что я только благодаря рефлексам успел откачнуться назад. Блюдце попало в лоб Волжина, и он начал заваливаться на спину. Зарянский оказался шустрее нашего молодого товарища, успев увернуться от чашки, но не от чая, который попал ему в глаза, также выведя из строя.

Акаси же продолжил атаку, нанёс мне ещё один рубящий удар своим оружием, которое было похоже на прямой японский меч цуруги, только с более узким лезвием. Я вновь отпрянул назад, тем не менее полковник успел разрубить поля моей шляпы и, кажется, рассечь щёку. Почувствовал, что по ней что-то потекло.

Следующего удара я ждать не стал, чуть довернув револьвер, нажал на спуск. Выстрел. У Акаси подломилась правая нога, но он всё же попытался достать меня выпадом меча в район груди. Я скользнул в сторону назад, разворачиваясь под сорок пять градусов, пропуская лезвие, и это мне почти удалось. Не знаю, кем был откован этот меч, но плотный драп пальто он вспорол, как воздух, будто и не заметил преграды.

Ещё быстрый шаг назад в прихожую, разрывая дистанцию. Полковник пытается, несмотря на простреленное бедро, сделать ещё шаг в мою сторону, отводя чуть в сторону меч для удара.

«Хренушки тебе, а не рукопашная», – промелькнуло у меня в голове, и я вновь нажал на спуск, прострелив японцу вторую ногу.

Уже падая, Акаси умудрился метнуть в меня цуруги, и если бы не пальто, то меч точно разрезал бы мне бедро. А так отделался очередным повреждением верхней одежды.

Воспользовавшись тем, что полковник, опираясь обеими руками в пол, пытается подняться, находясь ко мне правым боком, я сделал шаг вперёд и нанёс тому удар ногой по печени, отправляя в нокаут. Достав наручники, быстро застегнул их за спиной на руках японца, который чуть не умудрился вырубить нас всех троих и уйти, отправив меня с товарищами в места вечной охоты.

Прыткий дяденька оказался. Вернусь домой, час в день тренировке буду уделять минимум, а то так сын сиротой останется. Под эти мысли успел оглянуться вокруг. Сергей Владимирович тряс головой и пытался протереть ладонями глаза, тихо матерясь про себя. Волжин Костик, как он представился при нашей первой встрече, мирно лежал на полу на спине и не подавал признаков жизни.

Подхватившись, я подскочил к нему и попытался нащупать пульс на сонной артерии. Слава богу, он был при этом спокойный и наполненный. А над переносицей парня вокруг рассечения начал наливаться синяк, который точно перейдёт в разряд синячище, включающий и лоб, и глаза. Такой никаким гримом не скроешь.

Я машинально провел по щеке и посмотрел затем на кровь на пальцах. Судя по всему, один Зарянский отделался без сильной травмы, если только чай не был кипятком, а то зрению Сергея Владимировича может прийти хана. Но судя по его поведению, а точнее по отсутствию громких криков, всё должно обойтись.

Еще раз оглядел номер и направился к кровати, чтобы воспользоваться простыней для перевязки ран полковника. Мне надо было с ним переговорить, а для этого не дать истечь кровью до того момента, когда выжму из него всё. Теперь уже терять было нечего, надо приступать к немедленной обработке, то есть допросу полковника Акаси, который, тихо мыча и пуская слюни, пытался перевернуться на бок. Я взялся за конец простыни, и в этот момент раздался стук в дверь номера.

Глава 17. Ялу

– Ознакомились с планом? – спросил меня Николай II, когда я вошёл к нему в кабинет.

– Ознакомился, ваше императорское величество…

– Без чинов, Тимофей Васильевич, – перебил меня император.

– Ознакомился, Николай Александрович.

– Садитесь, – Николай указал на стул за чайным столом, за которым он сидел. – Что скажете?

– Заманчиво. Но я прибыл в Гатчину вчера в обед и ещё не успел прочитать международную сводку и получить информацию из военных ведомств, а отсутствовал почти два месяца. Поэтому могу сказать одно: заманчиво, но как бы хуже не стало. Вряд ли Британия, САСШ и даже союзники согласятся с нашей интервенцией в Корею и дальнейшим протекторатом над Корейской империей, – осторожно ответил я, чувствуя себя не в своей тарелке из-за нехватки информации, и замолчал.

Да, моя командировка в Англию и Европу затянулась почти на два месяца. Во время этого тура от различных напастей расстались с жизнью Ульянов, Ленгник, Троцкий, Мартов, Плеханов, Аксельрод. Товарищ Красин решил дальше участвовать в революционной борьбе легальными методами, а также приложить все свои знания и профессионализм по электрификации Российской империи, для начала – на её юге.

Посещение, можно сказать, главы японской разведки в Европе полковника Акаси чуть не закончилось плачевно для нашей группы, которая хотела с ним поговорить. Очень резким оказался товарищ.

Проживал он в гранд-отеле в центре Парижа, что накладывало некоторые ограничения в виде коридорных на каждом этаже, на посту которых имелся телефон. Поэтому открывать огонь с порога не было возможности. Выстрел коридорный, может быть, и не услышал бы, но вот запах сгоревшего пороха учуял бы наверняка, а это стопроцентный вызов полиции.

Да и, честно говоря, не ожидал я того, что Акаси таким живчиком окажется и попытается оказать сопротивление под прицелом трех револьверов. Всё-таки под сорок годочков мужчине было. Н-да, было.

Правду говорят, что седины и возраст не защищают от глупости. Взрослый и, казалось бы, тёртый, битый жизнью и обстоятельствами аж в двух жизнях мужик совершил ошибку. Помню, что, сковав наручниками у полковника за спиной руки и увидев лежащего без признаков жизни Волжина, чуть не распустил нюни словно гимназистка, коря себя за свои действия и непродуманность операции. Но, как говорится, сделать выбор и потом постоянно жалеть об этом – прежде всего оскорбление, нанесённое самому себе.

Никто толком не может сказать, какой наш поступок выйдет боком либо приведёт к успеху, а какие действия даже прославят или обогатят. Раз поступок совершён, его следует принимать по совокупности последствий, только так можно избавиться и от комплексов, и от излишней поспешности, позволяя почти всегда действовать расчетливо и в нужное время.

Тем более долго рефлексировать мне не дали, так как вместе с Акаси под раздачу попал и один из организаторов Польской социалистической партии Витольд Наркевич-Иодко, который пришёл на встречу к своему японскому другу за деньгами и документами. С ним, слава богу, никаких проблем не было. Он даже опомниться не успел, когда я его за бороду втянул в номер и оглушил ударом рукоятки револьвера по голове.

А потом была почти часовая беседа с ними обоими, в результате которой наши знания пополнились именами ещё не раскрытых агентов японской разведки в Англии, Европе и России, а также информацией о целой подпольной сети польских революционеров и сочувствующих им вдоль всего Транссиба. Пришлось применить акупунктуру Ли Джунг Хи и к тому, и к другому.

Встреча эта закончилась двумя трупами и имитацией ограбления, а мне с Волжиным и Зарянским пришлось на две недели поселиться в окрестностях Парижа, в небольшом имении или усадьбе, которое для своих нужд снимал наш старый знакомый князь Урусов – российский посол во Франции.

Волжин восстанавливал свою физиономию, а я с Зарянским, с глазами которого оказалось всё в порядке, и с ещё парочкой человек от Льва Павловича поработали с французскими агентами Акаси, отправив их в царство вечной охоты под видом несчастных случаев или криминальных нападений. Этим же занялись в Швейцарии оставшиеся там Буров, Горелов и Дубров.

Позавчера только все прибыли в столицу. На поезд до Гатчины не успели, поэтому всей группой переночевали в моей квартире на Невском проспекте. Заодно пообщался с тестем и тёщей. Аркадий Семёнович, можно сказать, полностью выздоровел. Жаловался только на то, что не может увидеться с внуком и дочкой, тех император из Гатчины не отпускает, а ему с женой туда ехать как бы не по чину. Не решается он. Пообещал тестю как-то решить этот вопрос.

Прибыв на пригородном поезде до Пскова в обед следующего дня в Гатчину, на вокзале оказался в объятиях жены, которой из Петербурга дал телеграмму о своём приезде. Император дал мне до утра сегодняшнего дня свободное время, а утром, выслушав доклад о проделанной работе, вручил для ознакомления бумаги с планом вторжения наших войск в Корею в феврале 1904 года, то есть через пару недель.

И вот сейчас я находился в кабинете российского императора и должен был в приватной беседе высказать своё мнение об этом плане.

– Обоснуйте, Тимофей Васильевич, – прервал моё молчание Ники.

– Раздел китайского пирога привёл к тому, что британцы получили в зону своих интересов самые вкусные куски: весь бассейн реки Янцзы и право собственного судоходства по ней, концессии на железные дороги. Они не отказываются и от бассейна Хуанхэ. По крайней мере, Вейхайвей они заняли именно с этой целью. Ну и в пику германцам с их Циндао, а также нашему Порт-Артуру. Между Маньчжурией и Янцзы – тысячи верст, но одна из причин выступления Англии на стороне Японии, судя по их истерии в прессе, – это угроза британским интересам в Китае, – я на пару секунд замолчал, собираясь с мыслями. – Одно дело – Маньчжурия с её большой территорией, но относительно небольшим количеством жителей, другое дело – Корея с её населением и природными ресурсами. Если из-за Желтороссии было совершено покушение на Александра III и его семью, когда вы с женой и мальчиками чудом уцелели, то что предпримут Георг V и те, кто стоит за ним, когда мы вторгнемся в Корею, я не могу пока спрогнозировать. Но, вернее всего, начнётся война коалиций. Япония, Великобритания и САСШ – с одной стороны, а вот с нашей стороны всё под вопросом. Как далеко готов зайти тройственный союз в нашей поддержке? Чью сторону примет Франция? А не перекинется ли война в Европу? Вопросов больше, чем ответов. С учётом того, что Ирландскую республику так пока никто официально и не признал, даже мы, но при этом неофициальная поддержка идёт полным ходом. Контрабандисты не успевают перевозить в Ирландию добровольцев со всей Европы и оружие. Городские бои идут по всему восточному побережью и в центральной части острова. Под ружьё встало большинство ирландцев. В Шотландии также начались волнения и вооружённые нападения на военные подразделения и органы власти.

– И всё же, Тимофей Васильевич, что вы скажете о плане? – перебил меня император.

– Если рассматривать с военной точки зрения, то после начала боевых действий на реке Ялу и высадки десанта в Чемульпо, с первой японской армией в Корее будет покончено в течение недели. Вторая армия под командованием генерала Оку, думаю, сдастся в течение месяца. Только что будет дальше?

Последствия нашего вторжения в Корею очень сильно обеспокоили меня. Как бы это не стало поводом для начала Первой мировой войны на десять лет раньше. И какой итог будет у этой войны, не предскажет сейчас никто.

– А дальше будет высадка наших войск на остров Хоккайдо и его захват. Приход Второй эскадры в Тихий океан. – Николай задорно улыбнулся. – А уже после этого будем торговаться и с микадо, и с кузеном Георгом, и с господином Рузвельтом, и с союзниками.

Император поднялся из-за стола, дошёл до окна, остановился напротив него на несколько секунд, а потом вернулся к столу. Лицо его было серьёзным, даже суровым. Не садясь за стол, император произнёс:

– Куропаткин, Авелан и Алексеев убедили меня, что такое развитие событий позволит нам иметь больше возможностей для торговли при заключении мира с Японией. По большому счёту, Корея нам не нужна, как и протекторат над ней. Не хватит просто сил и средств. А вот остров Коджедо нам для базы Тихоокеанского флота не помешал бы. Так же и по Хоккайдо. Мы не сумеем проглотить эту северную жемчужину Японии, но сможем окончательно решить вопрос по Сахалину и Курильским островам с их богатствами.

Я смотрел на Николая и понимал, что он для себя всё решил, и события в этом мире теперь пойдут ещё больше другим путём. Российская империя начинает интервенцию в Корею и Японию. Да хранит нас Бог.

– И ещё, Тимофей Васильевич, как ты смотришь на то, чтобы опять стать моими глазами и ушами на Дальнем Востоке?

Задав вопрос, Николай внимательно посмотрел на меня.

– Я понимаю, что ты только что прибыл, но мне бы хотелось, чтобы там у меня был надёжный человек, который всегда докладывает только правду, даже если она горька. Тем более и великий князь Сандро не мыслит, как он будет использовать дирижабли при захвате Хоккайдо без твоего присутствия.

– Неужели удалось? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Да, месяц назад закончились испытания нового двигателя Тринклера-Костовича, который позволит дирижаблю Сантос-Дюмона с доработками графа Цеппелина доставить на расстояние в полторы тысячи вёрст, как ты говоришь, бомбовую нагрузку в пять тысяч пудов, или сорок десятидюймовых бомб, сбросить их и вернуться обратно. Из Владивостока даже до Токио можно будет дотянуться, а до Саппоро вообще раз плюнуть, – радостно произнёс Николай.

Это было здорово! Всё же смогли наконец-то сделать надёжный двигатель с нормальным моторесурсом, который позволит использовать дирижабль как дальний бомбардировщик.

– Полётные испытания были? – поинтересовался я.

– Да. От Ярославля до Ростова-на-Дону, через Москву, Тулу и Воронеж, над железной дорогой. Почти тысяча шестьсот вёрст получилось туда, да столько же – обратно. За двое суток управились. Скорость почти семьдесят вёрст в час получилась в среднем! – Лицо императора сияло довольством. – Честно говоря, когда ты два с половиной года назад рассказывал об этом чуде, я не поверил. А даст бог, скоро и нормальные самолёты в небе увидим.

Сантос-Дюмон вместе с братьями Райт, профессором Жуковским, ну и с моими подсказками создали, можно сказать, прототип У-2 или По-2, точно не помню. Во всяком случае, в аэродинамической трубе сделанная Жуковским при Московском университете модель показала отличные результаты, по формулам, которые разработал Николай Егорович.

Для нормального использования самолёта, как его называют с моей подачи в России, оставалось создать нормальный двигатель. Экспериментальные, созданные Тринклером и Костовичем моторы для самолёта пока позволяли поднять в воздух машину на высоту в пятьсот сажень и пролететь пару десятков вёрст. Тот же дирижабль пока имел куда лучшие лётные показатели.

Но наши изобретатели не отчаивались, а искали новые пути решения поставленной задачи. В этом им очень помогал великий князь Александр Михайлович. Видимо, запали ему в душу мои слова об адмирале Воздушного флота Российской империи.

Во всяком случае, он стал локомотивом, потащившим за собой строительство дирижаблей, самолётов, и подошёл к этому вдумчиво. По его мнению, возможность постройки аэропланов далеко не обусловливается наличностью одних только самолётных и даже моторных заводов. Необходима правильная постановка производства сырья специальных сортов и марок, комплектующих, с заранее разработанными способами их обработки.

Базой для изготовления будущего воздушного флота Сандро избрал город Ярославль, который имел прямое железнодорожное сообщение с Москвой, Санкт-Петербургом и солидную производственную, а также образовательную базу из шестидесяти шести учебных заведений с десятью тысячами учащихся. В городе была своя электростанция, более пятидесяти предприятий с пятнадцатью тысячами рабочих, из которых планировалось задействовать две мануфактуры бумажных и льняных тканей, заводы химические, лесопильные, плотничные и колокольный завод для литья необходимых деталей.

Там же великий князь собирался построить завод по изготовлению моторов, самолётов и дирижаблей. На всё это он из своих личных средств выделил сто пятьдесят тысяч рублей, а у Ники выклянчил два миллиона для начала. И вот за столь короткое время первый значительный успех. Дирижабль у нас есть.

– Представляешь, Тимофей Васильевич, Сандро был в числе участников этого беспосадочного перелёта. Если бы ты видел его лицо, когда они приземлились на их причале под Ярославлем! Я его никогда таким счастливым и довольным не видел! – В последнее время император часто в личных беседах сбивался и обращался ко мне на ты.

– Жаль я этого не видел, – улыбнулся я, представив великого князя в парадном маршальском мундире ВВС Советской армии.

– Ещё увидишь, если поедешь на Дальний Восток, – произнёс император и вновь посмотрел мне в глаза.

– Куда же я денусь, ваше императорское величество! – Поднявшись из-за стола, я принял стойку смирно и произнёс: – Есть выехать на Дальний Восток!

* * *

– Итак, господа, да пребудет с нами Бог. Выполняйте свой долг! – Этими словами генерал-губернатор Маньчжурии и Квантуна адмирал Алексеев Евгений Иванович закончил совещание, на котором были озвучены приказы для командиров подразделений, которые через три дня – 23 февраля 1904 года – начнут наступление на японские войска в Корее. Такое вот интересное совпадение по дате для меня.

Несмотря на потерю флота, японцы, воспользовавшись паузой на ремонт русских кораблей, смогли всё же с большим риском, неся потери, перебросить свои сухопутные силы в Корею. Благодаря сведениям разведки, которую постоянно проводили казачьи сотни, захватывая языков, в штабе адмирала имелись следующие данные.

Первая японская армия генерала Куроки Тамесада ориентировочно состояла из 30 батальонов пехоты, 9 эскадронов кавалерии и 128 полевых орудий. Также в его распоряжении было три или четыре саперных батальона и около двадцати тысяч носильщиков.

Да-да, весь армейский транспорт японской армии в Корее состоял из военных кули, причем было установлено, что три кули должны были везти на своей тележке семь пудов риса. Они получали по 6 сен, или по 6 копеек по-нашему, в день, и им выдавалось в сутки на полфунта варёного риса больше, чем рядовому солдату, но без мясной порции. В военный паек кули входил также чай, приготовленный из заваренного в кипяченой воде пережаренного ячменя.

Всего в районе городов Синыйджу, Тюренчен и Ыйджу, на левом берегу реки Ялу, сосредоточилось около шестидесяти тысяч японских войск. По сведениям от захваченных в плен языков и по данным, ранее полученным от командира 6-й японской дивизии генерал-лейтенанта Окубо, этими силами намечалось оттеснить русских с реки-границы и открыть путь японским войскам в Южную Маньчжурию.

Вторая японская армия генерала Оку Ясуката в составе 36 пехотных батальонов, 14 кавалерийских эскадронов, 3 саперных батальонов, свыше 15 тысяч солдат-кули, 216 полевых орудий находилась в готовности для перехода морем и десантирования на Ляодунский полуостров.

Главной целью этой армии было перерезать железную дорогу к Порт-Артуру и оставить гарнизон крепости и флот без поставок подкреплений, оружия и боеприпасов, а также уничтожить Порт-Артурскую эскадру наземной артиллерией. Более шестидесяти тысяч человек этой армии вместе с подготовленными транспортными судами уже находились в Цинампо[22].

Однако такой приказ императорский главнокомандующий маршал Ивао Ояма мог отдать только в случае успешной переправы 1-й армии генерала Куроки через реку Ялу и бездействия русского флота в Порт-Артуре, которое должны были обеспечить японские диверсанты, заминировав и взорвав ремонтируемые русские броненосцы. Каким образом это будет осуществлено, мы пока не установили. Едрихин задействовал все свои силы и выделенные ему подразделения из казаков и стрелков для охраны броненосцев и других кораблей в доках и порту.

В общем, японцы пошли ва-банк, рискуя, можно сказать, всем, и планировали атаку на 1 марта, когда к реке Ялу подойдут все японские подразделения.

К этому же времени должны были совершиться диверсии на Транссибе (взорван мост через Сунгари у Харбина и обрушен туннель на Кругобайкальской железной дороге). Они надолго бы прекратили поставки войск, оружия, боеприпасов в Маньчжурию и на Квантун из центральной части Российской империи.

Так что деятельность покойного полковника Акаси учитывалась японским Генеральным штабом при планировании их наступления. И, честно говоря, эти две диверсии могли состояться. Продуманы они были просто великолепно. Да и исполнители были подобраны отличные. Тот молодой поляк, который должен был взорвать туннель, при аресте отстреливался до последнего, а потом, раненый, пустил пулю себе в висок.

При этом им были убиты полицейский унтер, офицер отдельного корпуса жандармов и ещё два человека были ранены. Общие потери жандармов и представителей охранных отделений при ликвидации польского подполья на Транссибе составили двенадцать убитых и тринадцать раненых. Такие вот потери! Все сведения по этой операции я получал, выдвигаясь в Харбин.

Но вернёмся к военным действиям. По первоначальному плану, противостоять удару 1-й японской армии должна была 1-я Маньчжурская армия под командованием генерал-лейтенанта Линевича. В состав этой армии входили четыре Сибирских корпуса, Сибирская и Забайкальская казачьи дивизии, Уссурийская конная бригада и шесть Восточно-Сибирских горных батарей, не считая дополнительно приданной корпусам артиллерии.

Стокилометровый рубеж обороны вдоль реки Ялу, где была возможность японцам переправиться, был оборудован несколькими линиями окопов полного профиля с замаскированными блиндажами, древоземельными укрытиями для пулеметов и артиллерии.

Эти четыре корпуса за последние два с половиной года насытили пулеметами, вокруг которых формировалась новая тактика инфантерии в обороне. На каждое отделение – по пулемёту Мадсена, на каждый взвод – по станковому пулемёту Максима.

Также этим корпусам было придано большое количество артиллерии. Это были в основном 87-миллиметровые легкие и конные полевые пушки образца 1877 года, но были и новые трёхдюймовки 1902 года, и трофейные французские 75-миллиметровые пушки фирмы «Шнейдер», которых приличное количество захватили во время Боксёрского восстания. Плюс каждому полку придавалась четырёхорудийная батарея шестидюймовых полевых мортир образца 1885 года.

По словам адмирала, такой концентрации орудий в российской армии, как на реке Ялу, ещё не бывало. Артиллерию планировалось использовать в основном с закрытых позиций или из дзотов, из-за чего артиллеристы теперь мучились с приспособлениями и таблицами стрельб с закрытых позиций, позволяющими нанести максимальные потери противнику с минимальными своими.

Вторую японскую армию планировали встретить на Цзиньчжоуском перешейке, где также были оборудованы долговременные укрепления, а войска насыщены полевой артиллерией и пулемётами. Численность русских войск на Квантунском полуострове, в том числе и гарнизона Порт-Артура, составляла больше 40 тысяч человек. В их число входили 30 батальонов пехоты, три казачьих полка, 88 полевых орудий, три батальона крепостной артиллерии и другие небольшие воинские подразделения.

Это были первоначальные планы, основанные на аналогии действий японских войск во время японо-китайской войны. С учётом же сложившейся ситуации с японским флотом Алексеев, Куропаткин и Авелан сумели убедить Николая в необходимости немедленной наступательной операции с задействованием флота и морского десанта для разгрома японцев на сухопутном театре военных действий. Пока, так сказать, различные «добровольцы» не появились или Великобритания официально не объявила войну России.

Была проведена рокировка войск, и по разработанному плану в понедельник 23 февраля будет одновременно нанесено два удара. Первый – на реке Ялу против Тюренченской позиции японцев в направлении на Чонджу с окружением основных сил 1-й японской армии и разгромом всех его тыловых подразделений.

Для этого был сформирован ударный кулак из Сибирской, Забайкальской, Урало-Забайкальской, Оренбургской казачьих дивизий, шести Восточно-Сибирских горных батарей и двух конных артиллерийских бригад. Кроме того, в каждой казачьей сотне теперь было две тачанки с пулеметами Максима и четыре пулемёта Мадсена. После окружения планировались рассекающие удары окружённой группировки противника и его уничтожение до подхода частей 2-й японской армии. Точнее того, что от неё останется.

Потому что вторым ударом планировались высадка стрелкового корпуса с артиллерией в Чемульпо и захват Сеула. После прикрытия десанта эскадра русских кораблей, состоящая из трех броненосцев, двух крейсеров, семи канонерок и десяти истребителей, идёт в Цинампо и громит там всё, до чего дотянется артиллерия. Основная цель – живая сила противника и пароходы. По данным казачьей разведки, там сейчас японцы чуть ли не на головах друг у друга сидят. После этой операции флот обеспечивает дальнейшую бесперебойную переправу российских войск с Квантуна в Чемульпо и блокаду с моря снабжения японских войск.

Переброшенные к Сеулу около тридцати-сорока тысяч стрелков и больше ста орудий должны были создать непробиваемый барьер для японских войск, которые к этому моменту останутся боеспособными и попытаются пробиться на юг Кореи. Таким образом, планировалось запереть на севере Кореи две японские армии и после заставить их сдаться из-за отсутствия подвоза боеприпасов и продовольствия.

Ранним утром 23 февраля 1904 года я в свите адмирала Алексеева находился в командном блиндаже генерала Линевича и смотрел через бинокль на японские позиции. Ещё несколько минут, и наши артиллеристы откроют огонь. На участке границы в пять вёрст было скрытно сосредоточено более ста полевых и гаубичных орудий. Такой концентрации не помнил никто из присутствующих в блиндаже генералов и офицеров.

Я достал часы, стрелки показали семь утра, и в тот же миг наш берег буквально взорвался от артиллерийских залпов. Тонны смертоносного металла обрушились на японские позиции. Этим концертом лично руководил великий князь Сергей Михайлович, который уговорил императора отпустить его в 1-ю Маньчжурскую армию под командование генерал-лейтенанта Линевича.

За две недели до начала операции князь лично побывал на каждой артиллерийской точке, проверил все орудийные расчёты, их таблицы стрельбы, сравнивая с японскими позициями на противоположном берегу, которые, к его удивлению, были слабо оборудованы в инженерном отношении.

Окопы были неполного профиля, чаще всего представляли собой просто брустверы из нарезанного здесь же дерна. Отсутствовали укрытия для людей от вражеской шрапнели. Маскировка полевых укреплений не велась. Артиллерийские батареи также располагались на слабо оборудованных позициях, стояли чуть ли не открыто. Ведь японская армия готовилась наступать, да и не привыкли здесь ещё к окопной войне.

С учетом февральской погоды, когда ночью подмораживало ниже минус десяти градусов, основные силы японской армии до начала наступления квартировали в Синыйджу, Тюренчене и Ыйджу, а на позициях были дежурные, сменяемые части. Видимо, японский Генеральный штаб не предполагал, что мы, зарывшись в землю, пойдём в наступление.

Наши же бойцы жили в больших уютных землянках, многие из которых были оборудованы ещё до начала войны. За полгода боевых действий, которые пускай и не велись на реке-границе Ялу, русские войска, как кроты, врылись в землю и нормально обустроили свой быт, благо и леса здесь хватало, даже запасённого.

Кстати, кроме зажигалки я ещё вместе с Сандро и его братом вложился в завод по производству печек-буржуек. Точнее, здесь она называется печь-камин, и первые её партии пришли как раз в Маньчжурскую армию. Как тут не использовать, можно сказать, в коррупционных целях положение великих князей для армейских заказов. Но удобство таких печей солдаты, офицеры, да и их превосходительства, включая и высокопревосходительств, быстро оценили, особенно в холодное время на передовой.

А на дежурные части 1-й японской армии, которым не повезло в очереди, обрушился металлический дождь, выкашивающий всё живое. Основной удар русская армия наносила под Тюреченем на участке в пять вёрст, где на реке было несколько островов, которые могли облегчить переправу.

Под прикрытием артиллерийского огня на острова переправились бойцы саперного и понтонного батальонов 1-го Сибирского корпуса, которые захватили острова, укрепились на них и начали готовить понтонную переправу. Для её защиты на острове Самалинду быстро развернули гаубичную и полевую батареи, которые тут же включились в общий ритм боя, ведя огонь по японским позициям.

Воины микадо попытались помешать возведению переправы, но их батареи, которые ещё оставались целыми, были быстро подавлены огнём русских орудий.

Спустя два часа после начала огневого налета две бригады 1-й Сибирской дивизии, переправившись, начали атаку японских позиций, где, казалось, никого не должно остаться в живых. Однако огонь японцев по густым цепям пехоты привёл к тому, что тут и там начали падать русские стрелки. И тогда по понтону вперёд устремились казаки Забайкальской дивизии, а за ними и другие подразделения ударного кулака.

Генерал Ренненкампф был назначен командиром этого отряда. Верный самому себе, он двинулся по переправе, едва пара сотен забайкальцев перебралась на другой берег. В бинокль было видно, что браты в форме Аналитического центра в полном составе находятся в свите генерала, исполняя роль охраны.

Я находился на позициях у реки Ялу уже пять дней, поэтому с Павлом Карловичем и несколькими офицерами, с которыми был в знаменитом рейде, удалось хорошо посидеть, как и с братами тоже. Генерал выдал им по моей просьбе увольнительную на сутки. Так что с огоньком отметили их повышение в званиях, полные Георгиевские банты у Тура и Лешего, да и остальные шестеро уже имели на груди по два солдатских Георгия третьей и четвёртой степени.

После захвата в плен генерал-лейтенанта Окубо Павел Карлович так и оставил подхорунжего Верхотурова командиром особой сотни разведки при своём штабе. Теперь в распоряжении Тура было сто пятьдесят казаков-забайкальцев, которых можно было делить на три полусотни, пять отрядов по тридцать человек и десять по пятнадцать.

С учётом этого на вооружении особой сотни было пять пулемётов Максима с треногами, которые перевозили на заводных лошадях, десять пулемётов Мадсена и десять карабинов с оптикой.

Сотня, делясь на различные отряды, буквально не вылезала из разведки, собирая сведения о японцах. А когда были в расположении дивизии, то сотня выполняла роль охраны штаба, сначала Забайкальской дивизии, а теперь штаба всего сводного отряда. Браты же на это время были в ближайшей охране Павла Карловича.

Проводив глазами генерала и братов, пожелав им мысленно удачи и остаться в живых, перевёл взгляд на атакующие цепи стрелков, которые, несмотря на потери, упрямо шли под огнем противника вперёд.

Артиллерия, боясь задеть своих, перестала стрелять, и я услышал, как адмирал Алексеев спросил генерала Линевича:

– Как думаете, Николай Петрович, хватит этих сил, чтобы захватить позиции у японцев?

– Хватит, ваше высокопревосходительство. Сейчас казачки в атаку пойдут, и всё, спечётся противник. Артиллерию мы у него всю почти выбили, да и стоит перед нами на этом участке не больше двух батальонов пехоты. У нас, считай, десятикратный перевес в силах. Я, честно говоря, удивлён, что японцы ещё час назад не побежали после такого артобстрела. Мужественные солдаты.

– Соглашусь с вами. Они и на море себя хорошо показали. – Евгений Иванович огладил свою бороду. – Но наши моряки и солдаты лучше. Как скоро переправятся казачьи дивизии?

– Сейчас начнут возводить ещё две понтонные переправы. Думаю, к двум часам весь ударный отряд будет на том берегу, и генерал Ренненкампф, охватывая слева противника, разгромит японские части в Ыйджу, а потом рывком к Чонджу выйдет во вражеский тыл, совершив окружение первой японской армии. А дальше, как и планировали, рассекающие удары с тыла и разгром противника. Уверен, казачки справятся, а о наши позиции Куроки зубы обломает.

Подтверждая слова генерала, казачьи сотни, рассыпаясь в лаву, пошли в атаку, быстро настигая с левого фланга цепи стрелков. Это стало последней каплей, после чего японцы, бросая винтовки, побежали. А дальше началась любимая казачья потеха – рубка бегущих врагов.

Глава 18. Корея

Первый этап операции по разгрому двух японских армий в Северной Корее представлял собой прорыв на реке Ялу ударного кулака из четырёх казачьих дивизий и артиллерийских дивизионов в тыл 1-й японской армии, чтобы отрезать её от снабжения и сил 2-й армии.

Дальше планировалось разрезающими ударами дивизий разделить японские части, разгромить их и уничтожить армию генерала Куроки до подхода частей 2-й японской армии генерала Оку.

К сожалению, события начали развиваться по принципу: гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Здесь про овраги не забыли, просто Куроки Тамесада сделал шаг, которого от него не ожидали. Едва казачьи дивизии вышли в тыл, разгромив японские склады с продовольствием и боеприпасами в Кусоне и Чонджу, командующий 1-й японской армией отдал приказ своим войскам выдвигаться на Пхеньян. Туда же стали отходить остатки 2-й японской армии, которую значительно потрепала Порт-Артурская эскадра.

К этому русские войска оказались не готовыми. Сибирские стрелковые корпуса из-за отсутствия необходимого транспорта просто не имели возможности быстро перейти от обороны к наступлению больше чем на двести вёрст. Ренненкампф делал всё возможное, чтобы остановить продвижение Куроки, но через неделю боёв японские армии соединились в районе Пхеньяна и заняли круговую оборону. По расчетам Павла Карловича, основанным на данных разведки, общее количество японской армии должно было быть не меньше семидесяти тысяч человек и порядка двухсот орудий.

Поэтому генералу, у которого осталось порядка двадцати тысяч шашек и около пятидесяти легких орудий, пришлось выбрать тактику булавочных уколов японских войск, круглосуточно держа их в тонусе. Дневные и ночные наскоки небольшими группами, массированный ружейный и артиллерийский огонь и тут же отход. Огневой мешок засады, если за группой устремлялась погоня японской кавалерии, и опять отход.

Оставалось ждать подхода Сибирских корпусов и артиллерии от границы и от Сеула, который был взят русскими войсками, ответных действий Куроки и Оку, а также императора Коджона. Сложилась очень интересная и с политической, и с военной точки зрения обстановка.

– Что скажете, Тимофей Васильевич? Какое решение примет император Коджон в такой ситуации? – задал вопрос адмирал Алексеев, развалившись в удобном кресле.

Мы с ним находились в роскошном рабочем кабинете коменданта крепости Фэнхуанбао, которая была построена, когда империя Мин взялась за укрепление обороны северо-восточных рубежей Китая. Где-то в середине семнадцатого века уже династия Цин учредила в этих местах город Фэнхуанчэн, через который доставлялась корейская дань Цинам. Через город и крепость шла дорога от Сеула на Мукден, да и до наших позиций на реке Ялу было чуть больше пятидесяти вёрст.

В этой крепости адмирал Алексеев временно разместил свой штаб, чтобы, так сказать, держать руку на пульсе развивающихся событий. А сейчас, поздно вечером, он пригласил меня для приватного разговора.

– Честно говоря, Евгений Иванович, корейский император сейчас находится в затруднительном положении, ему вновь надо выбирать сторону, – я улыбнулся и сделал глоток, слава богу, не адмиральского, а отличного черного чая, чашку с которым держал в руке. – Вы помните, как он хотел провозгласить нейтральный статус Кореи в случае войны России и Японии?

Адмирал кивнул головой и также сделал глоток чая.

– Несмотря на стремления императора Коджона, Япония после оккупации Сеула навязала ему ряд соглашений, согласно которым Корея становилась чуть ли не союзницей Японии в противоборстве с Россией. Так, «Японо-корейский протокол» обязывает договаривающиеся стороны оказывать друг другу взаимную поддержку, и Япония получила право использовать корейскую территорию в качестве базы для военных действий против России, – я поставил чашку на столик. – Первого сентября прошлого года японцы заставили корейского императора издать указ об аннулировании всех договоров между Россией и Кореей и дать предписание его представителю в России Ли Бомчжину выехать из Санкт-Петербурга.

– Я помню эти события, Тимофей Васильевич. Кстати, а почему этот Ли Бомчжин так и не покинул Петербург? – задав вопрос, адмирал пристально посмотрел на меня поверх чашки.

– От императора Коджона через французского представителя в Сеуле виконта Фонтэнэ пришло письмо, в котором он уведомлял Николая Александровича о том, что он как мог сопротивлялся требованию японцев и уступил, убедившись, что дальнейшее сопротивление приведёт к свержению его с престола. Но он по-прежнему всецело предан России и при первой возможности отменит указ, изданный им по принуждению японцев под давлением открытой силы, – улыбаясь, ответил я. – Вам император не писал об этом?

– Нет, не сообщил, но зато от него часто приходили сведения о японских войсках в Корее, включая информацию по кораблям. И, признаться, они были очень точны.

– Евгений Иванович, наш император разрешил Ли Бомчжину и другим членам корейской миссии оставаться в Санкт-Петербурге и выделил необходимые денежные средства на их содержание. Как результат – дипломатическая миссия под руководством Ли стала важнейшим центром по сбору и обработке ценных сведений о военных силах, расположении, передвижениях, действиях и намерениях японской армии в Корее.

– Умный ход со стороны Николая Александровича, да и этот хитрый лис Коджон, как всегда, пытается усидеть не то что на двух, а сразу на трёх стульях, – усмехаясь, адмирал помотал головой.

– Какая-то новая информация? – заинтересованно спросил я.

– От вашего старого знакомого генерала Вогака пришла шифровка, в которой Константин Ипполитович сообщает, что в Пекин тайно прибыло доверенное лицо императора Коджона – Мин Ён Чан. Он племянник покойной корейской императрицы Мёнсон и младший брат начальника корейского Генерального штаба Мин Ён Хвана, – адмирал фыркнул. – Все мозги и язык сломаешь, пока запомнишь и сможешь произнести без ошибки эти имена и фамилии.

Я сочувственно улыбнулся, имея такую же проблему.

– Константин Ипполитович постарается выяснить, о чём договорятся между собой Китай и Корея. И ещё, буквально перед нашей встречей пришло сообщение от генерала Линевича. На него вышел полковник императорской гвардии и флигель-адъютант Коджона некий Ким Ин Су. Заявил, что имеет сообщение ко мне и русскому императору, а его личность может подтвердить военный губернатор и командующий войсками Амурской области генерал-майор Путята Дмитрий Васильевич, – адмирал нахмурился и вновь повертел головой. – Не-е-ет, этот император Коджон тот ещё лис. И нашим, и вашим, и ещё кому-нибудь.

– Евгений Иванович, а что ему остается делать? Японцы, оккупировав корейскую территорию, сразу же ввели на ней военное положение. Жестоким карам подвергаются люди, обвинённые во вреде японским войскам. За полгода войны за порчу железнодорожных путей и телеграфных линий, по имеющимся данным, были осуждены около трехсот корейцев и около сорока из них казнены. Положение императора было шатким. В любой момент его, как и его жену – императрицу Мёнсон, японцы могли убить. Сейчас наши войска заняли Сеул, но если воины микадо из Пхеньяна двинутся на него, боюсь, мы не сможем удержать корейскую столицу. У нас там на настоящий момент сосредоточено меньше двадцати тысяч стрелков и порядка сорока орудий, а японцев больше семидесяти тысяч. Даже если отправим к Сеулу отряд генерала Ренненкампфа, это не очень изменит ситуацию, боюсь, только увеличит потери с нашей стороны. Вот и Коджон понимает это. Если японцы вновь возьмут город, а он останется там, то вряд ли его пощадят.

– Да, ситуация действительно интересная. Если Корея официально объявит войну Японии, то даст Британии повод объявить войну нам в союзе с Японией. Да и армия Кореи курам на смех – десять тысяч более или менее обученных войск, из которых три тысячи – гвардия самого императора. Тьфу!

– Ну, партизанскую войну они могут вести. В провинции Хамгённандо уже четыре месяца действует отряд бывшего губернатора района Кандо Ли Бом Юна. Свой отряд он назвал «Ыйбён», то есть «Армия справедливости». По данным нашей разведки, у него больше тысячи хорошо обученных бойцов, и он постоянно осуществляет нападения на небольшие подразделения японской армии. Ещё один отряд организовал бывший юнкер российского Чугуевского военного училища Хиен Хон Кин. На северо-востоке страны образовалось несколько крупных отрядов из местных охотников. В январе этого года отряд из трехсот охотников почти сутки вёл бой с японским подразделением, высланным против него из гарнизона в Вонсане. В районе Пхеньяна, насколько я знаю, около трёх месяцев немало беспокойства японцам причинял отряд из пятисот солдат, уволенных из корейской армии. В центральных и южных провинциях также действуют небольшие партизанские отряды.

– Это всё так, Тимофей Васильевич, – перебил меня Алексеев. – Только не забывайте, что в Корее также сильно распространены антирусские настроения. Соперничество между Россией и Японией вокруг Кореи воздействовало на сознание корейских подданных. В частности, сказалась активная пропаганда Японией идеи «общности интересов японцев и корейцев» в противостоянии России. При прямом содействии японских властей произошла консолидация прояпонских элементов в «Общество реставрации». Члены общества ведут пропаганду и уверяют, что их целью является сохранение независимости Кореи, поддержание достоинства императорской фамилии, защита безопасности и имущества населения. И народ этому верит. Теперь одни воют с японцами, а другие помогают японской армии, причём вторых значительно больше. По разведданным, на японцев добровольно работало на строительстве железных дорог военного назначения и на перевозке-переноске военных грузов более ста пятидесяти тысяч корейцев. Это мне буквально перед началом нашей операции в Корее доложили. Такая вот интересная статистика. А вы говорите: отряд в тысячу человек, в пятьсот! – Адмирал соединил пальцы обеих рук и, чуть покачиваясь, задумчиво уставился в столешницу.

– Вы думаете, что корейцы будут помогать японцам при обороне Пхеньяна? – спросил я, нарушая тишину.

– Да, Тимофей Васильевич, есть такое опасение, – задумчиво произнёс генерал-губернатор, продолжая смотреть в столешницу.

– А знаете, Евгений Иванович, может, и хорошо, что японцы осели в осаду в Пхеньяне, а потом пойдут на Сеул, – тихо произнёс я.

– Чего же в этом хорошего? – Алексеев упёр в меня тяжёлый взгляд.

– Как вы думаете, как скоро в Пхеньяне ощутят нехватку продовольствия и какие действия предпримет японская армия?

– Ещё дней пять-шесть, если Ренненкампф сможет и дальше эффективно блокировать подходы к городу, то японцам придётся либо уйти из города, либо начать отбирать продукты у местного населения. Да и для того, чтобы дойти до Сеула, им также нужно будет продовольствие в большом количестве, – задумчиво произнёс адмирал.

– И как на это будут реагировать корейцы? – вновь я задал вопрос.

– Не все, но многие, я думаю, начнут оказывать сопротивление. Это, конечно, хорошо, но не решает вопроса по разгрому японской армии в Корее, который необходимо осуществить в ближайшее время, которого у нас нет. Через месяц планируется высадка на остров Хоккайдо, и мы должны будем по плану перебросить туда 1-й и 2-й Сибирские корпуса. А для этого необходимо покончить с японцами в Корее, – раздражённо произнёс Алексеев. – А в сложившейся ситуации у нас не хватает превосходства в силах, чтобы разом разгромить две японские армии.

Адмирал резко поднялся из-за стола, дошёл до окна, посмотрев в которое, вернулся обратно к столу.

– Даже если подтянем к Пхеньяну все стрелковые корпуса и артиллерию второй нашей Маньчжурской армии, на что необходимо время, всё равно не получим и трёхкратного превосходства. А ещё через пару недель наступит распутица, если не раньше. Какая здесь переброска войск?! – Алексеев сел за столик и раздраженно хлопнул по нему ладонью так, что чашки подпрыгнули.

– Евгений Иванович, вот я и говорю: может, не будем торопиться? Удержать от вторжения в Маньчжурию эту группу войск мы сможем. Сроки высадки на Хоккайдо можно пересмотреть, тем более у меня тут интересная мысль возникла, как сильно напугать японцев. Правда, нас тут же во всём мире обзовут варварами и убийцами, – я замолчал, уставившись в стену, ибо пришла мне в голову мысль использовать для бомбардировки японских городов что-то типа напалма. Вспомнив кинокадры войны во Вьетнаме, где америкосы его использовали, непроизвольно передёрнул плечами.

– И что за мысль? – заинтересованно спросил Алексеев.

– Греческий огонь, – кратко ответил я.

– Причём тут греческий огонь, Тимофей Васильевич? – удивился адмирал.

– Ну, не совсем греческий огонь, Евгений Иванович, а что-то похожее. Один из членов Бакинской ячейки социал-демократов полгода назад предложил во время волнений использовать смесь бензина и гудрона, который в определённых пропорциях заливается в стеклянную посуду. Перед броском фитиль из тряпки поджигается, бутылка бросается, разбивается, смесь вспыхивает. И водой её не погасить. Мы на полигоне центра проводили испытания. Страшная вещь получается, – я сделал паузу, которой тут же воспользовался адмирал.

– И как вы этим хотите напугать японцев?

– Дирижабль и тридцать пять зарядов, состоящих из металлической бочки на двадцать вёдер с этой смесью и десятидюймовой бомбой. Дома в Японии из дерева да бумажной ткани сделаны. Вот и представьте, какой ад на земле возникнет, когда такие заряды упадут сверху, – я закончил и посмотрел на генерал-губернатора.

– Это ужасное оружие, Тимофей Васильевич. И бомбить мирное население – это… – адмирал не закончил фразу и замолчал, вновь уперев взгляд в столешницу.

Где-то минуту мы просидели в полной тишине, а потом Евгений Иванович спросил:

– Император знает о таком оружии?

– Нет, мне это только что в голову пришло. Я прикинул, что если такими зарядами отбомбиться, например, по порту Саппоро, потом обычными бомбами по Токио, как бы делая намёк микадо о возможной бомбардировке и другими зарядами, то это должно подтолкнуть японское правительство к мирным переговорам на наших условиях. А можно второй, почти готовый дирижабль отправить в Варшаву, от неё до Лондона столько же вёрст, сколько от Владивостока до Токио. Думаю, это охладит горячие головы в английском правительстве.

– А что помешает тем же японцам и англичанам сделать такие же дирижабли с такими же бомбами и ударить по нашим городам? – перебил меня Алексеев.

– Противовоздушная оборона, состоящая из орудий, которые будут способны поражать такие цели, и из самолётов, которые будут такие дирижабли уничтожать в воздухе. Пока в этом вопросе мы обгоняем все страны.

– Вот именно, Тимофей Васильевич, ключевое слово пока, – произнёс адмирал, замолчал и как-то нахохлился в кресле.

Я смотрел на этого шестидесятилетнего человека и понимал, насколько тяжело ему принять то, что я сейчас предложил. С учётом того, что он не может реально представить, какой это будет Армагеддон, потому что этого пока никто в этом мире и не видел.

– Знаете что, Тимофей Васильевич, а не выпить ли нам адмиральского чая? Что-то душа запросила, – Алексеев посмотрел на меня глазами больного человека. – Не хочу я такой войны видеть, но, вернее всего, придётся.

* * *

Император Коджон сидел на раскладном стуле и, закрыв глаза, слушал, как капли дождя стучат по крыше палатки. Тяжело вздохнув, император подумал, что в такой ситуации он за свою жизнь ещё не оказывался никогда, хотя пережил очень многое: и правление отца, Тэвонгуна, и солдатский бунт под его руководством, и государственный переворот Ким Ок Кюна, и крестьянское восстание Тонхак, и китайско-японскую войну на территории его империи, и японское правление, и убийство жены – императрицы Мёнсон, и полную оккупацию японскими войсками страны после начала русско-японской войны. И вот сейчас боевые действия уже между русскими и японцами войсками ведутся на территории империи Тэхан, то есть «Великий Хан».

Двадцать третьего февраля русские войска вступили на территорию Кореи, переправившись через реку Ялу, а также при поддержке Порт-Артурской эскадры высадив части третьего армейского корпуса в Чемульпо. Небольшой японский гарнизон в Сеуле не смог противостоять силам русских. Командир корпуса генерал-лейтенант Мылов довёл до Коджона, что захват Сеула – временная мера, необходимая для разгрома японских войск в Корее. Как-либо влиять на внутреннюю и внешнюю политику императора и корейского правительства русские не намерены.

Позже от императора Николая II пришло письмо, в котором он сообщил, что как только война с Японией закончится, русские войска будут выведены с территории Кореи. Вводить протекторат над империей Тэхан русский император не намерен, а желает видеть в империи доброго соседа.

Также генерал Мылов рассказал и о военных планах по боевым действиям русских войск в Корее. К сожалению, они сразу же были нарушены перемещениями японских частей под командованием генералов Куроки и Оку. Как результат, третьего марта оставшиеся части 1-й и 2-й японских армий заняли Пхеньян, где в течение двух недель отбивались от ударов русских войск, а потом воины микадо двинулись на Сеул.

Генерал Мылов сразу довёл до Коджона, что его войска не смогут остановить японцев, лишь немного их потреплют на устроенных позициях на переправе через реку Имиджинган и у города Коян, где русские успели выкопать три линии окопов и соорудить артиллерийские позиции. После этого части корпуса отойдут в горные массивы к городам Янджу, Ыйджонбу и Намъянджу, где будут ждать подхода своих основных сил.

Безопасность императора в Сеуле русские войска обеспечить не смогут, но русское командование предлагает переправить Коджона, его родных и приближённых в Порт-Артур. После того как японцы уйдут из Сеула, императора и его свиту привезут обратно. Оставаться в столице опасно с учётом того, какая информация приходит из Пхеньяна.

А там во время осады японцы наконец-то показали своё истинное лицо. Когда продовольствия стало не хватать, а его надо было ещё набрать и для перехода до Сеула, воины микадо начали реквизировать продукты питания у жителей Пхеньяна, которых и так нельзя было назвать богатыми и многочисленными по сравнению с тем, какое население было до боёв во время китайско-японской войны. За восемь лет после Пхеньянского сражения город так окончательно и не восстановился.

А теперь у народа забирали последнее, включая и посевные запасы. Жители Пхеньяна и его пригородов стали оказывать сопротивление японским войскам, и началась резня. Японцы не щадили никого: ни детей, ни женщин, ни стариков. По предварительным данным, во время этой резни погибло больше десяти тысяч мирных жителей.

Такое поведение японских войск привело к тому, что антирусские настроения резко поползли вниз, зато желающих насолить японцам стало намного больше. Благодаря им и были быстро оборудованы русские позиции у Кояна. Да и с провизией у сибирских стрелков проблем не было, а за то, что брали у корейского населения, русские тыловые службы исправно платили, что тоже было отмечено подданными Коджона.

Покинуть Корею император не пожелал, но со своими детьми и ближайшим кругом под защитой гвардии ушёл в Чхунчхон. И уже в этом городе получал известия о боевых действиях.

Русские войска смогли на два дня задержать японцев на реке Имиджинган и на три дня – на позициях у города Коян, после чего отступили на северо-восток к горам. Воины микадо двадцать седьмого марта вошли в корейскую столицу, где сразу начались грабежи, а местами и резня мирного населения, которое осталось в городе, несмотря на указ императора его покинуть.

Этот указ Коджон подписал после того, как генерал Мылов довёл до него, что если японцы сами не уйдут из Сеула, то подошедшие русские войска будут его штурмовать, предварительно доведя артиллерийскую группировку на этом направлении до трёхсот орудий, включая и мортиры. Для этого к корейской столице уже начали перебрасывать части 2-й Маньчжурской армии вслед за Сибирскими армейскими корпусами и артиллерийскими дивизионами 1-й армии.

Всё это происходило из-за того, что Георг V принял решение направить на помощь микадо мощную эскадру английских кораблей с английскими «моряками-добровольцами», состоящую из семи броненосцев типа «Маджестик» и шести броненосных крейсеров типа «Кресси». Эти корабли ушли на Тихий океан вслед за русской эскадрой, состоящей из четырёх броненосцев и двух броненосных крейсеров, не считая вспомогательных судов, с опозданием в две недели после прохода русской эскадрой Ла-Манша.

Русские корабли прошли Па-де-Кале 22 марта, и их приход ожидался в первой декаде мая. Англичане должны были прийти ближе к концу мая, чтобы вновь восстановить равновесие морских сил на Тихом океане. Поэтому до этого времени было необходимо уничтожить сухопутную японскую армию в Корее. Тем более что её количество значительно сократилось. По данным русских, да и у императора были свои источники, японцев в Сеуле было чуть больше пятидесяти тысяч при сотне орудий. Русские непрерывно перебрасывали свои войска к корейской столице, стремясь добиться хотя бы двукратного превосходства в живой силе и трёхкратного – в артиллерии.

Поведение японцев в Пхеньяне привело к тому, что активизировалось, как это называют русские, партизанское движение на всей территории Корейской империи. Адмирал Алексеев поверил посланнику Коджона полковнику его личной гвардии Ким Ин Су и выделило тому 1-й Забайкальский казачий полк.

Ким, помимо того что наладил сбор развединформации для русских, сумел установить связь с корейскими партизанами и отрядами «Ыйбён», и в районе горы Пэксан совместный русско-корейский отряд имел ряд стычек с японскими войсками, а в горном районе Чжончжонбовы большой японский отряд потерпел сокрушительное поражение.

Тем не менее вот уже второй день император Коджон с сыновьями прятался в горах рядом с Чхунчхоном, в который позавчера ранним утром стремительно ворвался большой отряд японской кавалерии. Гвардейцы не бросили своего императора и приняли бой, позволив Коджону вместе с наследником и ещё тремя сыновьями сбежать. Как выяснилось, командир его гвардии, предусматривая возможность нападения японцев, заранее оборудовал в горах схрон, куда и доставил императора небольшой отряд его телохранителей.

Коджон обвёл взглядом палатку, передёрнул в ознобе плечами и усмехнулся: таких императорских апартаментов у него ещё не было, но зато остался жив. Может, и ненадолго. У японцев наверняка найдутся хорошие следопыты, так что найти беглого императора – вопрос времени и упорства воинов микадо. При нём осталось всего полсотни гвардейцев.

– Ваше императорское величество, разрешите, – откинув полог палатки, в неё вошёл командир телохранителей.

– Что случилось, капитан? – устало спросил Коджон.

– Нас нашли русские. У входа стоит их командир. Японские войска в Чхунчхоне разгромлены, а он прибыл, чтобы доставить вас в Кэсон. Там уже находится штаб командующего всеми русскими войсками в Корее генерала Линевича, и там вы будете в полной безопасности, – с радостным выражением на лице доложил гвардеец.

– Кэсон… А знаешь, Онг, в этом городе мой далёкий предок Ли Сонге шестьсот двенадцать лет назад сверг динстию Корё и основал династию Чосон, став первым корейским Ваном королевства Чосон. Он перенёс столицу из Кэсона в Ханян, как тогда назывался Сеул. И вот я, первый император Кореи, должен ехать туда, где короновали первого короля династии Чосон. Это какой-то знак? – Император вопросительно посмотрел на своего главного телохранителя.

– Не знаю, ваше императорское величество, может быть, и знак. Но там вы точно будете в безопасности, – ответил капитан Онг и склонил голову.

– Позовите русского командира. Он говорит по-корейски?

– Нет, но один из моих гвардейцев хорошо говорит по-русски.

– Позовите их обоих, – произнёс император.

Дождавшись, когда офицер покинет палатку, Коджон взял со стола ещё горячую металлическую кружку с его любимым хризантемным чаем, который помогает бороться с простудой, и сделал несколько глотков. Шум в ушах утих, и головная боль отступила[23]. Император закрыл глаза и, сделав ещё один глоток, поставил кружку на стол. Кажется, судьба даёт ещё один шанс на жизнь.

– Обращаюсь к Прибежищу в Будде, Дхарме и Сангхе вплоть до самого Просветления. Благодаря практике даяния и других парамит да стану я Буддой на благо всех существ! – сложив ладони, тихо произнёс Коджон слова молитвы принятия прибежища и бодхичитты.

Едва он закончил, полог палатки вновь откинулся, и в неё следом за двумя гвардейцами зашёл русский в необычной форме. Папаха черного цвета с кокардой в виде черепа и перекрещенных костей, казачья бекеша черного цвета с белыми отворотами, интересная портупея, черные шаровары и сапоги.

– Ваше императорское величество, зауряд-хорунжий Верхотуров. Готов со своей сотней сопроводить вас до Чхунчхона, где вас ждёт ваш флигель-адъютант полковник Ким со своим отрядом. А потом мы проследуем обходным путем через горы в Кэсон, где вы будете в безопасности, – чётко доложил русский со странным званием, о котором император никогда не слышал.

Гвардеец перевёл слова, хотя о смысле фразы Коджон уже догадался. То, что его в Чхунчхоне ждёт полковник Ким, было радостной новостью, так как этому офицеру император доверял.

– Сколько у вас с собой воинов? – поинтересовался Коджон, а его вопрос тут же перевёл гвардеец.

– Усиленная казачья сотня – сто пятьдесят шашек при пяти пулемётах Максима и десяти пулемётах Мадсена, – бодро ответил зауряд-хорунжий, а гвардейцы удивленно и уважительно переглянулись между собой.

– А как вы нас нашли? – задал Коджон волновавший его вопрос.

– Сначала по следам отряда, который вёл ваши поиски, а уничтожив его, уже по вашим следам. У меня в сотне есть хорошие следопыты, – спокойно ответил Верхотуров. – И нам надо поторопиться: японцы могут отправить в Чхунчхон ещё один отряд. Как нам рассказали пленные, генерал Куроки, принявший на себя командование объединёнными японскими армиями, отдал приказ найти вас и живым привезти в Сеул.

– Тогда не будем терять времени, – после секундной заминки произнёс корейский император.

Глава 19. Хоккайдо

Понять восточного человека совсем не сложно: он уважает сильного и гнёт слабого, боится же только гнева своего Бога, да и то временами, как и все мы. Победить японцев можно, только если усвоить эту нехитрую истину – покажи себя сильным и безжалостным.

Именно поэтому после разговора с адмиралом Алексеевым я направил Николаю II шифрованную телеграмму по поводу бомбардировки порта Отару, почти пригорода Саппоро, с использованием зажигательных бомб, а потом Токио, но уже только бомбами-снарядами. Про отправку ещё одного дирижабля в Варшаву также отписал.

Ответ пришёл через несколько часов. Мне было приказано отбыть во Владивосток и начать изготовление зажигательных бомб. Через неделю туда придут эшелоны с дирижаблем, оборудованием для его эксплуатации, а также десяти– и двенадцатидюймовые бомбы-снаряды.

По прибытии в город выяснил, что с бензином, керосином и гудроном нет никаких проблем, с металлическими бочками – тоже, хоть двадцати-, хоть тридцати-, хоть сорокаведёрные выбирай. Оставалось только разобраться с конструкцией самой бомбы.

То, что я говорил Евгению Ивановичу о совместном использовании бочки с зажигательной смесью и бомбы-снаряда, было, естественно, неэффективно. Вероятность того, что бочка и снаряд упадут рядом и взрыв последнего воспламенит разлившуюся смесь, была маловероятной. Слишком разная у них аэродинамика. Соединить их вместе? Не представляю, как добиться стабилизации в полёте такой конструкции, чтобы сработал взрыватель снаряда при ударе о землю.

Поэтому необходимо было создать именно самостоятельную зажигательную бомбу, которая должна была взрываться в воздухе, распыляя огненную смесь. Не объемный взрыв, конечно, но тоже неплохо. А японцам, видимо, судьба, чтобы на них испытывали новые бомбы. В моём прошлом-будущем – ядерную, здесь и сейчас – зажигательную.

Поковырявшись в своей памяти, вспомнил про бочковую бомбу, которая применялась в Сирии во время гражданской войны, начавшейся, кажется, в 2011 году. Тогда в арсенале сирийской армии быстро иссякли ракеты «воздух – земля», и надо было найти простое и дешевое средство для ударов по повстанцам с воздуха. Им и стала бочковая бомба.

На одном из распространённых в Интернете видео смотрел, как сирийский солдат поджигает фитиль бомбы-бочки от сигареты, а потом выталкивает её из вертолёта. Задержка взрыва, как понял, рассчитывалась на подрыв бомбы незадолго до падения на землю, но на практике они часто взрывались высоко в воздухе или разрушались при падении.

Потом конструкция бомб была усовершенствована, по слухам, с иранской помощью: были добавлены стабилизаторы и контактные взрыватели. В отличие от большинства авиабомб, бочковые бомбы получили не четыре стабилизатора, а три, что облегчало их размещение на полу вертолёта.

Так что с конструкцией, с зажигательной смесью и необходимым зарядом для подрыва всё было понятно, осталось придумать запал. Одно дело – поджечь фитиль у одной бочковой бомбы, другое дело – у нескольких десятков. И как рассчитать время подрыва?

Когда начали создавать дирижабль, который планировали использовать в военных целях, всё, что я помнил про теорию бомбометания с горизонтального полёта, рассказал академику Жуковскому. По моему мнению, только Николай Егорович мог в короткое время разработать хоть какой-то прицел, с помощью которого можно было бы попасть бомбами с высоты в две-три версты хотя бы в квадрат километр на километр. А для этого надо было определить начальные условия бомбометания, время падения бомбы и расстояние её относа, определяющееся аэродинамическими свойствами бомбы. А десяти– или двенадцатидюймовый снаряд, к которому приделали стабилизаторы, – это не сорокаведёрная бочка, пусть и имеющая стабилизаторы.

Ладно, моё дело – бочковую бомбу придумать и как её в воздухе подорвать, а о времени горения запала и о точности попадания пусть другие думают. Надо будет Жуковскому телеграмму отправить, чтобы срочно кого-нибудь из своих учеников со светлой головой и знакомых с этой темой прислал. Сам я с этим точно не справлюсь.

Для одновременного срабатывания запала при сбросе ничего лучше «верёвки» не придумал. «Верёвка» – это специальный фал, закрепленный в самолёте, который при десантировании открывает ранец парашюта и высвобождает шаровый вытяжной парашют. ШВП также используется для стабилизации полета десантника до открытия основного парашюта. Тому остается только вывалиться из самолёта и несколько секунд побыть в состоянии свободного полёта.

Кстати, в этом мире парашюты уже есть. Чего стоят только подвесные парашюты, с которыми прыгают с воздушного шара российские подданные Юзеф и Станислав Древницкие и их сноха Ольга. Точнее, Станислав погиб, Ольге запретил прыгать после этого муж, и сейчас со своими выступлениями по России разъезжает только Юзеф. Но то, на чем прыгал Древницкий, было далеко не ранцевым парашютом, поэтому и пришлось мне побеспокоиться о безопасности первых пилотов дирижабля и самолётов.

В своё время пришлось попрыгать, хотя десантирование с парашютом не является основным средством доставки спецназа к месту операции. Куда чаще это делается с помощью вертолёта, а ещё чаще просто ножками. Тем не менее в нашей бригаде мы прыгали минимум десять раз в год. При этом половина прыжков проходили с элементами повышенной сложности. То есть пять раз прыгаешь в своё удовольствие – на аэродром. А ещё пять – на воду, лес, при сильном ветре, ночью и так далее.

Самому мне испытать ранцевый парашют Ники запретил в категорическом порядке, пришлось привлечь Юзефа Древницкого, который с удовольствием согласился и был лично Николаем II пожалован после первого прыжка перстнем с вензелевым изображением императора и премией в тысячу рублей.

Но ещё больше Юзеф обрадовался тому, что после двадцати контрольных прыжков он будет привлечён на службу в Аналитический центр первым инструктором по парашютной подготовке российского воздушного флота с очень приличным окладом. Его, можно сказать, цирковые выступления по прыжкам с парашютом из монгольфьера стабильного дохода не приносили.

Но это я отвлёкся от темы. Решено, створки бомболюка открываются, заряды устремляются к земле, «верёвки» вырывают предохранительную чеку или заставляют сработать тёрочный заряд. Каким сделать запал? Ладно, этим займутся профессионалы. Напрягу генерал-губернатора Гродекова, тот лучше знает, кто может заняться этой проблемой во Владивостоке.

С этими мыслями я дошёл до двери в кабинет начальника Владивостокского порта контр-адмирала Гаупта, который должен будет организовать процесс по изготовлению бочковых бомб. Потом мне к коменданту крепости генерал-майору Воронцу. Дмитрий Николаевич совместно с начальником жандармской крепостной команды ротмистром Радиевским должны будут обеспечить безопасность и охрану эксплуатации дирижабля на уже создаваемом причале и ангаре для него. Нельзя забывать и о том, что вместе с этой вундервафлей приезжает и великий князь Александр Михайлович, который, между прочим, не только Романов, но и любимый зять, и ближайший соратник императора. В общем, дел выше крыши, а времени – в обрез.

* * *

– И взял Ангел кадильницу, и наполнил ее огнем с жертвенника, и поверг на землю: и произошли голоса, и громы, и молнии, и землетрясение, – тихо произнёс генерал-губернатор Гродеков, после чего снял фуражку и начал креститься, что-то шепча про себя.

За Николаем Ивановичем, сняв головные уборы, в полной тишине начали креститься и остальные присутствующие на командирском мостике броненосного крейсера «Рюрик».

Картина, открывшаяся перед ними, и вправду напоминала местный Армагеддон. На остров Фуругельма в заливе Посьета было сброшено с дирижабля десять зажигательных бомб, большинство из которых взорвались в воздухе на высоте около двухсот метров, или ста саженей. В результате остров площадью в две с половиной версты превратился в один сплошной костёр.

Пролившийся огненный дождь, вид горящей воды вызвали у Гродекова ассоциации с пророчествами Иоанна Богослова. Признаться, я и сам не ожидал такого эффекта. В общем, можно сказать, что сегодня, 6 мая 1904 года, в день Вознесения Господня, прошло удачное испытание нового оружия – зажигательной бочковой бомбы. И это испытание оказало очень сильное впечатление на членов приёмной комиссии, собравшейся на палубе крейсера «Рюрик».

Сухопутное, морское, а теперь ещё и воздушное командование во Владивостоке решило совместить два дела разом: испытание бомбы и ходовые испытания «Рюрика» после ремонта.

И вот крейсер в окружении пяти миноносцев стоял на якоре в двух милях от острова, на который обрушился огненный дождь, вгоняя в шок наблюдателей. Жалко, что Сандро видит эту картину сверху, из дирижабля, так и не смог я его убедить, что с корабля вид будет более зрелищным. Хотя, может быть, я и ошибаюсь.

Великий князь Александр Михайлович стал полным фанатом воздухоплавания. Кроме полётов на дирижабле он уже успел полетать на экспериментальных моделях У-2 и совершить пять прыжков с парашютом. Всё, что связано с авиацией, стало у него идеей фикс. Благодаря его напору за полтора месяца после его приезда во Владивосток удалось всё подготовить к воздушному налёту на Японию.

Сегодняшнее бомбометание на безлюдный остров стало последним этапом перед бомбардировкой порта Отару. По полученной радиограмме послезавтра к Владивостоку подойдёт объединённая эскадра адмирала Макарова, после чего начнётся подготовка к десанту на Хоккайдо. Высадка планировалась в порту Отару, откуда десант, используя железную дорогу, должен был проследовать в Саппоро и другие крупные города Хоккайдо.

За сутки до интервенции на японский остров Сандро проведёт сброс шестидесяти двадцативедёрных бочковых бомб на порт Отару. Судя по всему, мне придётся лететь с ним, чему я не особо рад. Соседство зажигательных бомб и водорода заставляет меня чувствовать себя неуютно в дирижабле.

Про гелий пока речь не идёт. Нет отработанной технологии его получения в промышленных масштабах, да и, насколько я помню, в России залежи природных газов с содержанием гелия имеют низкую его концентрацию, не больше 0,1 %. Соответственно, себестоимость этого газа будет очень высокой. Это, кстати, и привело к тому, что в начале ХХ века летательные аппараты такого типа на самом взлёте своей популярности были оставлены в ангарах, а затем и вовсе забыты.

Небо было полностью отдано самолётам, хотя на тот момент времени грузоподъёмность дирижабля была значительно выше, чем у самолёта. Например, средний дирижабль объёмом 22 000 кубических метров мог нести восемь тонн груза. Самый крупный самолёт «Илья Муромец» брал на борт всего 1300 килограммов полезной нагрузки.

Именно во время Первой мировой войны встал вопрос безопасности дирижаблей и себестоимости добычи гелия. Позже в Германии нашли способ добыть первые объёмы газа из монацитового песка, но этих мощностей явно было недостаточно. Их не хватило, чтобы применить гелий для своего знаменитого «Гинденбурга». Этот дирижабль, который немцы строили с 1931 по 1936 год, имел объём в 190 000 кубических метров. Германия хотела приобрести гелий в США, но те ввели эмбарго на его экспорт. Именно это и привело к тому, что «Гинденбург» наполнили водородом, а дальше произошло то, что произошло.

В самом начале двадцатых годов двадцатого века в США создано и функционирует специальное хранилище гелия – «федеральный запас гелия». Этой стране очень повезло с их природным газом, в котором доля гелия доходит до пяти процентов. Объёмы добываемого в США гелия могли бы поддерживать строительство всех дирижаблей Земли, но вот что удивительно, США никому не продавали этот газ с самого начала его добычи. Ни когда он был необходим для дирижаблестроения и военных целей, ни по последний день моего пребывания в прошлом-будущем. Вот такая интересная тема к размышлению и задача на будущее.

– Господа, скажу, что это ужасное оружие. Не хотелось бы мне когда-нибудь оказаться под его воздействием, – прервал мои мысли генерал-губернатор Гродеков, продолжая смотреть на бушующее пламя с огромными клубами дыма на острове. – Честно скажу, мне жаль японцев.

С этими словами Николай Иванович повернулся к командиру крейсера и произнёс:

– Евгений Александрович, дайте команду кораблю следовать во Владивосток.

* * *

– Примерно через час будем на месте. Отдохну немного, – произнёс Сандро и сел рядом со мной в кресло.

Я достал часы, открыл крышку и посмотрел на циферблат. Одиннадцать часов и двенадцать минут мы находились в воздухе, следуя по курсу Владивосток – Отару.

Надо сказать, что воздушный корабль получился очень даже ничего. Жёсткий деревянный каркас – это пока. Менделеев получил задание от императора, которого уломал Сандро, создать в России производство дюралюминия.

В начале прошлого года попалась мне на глаза информация из отдела аналитики по мировым научным изысканиям, что германский инженер-металлург Альфред Вильм установил, что сплав алюминия с добавкой четырёх процентов меди после резкого охлаждения, находясь при комнатной температуре в течение четырёх-пяти суток, постепенно становится более твёрдым и прочным, не теряя при этом пластичности.

Сам того не предполагая, Вильм изобрёл дюралюминий, который так будет востребован в изготовлении летательных аппаратов. Хорошо, что он опубликовал статью о своём открытии в одной из газет.

Пока же дирижабль – дальний бомбардировщик – имел деревянный каркас. Граф Цеппелин, Сантос-Дюмон, академик Жуковский вылизали в аэродинамической трубе его форму. С учетом использования на дальние расстояния не забыли и о комфорте экипажа.

Я, Сандро и ещё восемь членов экипажа сейчас находились в гондоле управления летательным аппаратом. Ещё был отдельный отсек, где располагались четыре двигателя Тринклера – Костовича с запасом топлива для них и шестью механиками. А также гондола, где располагались заряды и четыре человека, контролирующие сброс бомб.

Все три гондолы имели кресла для свободной и отдыхающей смен, в которых можно было отдохнуть. Горячее питание обеспечивалось из термосов в отведенном для этого специальном месте для приёма пищи. Имелся и отдельный гальюн. Связь между гондолами осуществлялась по телефону.

Длина дирижабля составляла сто шестьдесят метров, диаметр – восемнадцать метров. Этот аппарат строился уже с использованием метрической системы. Объём составлял 33 580 кубических метров. Силовая установка из четырёх двигателей позволяла развивать максимальную скорость в девяносто шесть километров в час, или почти пятьдесят два узла. Немыслимая скорость для морского корабля, но не для воздушного. Полезная нагрузка составляла двенадцать с половиной тонн, из которых до девяти тонн можно было использовать для бомб. Испытательный полёт на расстояние в полторы тысячи вёрст туда и обратно с бомбовой загрузкой в сорок десятидюймовых бомб прошёл успешно. Сейчас нам надо было преодолеть восемьсот вёрст до порта Отару, отбомбиться и вернуться обратно. Пока всё шло очень хорошо.

– Не промахнёмся? А то боковой ветер сильный, – поинтересовался я у великого князя.

– Не должны. Штурман у меня подполковник Аверьянов, он ещё Корпус флотских штурманов застал. Я в нём уверен. В крайнем случае, над островом сориентируемся. Подробная карта Хоккайдо есть. Только выйдем на порт чуть позже, – вытягивая ноги и потягиваясь, произнёс Сандро.

– Позже не хотелось бы, народу в порту будет много. Не хотелось бы большого количества жертв среди мирного населения, – задумчиво проговорил я.

– Да и мне, честно говоря, не хотелось бы. Ужасные бомбы ты изобрёл, Тимофей Васильевич. Наверное, и сам уже не рад?! – В приватной беседе я и Александр Михайлович обращались между собой на ты. – Как вспомню горящий остров Фуругельма, так страшно становится, а там только десять зарядов было, сейчас же у нас их в шесть раз больше. Ужас!

Я промолчал, потому что сказать на это было нечего. Двухсотлитровая зажигательная бомба получилась страшной, особенно при воздушном подрыве. А потушить водой горючую смесь практически невозможно.

– Да, ужас. Думаю, японский император не захочет, чтобы такие бомбы упали на его дворец. Так что заключит с нами мир на наших условиях, никуда не денется, – великий князь усмехнулся. – Тем более в Корее от его армии скоро ничего не останется. Мы японцев уже выбили из Конджу, и сколько их доберётся до Масана или Пусана, не скажет и Господь Бог. Ладно, подремлю с полчасика, а то всю ночь не спал.

Сандро закрыл глаза и буквально сразу засопел, провалившись в сон. А я задумался, вспоминая события последнего месяца. В Корее было всё хорошо. Несмотря на распутицу, переброшенные русские войска под Сеул начали его штурм. Корейцев в городе практически не осталось. Как только японцы начали грабежи, остатки жителей стали быстро покидать город, запоздало выполняя указ своего императора.

Кстати, опять отличились браты. Усиленная сотня Тура нашла Коджона, когда он скрывался в горах, прячась от японцев, которые разгромили охрану императора. Потом они должны были соединиться с большим казачьим отрядом в Чхунчхоне и все вместе выйти в расположение наших войск. Но этот отряд, состоящий из 1-го Забайкальского казачьего полка и корейских партизан, попал под удар японцев, которым была дана команда найти корейского императора живым или мертвым и доставить в расположение армии генерала Куроки.

Пришлось Туру силами своей сотни пробираться горными тропами, спасая Коджона. И им это удалось. Отбиваясь от погони, сотня вышла к своим и доставила императора Коджона, его четырёх сыновей, включая наследника, в ставку генерала Линевича.

Николай Петрович представил кавалера полного банта знаков отличия Военного ордена Святого Георгия зауряд-хорунжего Верхотурова к ордену Святого Георгия 4-й степени. Адмирал Алексеев прошение утвердил, как и Георгиевская Дума, и стал Антип Григорьевич первым казаком Амурского казачьего войска, а может, и всех казачьих войск, кто имеет такие награды.

Кроме того, пользуясь статутом ордена Святого Георгия, Туру присвоили звание хорунжий, так что у нас в станице Черняева теперь аж четыре офицера из простых казаков, а трое ещё и потомственными дворянами стали. Правда, чтобы Антипу дальше звания получать, ему необходимо экзамен на офицерский чин сдать. Ну, в этом мы ему поможем. Хорошим для войны оказался командиром хорунжий Верхотуров.

Других участников этого похода без наград также не оставили. Леший получил повышение в звании до зауряд-хорунжего, Шило – подхорунжего и солдатского Георгия 2-й степени. Такие знаки разных степеней получила команда из десяти снайперов, которая постоянно во время перехода стряхивала с хвоста погоню.

* * *

– Значит так, смотрите, вот тропа, в засаду садимся следующим образом: Шило, ты здесь. – Леший, начертивший на земле план засады, ткнул палкой в одну из точек. – Урсул, ты здесь, Якут, ты здесь…

Указав каждому из девяти снайперов позиции, Леший дальше обозначил сектора обстрела, кто кого прикрывает в случае отхода, и остальные моменты по организации боестолкновения.

Вот уже третий день сотня уходила горными тропами от преследующих их японцев. Возвращение в Чхунчхон после нахождения императора Коджона оказалось ошибкой. 1-й Забайкальский казачий полк и корейские партизаны под руководством полковника Кима отбивались от превосходящих сил противника, вырываясь из города и уходя в горы.

Насколько понял Тур, корейский полковник специально уводил отряд в сторону от того места, где, предполагаемо мог спрятаться император Коджон со своими телохранителями, на поиски которого и отправилась усиленная разведсотня.

Тур опустил бинокль на грудь и направил своего коня назад в лесок, где спряталась его сотня, сопровождавшая императора.

– Ваше императорское величество, превосходящие силы японцев разгромили отряд полковника Кима, он был вынужден отступить в горы на северо-запад. Мы же сейчас уйдём на северо-восток в горы Тэрёнсан, сделаем небольшую петлю и выйдем на перевал Йонхвасан. Потом через гору Пэгунсан выйдем к Пхочхону, а там и до Пхаджу рукой подать, – доложил Верхотуров императору, который внимательно слушал перевод.

Задумавшись и помолчав несколько секунд, Коджон посмотрел на командира своих телохранителей, который согласно кивнул головой.

– Хорошо, ваш план принимается, господин зауряд-хорунжий.

И вот уже третий день отряд идёт по выбранному маршруту. Вчера вечером арьергард доложил, что сотню догоняет большой отряд японской кавалерии, ориентировочно от четырёх до пяти сотен всадников. Они расположились на стоянку в четырёх верстах.

Из-за такой неприятной новости пришлось на следующий день с бивака сняться пораньше и всю дорогу искать место, где можно было бы дать бой преследователям. В полдень такое место было найдено. Небольшое горное ущелье, по дну которого протекала речушка. Склоны позволяли подняться на них. Длина прямого узкого участка, где могли проехать два всадника или пройти три человека одновременно, была где-то сто саженей, потом ущелье делало резкий поворот, где можно было оставить лошадей.

На этом участке Тур расположил всех снайперов, один расчет пулемёта Максима и пять пулемётов Мадсена. По их с Лешим прикидке, этих сил должно было хватить, чтобы до позднего вечера задержать преследователей. На ночь было оставаться опасно, так как японцы могли по склонам обойти позицию.

Идут. Леший припал к оптике. Японские кавалеристы двигались в колонну по два. Впереди, оторвавшись сажень на двадцать, шёл авангард из десяти всадников, а за ним – основные силы. Взяв на прицел правого из последней двойки авангарда, вахмистр мягко потянул спуск. Выстрел. Всадника вынесло из седла. Вслед за его выстрелом заработали остальные снайперы.

Передовой отряд японцев был уничтожен в течение пяти секунд. Каждый из бойцов снайперской команды сделал по два выстрела, и арьергард перестал существовать, что заставило впасть в ступор двигающуюся следом колонну. Японский офицер, следовавший в её голове, поднял руку, чтобы что-то скомандовать. Выстрел – и он опрокинулся назад, медленно сползая под ноги своего коня.

Лесков, передёрнув затвор, дослал патрон и припал к прицелу. Выстрел. Ещё один японец упал на землю. Выстрел, выстрел. Смена пачки. Ещё пять выстрелов – и ни одного промаха. Так же эффективно отработали другие снайперы. На участке сажень в тридцать образовался завал из мертвых тел и мечущихся лошадей. Остальные воины микадо, разворачивая лошадей, постарались скрыться за поворотом ущелья, уходя с простреливаемого участка.

«Минут десять, а то и все двадцать выиграли, – подумал Леший, вставляя новую пачку с патронами в карабин. – Посмотрим, что японцы будут делать дальше».

Кавалеристы приходили в себя дольше. Только через полчаса из-за поворота показались японцы, которые в пешем порядке решили атаковать устроенную на них засаду. Они шли волнами по три-пять-шесть человек, забираясь на склоны и ведя на ходу огонь.

«Ожидаемо. Да другой тактики здесь и не применишь», – усмехнулся Леший, беря в прицел одного из противников, находившегося в его секторе обстрела, точнее, отстрела.

Выстрел, выстрел, выстрел… Смена пачки. Выстрел, выстрел… Остальные снайперы также молотили, как из ППС, только точность была куда выше. Японцы валились на камни, в речку, орошая их кровью. Две минуты, три, пять. Всё! Не выдержали сыны Аматэрасу, начали откатываться назад за поворот ущелья, уходя от губительного огня.

Лесков выглянул из-за камня, посмотрев на последнего убитого противника, который лежал саженях в двадцати от его позиции.

«Справились с этой атакой, даже пулемёты в ход не пошли. Хотя ещё немного, и расчеты „мадсенов“ открыли бы огонь. А так будет сюрприз во время следующей атаки. – Леший посмотрел на солнце. – Ещё часа четыре-пять продержаться, и можно будет отходить. Около сотни мы положили, причём всех офицеров и унтер-офицеров в этой волне точно. Хорошо поработали».

Вахмистр ползком начал отползать назад со своей позиции. Пора перебираться на запасную. Японцы – не дураки, наверняка смогли засечь его огневую точку, так что бережённого бог бережёт.

* * *

– Ваше высочество, – услышал я и открыл глаза, увидев, как штурман трясёт за плечо Сандро. – Ваше высочество, подходим к цели.

Надо же, не заметил, как и сам заснул. Я потянулся в кресле, в соседнем то же самое проделал Александр Михайлович.

– Подлётное время? – поинтересовался у подполковника Аверьянова великий князь.

– Десять минут. Порт в лучах восходящего солнца, как на ладони. Видимость – миллион высоты, – улыбаясь, ответил Пётр Васильевич.

– Боевая тревога. Всем занять свои места. Готовимся к бомбометанию! – Сандро резко встал из кресла. – Что же, господа, покажем японцам, что такое военно-воздушный флот Российской империи! Удивим их!

Великий князь, подмигнув мне, направился на свой боевой пост, то есть к штурвалу. Насколько я понял, такой чести, как управление дирижаблем при первой воздушной атаке японского города, Александр Михайлович не отдаст никому.

– Скорость? – спросил Сандро, заняв место за штурвалом.

– Тридцать узлов, – громко ответил один из членов экипажа.

– Снизить до двадцати.

– Есть снизить до двадцати, – ответил другой офицер, после чего, подняв трубку, передал команду в гондолу, где находились двигатели с механиками.

Дирижабль начал заметно замедлять ход.

– Курс? – опять скомандовал великий князь.

– Право десять, – тут же ответил Аверьянов.

– Так держать, – секунд через двадцать произнёс подполковник.

В воздушном корабле возникло напряжённое молчание. Минута, вторая. Я не выдержал, поднялся из кресла и, взяв бинокль, направил его на приближающийся город-порт, успев отметить, что и Саппоро видно как на ладони.

Картина была прекрасной. Мы шли на высоте в две версты. Внизу прибрежной подковой раскинулись бухта и порт Отару. Сам городок размещался на склоне небольших гор, окружающих порт, которые сейчас выглядели розовыми от цветущей сакуры.

Я достал часы и, откинув крышку, посмотрел на циферблат. Шесть десять. Отстали от назначенного времени на десять минут, точнее, чуть больше. Но для такого перелёта просто изумительная точность.

– Приготовиться к сбросу бомб! – Ещё один из членов команды управления дирижаблем оторвался от прицела имени Жуковского и поднял телефонную трубку. – Сброс! Всем держаться за леера!

«Совсем забыл!» – Я, сделав несколько шагов назад, вцепился в специальный поручень.

Сброс бомб я почувствовал, когда воздушное судно, словно вздыбившийся конь, рвануло вверх. Прошло несколько секунд, и дирижабль, управляемый Сандро, выровнялся и продолжил свой путь.

– Приготовиться к повороту, – спокойно произнёс штурман. – Десять румбов вправо.

– Есть десять румбов вправо, – невозмутимо ответил великий князь.

Я же, не в силах сдержать любопытства, бросился к задней полусфере гондолы. Минуты текли, как кисель. Ну же! Наконец-то! Бинокль был не нужен. Внизу было море огня! Внизу был ужас! Внизу был Армагеддон!

Глава 20. Что делать?

Император Муцухито, правящий под лозунгом Мэйдзи, что переводилось как «Просвещенное правление», неторопливо шёл по любимому дворцовому саду и любовался цветением сакуры, пытаясь обрести душевное равновесие.

Полчаса назад он рассматривал фотографии, на которых был заснят огненный дождь, падающий на порт Отару, а потом горящие суда, корабли, пирсы, строения и горящую воду. Один из фотографов хотел снять цветущую сакуру, окружающую подковой акваторию порта, а вместо этого ему удалось сфотографировать, как гнев богини Аматэрасу обрушился огнём на остров Хоккайдо.

По докладу Генерального штаба, основанному на тех сведениях, которые сумела собрать о новом оружии противника японская разведка, это русские с помощью огромного дирижабля сбросили зажигательные бомбы на Отару. Об этом летательном аппарате предупреждали и англичане.

Муцухито глубоко вдохнул пьянящий воздух и поморщился. Как же ему в августе прошлого года не хотелось начинать войну с Российской империей, но реальную власть в его стране имеет олигархия, в которую входят крупные военные, политические и экономические деятели, так называемое гэнро. Именно они привели Японию к краху, переоценив свои силы. А как всё хорошо начиналось!

Больше полувека назад в императорском дворце в Киото на свет появился принц Сатиномия – сын императора Осахито и его наложницы Есико. Хотя она и не была официальной женой императора, Сатиномия по японским законам считался принцем, а поскольку остальные дети Осахито умерли в раннем детстве, он оказался единственным претендентом на Хризантемовый трон, который и занял в 1867 году.

Как новый император Сатиномия, получивший при коронации имя Муцухито, стал символическим лидером реставрации Мэйдзи – революции, во время которой было свергнуто правительство сёгуната Токугава Иэсада – пятнадцатого сёгуна из династии Токугава, правившего Японией на протяжении двухсот пятидесяти лет.

После революции начался бурный процесс уничтожения феодализма и построения современного общества. Был организован парламент, хотя реальной властью он не обладал. Основные рычаги власти сосредоточились в руках тех даймё, которые были лидерами революции Мэйдзи.

Япония принялась догонять Запад в экономическом и военном отношениях. Масштабные реформы прошли по всей стране. Новое правительство мечтало сделать Японию демократической страной всеобщего равенства. Границы между социальными классами, созданными сёгунатом Токугава, были стёрты. Наиболее недовольны этой реформой были самураи, потерявшие все свои привилегии. Также были провозглашены гарантии прав человека: например, в 1873 году была объявлена свобода религии.

Система образования реформировалась сначала по французскому, а затем по германскому образцу. Было введено обязательное начальное образование. Примерно после тридцати лет интенсивной «западизации» в программах образовательных учреждений был сделан упор на изучение и почитание конфуцианства и синтоизма, включая культ императора.

Для Японии было чрезвычайно важно сравняться в военном отношении с империалистическими государствами. Ведь, как и другие азиатские страны, Японию вынуждали подписывать невыгодные соглашения силой. Была введена всеобщая воинская повинность, сухопутная армия была реорганизована по образцу прусских войск, а флот – по образцу британских ВМС.

Ради преобразования Японии из сельскохозяйственной страны в индустриальную часть студентов отправилась на Запад изучать науки и языки, а для обучения остальных были приглашены иностранные преподаватели. Огромные средства были вложены в развитие транспорта и средств связи. Правительство поддерживало развитие бизнеса и промышленности, особенно монополий-дзайбацу, японских олигархий.

В 1889 году Япония получила свою первую Конституцию. Появился парламент, но император сохранил свою независимость: он стоял во главе армии, флота, исполнительной и законодательной власти. Однако основная политическая власть осталась в руках гэнро. Император Муцухито был вынужден соглашаться с большинством их действий. Политические партии пока не имели достаточного влияния, в первую очередь из-за постоянных внутренних раздоров.

Из-за новых веяний Муцухито должен был служить для своих подданных примером, и он был вынужден всем своим видом показывать, что в стране проводятся реформы. С этой целью пришлось решительно изменить свой облик. Если раньше он одевался в традиционные одежды и носил традиционную причёску, чернил зубы и выщипывал брови, то тридцать лет назад ему пришлось отказаться от обычаев своих предков. Император постригся, отрастил усы и бородку, облачился в военный мундир европейского образца.

Вот и сейчас он шёл по саду в ненавистном западном платье, хотя куда лучше себя чувствовал бы в традиционных одеждах. Но необходимо играть свою роль – роль реформатора, при котором Страна восходящего солнца достигла небывалых высот.

Её новая армия и флот сумели легко победить в японско-китайской войне и заключить с империей Цин Симоносекский договор, по которому Китай признавал самостоятельность Кореи, передавал Японии навечно остров Тайвань, острова Пэнху и Ляодунский полуостров, уплачивал контрибуцию в двести миллионов лян.

В экономическом отношении тогда удалось добиться от Китая открытия ряда её портов для торговли. Япония приобретала право на строительство промышленных предприятий в Маньчжурии и Китае, ввоз туда промышленного оборудования. Последний пункт, в силу принципа наибольшего благоприятствования, включённого в договоры империи Цин с другими державами, открывал широкие возможности для экономического проникновения иностранного капитала в Китай.

Однако Россия, Германия и Франция, поддерживающие обширные контакты с империей Цин, восприняли подписанный договор как наносящий ущерб их интересам и, можно сказать, силой заставили японское правительство отказаться от аннексии Ляодунского полуострова, который потом заняла Россия, создав военно-морскую базу в Порт-Артуре.

Эти вынужденные уступки были резко отрицательно восприняты японским обществом, начиная от гэнро до последнего буракумина. Особенно сильно выросли антироссийские настроения, которые, в конце концов, подогреваемые Британией и Штатами, и привели к войне.

И сразу же всё пошло кувырком. Сначала бой с русским крейсером «Варяг» в Мозампо, во время которого Япония потеряла один броненосец и семь крейсеров. При этом погиб контр-адмирал Катаока. Каким образом русским удалось потопить столько кораблей, в Морском Генеральном штабе до сих пор гадают.

Потом были Чемульпо и битва основных морских сил в Жёлтом море, после которых Страна восходящего солнца потеряла преимущество на море. Хорошо, что тогда адмирал Того смог закупорить русские корабли в Порт-Артуре, благодаря чему удалось переправить две армии в Корею.

Георг V пошёл на беспрецедентный шаг, продав-передав Японии шесть броненосцев и четыре броненосных крейсера вместе с экипажами. Но каким-то образом русские в порту Бомбей умудрились потопить три переданных броненосца и три крейсера.

А потом была Цусима, и японский флот перестал существовать. Теперь оставалась надежда на британские семь броненосцев типа «Маджестик» и шесть броненосных крейсеров типа «Кресси», которые на данный момент бункеровались в Сингапуре.

Эти корабли вместе с экипажами-«добровольцами» передавались Японии по схеме, которую предложили американцы. Они назвали её ленд-лизом, что подразумевало: давать взаймы и сдавать в аренду. Поставку кораблей оплачивало казначейство Великобритании. Переданные в рамках ленд-лиза корабли и другое имущество будут оплачены Японией по окончании войны полностью или частично на основе предоставленных английским правительством долгосрочных кредитов. Неразрушенная и неутраченная техника и оборудование после окончания боевых действий могут быть, по желанию Британии, ей возвращены назад. Договор об этом уже подписан.

Муцухито понимал, что данные условия ведут к полному экономическому закабалению его страны, но ничего не мог сделать в сложившейся ситуации. В противном случае пришлось бы капитулировать.

В Корее 1-я и 2-я армия потерпели сокрушительное поражение и откатывались на юг в надежде, что их смогут эвакуировать на родные острова. А это было неосуществимо без британских кораблей.

Их отсутствие привело к тому, что два дня назад под прикрытием объединённой эскадры русские высадились в сгоревшем порту Отару на Хоккайдо и уже заняли Саппоро, Томакомай, Муроран и Хакодате. Русские корабли сейчас находятся в проливе Цугару.

Император глубоко вздохнул, стараясь отогнать грустные мысли. Если английские корабли не придут, то надежды нет никакой. Морская блокада заставит через пару месяцев принять мирные предложения Российской империи. Примерное их содержание императору предоставил маркиз Ито, получивший документы по своим каналам.

Муцухито усмехнулся. Даже уйдя с должности премьер-министра, этот человек продолжает иметь огромный политический вес, и не только в Японии. Видимо, остались у него связи и в России.

Если то, что рассказал Ито, правда, то значительная контрибуция, потеря Сахалина и Курильских островов – не такая уж большая цена за капитуляцию. Жалко терять Корею, но она под полным влиянием русских, которые спасли Коджона и теперь восстанавливают порядок на оккупированных ими территориях.

Опять же, маркиз сообщил, что русские не будут осуществлять протекторат над Корейской империей. Судя по всему, Корея вернётся под руку Китая. Об этом сейчас идут переговоры в Пекине между доверенным лицом императора Коджона – Мин Ён Чаном и генералом Юань Шикаем. При этом русские сохраняют полное спокойствие и не препятствуют этим договоренностям.

«Что же делать? Дожидаться английских кораблей и продолжать войну? Или капитулировать?» – император сорвал цветок сакуры и поднёс к ноздрям.

В этот момент совсем недалеко от сада загрохотали взрывы, земля под ногами императора затряслась, и он, потеряв равновесие, ничком упал на землю. И это спасло ему жизнь, так как кругом засвистели осколки, вспарывая толстые стволы деревьев, а мелкие перерубая.

Из шести гвардейцев-телохранителей, которые бросились к своему императору, двоих снесло изломанными куклами с брызгами крови. Остальные, добежав до Муцухито, закрыли его своими телами. Через несколько секунд взрывы прекратились, и телохранители подняли императора на ноги.

– Что это было? – спросил ошеломлённый Муцухито.

– Русский дирижабль сбросил бомбы, – ответил один из гвардейцев, показывая рукой в небо. – Хорошо, что не зажигательные.

Император поднял голову и увидел небольшую точку в воздухе, которая начала плавный разворот, ложась на обратный курс.

«А если бы были зажигательные?! И если бы удар был по дворцу?! – мрачно подумал Муцухито. – Судя по всему, это было очередное предупреждение или намёк от русского царя. Что же делать?!»

* * *

– Как это произошло?! – с трудом сдерживая бешенство, тихо произнёс Георг V, глядя в глаза адмирала Керра.

– Ночная атака, ваше королевское величество. Точно так же, как и в Бомбее. И опять те же самые странности. Ну не могли эти мелкие миноносцы потопить три броненосца и один крейсер. Их самоходные мины взорвались в сетях, не добравшись до корпуса кораблей. С трудом можно предположить, что они смогли повредить крейсер «Абукир», который атаковали два миноносца. Всё-таки ночь, плохая видимость, что-то могли и пропустить, – адмирал усмехнулся. – Но в докладе из Сингапура чётко прослеживается вывод, что ни одна из мин, выпущенных с русских миноносцев, не достигла броненосцев. Чем были вызваны их подрывы во время атаки русских кораблей, приведшие к их затоплению, выяснить не удалось. Удар из-под воды с подводных лодок исключается. Слишком много кораблей и судов стояло на рейде, чтобы три подводные лодки вышли незаметно на позиции, одновременно атаковали броненосцы, а потом незаметно ушли. Больше подходит версия о морском дьяволе, который минирует наши корабли и топит их.

– Лорд… Я давно прошу найти этого морского дьявола! – Король буквально рычал, глядя на первого морского лорда и начальника Военно-морского штаба Британии. – Что-то удалось узнать?!

Георг V перевёл бешеный взгляд на премьер-министра Кэмпбелл-Баннермана, потом – на первого лорда Адмиралтейства графа Селборна, на начальника Генерального штаба генерала Литтелтона и остановился на маркизе Лансдауне.

Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, пятый маркиз Лансдаун чуть склонил голову, а потом произнёс:

– Через финских революционеров удалось узнать, что, вернее всего, в Тронгзунде, бывшей русской крепости, сейчас находится сильно засекреченный объект, который возглавляет бывший начальник водолазной школы в Кронштадте капитан 1-го ранга Кононов. Это удалось узнать случайно. Кононова опознал официант ресторана в Выборге, который ранее работал в Санкт-Петербурге. Обслуживая столик, за которым гуляли морские офицеры, он краем уха смог услышать слова: «Тронгзунд», «Посейдон», «секретно», «новое оружие». Как только он приближался к столу, разговоры за ним смолкали. Об этом он доложил своему руководству финских социал-демократов, а от них информация пришла к нам.

– Вы хотите сказать, что броненосцы взорвали водолазы?! Но каким образом? Как они смогли доставить заряды к кораблям? – воскликнул граф Селборн.

– А чем не версия? Всё лучше, чем морской дьявол? Может быть, старина Хэнк увидел водолаза в странном костюме, которого и назвал дьяволом? – задумчиво произнёс Керр.

Находящиеся в кабинете замолчали, переваривая услышанное.

– Ваше королевское величество, что делать эскадре дальше? – нарушил молчание адмирал.

– Преимущества перед объединённой эскадрой адмирала Макарова мы теперь не имеем? – более спокойным голосом спросил король.

– Это так. К тому же вчера Германия и Италия перевели свои корабли в повышенную боевую готовность. Как балтийские, так и средиземноморские эскадры… – невозмутимо ответил первый морской лорд.

– Танжер? – Георг V перевёл взгляд на маркиза Лансдауна.

– Да, ваше королевское величество. Вчера Вильгельм II прибыл в Танжер и предложил султану Мулай Абд аль-Азизу свою поддержку, а также предложил заключить оборонительный союз, – ответил министр иностранных дел.

– Как отреагировали французы?

– Они в панике.

– Что по нашему предложению французам по «сердечному соглашению»?

– Пока молчат, ваше королевское величество, – ответил Лансдаун и склонил голову.

– Добавьте в предложения, что мы готовы предоставить друг другу эвентуальное право установления протектората над Египтом и, соответственно, Марокко, вплоть до полной их аннексии. – Георг встал с кресла и обвёл взглядом стоящих перед ним высших лиц правительства.

В кабинете наступила вязкая тишина.

– Кайзер не отступит. Это война, – тихо произнёс Лансдаун и, подняв голову, посмотрел в глаза своего сюзерена.

– Господин министр иностранных дел, если вы ещё не заметили, то мы уже давно воюем. Воюем с Россией на Дальнем Востоке руками Японии, экономически воюем в Африке с Германией, Францией и Италией. Воюем за свои интересы в Китае. Де-юре война не объявлена, де-факто война идёт. – Король прошёлся перед собеседниками, как сержант перед новобранцами. – Нам нужны союзники, чтобы противостоять Тройственному союзу и Российской империи. Слишком сильной она становится. Что с Соединёнными Штатами?

Георг V, встав напротив маркиза Лансдауна, посмотрел тому в глаза, требуя ответа.

– Ваше королевское величество, президент Рузвельт рассматривает возможность отправки в Жёлтое море трёх броненосцев типа «Иллинойс», броненосца «Айова» и трёх броненосцев типа «Мэн»… – начал министр иностранных дел, но был перебит королём.

– В чём трудности?! Именно он предложил схему ленд-лиза для Японии. Мы готовы поддержать его поправки к доктрине Монро по латиноамериканским странам и признать все их завоевания в войне с Испанией. Найдём, что дать в Китае и Корее.

– Ваше королевское величество, парламент – демократы против. Боюсь, и в нашем парламенте возникнут проблемы с лейбористами, – осторожно произнёс министр иностранных дел.

– Парламент, парламент… – Георг V отошёл к столу для совещаний и опустился на стул. – Садитесь, господа. Нам есть что предварительно обсудить.

Дождавшись, когда все займут места за столом, король продолжил:

– Нам необходимо действовать на опережение, война должна вестись на территории врага. В сложившейся обстановке войну с Российской империей нельзя предотвратить, можно только отодвинуть срок ее начала, но при этом мы дадим возможность противнику лучше к ней подготовиться, поэтому нападать нужно немедленно. Сейчас эти слова как никогда справедливы. Вопросы есть?

В кабинете повисла тишина.

– О какой территории вы говорите, ваше королевское величество? – тихо спросил генерал Литтелтон.

– Сэр Невилл, не надо буквально понимать мои слова. Хотя, – король посмотрел на генерала, – вторжение наших войск из Равалпинди в Туркестан, Ферганскую долину, на Памир сможет связать значительные силы русских. Сколько там сейчас сосредоточено наших войск?

– Три корпуса туземных войск по четыре полка двухбатальонного состава. Всего около тридцати тысяч. Но мы можем усилить их ещё двадцатью тысячами солдат из гуркхов и сикхов, которые находятся в резерве. Планы вторжения по всем трём направлениям в Генеральном штабе отработаны. Начать боевые действия можем в любой момент. – Литтелтон замолчал и посмотрел на Георга V.

– Русские смогут там нам противостоять, генерал? – жёстко спросил король Великобритании.

– Да, ваше королевское величество. У русских там достаточно сил, чтобы оказать упорное сопротивление. Плюс к своим войскам они смогут задействовать туземную конницу Кокандского, Хивинского ханства и Бухарского эмирата.

– Что нам необходимо для значительного перевеса в силах на этом направлении? – поинтересовался король.

– Ещё двадцать, как минимум, полков двухбатальонного состава и артиллерия. Тогда можно будет говорить об очевидном успехе наступательных действий, Ваше королевское величество, – чётко ответил сэр Невилл.

– Проработайте этот вопрос. И желательно через месяц быть готовым к ведению боевых действий на Памире и в Туркестане. – Георг V перевёл взгляд на адмирала Керра. – К этому времени, я думаю, решится вопрос с американскими броненосцами, и мы будем готовы к одновременной атаке на суше и на море. Приказываю эскадру пока оставить в Сингапуре. Пускай водолазы исследуют затопленные корабли и поднимут всё, что можно поднять.

Первый морской лорд и начальник Военно-морского штаба Британии, как и начальник Генерального штаба, склонили головы.

– Маркиз Лансдаун, необходимо усилить воздействие на президента Рузвельта, чтобы он принял необходимое нам решение, – король поставил задачу уже министру иностранных дел.

– Ваше королевское величество, насколько мне стало известно, Натаниэль Ротшильд-второй два дня назад отплыл в Америку, где у него должна состояться встреча с представителями семейного конгломерата Шиффов-Варбургов, а также Моргана и Рокфеллера. Одним из вопросов будет выпуск японских военных облигаций, поставки вооружения Японии по ленд-лизу из США после принятия необходимого решения Конгрессом. Барон Ротшильд хоть и лейборист, но своей выгоды не упустит. Кроме того, в США отбыл Эдуард де Ротшильд, представитель французской ветви семейства Ротшильдов.

– Удалось узнать, что ещё собираются обсуждать крупнейшие банкирские семейства? – Вопрос король задал с еле скрываемым интересом.

– Ваше королевское величество, – слово взял молчавший до этого премьер-министр. – Насколько со мной поделился Натаниэль, главной темой этой встречи будет обсуждение создания централизованной банковской системы в США, чтобы прекратить банковскую панику, которая из-за русско-японской войны и событий в Марокко начинает разгораться на Уолл-стрит.

– Интересно, но нас больше волнует ленд-лиз и корабли для Японии. Ещё пара месяцев, и император Муцухито капитулирует. А этого допустить нельзя, – энергично произнёс Георг V.

– Если русские продолжат сбрасывать на города Японии зажигательные и простые бомбы, это может произойти гораздо раньше, – произнёс генерал Литтелтон, вызвав недовольный взгляд короля.

– Этот дирижабль и зажигательные бомбы действительно настолько эффективны? – задал вопрос премьер-министр Кэмпбелл-Баннерман.

– Наши военные агенты в Японии сообщают о страшном воздействии зажигательных бомб на порт Отару. Там горело всё, даже вода. А применённую русскими зажигательную смесь той же водой было не затушить. Потом пожар из порта перекинулся на город. Сгорела почти половина зданий. Жители города и его гарнизон были в панике и не смогли организовать тушение пожаров. Русские на следующий день, можно сказать, высадились в пустом городе. Никто им противодействия не оказывал, – сэр Невилл грустно улыбнулся.

– А последствия бомбардировки дворца императора? Пришли подробности? – поинтересовался король.

– Это не была бомбардировка дворца. Наши люди участвовали в осмотре места падения бомб. Все они легли довольно кучно, где-то в миле от дворца. Просто император Муцухито в это время гулял в саду и оказался так близко к месту, где взорвались эти бомбы, которые изготовили, вернее всего, из десятидюймовых морских снарядов. По предварительным данным, взорвалось от тридцати до сорока таких бомб. Разрушения значительные, жертв также много. Хорошо, что в Токио пожары удалось быстро потушить. И хорошо, что это были не зажигательные бомбы.

– Вы так уверены в точности бомбометания русских, генерал? Может быть, они промахнулись? – с оттенком презрения в голосе произнёс адмирал Керр.

– Если бы, адмирал, они хотели уничтожить японского императора, то применили бы зажигательные бомбы, радиус поражения которых значительно больше. А деревянно-бумажный дворец в этом случае мгновенно сгорел бы. По моему мнению, бомбардировка Токио обычными бомбами – намёк Муцухито от Николая Второго о бесполезности дальнейшего сопротивления, – жёстко произнёс генерал Литтелтон. – Не удивлюсь, если сегодня или в ближайшие дни русские скинут свои бомбы на другие города Японии. И, кстати, ваше королевское величество, от Варшавы, где возводятся причальная мачта и ангар для ещё одного русского дирижабля, до Лондона расстояние почти такое же, как от Владивостока до Токио.

– Что вы хотите этим сказать? – раздражённо спросил Георг V.

– Только то, что русские имеют оружие, с помощью которого могут нанести удар по столице Британии, – начальник Генерального штаба твёрдо посмотрел в глаза своего короля, а в кабинете повисла тишина.

* * *

Двадцать шестой президент США Теодор Рузвельт стоял у среднего из трёх окон овального кабинета и смотрел на улицу, не видя ничего перед собой. Только что секретарь доложил ему, что с ним хотят встретиться Джон Пирптон Морган, Джон Дэвидсон Рокфеллер и Генри Клей Фрик. Рузвельт понимал, по какому вопросу, точнее вопросам, к нему пришли эти три человека, имеющие очень значительное влияние на многих членов правительства и Конгресса Соединённых Штатов.

Кроме того, именно они профинансировали выборы Мак-Кинли, и это помогло победить его команде на президентских выборах три с половиной года назад. Четвертого марта 1901 года Мак-Кинли вступил в должность президента на второй срок, а Рузвельт стал вице-президентом.

Шестого сентября того же года на Мак-Кинли было совершено покушение, а четырнадцатого сентября он скончался от полученной раны. В тот же день Рузвельт был приведен к присяге как новый президент. Он стал самым молодым сорокадвухлетним президентом за всю историю США.

А через полгода уже новые выборы. Республиканская партия выдвинет его кандидатуру на второй срок. Для выборов нужны деньги, и эти три человека их дадут, но за это он должен будет пойти на уступки по вопросам, связанным с русско-японской войной. Чего Рузвельту делать совершенно не хотелось. С куда большим удовольствием он выступил бы посредником в заключении мира между Российской и Японской империями. Это было бы символично: президент демократической страны выступает в роли посредника между двумя императорами.

Рузвельт продолжал невидяще смотреть в окно. Да, в Японию было немало вложено, но основные интересы Соединённых Штатов лежат в другой плоскости – в странах Латинской Америки. Необходимо решать вопросы с Панамским каналом, Венесуэлой, Никарагуа, испанским наследством, строить новый флот, который станет основой могущества США, а его толкают в откровенную авантюру с Россией, а возможно, и с Тройственным союзом. Тем более что с Германией отношения после Венесуэльского кризиса остаются достаточно натянутыми.

Очнувшись от размышлений, президент вернулся к столу и сел за него. В голове билась мысль: «Что делать?!»

Ему уже успели доложить, что на встречу с американскими банкирами прибыли Натаниэль Ротшильд-второй из Англии и Эдуард де Ротшильд из Франции. И это было символично в том смысле, что между Великобританией и Францией вот-вот должен был быть подписан договор «сердечного согласия». А всем было известно, какое влияние на правительство двух стран имеют две ветви семейства Ротшильдов. И вот их представители в Америке, и, видимо, они пришли к какому-то общему решению с местными банкирами и финансистами.

В этот момент дверь в кабинет распахнулась и в сопровождения секретаря в него вошли три человека, чьи состояния совместно составили бы не меньше пяти-шести процентов валового внутреннего продукта страны. А может, и больше.

Президент встал и вышел из-за стола. Уважительно поздоровавшись с каждым из посетителей, делая приглашающий жест, произнёс:

– Господа, прошу садиться.

Когда все уселись, вновь занял место за столом.

– Слушаю вас, господа.

Эпилог

Я стоял рядом с причальной мачтой для дирижабля, который возвращался с бомбардировки небольшого поселения острова Хоккайдо под названием Асахикава и вот-вот должен был пришвартоваться к специальной площадке на высоте около тридцати метров. С воздушного корабля уже был сброшен гайдроп – толстый длинный канат. Такой же гайдроп сбросили с вершины причальной мачты. Солдаты из обслуживающего персонала на земле скрепляли эти два каната. Ещё несколько минут, и с помощью лебёдки они подтянут дирижабль к мачте и закрепят его нос в стыковочном гнезде. После этого экипаж покинет дирижабль.

В эллинг – сооружение для постройки, хранения, технического обслуживания и ремонта воздушного корабля – дирижабль затащат завтра. Сегодня было уже поздно. Солнце клонилось к закату, а в темноте такую процедуру проводить было рискованно.

Бомбардировка Асахикавы – небольшого посёлка, возникшего в 1889 году как поселение военных колонистов для отражения возможных военных атак с севера, – была вызвана больше политической, чем военной необходимостью.

Находился этот посёлок почти в центре острова. Гарнизон там насчитывал порядка двух тысяч солдат. Морские орудия до него не добивали, поэтому и было принято решение нанести ещё один показательный налёт с применением зажигательных бомб.

Незачем жизни русских солдат и матросов тратить при захвате в принципе ненужного ни в стратегическом, ни в тактическом плане посёлка. Просто это был последний опорный пункт, где стоял большой, по меркам Хоккайдо, японский гарнизон.

Великий князь Александр Михайлович, обрадованный этим приказом, опять лично отправился бомбить японцев, чтобы успокоить нервы после общения с адмиралом Макаровым. Степан Осипович очень не любил, когда кто-то пытался влезть в его дела по управлению Тихоокеанской эскадрой. Это вызывало конфликтные ситуации и с адмиралом Алексеевым, и с другими высокопоставленными лицами.

В своё время Сандро, получив карт-бланш от своего шурина, весь ушёл в дела и заботы по выполнению и перевыполнению программы строительства кораблей для Дальнего Востока, что дало множество положительных сдвигов в строительстве кораблей, особенно во взаимодействии различных предприятий. И в столице это многие оценили, включая и Макарова, который начал очень уважительно относиться к великому князю.

Потом страстью Сандро стало создание воздушного флота Российской империи, что несколько отдалило его от флотского командования, но, по старой привычке, он при прибытии эскадры во Владивосток попробовал влезть в организацию десанта на Хоккайдо. Встретил твёрдый отпор Степана Осиповича, попытался воззвать к Николаю II как к третейскому судье, но не нашёл у того поддержки.

Бомбардировки Отару и Токио несколько успокоили зятя императора, а атака на Асахикаву должна была привести Сандро в умиротворённое состояние. Эта операция способствовала полному уничтожению крупных воинских подразделений Японии на Хоккайдо. Как бы ставилась окончательная точка в битве за остров. Все основные города юга уже были заняты русскими войсками. Плюс к этому буквально на днях будет осуществлена высадка десантов на острова Шикотан, Кунашир, Итуруп, Уруп.

В своё время, по Симодскому договору 1855 года, Сахалин был в общем японско-русском пользовании, а Курильские острова разделены так: Япония владела грядой Хабомаи, Кунаширом и Итурупом, а Россия – островами от Урупа до Шумушу. В 1875 году, по Петербургскому договору, весь Сахалин был закреплён за Россией, а все Курильские острова переданы Японии. Теперь настало время вернуть эти острова под руку Российской империи.

Этому способствовала сложившаяся обстановка в мире и на Дальнем Востоке. Японский флот, включая английских «добровольцев», уничтожен. Новая эскадра добровольцев из Британии застряла в Сингапуре, потеряв три броненосца и броненосный крейсер.

По имеющейся информации, они там будут дожидаться американской эскадры из шести броненосцев и одного броненосного крейсера. Эта информация пришла от агента Финансист, который до сих пор неплохо зарабатывает на финансовой пирамиде, заводя всё больше и больше знакомых на Уолл-стрит и среди конгрессменов.

Это, конечно, была неприятная новость, но решение в Штатах пока не принято, их президента Рузвельта усиленно обрабатывают банкиры, включая прибывших из Англии и Франции представителей семейства Ротшильдов.

И я про себя всё больше начал склоняться к мысли, а не организовать ли через ирландских добровольцев акцию в отношении Натаниэля Ротшильда-второго с применением хорошего количества взрывчатки. И было бы совсем неплохо, чтобы барон Ротшильд в это время оказался на деловой встрече со своими коллегами, всякими там Шиффами, Варбургами, Морганами и Рокфеллерами.

Надо будет в Штаты шифровку отправить, получив от Ники добро. И самое главное, после проведённой акции Финансисту необходимо будет по максимуму прикупить акций от всех предприятий этих финансовых глыб. Такой случай паники на фондовом рынке упускать никак нельзя. Цены на акции будут скакать непредсказуемо, но после «теракта» наверняка рухнут вниз, и рухнут значительно. Эх, пару бы миллиардиков золотом, и можно было бы неплохо на этом деле подняться, обрушив американскую и европейские банковские системы. Тогда бы этим банкирам-масонам точно было бы не до России.

Я мечтательно посмотрел вверх, любуясь безоблачным небом и улыбаясь своим мыслям. Миллиарда у Финансиста нет, но, по его докладу, порядка ста пятидесяти миллионов долларов в пирамиде LEF сейчас уже крутится, и до её обрушения и вывода денег можно ещё столько же за пару лет освоить. Вот и пускай Финансист думает, как на эти деньги скупать активы нужных фирм. Недаром же его так Туган-Барановский и Струве хвалили.

А против американской эскадры шхуна «Марсель», точнее «Олимпия», и крейсер «Рион» смогут сработать. Они сейчас ушли в Массауа – город-порт Итальянской Эритреи, где «Олимпия» вновь изменит свой внешний вид и название.

Эта шхуна имела несколько комплектов документов, наборов больших латунных букв для изменения названия. Конструкция корабля предусматривала установку фальштруб, а также изменения в парусной оснастке, что позволяло, с небольшой перекраской, значительно изменять внешность корабля.

На «Рионе» необходимо пополнить количество «Барракуд» и экипажей. В Сингапуре были потеряны четыре катера вместе с экипажами. Из старичков, кто начинал в Мозампо, остались в живых только два экипажа: лейтенанта барона Косинского и лейтенанта Вердеревского. Последний теперь командует отрядом катеров, а всей группой продолжает руководить уже капитан 1-го ранга Троян.

– Господин полковник, разрешите обратиться? – услышал я за спиной.

Резко развернувшись, увидел явно взволнованного начальника жандармской крепостной команды ротмистра Радиевского.

– Что случилось, Константин Константинович? – спросил я, чувствуя, как начинает верещать чуйка.

– С высотой двести уже два часа как нет связи. Я туда направил десяток дежурных по крепости казаков. Пока никто не вернулся, а уже давно должны были бы… – Лицо ротмистра было бледным, а на висках выступили капли пота.

Я посмотрел на швартующийся дирижабль и невольно вздрогнул, представив его под орудийным огнём.

Высота 200, или гора Попова, названная так в честь Василия Ивановича Попова, командира винтового клипера «Разбойник», который принимал активное участие в проведении гидрографических работ в заливе Петра Великого в 1863 году под руководством подполковника Бабкина, была важным объектом в сухопутной обороне Владивостокской крепости.

С вершины горы хорошо просматривается вход в бухту Золотой Рог, и неприятель, заняв её даже в качестве наблюдательного пункта, мог бы пристреляться, например, по вершине горы Крестовой, а затем переносить огонь по карте и планомерно расстреливать город и порт. А если там установить батарею, точнее захватить имеющуюся там батарею трёхдюймовых пушек, то причальная мачта вместе с дирижаблем окажется под огнём этой батареи.

Генерал-губернатор Гродеков в своё время сумел саботировать приказ Куропаткина сократить длину оборонительного обвода Владивостокской крепости и построить его на расстоянии всего лишь 3–5 километров от бухты Золотой Рог, но и денег на строительство на высоте 200 полноценного форта не получил.

В результате этого вместо небольшой крепости с бетонными казематами на сопке были оборудованы три позиции с окопами полного профиля и древесно-земельными укреплениями, где располагались шесть трёхдюймовок и полурота стрелков, усиленная десятком расчетов пулемёта Максима. Всего около двухсот человек.

И вот с этим опорным пунктом обороны уже два часа не было связи, а посланные казаки пропали. Я почувствовал, как и у меня на лбу выступили капли пота, а чуйка взвыла так, что мороз пробежал по спине.

– Ротмистр, срочно отправляйте туда две сотни казаков, а следом и пару стрелковых рот! Вы знаете мои полномочия?! Можете отдавать приказания от имени генерал-губернатора! Если мы потеряем дирижабль и великого князя, будем дальше пингвинами командовать на посту Ново-Мариинск! И это в лучшем случае! – прорычал я.

– Они там не водятся, – ошарашенно произнёс Радиевский, первый раз увидев меня в таком состоянии.

– Да хоть тюленями, ротмистр! Бегом исполнять приказ! – крикнул я, после чего кинулся бежать к мачте.

Интересно, кого привлекли японцы к этой операции. Незаметно вырезать почти двести человек – это надо очень умело постараться. Хотя, может, и траванули.

В любом случае на горе Попова стопроцентно находятся профессионалы, которые даже при хреновом раскладе накроют дирижабль максимум третьим залпом, минимум – первым. Могу голову положить на плаху, если цель этих диверсантов другая. И как быстро ответку организовали, и десяти дней не прошло после налёта на порт Отару.

Подбежав к мачте, скомандовал солдатам, которые с удивлением смотрели на меня, чтобы те резали или рубили гайдроп, а сам вбежал в помещение мачты, где находился пункт радиосвязи.

– Срочно связь с кабиной управления дирижабля! – скомандовал я, бросив фуражку на вешалку и вытирая рукавом пот на лбу.

Плевать на все условности и вежество.

– Что случилось, господин полковник? – вскочил со стула вольноопределяющийся, который работал на рации.

– Связь, бегом связь. Вот-вот начнётся артиллерийский обстрел мачты и дирижабля. Необходимо, чтобы корабль уходил от причала, резко набирая высоту, – стараясь сдерживать волнение, произнёс я.

Вольнопёр побледнел как полотно. И я его прекрасно понимал. У нас над головой висело почти тридцать пять тысяч кубов водорода. С богатым воображением можно легко представить, что случится, если всё это рванёт.

– Сокол, Сокол, я Земля. Срочный вызов, – быстро забормотал в гарнитуру радист. – Сокол, Сокол, я Земля. Срочный вызов.

– Земля, я Сокол, что случилось? – услышал я из передатчика голос великого князя.

– Сандро, сейчас перерубят гайдроп. Срочно уводи дирижабль от причальной мачты. Вот-вот начнётся артиллерийский обстрел. Батарея на горе Попова захвачена японцами, – чётко выделяя каждое слово, произнёс я в отобранный микрофон.

Пауза затянулась секунд на пять, я уже хотел повторить сказанное, но тут Александр Михайлович произнёс:

– Ермак, тебя понял. Начинаю подъём, быстрее рубите конец. Удачи нам всем!

Схватив за руку радиста, вместе с ним выбежал из рубки. С надсадным хеканьем два стрелка рубили канат на лебёдке. Ещё несколько ударов, и барабан провернулся, освобождая конец гайдропа.

– Всем в укрытие! Бегом! – заорал я, кинувшись к ближайшей землянке, которых было несколько по периметру площадки.

Они были сооружены не от артиллерийского обстрела, хотя легко бы его выдержали, а для укрытия обслуживающего персонала, если дирижабль, не дай бог, загорится.

И в этот момент я услышал свист снаряда, а потом глухой звук разрыва. Бросив взгляд вправо от себя, увидел, как метрах в пятидесяти от причальной мачты поднимается земляной куст разрыва. Ещё свист – и новый разрыв уже ближе к причалу.

Взгляд вверх. Дирижабль начал подниматься. Я продолжил свой бег к землянке. Пять секунд, шесть, десять. Новый свист и взрыв. Ещё пара секунд – и новый взрыв. Судя по всему, в сторону площадки работали только два орудия, и расчёты были не очень опытными. Разрывы легли от мачты дальше, чем при первом залпе, и это внушало надежду. Правда, снаряды упали ближе ко мне и к тем, кто бежал за мной.

Ещё две секунды, и новый хлопок. От удивления я остановился и посмотрел назад-вверх. В воздухе расцвёл разрыв шрапнели.

«Третье орудие, стреляющее в воздух», – успел подумать я, после чего что-то ударило меня в левую сторону груди. Упав спиной на землю, я уставился в безоблачное синее небо, которое стало темнеть, пока чернота не поглотила меня.

Последняя мысль была: «На этот раз, кажется, всё!»

Революция

Пролог

Я вновь брёл в непроглядной темноте, как после ранения, когда закрыл собой цесаревича.

Брёл, пробиваясь через какую-то вязкую чёрную субстанцию, пытаясь добраться до ярко сверкающей впереди маленькой точки-звёздочки. Каждый шаг я делал с огромным усилием мышц всего тела, а каждый вздох давался всё труднее и труднее.

Меня начала охватывать паника, что ещё немного, и я не смогу вздохнуть. Боль в районе сердца под лопаткой становилась всё сильнее и сильнее, и она сводила судорогой межрёберные мышцы, не давая дышать.

В этот момент увидел, что звёздочка, как и тогда, рванулась ко мне, быстро увеличиваясь в размерах. Она росла, а боль становилась беспощаднее. Вот светящий шар добрался до меня, и перед глазами открылся светлый тоннель. Я сделал шаг в него, ещё один. И тут мне показалось, что я слышу голос Марфы, которая кричит: «Ермак! Стой! Вернись!»

Я повернул голову назад и увидел молодое лицо ведуньи, искаженное в крике. Развернулся к ней. Сделал шаг, второй – яркая вспышка, кажется, я закричал и очнулся.

Я лежал на кровати в больничной палате, в которой больше никого не было. В окна светило яркое солнце. Грудь стягивала тугая повязка. Каждый небольшой полувдох-полувыдох отдавался сильной болью под левой лопаткой.

«Кажется, опять выжил. Промахнулась в который раз красавица с косой», – сказал я про себя те же слова, как и почти тринадцать лет назад в избе Марфы. И тут я застыл, забыв дышать. Дверь в палату открылась, и в помещение собственной персоной вошла Марфа-Мария, которая с усмешкой уставилась на меня.

– Что, герой, очнулся? – с какой-то материнской заботой в голосе произнесла Бутягина, при этом кокетливо поправляя локон волос, который выпал из-под белой косынки с красным крестом.

В свои сорок семь лет женщина выглядела от силы на тридцать, тридцать пять максимум. Я попытался вздохнуть, что удалось мне с трудом, а потом закрыл глаза, крепко зажмурившись. Через несколько секунд, медленно выдыхая, вновь открыл глаза. Мария Петровна в белом халате и косынке никуда не исчезла, а, подойдя к кровати, положила ладонь мне на лоб.

– Всё, жар спал. Кризис миновал. Слава тебе, Господи! Живучий ты, Тимофей Васильевич, как кошка. Точно, девять жизней имеешь в запасе. Местные врачи тебя уже, можно сказать, похоронили. Если бы не профессор Павлов, который, наверное, по воле Бога прибыл неделю назад во Владивосток с инспекцией военно-морского госпиталя, то тебя не удалось бы спасти. А мы с Пашей после операции неделю от твоей постели не отходили, не давая уйти за кромку. Мне пришлось и свой дар задействовать… – Бутягина зябко передёрнула плечами.

Я попытался задать вопрос: «Что за профессор Павлов и как вы здесь оказались?» Но изо рта вырвался только какой-то хрип.

– Сейчас, сейчас! – засуетилась, как и тогда, Мария. Взяв с тумбочки около кровати заварочный чайник, стала из носика поить какой-то горькой дрянью. Сделал пять-шесть глотков, терпя сильную боль в левой лопатке, и устало откинулся на подушку.

– Молодец! Всё! На поправку пошёл! – Мария Петровна поставила чайник на место и села на табурет рядом с кроватью. – А теперь кратко. Ты получил шарик шрапнели в левую половину груди. Пуля остановилась рядом с сердцем, не пробив лопатку. Великий князь Александр Михайлович жив. Дирижабль остался целым. Японцев, захвативших батарею, всех уничтожили. Ты в госпитале находишься уже девятнадцать дней. Шрапнель, пройдя через бекешу, китель и нательную рубаху, занесла ткань глубоко в рану, и у тебя началось внутри нагноение, так как местные эскулапы не рискнули доставать пулю, боясь задеть сердце.

Мария, увидев мои потуги задать вопрос, прижала палец к моим губам.

– Молчи. Тебе нельзя пока говорить. Как я уже сказала, местные врачи поставили на тебе крест. Хорошо, что Павлов Евгений Васильевич здесь оказался. Да, это лейб-хирург, заслуженный профессор Военно-медицинской академии, тайный советник и прочее, прочее, прочее. А самое главное – хирург от Бога. Он тебя с того света и вытащил, достав пулю и прочистив рану. И мы с Пашей немного помогли. Мы новую разработку пенициллина привезли. Выехали сразу, как о твоём ранении узнали. Спасибо Марии Аркадьевне. Она телеграмму прислала.

Я улыбнулся. Узнаю свою жену. Наверное, всех знакомых на уши поставила.

– Из информации – всё. Сейчас несколько ложек питательного бульона. Хватит на физрастворе сидеть. А потом спать. Снотворное ты уже выпил.

Через несколько минут, во время которых впервые после ранения я осознанно проглотил что-то из пищи, пусть и в виде бульона, почувствовал, что веки начали сами закрываться, а сознание куда-то поплыло.

«Какой же раз я уже в этом мире разминулся с костлявой»? – подумал я, с трудом удерживая сознание.

И про этот мир я подумал, не разделяя его на этот и тот свет. Так уж получилось, что матрица сознания, или душа гвардии подполковника спецназа ГРУ Аленина Тимофея Васильевича, то есть моя, каким-то образом пятнадцать лет назад перенеслась из две тысячи восемнадцатого года в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год в тело четырнадцатилетнего казачонка Тимохи Аленина из станицы Черняева Амурского казачьего войска.

За эти пятнадцать лет много чего произошло со мной в этом мире. Теперь я не какой-то Тимоха, а Тимофей Васильевич Аленин-Зейский – подполковник Генерального штаба, флигель-адъютант и начальник Аналитического центра при Николае II. Женат на дочери генерала от инфантерии Беневского и почти два года назад стал отцом здорового бутуза по имени Василий Тимофеевич.

А началось всё с того, что закрыл собой от снайперской пули цесаревича Николая Романова, возвращавшегося из так называемого Восточного путешествия. Потом учёба в Иркутском юнкерском училище, первое офицерское звание. От императора Александра III за спасение сына получил орден Святого Георгия IV степени, потомственное дворянство и приставку Зейский к фамилии. Императрица подарила очень неплохое имение рядом с Гатчиной.

По указанию государя был телохранителем у Николая, когда отец направил его наместником на Дальний Восток. Ещё два раза предотвратил покушения на цесаревича. Потом гонял хунхузов на границе с Китаем, затем академия Генерального штаба, участие в походе в Китай, где отметился при штурме фортов Таку и арсенала Тяньцзиня, участие в обороне Благовещенска и в рейде отряда генерала Ренненкампфа.

Когда взяли Гирин, узнали, что император Александр III, императрица, великий князь Георгий и великая княгиня Ольга заболели брюшным тифом, а потом пришла телеграмма от цесаревича с просьбой-приказом прибыть в столицу.

Прибыл чуть позже похорон Александра III, который дожил в этом мире до двадцать девятого сентября одна тысяча девятисотого года. Может быть, и дольше бы прожил, но был отравлен вместе с женой, Георгием и Ольгой. Николай с беременной супругой и двумя сыновьями остались живы только из-за капризов Елены Филипповны, которой захотелось покататься на яхте. Благодаря чему они и не отведали отравленного компота.

Да-да, жена у Николая не Гессенская муха, а Елена Орлеанская, в православии Елена Филипповна, и у них уже на настоящее время трое детей, включая девятилетнего наследника престола Александра Николаевича, будущего Александра IV.

Аликс же по настоянию королевы Виктории вышла замуж за герцога Йоркского, теперь уже короля Георга Пятого. Так что гемофилия царскому дому Романовых не грозит. А вот как обстоят дела у сына английского короля маленького Эдуарда, надо будет уточнить.

То, что двоюродный брат Николая так рано занял английский трон, произошло из-за того, что его бабушка Виктория, папа – принц Уэльский и храмовый совет, или капитул Великой объединённой ложи Англии, приговорили Александра III со всем семейством к смерти. Причина банальна – снижение прибыли от наркотрафика в Китай и в Россию.

Российский император решил подмять под себя Маньчжурию и Ляодунский полуостров с их двадцатью миллионами населения и запретить свободную продажу опиума и его производных на этой территории и в Российской империи. Этого Александру III не простили в «Большой игре», объявив тайную смертоносную войну.

Меня же Николай отозвал из Китая, чтобы я нашел убийцу и заказчиков, а также подготовил тайный адекватный ответ. Убийцу я и мои помощники нашли в Лондоне и доставили пред очи государя Николая II. Потом был взрыв главного храма английских масонов во время проведения храмового совета верхушки посвящённых, где свадебным генералом присутствовал великий мастер ложи «брат Эдуард», или принц Уэльский.

Этот взрыв храмовый совет и принц не пережили, а сердце мамы принца, то есть королевы Виктории, не выдержало, и она также покинула этот бренный мир. Во время похорон королевы Виктории и принца Уэльского к «жертвам фениев» добавились участвовавшие в процессии премьер-министр маркиз Солсбери и ещё несколько представителей тайного совета Великобритании. Георга и Алису из-за личных чувств Николай попросил не трогать.

На Дальнем Востоке в преддверии русско-японской войны я оказался по поручению российского императора с официальной инспекторской проверкой. Кроме того, имел тайное поручение напасть на японскую базу Сасебо, используя боевых пловцов и торпедные катера, если микадо не начнёт войны до конца августа 1903 года, так как военные наши силы достигли на Дальнем Востоке в этот момент максимума. И дальше ждать было нельзя, так как, по имеющимся данным, англичане готовились передать японцам несколько броненосцев, которые нивелировали бы наше преимущество на море.

Но японцы не подвели и напали первыми. Как и в моём мире, война началась с подвига крейсера «Варяг». Только не в Чемульпо, а в Мозампо. Наш геройский крейсер принял неравный бой с японской эскадрой, а в помощь ему было задействовано новое оружие Российской империи – боевые пловцы и торпедные катера. Как результат, мы потеряли «Варяг» и один торпедный катер, а Япония – броненосец и семь крейсеров. При этом погиб контр-адмирал Катаока. Потом были Чемульпо и битва основных морских сил в Жёлтом море, после которых Страна восходящего солнца потеряла преимущество на море.

Георг V решился на беспрецедентный шаг, продав-передав Японии шесть броненосцев и четыре броненосных крейсера вместе с экипажами. Во время передачи этих кораблей в порту Бомбей вновь отличились боевые пловцы и торпедные катера, которые умудрились потопить три англо-японских броненосца и три крейсера.

А потом была Цусима, и англо-японский флот перестал существовать. У Японии оставалась надежда на британские семь броненосцев типа «Маджестик» и шесть броненосных крейсеров типа «Кресси», которые на момент моего ранения бункеровались в Сингапуре. Эти корабли вместе с экипажами-добровольцами передавались Японии по схеме ленд-лиза, которую предложили американцы.

Тогда же от Финансиста из Америки пришла информация, что президент Рузвельт рассматривает возможность отправки в Жёлтое море трёх броненосцев типа «Иллинойс», броненосца «Айова» и трёх броненосцев типа «Мэн», также по ленд-лизу с экипажами-добровольцами.

В этой непростой ситуации было решено усилить боевые действия на суше в Корее и на Хоккайдо, вынудив императора Муцухито капитулировать до прихода объединённой англо-американской эскадры. Для устрашения японцев в боевых действиях задействовали дирижабль, который осуществил бомбардировку нескольких городов противника, используя в том числе и зажигательные бомбы.

Вот такие события произошли в русско-японской войне в этом мире, в котором до восемьдесят восьмого года события протекали так же, как и в моём прошлом-будущем.

Особо хочется отметить, что Николай II – не тот рохля, как в моём прошлом, а довольно-таки резкий правитель, который решительно отомстил Британии за гибель родителей, брата и сестры. Гвардейский мятеж великого князя Владимира Александровича буквально утопил в крови.

Ввёл изменения в законодательство Российской империи, которые, с моей подачи, практически полностью копировали сталинскую пятьдесят восьмую статью из прошлого-будущего, что позволило взять за горло и революционеров, и аристократию, и чиновников, и буржуазию.

Два года назад император отменил выкупные платежи для крестьян, готовились ввести конституцию после войны.

Столыпин и Струве в Гродненской губернии по поручению государя проводят аграрную реформу, положительный опыт которой будет применён на всей территории Российской империи.

Я к этим событиям имею непосредственное отношение как доверенное лицо Николая Александровича. Благодаря этому прогрессорствую потихоньку, особенно в военной области. Это и военный дирижабль, и подводная лодка, и боевые пловцы, и торпедные катера, и улучшенные пулемёты Мадсена, Максима, и пистолет-пулемёт специальный, и снайперская винтовка, и прочие военные вундервафли, включая новую тактику боевых действий.

Также в этом мире с моей помощью на сорок лет раньше появился пенициллин или что-то на него похожее. Произвели его с моей подсказки супруги Бутягины, и уже тысячи больных и раненых выжили благодаря этому лекарству. Супруги не только создали сильный антибиотик, но и провели удачные испытания, убедили многих медицинских светил, и теперь в Томске уже больше двух лет действует бактериологический институт с производственными мощностями по изготовлению пенициллина, а также противодифтерийной сыворотки и оспенной вакцины.

Последней мыслью, перед тем как окончательно провалился в сон, была: «Что же, в этом мире время я провёл не зря. Пятнадцать лет урагана, а не жизни, вместо пенсионерского прозябания в прошлом-будущем».

Вечером было ещё одно принятие пищи и лекарств, очень болезненная процедура перевязки, а потом более или менее спокойный сон до утра. Утренние процедуры с помощью пожилой сестры милосердия. Завтрак из кашки-размазни. Витаминный коктейль а-ля Бутягины. Потом врачебный консилиум во главе с профессором Павловым над моей тушкой, во время которого мне сообщили, что я пошёл на поправку. Будто я сам этого не почувствовал. До этого были какие-то обрывки воспоминаний, когда приходил на короткое время в себя, а потом опять терял сознание. Снова перевязка под присмотром консилиума, пара уколов, и довольные эскулапы покинули мою палату.

Буквально тут же в неё ворвался Сандро с сияющим лицом. Его сопровождали генерал-губернатор Приморья, генерал-лейтенант Гродеков и комендант крепости Владивосток генерал-майор Воронец.

Подойдя к кровати и выстроившись в шеренгу с великим князем в середине, генералы убрали улыбки с лиц, а Сандро, приняв стойку смирно, торжественно начал:

– Указом его императорского величества Николая Второго, самодержца Всероссийского, царя Польского, великого князя Финляндского…

Великий князь не выдержал и улыбнулся на все тридцать два зуба.

– В общем, нам сказали, что у нас не больше пяти минут для общения, поэтому, Тимофей Васильевич, не буду тянуть и с большой радостью поздравляю вас Свиты его императорского величества генерал-майором, а также орденами Святого Владимира III степени и Святого Станислава I степени с мечами. Как говорится в указе: «За успешное выполнение тайных специальных операций во время боевых действий против Японской империи, о которых известно ограниченному кругу лиц». Указ секретный.

Я онемел, от удивления в зобу дыханье спёрло. Это каким образом я из подполковников в генерал-майоры, да ещё Свиты его императорского величества, прыгнул. Хотя император может всё! Тем более что я как руководитель Аналитического центра после мятежа проходил уже по лейб-гвардии, к тому же был флигель-адъютантом.

– Поздравляю, Тимофей Васильевич! Вы как никто другой заслужили и звание, и награды! – вслед за Сандро произнёс Гродеков, а за ним поздравил и Воронец.

– А я ещё от себя спасибо хочу сказать, Тимофей Васильевич. Если бы не вы, то японцы точно бы дирижабль расстреляли. И я вместе с экипажем вряд ли выжил бы. А так вовремя сообщили и перерубили конец. Ушли мы из-под обстрела… – Великий князь покрутил головой с таким видом, будто бы ему жмёт ворот кителя.

– Александр Михайлович, я очень рад, что вы остались живы, – с трудом просипел я.

– Не говорите ничего, Тимофей Васильевич. Вам пока нельзя. Выздоравливайте. Как только можно будет с вами поговорить подольше, я вас обязательно навещу. А пока все новости вам будет сообщать Мария Петровна. Очень активная женщина. Настоящий ураган. Она профессору Павлову такое устроила!.. – Сандро хохотнул, а Гродеков и Воронец расцвели улыбками. – Он тоже не хотел делать вам операцию. А она настояла, предложив достать пулю со спины, просверлив лопатку. И Евгений Васильевич согласился. Потом сказал, что эта операция войдёт в историю медицины.

Великий князь задорно, как-то по-мальчишески улыбнулся.

– Всё, мы уходим. Ещё раз спасибо за мою жизнь. Поздравляем! И выздоравливай быстрее. Ники очень ждёт, когда ты вернёшься в строй, Свиты его императорского величества генерал-майор. Впереди много ещё надо сделать… – Сандро сделал шаг к кровати и пожал мне руку.

За ним так же попрощались Гродеков и Воронец, после чего все трое покинули палату. Буквально сразу же в неё вошла Бутягина с неизменным заварным чайником в руках. Я сморщился, представив отвратительный вкус того, чем меня сейчас будут поить.

– И не надо морщиться, ваше превосходительство, не маленький. Должен понимать, что все лекарства горькие, невкусные, но их надо принимать, чтобы выздороветь. Так что пей, и до обеда спать. – Закончив говорить, Мария Петровна вставила мне в губы носик чайника.

Мысленно вздохнув про себя, сделал первый глоток, а за ним второй и последующие.

– Молодец! – прокомментировала мои потуги Бутягина. – А теперь спать. После обеда будет десятиминутная политинформация о событиях в мире за последние три недели.

Мне оставалось только вновь глубоко вздохнуть мысленно и закрыть глаза. Тот час, который провёл сегодня в сознании, сильно утомил меня. Пару раз даже испарина на лбу от слабости появлялась. За почти две недели я сбросил килограммов десять веса или больше. Судя по исколотым венам, меня держали на физрастворах. Вероятно, не удавалось кормить и поить. Во всяком случае, в памяти оставались воспоминания, как меня пытались поить чем-то.

Услышал, как Мария вышла из палаты. Глаза открывать почему-то расхотелось, так как потянуло в сон. Крайней мыслью было: «Интересно, чем это меня Марфа-Мария поит, что я так быстро отрубаюсь?»

Глава 1. Новости

После обеда в виде куриного бульона с протёртыми овощами Мария Петровна вместе с Павлом Васильевичем начали рассказывать последние новости. В первую очередь о своей семье, и я искренне порадовался за здоровье уже трех их детишек, оставшихся с родителями главы семейства, которых Бутягин перевёз к себе в Томск. Помимо того, поздравил Павла Васильевича, который стал надворным советником, а к ордену Святого Владимира IV степени добавились вместе с новым чином ордена Святого Станислава и Анны III степени за организацию производства и внедрение ценного для государства и армии лекарства.

Дальше от супругов пошли новости с театра боевых действий.

Наши корабли блокировали побережье Японии, захватывая или топя все суда с контрабандой, которые пытались прорваться через эту блокаду. Особенно доставалось судам под английским и американским флагами, что породило грандиозную панику на Лондонской и Нью-Йоркской фондовых биржах, а также в ассоциации морских страховщиков.

С рыбной ловлей в прибрежных водах у японцев теперь тоже проблемы. Рыбацкими суденышками после участия в десантной операции занялись вспомогательные крейсера «Петербург», «Херсон», «Саратов» и «Орёл» с торпедными катерами на борту, которые полностью перекрыли японцам добычу морепродуктов. В результате этого появилась информация о начинающемся голоде в прибрежных городках и посёлках Японии.

Хоккайдо полностью оккупировано. С острова начали вывозить во Владивосток уголь, железную руду, марганец и другие полезные ископаемые. Ещё одним ресурсом, который вывозили с Хоккайдо, стали айны.

Айны, что в переводе с их языка означало «настоящий человек», являлись исторически древнейшим народом, когда-то заселявшим все японские острова, но за полторы тысячи лет они оказались практически уничтожены или ассимилированы японцами. Ярким примером геноцида этого народа служила судьба курильских айнов.

Сорок девять лет назад по трактату, подписанному в городе Симода, Сахалин находился в общем японско-русском пользовании, а Курильские острова разделены, при этом Япония владела грядой Хабомаи, Кунаширом и Итурупом, а Россия – островами от Урупа до Шумушу. И курильские айны более тяготели к русским, нежели к японцам, так как многие из них к этому времени владели русским языком и были православными.

Причина подобного положения вещей заключалась в том, что ещё в 1777 году российское подданство приняли полторы тысячи айнов на островах Итуруп, Кунашир и Хоккайдо. Они были освобождены от податей, а от русских получали железо, скот, снасти, переняли православную веру, а главное – получили защиту от японцев. Дружественным отношениям способствовала и внешняя схожесть айнов с русскими. В начале XIX века японцы знали, что на Хоккайдо живут русские подданные, этот факт засвидетельствован в письме Александра I японскому императору.

Однако Санкт-Петербург оказался слишком далеко от Курил. Первые претензии японцев к России по поводу Курил и Сахалина датируются 1845 годом. Как уже упомянуто выше, после переговоров 1855 года Сахалин оказался в совместном владении России и Японии, к которой отошли острова Кунашир, Итуруп и Хабомаи.

Японцы, которые воевали с айнами более полутора тысячи лет, сделали все, чтобы уничтожить своих давних врагов на Сахалине. Японские рыбаки перегораживали устья рек сетями, и рыба не заходила в реки. Иметь собственные снасти для морской рыбалки айнам запрещалось, и они голодали.

В 1875 году Сахалин стал российским, а Курильская гряда отошла Стране восходящего солнца. В результате этого курильские айны, которых японцы ненавидели, оказались на положении рабов. Им запретили торговать с русскими, уничтожили часовни. Айнов согнали в резервацию, где они не имели возможности вести традиционный образ жизни. Многие умерли в тот же год от голода и болезней.

Оставшиеся в живых работали на японцев за горсть риса и чашку саке. Но вскоре все они были вывезены на бесплодный, каменистый остров Шикотан, где их оставили умирать от голода. К тому моменту, когда в Европе узнали о судьбе курильских айнов, их осталось на Шикотане всего двадцать человек. Резервацию ликвидировали. Уцелевшую горстку, больных и обнищавших, вывезли на Хоккайдо, где айнов, которым когда-то принадлежал этот остров, проживало теперь всего около двадцати тысяч, а японцев – почти восемьсот пятьдесят тысяч.

Среди айнов на Хоккайдо распространили информацию, что российский император забирает под свою руку Сахалин и Курильские острова, и он будет рад их видеть в числе своих подданных на этих землях. И началось переселение народа. Тем более что для организации их быта на новом месте надо было куда меньше средств, чем для русских переселенцев и казаков на Дальний Восток, так как этот народ издревле привык жить за счет охоты и рыбалки.

Данная операция задумывалась заранее. Увеличить население Российской империи на Сахалине и Курилах на двадцать тысяч лояльных граждан с минимальными экономическими затратами было удачным решением, предложенным генерал-губернатором Гродековым.

И теперь этот социально-экономический ход быстро осуществлялся, можно сказать, за счёт японцев, у которых на Хоккайдо были реквизированы все средства ловли, что также входило в экономическую составляющую боевых действий с Японской империей.

При планировании этой войны одной из главных задач, которую Российская империя ставила перед собой, была максимализация потерь японцев. Во всех отношениях – в людях, кораблях, финансах, ресурсах.

Правительство Японии поставило на эту войну всё, и если (точнее, когда) они окончательно проиграют, то не получат после войны тех ресурсов, которые им удалось прибрать к рукам в моём прошлом-будущем. Как следствие, Япония лет на пятнадцать-двадцать погрузится в жесточайший политический и социально-экономический кризис. Огромные людские потери, особенно среди крепких мужчин, впоследствии вызовут демографическую катастрофу. Плюс к этому полная гибель военного, частичная торгового и рыболовного флотов. Чудовищные внешние долги перед САСШ и Англией, которые те вытребуют любыми средствами.

«А если учесть, что Япония не получит ресурсов Кореи, Ляодунского полуострова, Маньчжурии, Сахалина и Курил, а чем черт не шутит – и Хоккайдо, то… – я аж зажмурился от удовольствия. – Какие пятнадцать-двадцать, как минимум полвека Япония будет приходить в себя. А в это время у нас на Дальнем Востоке будут развязаны руки, и его заселение и развитие пойдет более быстрыми темпами. В том прошлом-будущем после поражения в Русско-японской войне Дальний Восток, можно сказать, зачах. Японцы не позволяли нам здесь делать практически ничего, что в Российской империи, что потом в Советском Союзе. И длилось это до капитуляции Японии в 1945 году. А это сорок потерянных лет. Сейчас же здесь всё может повернуться по-другому».

От этих мыслей, которые пролетали у меня в голове, пока внимательно слушал Бутягина, вновь удовлетворённо улыбнулся.

Следующей новостью стали события в Корее. Там русским войскам удалось выбить японцев из Сеула, куда уже вернулся император Коджон со своими сыновьями и наследником. Японцы же отошли к Тэгу, где вновь сели в оборону. В этом городе находились военные и продовольственные склады императорской армии. Туда же подтянулись японские части из гарнизонов прибрежных южных городов: Пусана, Масана, Ульсана и многих других.

По информации, которую Бутягину сообщил Сандро, в результате этой поддержки у генерала Куроки под командованием находилось порядка 35 батальонов пехоты, 10 эскадронов кавалерии, 3 саперных батальона, 115 полевых орудий и около двадцати тысяч носильщиков. Всего около восьмидесяти тысяч человек.

С нашей стороны к штурму Тэгу готовилось чуть больше ста тысяч человек при двухстах орудиях. И этот штурм надо провести как можно быстрее, так как до муссонных дождей на юге Кореи остается чуть больше трёх недель.

К тому же возможен приход в Жёлтое море американской и английской эскадр. Как оказалось, в Сингапуре опять отметились боевые пловцы и торпедные катера с «Риона», потопив три броненосца и крейсер. Если к англичанам присоединятся американцы, то в этом случае мы будем иметь семь наших броненосцев против одиннадцати противника. И пять на пять броненосных крейсеров.

И снова надежда на боевых пловцов и вспомогательные крейсера с «Барракудами». Те, что крутятся сейчас вокруг Японии, надо будет срочно отправлять навстречу американской эскадре. Те пока наверняка беспечны на стоянках в порту, в отличие от англичан, которые потеряли на рейде уже не один броненосец и броненосный крейсер.

– Павел Васильевич, а американская эскадра вышла в Жёлтое море? – с трудом произнося слова, перебил я вопросом Бутягина, который продолжал рассказывать о ситуации в Корее и о том, какие меры принимает генерал Линевич для разгрома японских войск.

– Насколько мне известно, Тимофей Васильевич, ещё нет. Но вы сами знаете, как к нам новости из Нового Света доходят. Слышал от великого князя Александра Михайловича, что у президента Рузвельта какие-то проблемы в конгрессе по ратификации передачи эскадры по ленд-лизу с экипажами «добровольцев». Оппозиционные демократы единогласно против, да и многие республиканцы их поддерживают, так как помнят приход русской эскадры во время Гражданской войны, защитившей Север от англичан. – Бутягин развел руки в сторону, чуть не задев супругу. – Но у этих американцев семь пятниц на неделе, и всем заведует доллар. Так что… Всё возможно. Да и англичане ещё могут кораблей добавить в «добровольцы». Так что надо быстрее всё в Корее заканчивать. Тогда японскому императору придётся капитулировать.

– Особенно если мы высадим десант на остров Садо, лишив Японию их главного золотого прииска, – вставила свои пять копеек Мария Петровна.

– Заманчивое предложение, – произнёс я и попытался улыбнуться, но сморщился от боли, прострелившей под лопаткой.

Это тут же заметила Бутягина и не терпящим возражения голосом произнесла:

– Всё, господа, информационная десятиминутка закончена. Тимофей Васильевич, вам вновь принимать лекарства и спать. Сон лечит лучше всего. И не возражать.

– А что я ночью буду делать? – терпя боль, произнёс я.

– Спать. Это я гарантирую без вреда для здоровья. Кое-какой запас необходимых настоек и лекарств взяла специально для вас, ваше превосходительство, – выделяя звание, с сарказмом произнесла Марфа-Мария, глядя на меня как на несмышлёныша.

– Я всё понял, – выдавил я из себя, приготовившись глотать очередную гадость.

После того как меня напоили лекарствами, и я справил с помощью санитара свои естественные надобности, остался в палате один. Борясь с подкатывающей дремотой, подумал о том, что действительно задачей номер один сейчас является окончательный разгром японцев в Корее. Это необходимо осуществлять с усиленной блокадой побережья и бомбардировками городов Японии, пока хватит ресурсов у моторов дирижабля.

«Интересно, как там браты?!» – практически засыпая, подумал я.

После того как усиленная сотня Тура спасла императора Коджона, Антип Григорьевич Верхотуров стал первым казаком Амурского казачьего войска, а может, и всего казачьего войска или всей Российской империи, кто имеет золотую медаль «За храбрость» с ношением на груди, полный бант знаков отличия ордена Святого Георгия и орден Георгия IV степени.

При мысли о Туре в голове всплыла история Карла Ивановича Вашатко, чеха, который во время Первой мировой войны в том моём прошлом-будущем был награждён Георгиевской медалью II, III, IV степеней, Георгиевскими крестами I, II, III, IV степеней, Георгиевским крестом с лавровой ветвью. Такую награду присуждали в 1917 году по решению солдатской полковой Георгиевской Думы за личную храбрость офицера в бою. И орденом Святого Георгия IV степени. Вот такой иконостас у человека за личную храбрость. И это за два года войны. Попалась мне тогда информация в Интернете, а сейчас неожиданно всплыла в памяти.

Что касается Верхотурова, то, пользуясь статутом ордена Святого Георгия, Туру присвоили ещё и звание хорунжий, так что у нас в станице Черняева теперь четыре офицера из простых казаков, а трое ещё и потомственными дворянами стали.

Других участников того рейда по спасению императора Кореи без наград также не оставили. Леший получил повышение в звании до зауряд-хорунжего, Шило – подхорунжего и солдатский Георгий II степени. Такие знаки разных степеней получили и другие браты.

«Лишь бы выжили в этой круговерти войны», – подумал я, проваливаясь в сон.

* * *

– Господин хорунжий, вашей сотне поручается ответственное и опасное задание, которое заключается в захвате штаба противника, который, по разведданным, располагается в старой крепости Тэгу. – Генерал-майор Огановский Пётр Иванович ткнул карандашом в точку на карте-схеме города Тэгу. – Основной вход в крепость осуществляется через центральные или первые ворота Ённам, охраняемый караулом из четырёх стрелков. В самой крепости расположено до батальона пехоты и солдат тыловых служб, на которых возложена охрана и обслуживание работы штаба генерала Куроки.

Пётр Иванович, исполняющий обязанности генерала-квартирмейстера 1-й Маньчжурской армии, на которого были возложены вопросы разведки и контрразведки, положив карандаш на карту, посмотрел в глаза хорунжему Верхотурову.

– Антип Григорьевич, задание, можно сказать, невыполнимое, но его надо выполнить. Мы должны не допустить нового организованного отхода японцев на другую позицию. А для этого их необходимо лишить командования. Генерал Куроки – старый хитрый лис. Он уже дважды оставлял нас с носом, вырываясь из капкана. Через несколько недель начнутся муссонные дожди, до которых нам необходимо разбить японцев. Этого требует от нас государь! – Огановский расправил пальцем свои шикарные усы и продолжил: – Да! Этого требует государь! Что вам потребуется для выполнения этого задания?

– Мне надо подумать, ваше превосходительство. Осмотреться на местности. – Хорунжий задумчиво, не замечая этого, начал крутить пальцами правый ус.

Генерал молчал, ожидая, что ещё скажет казак.

– А когда и каким образом планируется штурм Тэгу? – словно очнувшись, задал вопрос Верхотуров.

– Через четыре дня, рано утром, после артиллерийской подготовки двумя штурмовыми колоннами вдоль железного полотна и через перевал Пхальджорён, по которому во времена династии Чосон пролегала основная дорога между Сеулом и Пусаном.

– Тогда разрешите провести разведку на местности, ваше превосходительство?

– Разрешаю.

Получив разрешение, хорунжий покинул палатку генерала-квартирмейстера и направился к биваку своей сотни.

– Что делать будем? – задал вопрос Верхотуров, оглядев собранных станичников-братов.

– Надо сходить посмотреть на эту старую крепость, – задумчиво произнёс Леший.

– А мне кажется, сначала надо определиться с приказом. Что значит захватить штаб? – веско пробасил вахмистр Подшивалов. – Взять живыми и притащить в наше расположение генерала Куроки и ещё кого-то из его окружения? Думаю, второй раз у нас это не выйдет. Это не с бивака выкрасть, а из центра города, в котором и вокруг которого восемьдесят тысяч войск.

– Шило прав. С генералами не вырвемся из города. Если только захватить всю крепость и попробовать удержаться до прихода наших. – Это уже вставил свои пять копеек Шах, или старший урядник Шохирев.

– По мне, так разнести всё там гранатами к чертовой матери, а потом провести зачистку и делать из крепости ноги, – эмоционально высказал своё мнение Ус.

После его слов возникла пауза, которую прервал Тур.

– Итак, имеем три варианта. Первый – захват генерала Куроки и других генералов и офицеров японского штаба, затем доставка их в наше расположение. Можно сказать, невыполнимый вариант. Второй – захват штаба и удержание старой крепости до подхода наших войск. Более выполнимый план, но с большими, я бы уточнил – с огромными потерями. Третий вариант – уничтожение, а не захват штаба. Здесь, если действовать ночью или под утро, то есть возможность всё провернуть тихо и незаметно, используя глушители и холодное оружие. Только боюсь, этот план наше командование не утвердит. Если бы штаб надо было уничтожить, то генерал Огановский так бы и приказал.

Хорунжий закончил говорить и, задумавшись, замолчал.

– Надо в город идти. Может быть, там, рядом с этой старой крепостью, есть какие-нибудь подземелья или другие схроны, где можно будет по-тихому, с добычей в виде генералов дождаться освобождения города нашими войсками. В этом случае нас одних хватит, – прервал молчание зауряд-хорунжий Лесков, он же Леший.

– И кто пойдёт? И в каком виде? – тут же среагировал Тур.

– Шах, Савва, ты и я под видом китайцев-носильщиков, как самые чернявые. За корейцев не прокатим, как говорит Ермак. А так в шляпах, да с косами, может, и сойдём. Тем более что среди носильщиков китайцев много. – Леший на секунду прервался, задумавшись, а потом продолжил: – А ещё с собой прихватим корейского командира Хиена и кого-нибудь из его людей, кто бывал в Тэгу.

– Хиен – это бывший юнкер российского Чугуевского военного училища, который корейским партизанским отрядом командует? – уточнил хорунжий.

– Он самый. Хиен Хон Кин, так, кажется, полностью. Его отряд под Сеулом к нам присоединился. Их обычно для разведки используют. Они недалеко от нас стоят. Я этого Хиена вчера видел, – уточнил Савва, или старший урядник Раздобреев.

– А вот это отличная мысль, браты. Леший, ты молодец. Пойдём-ка, Савва, с тобой искать этого Кина, раз ты его знаешь. Шах, ты готовишь одежду на четверых, плюс шляпы с косами, а ты, Леший, с остальными прикинь, как нам в город пройти. Если договоримся с корейцами, выходим сегодня в ночь. Из оружия берём только ножи и револьверы с глушителями.

– А нам чего делать, пока вас не будет? – поинтересовался Шило, который оставался за старшего при уходе Тура и Лешего в разведку.

– А вы как обычно. Тренируетесь. Готовите оружие и снаряжение. Как мне сказали, через четыре дня рано утром будет штурм Тэгу, – ответил Верхотуров.

– Значит, всё-таки решил по-тихому изъять Куроки и дождаться нашего подхода? – утвердительно спросил Шило.

– Как по мне, браты, так это самый оптимальный вариант. Особенно если корейцы помогут. Надо сходить в город и схрон найти рядом с крепостью или в самой крепости. Если такой найдём, то тогда будем придерживаться этого плана… – Хорунжий сделал паузу. – После разведки всё решим окончательно. А пока, браты, за дело.

– Тур, а может, ты не пойдёшь в разведку. Не дай бог, что случится, кто сотней командовать будет? Все уже привыкли, что ты командир. Не дело сотнику под видом носильщика в пасть к противнику лезть. Тем более какой из тебя китаец, а тем более кореец или японец, – мрачно произнёс молчавший до этого старший урядник Чупров.

– Слушай, Тур, а Чуб прав. Ты теперь командир сотни. Усиленной сотни. Как говорил Ермак, с определённой должности ты уже не принадлежишь самому себе и вынужден действовать так, как этого требуют обстоятельства и должностные обязанности. Так что твоё место с сотней, – быстро произнёс Леший.

– Поддерживаю, – одним за другим произнесли все остальные казаки, глядя в глаза командиру, и тот был вынужден согласно кивнуть.

Глава 2. Тэгу

– Значит так, господин зауряд-хорунжий, генерал Куроки, вернее всего, находится вон в том здании. – Бывший юнкер Чугуевского пехотного юнкерского училища Хиен показал на относительно небольшой дом-ханок, который располагался у Сомун – западных ворот крепости.

– Как думаете, господин юнкер, охрана там, как всегда? – задумчиво спросил Леший.

– Думаю, да. Два стрелка на входе, которых меняют каждые три часа из общего караула крепости. Сколько ещё внутри – не знаю, но не больше шести военнослужащих. Из них пара офицеров, вернее всего, адъютантов. За две ночи я большего количества не видел. Служанок тоже не видел. Об этом я уже рассказывал, – быстро, но тихо ответил Хиен.

– Тогда действуем, как договаривались, – чуть громче произнёс хорунжий, не боясь, что его услышит противник.

На что браты и Хиен согласно кивнули головами и раскатали маски-шапочки. Кто-то поправил каску, кто – автомат. В общем, народ, нервничая, действовал на подсознании, ожидая команды на начало операции. И она последовала:

– Савва, Сыч, вперёд!

Три дня назад Антип Верхотуров и Савватей Раздобреев нашли командира корейского партизанского отряда – бывшего юнкера Хиена Хон Кина. Когда тот выслушал предложение, то назвал желание участвовать в разведке казаков, замаскированных под китайцев, самоубийством. Если в сумерках или ночью они ещё могли быть принятыми за подданных китайского императора, то в светлое время суток будут тут же раскрыты.

Поэтому Хиен предложил другой вариант разведывательной операции. В Тэгу он пойдёт один. В этом городе он не раз бывал в детстве. Его родной дядя был човомбой буддийского храма. Это что-то типа заместителя настоятеля храма по административной и материальной части. Грубо говоря – завхоз. А храм этот примыкал к стене старой крепости, где располагался штаб генерала Куроки.

От этой информации Верхотуров тогда пришёл в состояние экстаза и согласился со всеми требованиями Хиена, которых было всего два. Первое: он идёт на разведку один. Второе: он потом принимает участие в захвате штаба.

Двое с половиной суток нервотрёпки-ожидания – и корейский партизан целым и здоровым вернулся в расположение русских войск. Сведения, которые он принёс, были просто шикарными.

Генерала Куроки можно было выкрасть и спрятаться с ним в подземелье крепости. Входы в него дядя Хиена показал, как и примерную схему. Единственным условием човомбы было на территорию монастыря с пленённым генералом не приходить, а переждать в другом месте. Благо подземелья были разветвлёнными под всей территорией крепости с приличным количеством входов-выходов.

Японцы о них если и знали, то вряд ли имели схему подземелий. Тем более что даже монахи не знали её всю. Только те ответвления, которые были рядом с храмом.

Хиен даже нашёл место в подземелье с двумя выходами рядом, где можно будет пересидеть бой за город, и отнёс туда факелы, масляную лампу, воду, сушеное мясо, сухари, которыми его снабдил дядя. Хватит на десять человек суток на трое-четверо.

Судя по всему, господин Хиен решил попробовать стать российским потомственным дворянином. При сильном везении это могло получиться. Оставалось только уговорить генерал-майора Огановского присвоить перед началом операции Хиену звание зауряд-хорунжего, благо он бывший юнкер, почти закончивший второй класс военного училища. А дальше захватить и живым доставить русскому командованию генерала Куроки. В общем, вероятность сделать это… Точно не пятьдесят на пятьдесят. Но попробовать можно. Георгия IV степени зауряд-хорунжии при удаче точно получат, а с ним и потомственное дворянство.

На захват штаба решили идти двумя тройками. Первая: Леший, Савва, Сыч. Вторая: Шах, Ус и Чуб. Хиен идёт проводником. Из оружия метательные ножи, два револьвера с глушителями на каждого, ППСы у братов и пулемёт Мадсена у Хиена, а также гранаты, включая и осветительные на случай дорого продать свои жизни.

Тур и Шило оставались командовать усиленной сотней, которая пойдёт на острие атаки русских войск на город через перевал Пхальджорён. От него намного ближе к старой крепости и к выходам из подземелья, где будет прятаться группа захвата.

Данный план генерал-майор Огановский утвердил и согласовал с командующим русскими войсками в Корее генерал-лейтенантом Линевичем. И вот теперь наступала его основная фаза.

Ночью группа захвата, переодетая под китайских носильщиков, во главе с Хиеном, который изображал корейского купца, вошли в город с конной повозкой. В ней под мешками с рисом было спрятано оружие и снаряжение. Хиен чётко распределил роли братов и несколько раз отрепетировал их поведение в городе, особенно при прохождении японских постов. Таким образом он вместе со своими людьми несколько раз ходил в разведку в занятые японцами населённые пункты.

Можно было и их послать на захват штаба японской армии, только вот эти партизаны не имели такого боевого опыта, как браты. Плюс специальное вооружение, тактические наработки и прочее, прочее, прочее. Такой подготовки, которую имели инструкторы боевой группы Аналитического центра, в Российской армии не было ни у кого. А значит, шанс захвата штаба повышался.

Добравшись до тупика у крепостной стены, намеченного Хиеном для проникновения в старую крепость, группа захвата переоделась и вооружилась. С помощью двух кошек поднялись на стену и осмотрелись. Увидев цель в виде дома, где, со слов корейца, два раза ночевал генерал Куроки, соскользнули с помощью верёвок внутрь крепости и цепочкой, избегая освещенных участков, двинулись к дому.

Со слов Хиена и по нарисованной им схеме, дом представлял собой стандартный Г-образный кивачип, то есть дом с черепичной крышей, в котором раньше проживал комендант старой крепости. Им надо было тихо и незаметно пробраться в мужскую половину дома, так называемое саранче, которое служит для проживания главы дома. Как считал командир корейского партизанского отряда, генерал Куроки, а возможно, и генерал Оку могут находиться там.

Он наблюдал за этим зданием два вечера и две ночи, при этом видел, как в нём тогда ночевал генерал Куроки. Его Хон Кин знал в лицо, так как видел его портрет в корейских и японских газетах. Также в этом доме один раз ночевал ещё один японский генерал. Генерала армии Оку Ясуката он в лицо не знал, но в старой крепости могли находиться только два человека с погонами генерала армии – это Куроки и Оку. Тем более что позже в штабе Хиен опознал генерала Оку по представленным снимкам в газетах.

«И если фортуна, как говорит Ермак, не повернётся к нам филейной частью, то повезет захватить сразу двух японских генералов», – такие мысли пронеслись в голове Лешего, после чего он отвёл левую руку назад, подавая идущим за ним бойцам сигнал «стоп».

Начиналась самая неприятная фаза операции. Для скрытного проникновения в дом надо было проскользнуть мимо южной стены дома, на которую пусть и слабо, но падал свет от двух фонарей, горящих у двери центрального входа. При этом у этого входа в дом застыл караул из двух часовых. А если провести прямую линию от входа на север, то упрешься в центральные ворота, охраняемые четвёркой стрелков. До их смены оставался ещё час, как и до рассвета.

Первым через освещённый участок просочился Леший, дождавшись, когда луна скроется за облаком. Следом через пару минут к Лешему присоединился Сыч, а дальше фортуна улыбнулась группе захвата на ширину приклада. Один из светильников, как раз с нужной стороны, погас. Видимо, закончился керосин или масло. Часовые же, как стояли застывшими истуканами, так и остались стоять, неся караульную службу.

Ещё несколько минут, и Сыч первым проскользнул в кухню. Своё прозвище старший урядник Савин Евгений получил в первом десятке за умение хорошо видеть ночью.

Держа в руке не метательный нож, а переделанный с рукояткой игольчатый четырёхгранный штык от трехлинейки, казак медленно и бесшумно перемещался по комнате. За ним, страхуя, двигался Леший, держа наган с глушителем двумя руками. Его прикрывал Савва.

Тёмное пятно на полу в углу, тихое посапывание и характерный запах обмоток… Сыч склонился над спящим на боку солдатом и, дождавшись его выдоха, резко ударил штыком в ухо. Тихий хруст, всхлип-вздох, японец пару раз дёрнулся и застыл.

Сыч повернулся к Лешему, который стоял, подняв согнутую левую руку со сжатым кулаком. Это была команда «замри». Тройка бойцов застыла, прислушиваясь. В доме царила звенящая тишина. За его пределами слышался шум спящего военного лагеря. Секунд через двадцать Лесков показал на дверь, за которой, как правило, в корейских домах находилась хэнначе – комната для прислуги, где те и ночевали.

Савин, медленно переставляя ноги, двинулся к двери, осторожно сдвинул её и вошёл в комнату, тут же сместившись в сторону от проёма, в котором возник Леший. На полу, укрывшись одеялами, лежали две фигуры. Сыч, скользнув к ближайшей, опустился на колено, занеся штык для удара. В этот момент соседнее тело завозилось и попыталось сесть. Почти одновременно хлопнул выстрел, раздались звук попадания пули в голову японского стрелка и стук штыка, который, пробив череп другому солдату, уткнулся в пол.

Тройка бойцов замерла, вслушиваясь в тишину. Звуки в помещении получились довольно громкими, и была вероятность, что находящиеся в доме японцы их услышали. Правда, звук выстрела из револьвера с глушителем – это не выстрел из револьвера без него. А чтобы понять, что стреляли с глушителем, надо было хотя бы несколько раз услышать этот звук. Так что была надежда, что даже если этот шум кого-то и разбудил, то не вызвал решения объявить тревогу.

Через несколько секунд тишины Леший освободил проход, и Сыч вновь занял место во главе атакующей тройки. Между тем в комнату почти бесшумно просочилась вторая тройка, которая должна будет перекрыть комнаты, где, вернее всего, будут ночевать адъютанты генералов.

У этой тройки бойцов на острие атаки шёл Филиппов Устин с позывным Ус, также вооружённый переделанным штыком от трёхлинейки, которым так удобно было отправлять на тот свет спящего противника.

Первая тройка двинулась в сторону саранче, которая располагалась в восточной части дома. Вторая тройка направилась через террасу к комнате, где могли ночевать японские офицеры.

Сыч между тем сменил оружие. Вместо штыка, который он убрал в ножны на бедре, у него в правой руке появилась кожаная колбаска с песком, а в левой – фонарь Майселля – Хьюберта. При захвате высокопоставленного пленника было решено сначала его оглушить, а потом усыпить эфиром и в таком состоянии доставить в подземелье.

Сыч, Леший и Савва тихо прошли садан – комнату с алтарём, в которой корейцами почитаются духи умерших предков. Дальше по схеме – комната главы дома, где и должен был располагаться генерал Куроки, а возможно, и генерал Оку.

Чуть помедлив, старший урядник сдвинул дверь в сторону и проскользнул в комнату. Лежанка-матрас, на которой кто-то расположился, дальше – ещё одна. Евгений вдоль стены двинулся к дальней, можно сказать, местной кровати.

Встав между лежанками, казак навёл на лежащее тело фонарь и нажал кнопку. В луче света оказалось лицо генерала Оку Ясуката, которое, как и генерала Куроки изучили и запомнили перед началом операции по имеющимся в русском штабе фото. Тут же выверенный удар кожаной колбаской по затылку. Разворот в сторону другой лежанки, и Сыч увидел, как севший на матрасе генерал Куроки потянулся к сабле, которая лежала недалеко от изголовья лежанки. Стремительный длинный шаг вперёд и удар колбаской по маковке ещё одному генералу. Тот упал на бок, так и не успев дотянуться до холодного оружия.

Сыч нажал на кнопку, выключая свет фонаря. Лунного освещения через окно вполне хватало, чтобы спокойно ориентироваться в комнате. Савва, как было спланировано, достал из сумки на ремне небольшую фляжку с эфиром и платком. Смочив его, опустился на колени перед Куроки, перевернул того на спину и положил платок ему на рот и нос. Три вздоха генерала, и Савватей быстро переместился к Оку, сделав наркоз и командующему 2-й японской армии.

Дальше вместе с Сычом Савва надели на генералов их форму, несколько провозившись с сапогами. Связали руки спереди и приготовились к выдвижению. По плану сейчас в саранче должна была прийти вторая тройка, а дальше – выдвижение к складу в крепостной стене, где находится замаскированный вход в подземелье.

К сожалению, Хиену во время разведки не удалось открыть дверь со стороны подземелья, чтобы ознакомиться с помещением склада, поэтому оставалось надеяться только на удачу. В проёме двери мелькнул Шах, показав, что всё в порядке. Леший помог закинуть генералов на спину Сычу и Савве, после чего группа захвата направилась на кухню, чтобы из неё двинуться в сторону склада. Хиен, оставшийся сторожить этот вход с пулемётом, должен будет довести их до входа в подземелье.

– Чёрт! Замок! – тихо, но эмоционально прошептал юнкер.

Леший, подойдя к двери склада, покачал головой, рассмотрев массивный амбарный замок.

– Ты же говорил, что склад не запирается на ночь? – тихо спросил он Хиена, который пока носил юнкерские погоны, так как приказ на присвоение ему зауряд-хорунжего не успел прийти в сотню до начала операции.

– Когда наблюдал за крепостью, то не запирался, а сегодня заперт, – тихо ответил кореец.

– Чуб, посмотри замок, может, сможешь открыть, – скомандовал Леший.

Томительные пять минут, во время которых тишину нарушали только тихий скрежет отмычек в замке да тяжёлое сопение Сыча и Саввы, которые так и продолжали держать генералов у себя на спине.

Наконец дужка замка откинулась, и Чуб осторожно вынул замок из петель. После чего потянул створку ворот на себя. Раздавшийся громкий скрип, казалось, разбудит всю крепость.

Казаки с пленниками застыли, затаив дыхание. Прошло несколько томительных секунд, и можно было бы сказать, что удача не оставила группу захвата, но это оказалось не так.

Метрах в пятнадцати от входа на склад отворилась дверь другого помещения, также расположенного в стене крепости, и наружу выглянул японский унтер-офицер, державший в руках зажженный фонарь. Несколько секунд всматривался в стоящие перед ним фигуры казаков, а потом заорал:

– Óни! Óни! Óни![24]

Бросив фонарь на землю, унтер завизжал, а потом, выхватив кю-гунто[25], продолжая визжать с безумным лицом бросился на группу захвата, подняв над собой саблю-меч.

Первым среагировал Леший, выпустив в набегающего японца две пули. Одна пробила тому голову, вторая – грудь. Унтер-офицер упал, оборвав крик, но следом за ним из открытой двери вышли два японских солдата, один из которых держал в руке винтовку. Закашляли револьверы с глушителями, и любопытные бойцы также легли на землю, получив по нескольку пуль в голову и грудь.

В этот момент раздался хлесткий винтовочный выстрел со стороны дома, откуда были похищены генералы. Резко развернувшийся Шах увидел двух часовых, один из которых перезаряжал винтовку, а второй целился в них. Шохирев выстрелил навскидку, понимая, что из револьвера с глушителем поразить цель на расстоянии около двухсот шагов просто не реально.

Его выстрел совпал с выстрелом второго часового. И если Георгий ожидаемо промахнулся, то японский стрелок нет. Громко вскрикнув, Сыч вместе с генералом Оку, которого держал на спине, упал на землю. И в это время басовито, патронов на десять пророкотал пулемет Хиена. Корейский партизан оказался неплохим пулемётчиком. Обоих часовых снесло, как городошные чурки, когда в них попадает бита.

– Быстро все в склад! Хиен, ищи вход! Шах, Ус, Чуб, взяли Сыча и генерала! Быстрее! Быстрее! – Леший, раздав команды, сделал несколько быстрых шагов, подойдя к застывшему корейцу, и хлопнул того по плечу. – Юнкер, очнись! Ищи вход в подземелье! Иначе все здесь поляжем!

Толкнув Хиена, Леший вновь первым среагировал ещё на двух солдат, появившихся из двери, откуда первым вышел унтер. Две двойки, два упавших тела, лязг винтовок, ударившихся о землю, и Владимир, сунув разряженный наган в кобуру, перекинул из-за спины ППС. Тайная операция полетела к чертям, и теперь оставалось только дорого продать свои жизни, если не удастся быстро найти вход в подземелье.

Зайдя последним в склад, Леший закрыл за собой дверь. Японских солдат, прикрывая створку, он не увидел, и можно было надеяться на несколько минут покоя, пока кто-либо из противников не сунется в это хранилище. Да и на складе их надо ещё найти, так как помещение было приличным по размерам. В лучах света от фонариков Лесков успел рассмотреть заставленный стеллажами зал длиной шагов в сто и шириной где-то в десять аршин.

Хиен устремился к дальней от входа на склад стене, за ним шёл Савва с генералом Куроки на спине. Вторая же тройка, отнеся Сыча и генерала Оку шагов на двадцать от двери, положили их на землю. И Шах в свете фонаря занялся раной Савина.

Леший, осмотрев дверь, достал из сумки небольшой моток шнура, а из разгрузки – гранату новой конструкции. Они поступили на театр боевых действий всего лишь месяц назад. Кстати, к их созданию, как и к производству, приложил руку Ермак. И надо сказать, удачно так приложил. Граната получилась просто отличной.

Весом около двух фунтов, в виде чугунного ребристого яйцевидного корпуса с отверстием для запала. Заряд – тротил, запал представлял собой оригинальную конструкцию с капсюлем-воспламенителем ударного действия и замедлителем, по выгоранию которого срабатывал капсюль-детонатор, вызывавший подрыв гранаты. В общем, выдернул за кольцо чеку, отпустил предохранительный рычаг, за счет сжатой пружины освобождённый ударник бьёт по капсюлю-воспламенителю, четыре секунды горения замедлителя, срабатывание детонатора и взрыв гранаты с разбросом поражающих элементов до ста шагов.

Кроме того, во время разработки этих гранат Ермак показывал на полигоне Аналитического центра, как с помощью их минировать двери, дороги, тропинки в лесу. Это всё делали и с гранатами, имевшими тёрочный запал, только процент несрабатывания запалов при установке растяжек у них был очень высок, чуть ли не пятьдесят процентов. Здесь же срабатывание запалов было практически стопроцентным.

Установив растяжку на высоте груди, которая должна была сработать на открытие двери, Леший ещё раз через щели осмотрел пространство перед помещением. Во дворе крепости начиналась паника и неразбериха, но здесь, перед складом, пока всё было тихо. Так что небольшой запас времени у группы захвата был.

– Как он? – спросил Лесков, подойдя к казакам.

– Плохо, Леший. Не жилец. Пуля в правый бок попала. С той стороны не вышла. Кровь из раны чёрная текла, толчками. Мы перевязали, но долго он не протянет.

В этот момент Сыч открыл глаза.

– Ну что, браты, отвоевался я. – Старший урядник Савин Евгений Иванович, кавалер знака отличия военного ордена Святого Георгия трех степеней, а также серебряной и золотой медали «За храбрость», обвёл станичников каким-то просветлённым взглядом. – Вы меня на входе в подземелье положите, как заминируете его. Я вам отойти дам, а потом взорву его к чертям.

– Женька, ты о чём говоришь?! Мы тебя вытащим! – хрипло пробасил Устин Филиппов.

– Ус, не обманывай себя и меня. Я еще, может, минут десять продержусь в сознании и всё…

– Нашёл! – прервал Сыча вскрик Хиена.

– Все ко входу в подземелье. Чуб, Шах, минируете его. Ус, принеси несколько мешков с рисом, сделаешь бруствер для Сыча, – спокойным голосом отдал распоряжения Леший, не отрывая взгляда от Савина, словно глазами просил прощения за такое решение.

– Спасибо, Вовка! Я правда продержусь и дам вам уйти, как можно дальше по подземелью. Только давайте быстрее!

Спустя пару минут, согнувшись в три погибели, группа захвата вместе с пленёнными генералами протиснулась во входную дверь в подземелье, которая была хорошо замаскирована. Если бы Хиен не знал, где должен быть вход, и не пытался открыть эту дверь с внутренней стороны, то так быстро её не нашёл бы.

На входе за бруствером из мешков с рисом остался лежать Сыч, все силы у которого уходили только на то, чтобы удержать себя в сознании. Минута, вторая, третья. Скрип входной двери в склад. Замелькавшие огни факелов, которые держали в руках японцы, и взрыв растяжки.

Старший урядник Савин усмехнулся, но даже не оторвал голову от земляного пола, в который уткнулся лбом. Сил не было совсем. Ещё минуту назад он положил под себя гранату с вырванной чекой. Теперь оставалось только откинуться предохранительной скобе, и произойдет взрыв, который вызовет подрыв ещё четырёх гранат и связки динамитных шашек, которые притащили с собой именно для этой цели.

Японцы отреагировали на взрыв стрельбой в образовавшийся дверной проём. Прошло ещё несколько минут, прежде чем они рискнули вновь войти в помещение склада.

Участок огня от факелов и фонарей постепенно приближался ко входу в подземелье. Его движение Сыч видел периферическим зрением. Попытка поднять голову чуть не отправила его в беспамятство, поэтому казак просто лежал и ждал, когда враги подойдут ближе.

Удар чем-то в мешок бруствера, да и слух подсказали Савину, что японцы уже здесь, и ему осталось сделать последнее движение. Прошло больше семи минут, и браты вместе генералами наверняка смогли уже уйти далеко от входа, несмотря на его узость и низость.

«Прощайте, братцы!» – подумал Сыч и повернулся на бок, освобождая руку с гранатой.

Щелчок откинувшейся скобы, освещенное факелом лицо японского солдата, который заглядывал через бруствер. Савин закрыл глаза, перед которыми вереницей промелькнули лица братов, матери, отца, брата, племянников, дедушек и бабушек, а потом взрыв, боль и темнота.

Глава 3. Противостояние

Я дошёл до окна палаты, развернулся кругом и сделал четыре шага до кровати. Устало выдохнув, со стоном опустился на своё больничное ложе. Прошло десять дней, как я очнулся и пошёл на поправку. Все эти дни старался потихоньку увеличивать физическую нагрузку своему телу, чтобы быстрее восстановиться.

Признаться, этот процесс мне доставлял большее удовольствие, чем когда я приходил в себя после контузий, полученных под и в Инкоу почти год назад. Тогда головокружения и тошнота меня накрывали сразу при минимальной нагрузке. Сейчас же я терпел только физическую боль в районе раны, которая с каждым днём становилась всё меньше. А процедура перевязки – всё менее болезненной. Завтра обещали снять дренаж со спины, где рана после операции почти затянулась.

Передохнув, я вновь поднялся с кровати и в пятый раз сделал четыре шага до окна, а потом вернулся обратно. Ещё восемь шагов, а за пять раз – целых сорок. И как, оказывается, это много, аж в пот бросило.

«Всё, на сегодня шестой подход по пять раз закончен. Два подхода с десятиминутным перерывом перед завтраком, два – перед обедом и два – перед ужином. Завтра перед обедом сделаю три подхода», – подумал я и откинулся на подушку, с трудом удержав стон.

Расслабив тело, задумался о событиях в мире, которые касались русско-японской войны. Основным можно было назвать полный разгром японских войск в Тэгу, где вновь отличились браты. Они умудрились выкрасть почти из центра города командующих японских армий генералов Куроки и Оку. Как результат, противник, лишившись руководства, не смог эффективно противостоять нашим войскам и потерпел поражение. В плен попало почти пятьдесят тысяч японских солдат.

Как сообщил Сандро, который постоянно навещает меня последние пять дней, Ренненкампф представил зауряд-хорунжих Лескова и Хиена к ордену Святого Георгия IV степени, хорунжего Верхотурова, который возглавил атаку своей сотни на японские войска через перевал Пхальджорён, к золотому оружию «За храбрость».

Шило, или вахмистр Подшивалов, стал зауряд-хорунжим и после утверждения Георгиевской думы представления на Георгия I степени станет обладателем полного банта Георгиевских крестов. Также кавалерами полного банта знаков отличия военного ордена Святого Георгия станут Савва, Шах и Сыч. Последний – посмертно. Наша первая потеря среди первого десятка Черняевской школы казачат.

«Эх, Женька, Женька! Как же ты так подставился под пулю. Но раненым ушёл из жизни очень достойно. После самоподрыва часть крепостной стены обрушилась, образовав тебе могилу, лейб-гвардии старший урядник Савин Евгений Иванович». – Я с трудом проглотил ком в горле.

Как сказал великий князь Александр Михайлович, генерал-лейтенант Ренненкампф приказал на этом месте установить большой православный крест с данными Женьки и описанием его подвига.

Вообще Павел Карлович своего никогда не упустит. Любит пропиариться, как говорили в моём прошлом-будущем. Но нужно отдать ему должное: на награды для подчинённых он не скупится. Офицеры и казаки его просто обожают. А он сейчас командует Забайкальской казачьей дивизией, плюс ему временно в Корее подчинили полки Амурского и Уссурийского казачьего войска. Их в полном составе бросили к Сеулу, а на замену им в Маньчжурию прибыла 4-я Донская казачья дивизия в составе 19-го, 24-го, 25-го, 26-го полков и 3-й донской артдивизион. Можно сказать, что генерал командует сейчас сводным конным казачьим корпусом.

Одним словом, отметил, хорошо отметил Павел Карлович подвиг казака Савина. Разбирать образовавшийся завал крепостной стены, чтобы найти останки Женьки, времени не было. Так и осталось тело амурского казака замурованным под обломками стены старинной крепости древнего корейского города Тэгу.

Много теперь в Корее православных крестов на могилах русских стрелков и казаков. В боях на реке Ялу около десяти тысяч погибло, за Сеул полегло больше двадцати тысяч, под Тэгу и на его улицах больше пяти тысяч потеряли только убитыми.

Но результат получился ошеломляющим. 1-я и 2-я японские армии в Корее разбиты. Плюс к этому броненосного флота у Японии нет, Хоккайдо захвачен, дирижабль бомбит крупные города, а русский флот добивает остатки прибрежных военно-морских сил микадо, топя канонерки, вспомогательные суда, миноносцы.

Японская империя побеждена и должна в ближайшее время капитулировать. Сандро вчера сказал, что от нашего агента в Токио пришло сообщение о том, что император встречался с послами Великобритании и САСШ, а на сегодня назначил расширенное заседание правительства Японии.

Жаль, что у нас разведвозможности в Стране восходящего солнца слабые. С началом войны русское посольство вместе с посланником бароном Розеном покинули Японию. Из небольшой сети агентуры, которую смог создать Роман Романович, по телеграфу информацию имели возможность передавать только два разведчика. Один из них был журналистом-китайцем в Нагасаки, а второй – кореец-содержатель гостиницы в Токио.

Начавшаяся русско-японская война породила новые проблемы в этой области, поскольку обе воюющие стороны сначала были вынуждены пользоваться одной и той же транссибирской линией связи, и Россия опасалась, как бы корреспонденция, шедшая из центра во Владивосток и другие дальневосточные военные базы, не просочилась в Японию.

Та, в свою очередь, тоже остерегалась пользоваться этой линией из соображений секретности, так как ее депеши могли быть перехвачены и расшифрованы на ретрансляционных пунктах, находившихся на русской территории.

В итоге с началом войны телеграфная линия Владивосток – Нагасаки перестала функционировать. По тем же соображениям, вероятно, японцы не использовали линию, проложенную из Берлина в Индию через Тегеран, поскольку часть ее проходила по территории России. Поэтому японские военные предпочитали пользоваться кабелем Восточной компании, шедшим через Кагосиму, Окинаву и Формозу.

Кроме этого, принадлежавшая Великой северной компании линия Нагасаки – Шанхай также продолжала эксплуатироваться, ибо только она напрямую связывала Японию с Китаем.

Япония стремилась в основном пользоваться телеграфными линиями английских компаний, так как находилась с Англией в союзнических отношениях. Поэтому и людям, работающим на русскую разведку, приходилось пользоваться телеграфной линией Токио – Нагасаки – Шанхай, где располагался русский военный агент в Китае. От него телеграфом информация отправлялась в Пекин исполняющему обязанности посланника генерал-майору Вогаку, а дальше уже в ставку к Алексееву и во Владивосток к Сандро и мне.

На всё про всё уходило от шести до двадцати четырёх часов, учитывая, что до Шанхая информация шла как гражданская, а потом дешифровка, новое шифрование, военные бюрократические процедуры. Тем не менее скорость прохождения впечатляла. Хотя для сравнения до войны телеграмма через датскую Великую северную компанию по маршруту: подводный кабель через Балтийское море – Копенгаген – Либава, далее через надземный провод Либава – Москва – Омск – Иркутск – Владивосток, а затем вновь по дну моря до Нагасаки – Токио проходила за пять-восемь часов. И так же было ещё в начале восьмидесятых годов прошлого столетия.

В общем, связь была, только информация по этой линии шла ограниченно. Хотя для анализа и того хватало. Если император Японии после разговора с послами Великобритании и САСШ на следующий день назначает расширенное заседание правительства, значит, сегодня что-то произойдёт.

* * *

Император Муцухито, как и в день бомбардировки Токио, шёл по любимому дворцовому саду, пытаясь обрести душевное равновесие после расширенного заседания правительства.

Вчера состоялась встреча с послами Англии и Америки, во время которой те в очередной раз заверили в своём желании помочь Японии и не допустить её поражения в войне. Как уже повторялось несколько раз, вот-вот американская эскадра выйдет в океан, чтобы в короткий срок достигнуть Сингапура, где, объединившись с английским кораблями, придёт в Жёлтое море, чтобы уничтожить русский флот. Кроме того, Великобритания готова начать боевые действия в Бухарском эмирате и на Тибете.

Только какой в этом толк для Японии в её сегодняшнем состоянии и именно сейчас?! Когда было принято решение о начале войны с Российской империей, в Министерстве финансов победил ничем не обоснованный оптимизм. Чиновники посчитали, что боевые действия будут стоить не дороже трехсот миллионов иен. Эту сумму первоначально и выделили на финансовую подготовку к войне.

Генералы и адмиралы японской армии и флота оказались менее оптимистичны, чем чиновники, и предположили, что расходы на войну с Россией составят семьсот-восемьсот миллионов иен. Считавшийся «пессимистом» многоопытный премьер-министр Кацура Таро предположил расходы в миллиард. Но все они ошибались.

«Два с половиной миллиарда иен. Вот цена того, что Япония уже потеряла вместе со своим флотом и армией. Половину этих денег – миллиард с четвертью – империя получила в виде внешних и внутренних займов, которые надо будет ещё возвращать с процентами. За десять месяцев войны госдолг Японской империи вырос в два раза», – подумал император Муцухито, тяжело вздохнул и, подойдя к стволу сакуры, ткнулся в него лбом.

Простояв так некоторое время, микадо пошёл дальше, размышляя, что же предпринять. Хотя в душе решение он уже принял: надо договариваться с русскими. Именно с ними, и только с ними. Как бы ни юлили американский и британский посол, дальнейшая война не принесёт империи ничего хорошего.

«Что же, завтра призову маркиза Ито. Он будет вторым после премьер-министра уполномоченным при подписании договора о мире. Япония больше не выдержит войны с Россией. И лучше договариваться с императором Николаем Вторым напрямую, без всяких посредников», – с этими мыслями микадо резко развернулся и направился в сторону дворца.

Решение было принято.

* * *

– Ты звал меня, Ники?

– Да, Миша. Проходи и садись, – император Николай II показал рукой на стул, на который с маху шлепнулся его брат великий князь Михаил Александрович, имевший за такую привычку в семье прозвище Милый Floppy.

– Что-то случилось? – вытягивая ноги вперёд, задал вопрос Михаил Александрович.

– Случилось, Миша, случилось. Как ты смотришь на то, что я назначу тебя главой миссии и первым уполномоченным по подписанию мирного договора с Японской империей? – произнёс император, не отрывая взгляда от лица своего младшего брата.

После смерти родителей, брата, сестры и последующих событий, когда в крови был утоплен гвардейский мятеж Александровичей, Михаил, как и император, не покидал Гатчину. Почти четыре года затворничества, исполнение обязанностей командира сотни конвоя и постоянные тренировки, и стрельбы, стрельбы, стрельбы на полигоне.

Иногда казалось, что Михаил сам себя назначил личным охранником старшего брата, забыв о своей личной жизни. Когда-то великий князь был влюблен в юную английскую принцессу Беатрису. Но её матерью была родная сестра Александра III. Соответственно, Михаил и Беатриса были двоюродными братом и сестрой. Такого брака православная церковь и нормы морали допустить не могли. Александр III эту связь и переписку запретил, но вместе с супругой вплотную занялись вопросом выбора невесты для сына. Невесту искали в том числе и среди внучек английской королевы Виктории. У ее третьего сына была дочь Патриция Коннаутская. Даже планировалась поездка великого князя в Англию, во время которой он должен был встретиться с принцессой Патрицией.

И тут случились события в Ливадийском дворце, жёсткий ответ англичанам, в результате которого на трон взошёл Георг V, и Михаил постепенно стал тенью за спиной старшего брата. Он и до этого был хорошим стрелком и наездником, а теперь его высокую личную подготовку в вопросе охраны отмечали многие специалисты, на плечи которых лёг вопрос обеспечения безопасности его императорского величества и его семьи.

– Ники, какой из меня глава дипломатической миссии? Я всего лишь лейб-гвардии подъесаул твоего конвоя. А первым уполномоченным для подписания договора обычно премьер-министр выступает, – начал говорить Михаил, но тут же был перебит своим братом:

– К господину Витте и его родственникам, а также по их связям с зарубежными банкирами у меня накопилось много вопросов в финансовом плане. И как я думаю, очень скоро в Российской империи будет новый премьер-министр. А ты в первую очередь мой брат и регент в случае моей гибели, пока Александр не станет совершеннолетним. Пора тебе выходить на политическую арену. На кого, как не на тебя, мне положиться?!

– Ники, может, лучше тогда пускай кто-нибудь из наших двоюродных дедушек возглавит миссию. Михаил Николаевич – генерал-фельдмаршал и председатель Государственного совета, а Николай Николаевич – генерал от кавалерии и сейчас главнокомандующий войсками гвардии и Санкт-Петербургского военного округа. А тут подъесаул?! Ты не думаешь, что мы нанесём микадо оскорбление? – озадаченно и с сомнением в голосе произнёс Михаил.

– А кто тебе сказал, что они не будут тебя сопровождать. Точнее, Ник Ник в состав миссии войдёт, так же как и Сандро с Сергеем. Их отец Михаил Николаевич, к сожалению, болен, а то бы и он с тобой поехал, – император на несколько секунд замолчал, а потом продолжил: – Нашего дядю Сергея Александровича, сам понимаешь, я задействовать не могу. Доверия у меня к нему нет.

– А почему ты не принял у него отставку, как от Алексея Александровича и Павла Александровича?

– Понимаешь, Миша, в отличие от сведений про дядю Серёжу, у меня была информация о том, что дядя Алексей и дядя Павел точно знали о перевороте, который затеял их старший брат с сыновьями, и не донесли об этом. Таким образом, они совершили преступление, подпадающее тогда под статью двести сорок один «Уложения о наказания уголовных и исправительных», которая предусматривала наказание в виде смертной казни и лишения всех прав и состояний, – Николай скрипнул зубами и зло выдохнул: – Они же отделались легче лёгкого. Дядюшка Лёша живёт теперь в Париже со своей Элизой, а дядя Павел – в Италии. Как мне сообщили, он недавно женился на своей Ольге.

– И что ты сделаешь? – заинтересованно спросил Михаил.

Об отношениях великого князя Павла Александровича и графини Ольги фон Пистолькорс в Санкт-Петербурге ходило много сплетен.

– Как и положено, лишу всех чинов и отменю содержание. А дальше поглядим, как на это дядя Серёжа отреагирует. Он у нас теперь точка притяжения всех, кто недоволен в аристократии моим правлением, да и младшего братца сильно любит, – усмехнулся Николай. – В общем, ты понял, почему великий князь Сергей Александрович не поедет с тобой. Как говорится, держи друзей близко к себе, а врагов еще ближе.

– Сунь Цзы. Трактат «Искусство войны», – задумчиво произнёс Михаил.

– Ладно, мы несколько отвлеклись от темы. Вторым уполномоченным при подписании договора будет барон Розен. Он лучше всех разбирается в русско-японских отношениях. Именно он сказал, что если договор о мире подпишет брат императора и регент, то для императора Муцухито это будет большая честь. Японцы в полной мере оценят этот жест. – Николай замолк и задумался, собираясь с мыслями.

Михаил смотрел на старшего брата, который за последние четыре года, взвалив на себя управление государством, сильно постарел. На вид ему можно было дать все пятьдесят лет, а не тридцать шесть. Именно столько исполнилось Николаю месяц назад. И Михаилу стало стыдно, что он начал отказываться помочь брату, приняв на себя часть ответственности за Российскую империю. А ведь именно этому его с детства учил отец, говоря о том, что он должен стать помощником Николаю, когда тот станет императором.

– Что я должен делать? – прервал вопросом молчание великий князь.

– Честно говоря, все дипломатические вопросы возьмет на себя Роман Романович. Ты же будешь представлять правящий дом Романовых на этих переговорах и при подписании договора… – Николай сделал паузу, постучав при этом пальцами по спинке стула-кресла, на котором сидел. – Поверь, великий князь Михаил Александрович, несмотря на кажущуюся простоту твоей задачи, она чуть ли ни самая важная. От того, как ты будешь вести себе во время переговоров, зависит, что получит Российская империя от этой войны.

– И что мы должны получить? – перебил брата Михаил.

– Первое – это капитуляцию Японской империи. Второе… Второе – за нами остаются Сахалин и Курилы.

– А Хоккайдо? – вновь младший брат перебил императора.

– Не переварим мы этот кусок, Миша. Пупок надорвём. У нас во всём Приморском крае населения меньше трёхсот тысяч человек, а на Хоккайдо уже сейчас проживает больше восьмисот тысяч японцев. Я тебе давал читать записку барона Розена о настроениях в японском обществе. Потерю Хоккайдо не примет в Японии никто, ни гэнро[26], ни буракумин[27]. За этот остров они будут биться до последнего японца, – Николай грустно улыбнулся. – Нам это надо?! Так что хватит Сахалина, Курил и контрибуции.

– С Хоккайдо понятно. А что ещё Российская империя должна получить? – Михаил внимательно посмотрел на брата.

– Остров Каргодо и Маньчжурию. Но это уже касается императора Коджона и императора Цзайтяня. Об этом можно во время переговоров тонко намекнуть как о сложившейся договорённости с правителями Китайской и Корейской империй.

– А эти договорённости действительно есть?

– Находятся в стадии положительного решения. Юань Шикай предварительно дал понять, что готов отдать Маньчжурию при условии организации Маньчжурского государства во главе с императором Цзайтяном под протекторатом Российской империи, так как маньчжуры и ханьцы на грани гражданской войны. А так и волки сыты будут, и овцы целы… – Император встал и подошёл к столу, на котором стояло несколько запотевших бутылок с яблочным квасом.

Открыв одну из них, Николай вопросительно посмотрел на брата:

– Будешь квас? А то сегодня жарковато для конца мая.

– Наливай. Действительно, сегодня жарко, – Михаил расстегнул крючок воротника мундира.

Император налил квас в два больших фужера, взял их в руки и вернулся к своему стулу-креслу. Отдав один фужер брату, сел и сделал большой глоток. Михаил последовал его примеру, так же с наслаждением сделал несколько глотков.

– Хороший квас делает Яковлев. Забористый, – оторвавшись от посуды, произнёс Михаил.

– Что есть, то есть. Вчера только новую партию прислал. Специально попросил сегодня с ледника принести. Мне тоже понравился, как и всегда, – император, допив квас, протер пальцем усы.

Михаил, подхватив у брата пустой фужер, отнёс посуду на столик и вернулся назад.

– Возвращаясь к нашему разговору, император Коджон не против отдать нам Каргодо с учётом обустройства на нём российской военно-морской базы. Также он готов предоставить концессии на строительство железной дороги от Мукдена до Мозампо, через Ы Чжоу и Сеул, а также достроить железную дорогу от Сеула на Пусан, которую начали прокладывать японцы, – продолжил император. – Об этом также можно будет намекнуть японской миссии.

– А Юань Шикай как отнесётся к этому? – взгляд брата императора выражал истинный интерес.

Не часто брат так откровенничал с ним по международным делам.

– Генерал Вогак прорабатывает этот вопрос. Мы в принципе не против, чтобы китайцы возобновили своё влияние над Кореей. Точнее, мы будем об этом говорить вслух, понимая, что реально у них вряд ли что получится. Нет уже той силы у Китая. А железные дороги в Корее выгодны и им, и нам. Вот такая примерная картина в целом. О частностях тебе более подробно расскажет барон Розен. Тем более ситуация будет меняться чуть ли не каждый день. Особенно она зависит от действий англичан. Боюсь, мой кузен Георг закусит удела, – император усмехнулся, замолчал, а потом тихо произнёс: – Может, и зря я не разрешил тогда Ермаку и с ним покончить.

Николай тяжело вздохнул, а Михаил, воспользовавшись паузой, задал вопрос:

– Как, кстати, он себя чувствует?

– Уже начал из палаты выходить на улицу, подышать. И раз уж о нём зашла речь, то генерал Аленин-Зейский будет отвечать за твою охрану, когда прибудешь во Владивосток. И заодно прислушивайся к его советам.

– Я понял, брат.

– Вот и хорошо, что понял. Давай ещё по фужеру кваса и продолжим…

Глава 4. Памир

– Что делать будем, Лаурус-ага? – тихо, одними губами произнёс Худайкули – туркмен, сопровождающий Корнилова во всех авантюрах уже шесть лет, начиная ещё с разведки крепости Дейдади в далёком уже 1898 году.

Тогда, после окончания Академии Генерального штаба, капитан Корнилов Лавр Георгиевич вновь попросился в Туркестан и был откомандирован в распоряжение начальника штаба Туркестанского военного округа генерал-лейтенанта Белявского Николая Николаевича.

Первой задачей, которую получил Лавр, было поручение собрать как можно больше информации по Афганскому Туркестану. Для этого его направили в Патта-Гиссаре[28], где дислоцировалась Четвёртая Туркестанская линейная бригада под командованием генерал-майора Ионова.

Михаил Ефремович был легендой Памира. Участник туркестанских походов, за которые был награждён орденом Георгия IV степени и Золотым оружием с надписью «За храбрость», он стал больше известен не своей храбростью, а эпизодом с Курбан-джан-датха – царицей кара-киргизов.

Во время экспедиции по завоеванию Алайского края при беседе с Курбан-джан-датха тогда ещё майор Ионов, предложив ей сдаться добровольно, дал слово о её полной безопасности. Позднее российские власти решили применить к царице иные меры, узнав о которых, Ионов официально заверил начальство, что в таком случае он тотчас застрелится, так как им было дано слово русского офицера. Не желая скандала, вопрос с Курбан-джан-датха был закрыт.

В том же 1876 году Михаил Ефремович был назначен начальником завоёванного Ошского уезда. И ему вместе с царицей кара-киргизов мы обязаны теперь русской частью города Ош с дорогами, жильём и озеленением, к тому же эта часть стала приграничным торговым центром Алайского края.

В июне 1891 года Ионов был назначен начальником рекогносцировочной партии на Памире. Целью экспедиции было: «Прекратить хозяйничанье китайцев и афганцев на Памире, действующих при поддержке английских властей, и показать местному населению о принадлежности Памира России».

Михаил Ефремович в течение тридцати трёх дней объехал Восточный Памир с севера на юг вдоль китайской границы, объявляя памирским жителям о принадлежности Памира России. Дальше Ионов направился к хребту Хедар-Гурт, где, по словам местных жителей, в летнее время можно было найти перевал – кратчайший путь в Индию через Памир. Перевал нашли, но попали в снежный буран и чудом выжили. После этого на картах этот перевал стал носить имя Ионова[29].

Чуть позже Михаил Ефремович перешел хребет Гиндукуш и прошел сто вёрст по территории Британской Индии, а затем повернул назад, вернувшись через другой перевал. Афганский гарнизон небольшой крепости Сархад онемел от страха и удивления, когда перед ними появился большой русский отряд, идущий со стороны Индии.

В дальнейшем войска под командованием Ионова очищали от афганских и китайских постов территории бывшего Кокандского ханства. В результате этих действий были арестованы британские агенты Дэвидсон и Янгхасбенд, китайский пограничный чиновник Чань выдворен в Кашгар. Всё это вызвало широкий международный резонанс и заставило английских дипломатов признать государственные границы России на Памире. Вот под начало этого человека-легенды и прибыл молодой выпускник Николаевской академии.

– Наслышан, наслышан о вас, господин капитан. Не часто встречаешь офицера, отказавшегося служить в столице и выбравшего Туркестан. – Генерал Ионов с улыбкой и выраженным интересом рассматривал капитана Генерального штаба, который, войдя в кабинет, представился по случаю прибытия для дальнейшего прохождения службы.

– Ваше превосходительство, чтобы служить в столице, да ещё в гвардии, нужны покровитель и деньги. Ни того, ни другого у меня нет, а Туркестан я люблю. Манит меня Восток, сказывается кровь матери, – почтительно и в то же время твёрдо произнёс Корнилов, который уже несколько устал отвечать на вопрос, почему он не остался в Санкт-Петербурге, как ему предлагали после окончания академии.

Каким-то образом эта информация пришла в Туркестан раньше, чем он сам со своей семьёй прибыл в штаб Туркестанского военного округа.

Ионов посмотрел на худощавого, смуглого, небольшого роста офицера, больше похожего на калмыка или киргиза, чем на представителя славянского народа, и хмыкнул про себя. Переодень капитана в любую тюркскую одежду, и он сойдёт и за туркмена, и за узбека, и за киргиза, и за таджика, и за афганца. Хотя форма офицера Генерального штаба на нём сидит как влитая.

– Чем думаете заняться, Лавр Георгиевич? Что просил сделать в первую очередь Николай Николаевич? – сменил тему генерал.

– Первоочередная задача по приказу его превосходительства – собирать информацию об Афганском Туркестане. Насколько я уже успел узнать, для вашей бригады костью в горле стоит крепость Дейдади?

– Давайте без чинов, Лавр Георгиевич. Садитесь за стол. Сейчас я чаю попрошу принести. Вы, кстати, какой любите? – Ионов взял со стола колокольчик и позвонил в него.

– Зелёный, если можно.

– Чайник зеленого и чайник чёрного чая. И что-нибудь к нему, – скомандовал генерал своему адъютанту, появившемуся в дверях. – Сейчас всё принесут. А вот что касается крепости Дейдади, вы верно подметили. Если начнутся боевые действия, и мы пойдём в Афганистан, то эта крепость станет для нас ещё какой костью. Тем более мы про неё практически ничего не знаем.

– Почему? – не выдержал Корнилов и задал вопрос.

– Патта-Гиссаре – это небольшой кишлак, который стоит рядом со старинными развалинами города Термез, который в своё время завоевал Александр Македонский. Одиннадцать лет назад эмир бухарский Саид-Абдул Ахадхан безвозмездно передал Российской империи рядом с кишлаком одиннадцать гектаров земли для постройки здесь военного городка Амударьинской бригады пограничной стражи. Сейчас этот городок называют Новым Термезом, здесь даже есть большой парк с высаженными плодовыми и декоративными деревьями, меж которых вышагивают павлины, а в искусственном пруду плавают лебеди. Это теперь русский город, а на другом берегу Амударьи находится Мазари-Шариф – главный город Афганского Туркестана. А чуть дальше, в пятидесяти верстах от берега, у входа в ущелье Гиндукуш, стоит крепость Дейдади. Её для прикрытия путей и перевалов в Кабул афганцы, по имеющейся информации, построили с помощью британских инженеров. Но так это или нет, мы не знаем. Тем более не имеем её схемы, фотографий, – генерал замолчал, так в этот момент дверь отворилась, и в кабинет вошёл стрелок с подносом, на котором было два глиняных заварочных чайника, две пиалы, блюдо с какой-то выпечкой и сахарница.

Быстро и ловко расставив посуду на столе, солдат вышел, а генерал продолжил рассказ:

– Все попытки разведки обернулись крахом и гибелью охотников-разведчиков из казаков и местных жителей. Как нам удалось узнать, их всех посадили на кол, – генерал передёрнул плечами, – в Афганистане настоящее средневековье. То, что афганцы творили и продолжают творить с жителями Западного Памира, не поддаётся описанию и пониманию. Выжигают целые кишлаки, сельскохозяйственные посевы вытравляют, симпатичные девушки как рабыни отправляются в Кабул к эмиру и его окружению из знати, остальных насилуют и убивают. Мужчин казнят, предварительно выколов глаза. Маленьких детей бросают в костёр, сжигая живьём. И при этом они ведь все мусульмане!

Ионов замолчал и незряче уставился на посуду на столе. Корнилов взял заварочный чайник с затейливой, красивой росписью и налил в пиалу генерала ароматного черного чая. Себе же из другого налил зелёного. Взяв в руки пиалу, произнёс:

– Михаил Ефремович, причина этих зверств довольно проста: памирцы исповедуют исмаилизм, в то время как афганцы – суннизм, поэтому в их глазах жители Памира – еретики, а последних, как известно, на протяжении всего рода человеческого беспощадно уничтожали.

– Вы так спокойно об этом говорите, Лавр Георгиевич, – хмуро бросил фразу Ионов, беря пиалу в руки.

– Ваше превосходительство, сунниты и шииты-исмаилиты воюют между собой больше двенадцати веков, если мне не изменяет память, с ноября 680 года. Тогда произошло сражение при Кербеле между армией Омейядов и отрядом имама Хусейна. Сунниты уничтожили весь отряд вместе с Хусейном и другими родственниками Мухаммеда, не пожалев даже полугодовалого младенца – правнука пророка – Али ибн Абу Талиба. Головы убитых отправили омейядскому халифу в Дамаск, что сделало имама Хусейна мучеником в глазах шиитов. Это сражение считается отправной точкой раскола между суннитами и шиитами, а также началом войны между ними… – Корнилов сделал глоток из пиалы и поставил её на стол. – Хороший чай.

Взяв в руки чайник, капитан долил немного чая в посуду.

– Я смотрю, вы, Лавр Георгиевич, пьёте чай, как настоящий тюрок. Понемногу, но обязательно горячим, – произнёс генерал, осторожно беря в руки пиалу.

– В семье так приучили, Михаил Ефремович. Мне, честно говоря, Восток ближе своей культурой. Очень люблю персидскую поэзию. Хорошо говорю, читаю и пишу на тюркском, урду и фарси. А в местной одежде могу сойти за своего.

– Только не говорите мне, что вы собрались на ту сторону Амударьи. Это очень опасно. Я не могу отпустить вас.

– Ваше превосходительство, я прошу у вас три-четыре дня отпуска на семейное обустройство. И не подскажете, где здесь обитают контрабандисты и как на них выйти? – невозмутимо произнёс Корнилов и сделал глоток чая.

– Отпуск я вам предоставляю, а по поводу контрабандистов вам лучше всего расскажет полковник фон Штоквиш – командир Амударьинской бригады пограничной стражи, – Ионов внимательно посмотрел на капитана и добавил: – Лавр Георгиевич, я вам запрещаю переправляться на ту сторону без моего разрешения. Я не хочу вас потерять и получить выговор от Николая Николаевича. У нас очень немного грамотных офицеров Генерального штаба в Туркестане. И все они на вес золота. Вы меня поняли, господин капитан?

– Так точно, ваше превосходительство! – Корнилов вскочил со стула и вытянулся в струнку.

* * *

– Ассаляму алейкум[30], Худайкули сын Нарлы из Сиягырта, – поздоровался Корнилов с туркменом лет тридцати, сидящим под плетенным из тростника навесом на коврике перед разложенным товаром.

– Ва-алейкум ас-салям ва-рахмату-Ллахи ва-баракятух[31], господин капитан, – подняв голову вверх, с удивлением ответил продавец и дальше продолжил на неплохом русском языке: – Откуда господин так много обо мне знает?

– Господин полковник фон Штоквиш посоветовал обратиться к тебе с моей просьбой. Сергей Николаевич считает, что только ты сможешь мне помочь, уважаемый Худайкули[32].

Туркмен уставился на Корнилова остолбеневшими глазами, а потом захохотал, причём весело и задорно.

– Сам господин полковник сказал, что уважаемый Худайкули сможет помочь тебе, господин капитан, – сквозь смех с трудом проговорил он.

– Господин полковник называл тебя отпетым контрабандистом, Худайкули, по которому виселица плачет. Уважаемым тебя назвал я, немного узнав о твоей судьбе, – спокойным тоном ответил капитан.

Туркмен, резко прекратив смеяться, вскочил на ноги и, склонив голову, произнёс:

– Прошу пройти под навес, господин капитан. Я готов выслушать вашу просьбу. Эсен, замени меня.

Это продавец-контрабандист произнёс уже в глубину навеса, который примыкал к какому-то глинобитному зданию, которые были разбросаны на центральной площади кишлака Патта-Гиссаре, где чуть ли не каждый день образовывался стихийный рынок.

Из открывшейся двери выскочил молодой, загорелый до черноты парнишка лет четырнадцати-шестнадцати. Худайкули же, указав рукой на открытую дверь, дождавшись, когда капитан Корнилов войдёт в неё, оглянувшись по сторонам, нырнул следом.

– Итак я вас слушаю, господин капитан, – напряжённо произнёс контрабандист, глядя на Корнилова, который с любопытством рассматривал помещение, оказавшееся и складом, и домом одновременно.

– Мне необходимо сходить к крепости Дейдади. Ты лучший контрабандист в Патта-Гиссаре. У тебя родственники на той стороне, и ты очень не любишь афганцев с англичанами. Именно поэтому ты можешь мне помочь, – произнёс Лавр, смотря прямо в глаза туркмену.

– Ты прав, господин. Мне не за что любить афганцев, которые, устроив резню в Сиягырте больше двадцати лет назад, убили моего отца и мать, старших сестёр увели неизвестно куда, я же с младшим братом спасся чудом. Нас спрятали родственники. Вот из-за этих родственников я тебе помогать и не буду. Если тебя схватят, казнят не только тебя и меня, но и всех моих родственников, которые живут в Мазари-Шарифе, – туркмен закончил фразу и с вызовом посмотрел на Корнилова. – Благодаря моей торговле по обе стороны реки они живут достойно. Этим я отдаю свою благодарность за свою спасённую жизнь и жизнь брата.

– Я понял тебя, Худайкули. Но давай ты не будешь давать окончательный ответ сейчас. Сегодня вечером я ещё раз приду говорить с тобой, и там ты скажешь своё последнее слово. Хорошо?

– Хорошо, господин капитан. Куда же деться бедному торговцу?! Если только вернуться в Мазари-Шариф!

* * *

– Здравствуй, Худайкули, ещё раз. Мир твоему дому. Я пришёл за окончательным твоим ответом, – произнёс на тюркском Корнилов, глядя в расширенные от удивления глаза контрабандиста.

В мохнатой черной папахе, длинном стёганом халате, шароварах и сапогах капитан совершенно не походил на самого себя утреннего, одетого в форму офицера Генерального штаба. Сейчас перед Худайкули стоял настоящий тюрок, который к тому же говорил по-туркменски с небольшим акцентом, выдававшим, что он не памирец, а, вернее всего, текинец. Но представить себе, что этот невзрачный тюрок – русский офицер Генерального штаба?! Такое афганцам в голову точно не придёт.

– Разреши ещё вопрос, таксыр?[33] – туркмен почтительно склонил голову.

– Задавай.

– Зачем вам так нужна эта крепость? Вы собираетесь завоевать Афганистан или Индию?

– Нет, Худайкули. Мы собираемся отстоять Памир и защитить его жителей. Расспросных сведений о крепости Дейдади у нас имеется достаточно, но все они ненадежны, сбивчивы и часто противоречивы. Мы до сих пор не знаем, к какому типу крепости она относится. Азиатская кала или же крепость, построенная по правилам европейского инженерного искусства?! Узнав эти сведения, мы сможем ответить на вопрос, какие военные силы нам необходимо держать здесь для обороны границы. – Корнилов снял с головы папаху и почесал выбритую до синевы голову, которую ещё утром украшала причёска. – Чешется, зараза.

Нахлобучив папаху на голову, капитан достал из-за пояса два золотых червонца.

– Это плата за твоё сопровождение до крепости и обратно. Также могу обещать тебе, что не дам захватить себя афганцам в плен. Последнюю пулю пущу себе в голову. Поэтому никто не сможет связать меня с русской армией. Согласен на таких условиях выполнить мою просьбу? – Корнилов протянул руку с лежащими на ладони двумя золотыми кругляшами.

– Если вы, русские, дадите добро и поможете переправить моего брата и родственников из Мазари-Шарифа через Амударью, позволите им поселиться здесь, то согласен. И ещё, таксыр, возьми потом меня к себе на службу. Я чувствую, что ты – уллу бояр[34]. И я хочу быть рядом с тобой.

– Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим[35], да будет так.

* * *

Да, та экспедиция несколько раз чуть не стоила Корнилову головы. Первый раз – при переправе через Амударью с помощью плота из надутых козьих бурдюков. Ночью, когда не видно ни зги, сверху – противный моросящий дождь, снизу – мутная и холодная река. Всё-таки январь месяц. Температура воздуха вряд ли больше плюс пяти. Вместо нормального весла какой-то огрызок доски, а плот под твоим весом и напарника готов расползтись в разные стороны. Особенно страшно было за фотоаппарат, который капитан прихватил с собой. И, конечно, за плёнки к нему.

В 1898 году компания «Kodak» выпустила на рынок складной, можно сказать, карманный широкоплёночный фотоаппарат «Folding Pocket Kodak Camera». Этот фотоаппарат позволял получать негатив формата шесть на девять сантиметров, если использовать метрическую систему, и был очень удобен для скрытого фотографирования. Корнилов приобрёл эту игрушку перед самым отъездом в Туркестан в столичном фирменном магазине «Истмен Кодак», получив за это «внушение» от жены.

У него уже был фотоаппарат «Брауни» с запасом плёнок. И стоил тот два рубля, а пленка – тридцать копеек. А вот новый «Кодак» стоил уже двенадцать рублей, а пленки – по рублю. Для денежного содержания капитана и его семьи достаточно накладно. Да ещё перед переездом. Но… Не смог Лавр удержаться от такой покупки.

В общем, кое-как переправились, и до утра в обход пограничных постов Худайкули вывел Корнилова к Мазари-Шарифу, к дому родственников. Дальше уже передвигались на лошадях втроём. К Худайкули присоединился его младший брат, которого обрадовала новость о возможности перебраться к русским.

Родственники братьев в виде дяди, его жены, трёх дочерей и трёх сыновей также выразили согласие на переезд. Беспокоился отец за дочерей, на которых начали засматриваться парни. И если от соплеменников сестёр могли защитить старшие братья, то от афганских военных никакой защиты не было.

Ехали под видом нукеров из состава туркменской иррегулярной кавалерии, состоящей на службе у афганского эмира. Из вооружения – шашки, нож-бичак и кавалерийский карабин Бердана. Всё это нашлось у Худайкули, а у Корнилова зародилась мысль, что не только контрабандой промышляли братья. Вернее всего, и на дорогах разбойничали. Во всяком случае, к крепости тройка всадников ехала не скрываясь, по дороге.

Вот и мост перед крепостью, который охраняют афганские солдаты. Один из них задал вопрос на пушту, делая пикой знак остановиться. Худайкули, ехавший впереди, что-то ответил, и афганец освободил проход.

Цокот копыт по деревянному настилу, и вот она, цель похода – крепость. Корнилов подъехал к Худайкули и спросил:

– Что у тебя спрашивал сарбоз? А то мы далеко были, да и его пушту не совсем разобрал.

– Спросил, не назначены ли мы в караул и отчего так поздно едем на службу.

– И что ты ответил?

– Когда назначили, тогда и едем. И не ему спрашивать, чем занимаются нукеры Великого Абдурахмана, – улыбаясь, ответил проводник.

– Получается, – Корнилов сдвинул папаху чуть назад и почесал бритую голову выше лба, – туркменские всадники действительно наряжаются в разъезды вокруг крепости.

– Всё возможно, таксыр, но афганским офицерам лучше говорить что-нибудь другое. Они обладают куда большей информацией и могут знать вождей, которые командуют туркменской конницей.

Эти слова стали пророческими уже через час, когда Корнилов только закончил фотографировать крепость с южной стороны. Они втроём направились дальше, чтобы сделать фото с другого ракурса, как к ним подлетел верхом десяток афганцев, возглавляемый джамадаром[36].

– Кто такие?! Куда едем?! – буквально прорычал тот.

– Великий Абдурахман, эмир Афганистана, собирает туркменских всадников в конный полк, уважаемый джамадар, – полный достоинства, но с вежливым поклоном ответил Корнилов. – Я и мои люди едем к нему на службу в Кабул.

– Текинец? – уже дружелюбнее спросил офицер.

– Да. Мой род ведётся от Карама-бека, – вновь с достоинством ответил Корнилов.

– Да будет благословенно имя Абдурахмана! – сказал афганец и с места пустил коня в галоп.

Вслед за ним устремился десяток всадников.

Корнилов, проводив взглядом конников, посмотрел на своих провожатых, которые смотрели на него круглыми глазами.

– Ты и правда ведешь свой род от Карама-бека? – с каким-то благоговением спросил младший из братьев.

– Нет. Просто хорошо знаю историю туркмен. По матери я веду свой род от Аргун-ага – наместника внука Чингисхана Хулагу в Персии.

– А по отцу? – вновь не удержался от вопроса младший брат Худайкули.

– Мои предки по отцу пришли в Сибирь с Ермаком. Слышали о таком атамане?

– Нет, – ответил уже Худайкули.

– А про казаков?

– Этих знаем, – улыбаясь, хором ответили братья.

– По отцу я из казаков, – произнёс Корнилов и тронул коня.

Объехав часть крепости, Лавр сделал ещё несколько фотоснимков и зарисовок фортификационных объектов. На пути туда и обратно произвёл географическую съёмку двух дорог, ведущих к российской границе.

В общей сложности проведя на вражеской территории трое суток, намотав больше ста пятидесяти вёрст, вернулись в Мазари-Шариф. Ночью с помощью солдат пограничной стражи и двух лодок переправились вместе с родственниками Худайкули на свой берег Амударьи.

За ту разведку вместо предполагаемой награды Корнилов получил строгий выговор от начальника Туркестанского военного округа генерал-лейтенанта Иванова Николая Александровича. Но зато его умение мимикрировать под местных жителей позволило ему дальше работать под различными личинами в Афганистане, Китае, Персии. Во время всех этих разведвыходов Худайкули сын Нарлы сопровождал Корнилова и не раз выручал в сложных ситуациях, став надежным спутником, признавая верховенство офицера.

В 1903 году Корнилова направляют в Индию для изучения языков, нравов, обычаев и традиций народов Белуджистана. За время этой экспедиции Корнилов посещает Бомбей, Дели, Пешавар, Агру (военный центр англичан) и другие районы, наблюдает за британскими военнослужащими, анализирует состояние колониальных войск, контактирует с британскими офицерами, которым уже знакомо его имя.

С этими данными уже в чине подполковника прибывает в Генеральный штаб, где ему обещают должность начальника отдела, и вместо этого срочно направляется вновь в Туркестанский военный округ с целью выяснить, какие силы Британия готова направить на захват Южного Туркестана и Западного Памира с Тибетом.

* * *

«Надо же, сколько всего вспомнилось, а ведь после вопроса Худайкули и пяти секунд не прошло», – подумал Корнилов, после чего тихо ответил:

– Придётся идти по хребту, в обход. Перевал Шит-Рака[37] для нас закрыт. Мимо англичан нам не пройти.

– Разве это англичане, таксыр? – Худайкули перешел на официальное обращение, так как к ним подполз молодой казак-проводник из Хорогского отряда.

– Ваше высокоблагородие, откуда их здесь столько взялось? – спросил казак, кивнув головой в сторону долины перед перевалом, где расположился бивак английских туземных войск.

– Вот что, братец, сейчас же в быстром темпе двигаешься в Хорог и докладываешь капитану Кивэкэсу о том, что в долине за перевалом Шит-Рака расположился полк сипаев с двумя батареями горной артиллерии. Точно не скажу, но, по-моему, это полк из восьмой Пешеварской дивизии. Необходимо эту информацию срочно передать в штаб округа. Также сообщите в Магриб. Пускай капитан Снесарев проверит, как обстоят дела за перевалом в Британской Индии.

– А как же вы, ваше высокоблагородие? – перебил Корнилова казак. – Сами всё и доложите, и прикажете.

– А мы, Матвей, пойдём дальше. У меня другое задание и приказ. Не ожидал я, что англичане так быстро выдвинутся к нашим границам. Так что бегом в Хорог и доложи, что я тебе велел. Кстати, повтори, что надо передать.

Пока казак, запинаясь, проговаривал доклад, Лавр, поправляя Матвея, продолжал рассматривать бивак английский туземных войск, отмечая про себя, что британских офицеров в этом полку раза в два больше, чем обычно. И это о многом говорило.

Глава 5. Дела житейские

– Тук, тук, Тимофей Васильевич, разрешите войти? – в дверном проёме появилась физиономия великого князя Александра Михайловича, которая просто кричала о том, что Сандро задумал какую-то каверзу.

Вот уже неделю, выписавшись из госпиталя, я жил в небольшом двухэтажном кирпичном особняке на Корейской улице под № 131, который Сандро целиком снял под себя и свои нужды, превратив и в место для жительства, и в место для службы, что было удобно со всех сторон. Особенно по вопросу охраны тушки зятя императора, а теперь заодно и моей.

За эту неделю мы настолько сблизились с князем, что окончательно перешли на «ты». Поэтому обращение на «вы», да ещё в такой форме, точно говорило, что Сандро задумал что-то тако-о-е…

Несмотря на то что он был почти на семь лет старше меня и достиг рубежа в сорок лет без двух годочков, любил великий князь и пошутить, и я бы даже сказал, похулиганить. Видимо, шесть детей в возрасте от полутора до девяти лет наложили определённый отпечаток на их папашу. Он часто вспоминал про них и их проказы.

– Войдите, ваше высочество, – принимая на стуле величественную позу, шутливо ответил я.

– Я тут не один. К вам посетитель, – ответил Сандро и, приоткрыв дверь шире, выставил из-за неё маленького бутуза, одетого в форму Амурского казачьего войска.

Я ошеломлённо застыл. Только вчера вечером разговаривали с князем о детях, и я жаловался, что через неделю, 20 июня, сыну исполнится два года, а я его в общей сложности видел не больше трёх-четырёх месяцев.

И вот сейчас передо мной стоял и хмурился, как всегда перед тем как заплакать, мой наследник – Василий Тимофеевич Аленин-Зейский. Я осторожно поднялся со стула и сделал пару шагов к ребёнку, который, увидев мои перемещения, заревел и, развернувшись, попытался сбежать. Но его перехватил Сандро. А потом я узнал любимые руки, подхватившие Василька, и затем в комнату зашла моя жена с сыном на руках.

– Что, папа, не ожидал нас увидеть? – хрипло произнесла Маша, глядя на меня со слезами на глазах, успокаивая покачиваниями ребёнка. – А мы, кстати, не одни.

Жена отошла от двери, в неё быстро прошмыгнули трое казачат с явно китайскими корнями в крови, а следом вошла зеленоглазая красавица-брюнетка в зелёном же роскошном платье с богатым, драгоценным набором из сережек, колец и колье из изумрудов, бриллиантов и золота.

– Алёна? – неверяще прошептал я, узнавая и не узнавая в этой стройной красавице, одетой по последней петербургской моде, родную сестру.

– Здравствуй, брат. Дети, познакомьтесь, это ваш дядя Тимофей, мой родной брат.

– Здравствуйте, дядя Тимофей, – хором произнесла троица, а потом самый мелкий спросил с заметным акцентом:

– А это ты Ермак?

– Я, – ответил ему, улыбнувшись.

– А где твои награды и мундир? – задал вопрос неугомонный малыш, рассматривая мой длинный китайский халат с драконами, под которым скрывалась перевязанная грудь, легкие брюки и тапочки. Так сказать – больничный наряд на дому.

– Завтра увидишь. А тебя Фанг зовут? – решил я перехватить инициативу.

– А ты откуда знаешь? – удивился младший из племянников.

– Мама твоя в письме написала. Ну, здравствуйте, любимые мои! Не ожидал такого подарка! – я подошёл и обнял жену с сыном.

Сбоку пристроилась сестра, а племянники окружили нашу застывшую скульптуру. Сандро продолжал стоять в дверях с какой-то задумчивой улыбкой на лице.

Через пару минут бессвязных вопросов и ответов, во время которых выяснилось, что жена с сыном заехали в станицу Черняева, где уже восьмой месяц «гостила» Алёна с племянниками, забрала их, и они все вместе приехали во Владивосток. Если муж и брат, как гора, не идёт к Магомету, то значит, надо самим ехать к нему. А то можно и вообще его не увидеть. Два тяжёлых ранения меньше чем за год – это уже тенденция.

Под эти упрёки переместились в обеденный зал, где слуги уже накрывали на стол. Их всех Сандро привёз с собой из Санкт-Петербурга. Во-первых, проверенные дворцовой полицией до третьего колена, во-вторых, он к ним привык, особенно к повару. Такую поблажку великий князь из семейства Романовых мог себе позволить.

Во время обеда в домашней обстановке выслушали новости из столицы. У царской пары всё отлично на семейном фронте. Месяцев через семь у них появится ещё мальчик или девочка.

За эту новость я и Сандро выпили стоя. Он – коньяка, а я – красного сухого вина. Кислятина, но полезно для роста кровяных телец в крови.

У Ксении и детей также всё хорошо. Мария привезла целую папку рисунков, где Ирина, Андрей, Фёдор, Никита, Дмитрий и даже полуторагодовалый Ростислав изобразили своего папку на войне. У Сандро слезы на глаза навернулись, когда он рассматривал эти художества.

По словам Марии, через неделю или чуть позже во Владивосток выедет делегация для мирных переговоров с Японией. Возглавит её брат государя Михаил, а в состав войдут великий князь Николай Николаевич, брат Сандро Сергей, сам Александр Михайлович, барон Розен, вице-адмирал Макаров.

Я тоже оказался в составе делегации как лицо, отвечающее за её охрану с момента прибытия во Владивосток. Эту новость жене сообщила государыня, а приказ государя вот-вот придёт в крепость. Мне придётся организовать охрану перехода на броненосце «Цесаревич» в Токийский залив, безопасность делегации в Токио и при возвращении обратно во Владик и Санкт-Петербург.

– Я все твои награды, Тимофей, привезла и новый парадный мундир. Только его, наверное, ушивать придётся, – жена с жалостью посмотрела на меня и всхлипнула.

– Всё хорошо, Машенька. Как говорится, были бы кости, а мясо нарастёт, – я с нежной улыбкой посмотрел на любимую, а потом повернулся к великому князю:

– Александр Михайлович, надо срочно отозвать во Владивосток отряд капитана Кононова, а также привезти скрытно всех остальных боевых пловцов из Тронгзунда.

– Опасаетесь нападения на «Цесаревич»? – улыбка, с которой Сандро ухаживал за столом за Алёной, сошла с его лица.

– Англичане далеко не дураки и, думаю, уже догадались, каким образом мы топили их корабли. И могут ответить тем же, чтобы не допустить нашего мира с Японией, – задумчиво ответил я.

В этот момент в наш разговор вмешалась Мария:

– Господа, может быть, рабочие моменты обсудите после обеда, а лучше вообще завтра или в понедельник. Сегодня – день нашего приезда, завтра – воскресенье. В офицерском собрании будет театральное представление. Хотя какое представление. Ты же, Тимофей…

– Всё нормально, дорогая. Два-три часа офицерского собрания выдержу. Я уже работаю за столом по четыре-пять часов с перерывами. Но отдыхать – не работать. Раны уже заросли, швы сняли, мышцы силы набирают. А повязки с мазью – это всё Бутягина Мария Петровна со своими медицинскими экспериментами. Что-то создаёт такое для быстрого заживления ран и последующего их лечения. Только в эту мазь деготь входит. Вонючая – ужас! Хорошо, что сегодня последняя перевязка, – я передёрнул плечами.

Этот запах, как у мази Вишневского, преследовал меня последние пару недель. Честно говоря, из чего состояла мазь Вишневского, я ни сном, ни духом, но помнил её запах, который давал дёготь, и то, что во время Великой Отечественной войны её использовали при лечении загнивающих ран.

Вот и здесь Мария-Марфа сделала что-то такое, что вызвало удивление у медицинских светил Владивостока. Раны на мне зажили как на собаке. Очень быстро, без нагноений. И сегодня вечером меня избавят наконец-то от этой мази. А то хоть в офицерское собрание не иди из-за этого запаха.

– А я-то думала, чем от тебя так пахнет, – усмехнулась супруга. – Очень было похоже на запах от сапог, когда их дегтем смажут. Только сапог-то на тебе нет.

Машенька заразительно засмеялась, к ней присоединилась сестра, потом дети, а потом и мы с Сандро. С этим смехом из нас выходила та напряжённость, которая возникла при встрече.

Дальше пошли рассказы о семье Беневских. Аркадий Семёнович уже начал ходить на службу в Государственный совет. Нина Викторовна вся ушла в заботы по доходному дому и квартирам. Иван вернулся в своё имение, чтобы дальше совершенствовать свою коммуну. Перед возвращением месяц прожил в моем имении в Курковицах, общаясь с Сазоновым и изучая процесс посевной.

Алёна рассказала, как она жила всё это время в станице Черняева. Чан Шунь в ноябре прошлого года прислал ей письмо, чтобы она пока не возвращалась в Китай, а пожила в станице. С письмом прислал приличную сумму денег. Так что «китайская генеральша» Ли Чан Куифен, или Алёна Аленина, вместе с детьми и своим сопровождением всё это время прожили в Ермаковской пади, где буквально за пару недель из высушенного леса на старом месте казаки станицы Черняева всем миром, не бесплатно, конечно, отгрохали обширную и богатую усадьбу.

Мне даже несколько фото показали. Маша с собой карманный «кодак» привезла. По дороге фотографировала, а в Благовещенске плёнки потом проявили и сделали фото. В общем, на родовом месте в пади теперь стоял крепкий домина в восемь окон по фасаду, под кровельным железом, со всеми пристройками в виде скотного двора, курятника, овина, амбара и прочего. И всё за хорошим и высоким частоколом, который с ходу и с коня не перепрыгнешь. Одним словом, дом-крепость получился, но красивый, с резными наличниками, ставнями и кружевной резьбой по фасаду.

В доме для охраны теперь живёт старший внук Селивёрстова Петра Никодимовича, двадцатилетний Пётр Степанович, названный в честь деда. Он не устоял перед красотой одной из служанок Алёны и женился на ней. Сестра дала в приданое Джиао, имя которой переводится как «изящная, прекрасная», двести рублей золотом, что смирило бывшего атамана с выбором внука. А когда молодожёнов поселили в Ермаковской пади в новом доме для присмотра за ним, думаю, Пётр Никодимович и вовсе успокоился.

Дом, который мне в станице построили уже давно, его семье отошёл. Чувствую, по традиции и этот дом к ним уйдёт. Да и не жалко. Селивёрстовы мне настоящей роднёй стали. Жалко только – видимся редко. И когда в очередной раз встретимся, неизвестно.

После обеда началась суета с заселением и разбором вещей. Я примерил мундир, который сел, в принципе, нормально. Оказывается, незаметно за последний год сальца я набрал, а теперь, похудев, легко влез в свои парадные одежды, которые в последнее время надевал не часто.

Разместил на форме все свои награды. Орден Святого Георгия IV степени, за ним Владимира IV степени, затем Анны III и Станислава III, следом две медали «За храбрость», золотую и серебряную, звезду ордена Святого Станислава I степени. Завтра ленту этого ордена придётся надевать, плюс орден Святого Владимира III степени с мечами на шею, по борту пустим «Анну на шее», рядышком крест – орден Станислава II степени. Теперь иностранцев прикрепим: японский орден Восходящего солнца IV степени, германский орден Красного Орла IV степени, ну и не забуду, конечно, шашку с золотым эфесом и надписью «За храбрость» с георгиевским темляком и крестом Анны IV степени.

С эполетами генерал-майора Свиты его величества буду выглядеть представительно, несмотря на бледно-зелёное личико. Все свои награды я надевал всего пару раз, когда того требовал дворцовый этикет. Обычно носил только Георгия и Владимира с медалями, как того требовал их статут.

– Любуешься? – врасплох застала меня супруга, которая в соседней комнате укладывала Василька спать для послеобеденного сна.

Я в этот момент, отпоров старый погон, примеривал генеральский эполет. Спасибо, супруга всё догадалась привезти. Всё-таки дочь генерала, а теперь и жена. Неплохо так в двадцать два года генеральшей стать. Да и генерал-майор, да ещё и Свиты его величества, в тридцать один – очень даже ничего.

В том, моём прошлом-будущем в этом возрасте я ещё капитаном ходил, а майора без приставки генерал получил досрочно, вместе с орденом Мужества за первую кампанию в Чечне. Мне тогда только-только тридцать три стукнуло. Для спецназа это считалось очень даже хорошим карьерным ростом.

– Прилаживаю, чтобы прихватить. Завтра же в офицерское собрание идти. Надо соответствовать новому званию, – улыбаясь, ответил я, любуясь женой.

– Помочь? Я умею. Отцу пришивала, не давая это делать слугам, – Маша подошла и села на кровать рядом со мной.

Я чуть сдвинулся вбок, поднимая мундир, на котором звякнули награды.

– Или, может, чем-нибудь другим займёмся, пока Василёк спит? – супруга запунцовела щеками, но взгляда не отвела.

То, что прочитал в её глазах, заставило меня просто впиться в её губы.

На следующий день был поход в офицерское собрание. В преддверии капитуляции Японии, в которой уже никто не сомневался, в этот воскресный день в собрании присутствовал весь высший и военный свет Владивостока.

Генерал-губернатор Приморья, генерал-лейтенант Гродеков и командующий морскими силами Тихого океана вице-адмирал Макаров вместе с Сандро возглавляли это собрание. Офицеры эскадры и крепости, небольшое количество их жён медленно перетекали из комнаты в комнату большого двухэтажного здания, которое было построено в 1900 году.

Наша небольшая группа, состоящая из меня, жены, сестры и Сандро, была одним из центров людских водоворотов. Всем надо было отметиться перед великим князем, а заодно и удовлетворить своё любопытство о верности слухов о моём награждении, новом звании, приезде жены и таинственной сестры.

То, что Алёна – это Ли Чан Куифен, вдова командующего армии провинции Гирин и невестка генерал-губернатора этой же провинции, мы постарались сохранить в секрете. Но слухи за восемь месяцев, пока Алёна «гостила» в станице, расползлись по Приамурью.

В связи с этими слухами Алёна и Маша стали «звёздами» этого собрания, одетые по последней столичной моде. О платьях для сестры супруга позаботилась заранее.

Сестра в зелёном, под цвет глаз бальном платье, с высокой причёской, золотой диадемой; колье, сережки, кольца, браслет – с изумрудами и бриллиантами. Рядом – супруга в синем, также под цвет глаз, платье, такие же украшения, но с сапфирами. Эти старинные драгоценности, принадлежащие семье Чан, были переданы деверем Алёне, а сестра поделилась комплектом с сапфирами с Машей. Надо будет на что-то подобное разориться, побаловать супругу. Только стоит подобное… У-у-у… У меня перед глазами встала большая зелёная жаба с лапами, готовыми вцепиться мне в горло.

В общем, женщины выделялись. При этом если светловолосая Мария приковывала внимание своей раскованностью и в то же время аристократизмом, то брюнетка Алёна, воспитанная при дворе китайского генерал-губернатора, была сама скромность, вежливость и подчинённость. И эта контрастность с блеском драгоценностей притягивала к себе окружающих, причем не только мужчин.

– Позвольте поздравить, Тимофей Васильевич, с новым чином и наградами, – генерал Гродеков протянул для пожатия руку.

– Присоединяюсь к Николаю Ивановичу, – проговорил адмирал Макаров, также пожимая мне руку.

– Есть ли какие новости из Санкт-Петербурга? – спросил губернатор и, взяв меня за предплечье, жестом предложил отойти в сторону.

За нами проследовал Макаров. Сандро, ухмыльнувшись, показал, чтобы я не беспокоился за дам, а потом взял на себя капитана 1-го ранга Эбергарда, который прибыл из ставки Алексеева, чтобы принять командование над броненосцем «Цесаревич».

Андрей Августович – известный холостяк, о котором ходили разные слухи. По одним он был ярко выраженным женоненавистником, а по другим – любовником некоторых известных в свете дам. При этом он был человеком адмирала Алексеева. А «Цесаревичем» сейчас командовал капитан 2-го ранга Васильев – ученик и соратник Степана Осиповича. А между Евгением Ивановичем и Макаровым с самого начала их общения чёрная кошка пробежала. Вот Алексеев, используя своё положение, и совершал некоторые каверзы в отношении непокорного адмирала.

Между тем, отойдя в сторону, я довел до генерала и адмирала слухи, привезённые женой. Тут же попросил Степана Осиповича со своей стороны посодействовать в возвращении команды Кононова и переправке во Владивосток из школы остальных боевых пловцов.

– Думаете, англичане захотят использовать аналогичный способ минирования корабля? У них есть такие средства? – заинтересованно спросил Макаров.

– Господин вице-адмирал, мне сообщили из столицы, что больше двух месяцев назад вокруг Тронгзунда, где располагается школа боевых пловцов, начали активно работать финны, пытаясь получить хоть какую-то информацию. Большое количество нарушений охраняемого периметра обычными рыбаками и жителями Суоми, попытки споить офицеров, унтер-офицерский состав в ресторанах и трактирах Выборга, настойчивые потуги подложить под них женщин, – я с силой выдохнул. – Всё это говорит о том, что англичанам стало известно о наших «тюленях». А с учётом того, как накалилась социально-политическая обстановка в Финляндском княжестве, не исключаю провокаций в отношении офицеров базы, вплоть до попыток похищения.

– Всё так серьёзно, Тимофей Васильевич? – удивлённо спросил Гродеков.

– Николай Иванович, – с генерал-губернатором я из-за нашего долгого знакомства получил право разговаривать без чинов в приватной обстановке, – мне прислали краткие выжимки из доклада государю министра МВД Плеве. Если кратко, то Вячеслав Константинович сильно обеспокоен растущим недовольством среди финских националистов и революционно-либеральной общественности России в связи с проводимой объединительной политикой в Великом княжестве Финляндском. Есть большая вероятность вооружённых беспорядков, вплоть до восстания. По имеющейся информации, американцы и британцы начали оказывать большую финансовую помощь всем этим революционным движениям.

– Каким образом? – перебил меня Макаров.

– Частным, господин вице-адмирал, – ответил я.

– Без чинов, Тимофей Васильевич. Что значит частным? – удивлённо спросил адмирал.

– Степан Осипович, в 1899 году покойный государь Александр Третий подписал манифест, которым утвердил право монарха издавать обязательные к исполнению на территории Финляндии законы без согласования с сеймом и сенатом страны. Далее последовал Манифест о языке в 1900 году, объявивший русский язык официальным языком финской администрации наряду с финским и шведским. В 1901 году был принят Закон о военной службе, ликвидировавший отдельные финские воинские формирования и включивший финских солдат в состав русской армии на общих основаниях. Финнов, после почти ста лет автономного существования, такое закручивание гаек явно не устраивало и вызвало возмущения в финском обществе и огромную волну эмиграции жителей княжества в Англию и в САСШ. По последним данным, на январь 1904 года из Финляндского княжества эмигрировало почти двести тысяч человек.

– А при чём тут частное финансирование? – перебил меня адмирал.

– С отслеживанием финансирования революционных организаций на территории Российской империи со стороны Японии и Англии мы как-то упустили образование множества общественных организаций, которые возникли для экономической поддержки процесса эмиграции из княжества. Пароходы компании Finnish Steamship Company Ltd’s. осуществляют сообщение между Ханко, Копенгагеном и британским Халлом, откуда эмигранты следуют в Ливерпуль, где их ждут трансатлантические суда известных пароходных компаний. Деньги для помощи эмигрантам для этого переезда поступали от частных лиц чуть ли не со всего мира, но в основном из Англии и САСШ. А вот когда додумались проанализировать эти финансовые потоки, то схватились за голову, – я перевёл дух.

Давно столько много не говорил. Губернатор и адмирал молча ждали продолжения моего рассказа.

– Денег оказалось значительно больше, чем надо для оплаты переезда за океан финских эмигрантов. Особенно за последние полгода, – продолжил я. – Мало того, отмечено, что в последние два месяца в княжество стали возвращаться из Англии финны возрастом от двадцати пяти до тридцати лет, отсутствовавшие на родине от полугода до года, и они стали организовывать отряды охраны – шюцкоры.

– Вы знаете, Тимофей Васильевич, а мне это напоминает фениев в Ирландии. Кстати, государь ещё не решил признать эту республику? – на этот раз меня перебил Гродеков.

– По поводу признания Ирландской республики мне ничего не известно. А вот то, что организация финского национально-освободительного движения, как по кальке, напоминает происходившее в Ирландии, мне тоже бросилось в глаза. Такое чувство, что англичане и американцы решили использовать наш опыт, – я хмыкнул. – Ну, да ничего, разберемся с этой проблемой. Генерал Бобриков[38] не даст развернуться шюцкору.

– Насколько до меня дошла информация, десять дней назад – 3 июня – сын бывшего финляндского сенатора Эйген Шауман в здании Финляндского сената пытался стрелять из пистолета в Николая Ивановича, но охрана генерал-губернатора оказалась быстрее и застрелила Шаумана. – Гродеков разгладил пальцем усы, сверкнув при этом стёклами очков. – В Хельсинки националисты пытались организовать демонстрацию протеста, но генерал Бобриков жёсткими действиями пресёк это выступление, включая действие военно-полевых судов. Говорят, что государь отправил в княжество несколько казачьих полков.

– Меня, господа, честно говоря, больше волнуют Туркестан и Памир. По последним данным, британцы вдоль памирской границы скапливают сухопутные войска. Как назло, генерал-губернатор Иванов скончался, и Туркестан, можно сказать, остался без головы…

И тут меня перебила жена:

– Ваши превосходительства, вы так увлеклись беседой, что пропустили приглашение в зал. Скоро начнётся представление.

– Мария Аркадьевна, мои искренние извинения. Если муж позволит… Окажите честь, – Гродеков с полупоклоном изящно предложил жене свою правую руку. Нам оставалось со Степаном Осиповичем только последовать за ними.

Сегодня в офицерском собрании «Товарищество драматических и оперных артистов под управлением Кнауф-Каминской и Тальзатти» представляло публике оперетту Жака Оффенбаха «Перикола, или Птички певчие». Мария Кнауф-Каминская аккомпанировала, а её сестра Анна и Владимир Тальзати-Чиколини исполняли роли первого плана.

С этим «товариществом» я познакомился ещё в 1894 году, когда был личником у наместника Дальнего Востока – цесаревича Николая Александровича. С тех пор эта тройка почти постоянно проживает на Дальнем Востоке. И их музыкальные возможности не вызывают сомнений даже у знатоков музыки. Так что насладимся искусством.

Глава 6. Переговоры

Президент Соединённых Штатов Теодор Рузвельт сидел перед камином в своём загородном доме. В конце девятнадцатого века несколько застройщиков приобрели большие участки сельскохозяйственных угодий и леса в близости от Нью-Йорка, рядом с тихим городком Флэтбуш, и начали осваивать эти территории, застраивая их просторными жилыми загородными домами в викторианском стиле с умиротворяющими загородными пейзажами вокруг.

Будучи шефом полиции Нью-Йорка, Рузвельт приобрёл готовое под ключ строение в 1896 году и очень любил его за то спокойствие и тишину, которые дарил этот дом-замок. Особенно расслаблению от нервного напряжения способствовали и огонь в камине первого этажа, и любимый коктейль «Сухой мартини». В холодный стакан наливается шестьдесят миллилитров джина, десять мартини. Всё тщательно перемешивается и украшается оливкой.

Вот и сейчас Теодор наслаждался минутами тишины, вдыхая аромат коктейля и делая мелкие глотки, буквально смачивая язык и губы. Президент приехал в загородный дом ещё вчера, по официальной версии, чтобы дать себе немного отдыха от предвыборного марафона, который уже шел полным ходом. На самом же деле сегодня здесь состоится встреча с теми людьми, которых можно было бы назвать неофициальной властью Америки и которые хотели иметь этой власти ещё больше.

Только став президентом, Теодор узнал, какое влияние на международные события у этих людей, хотя в политике находился достаточно долго. Скоро стукнет четверть века, как он был впервые выбран членом Ассамблеи легислатуры Штата Нью-Йорк, став самым молодым представителем этого двухпалатного законодательного органа.

Теодор усмехнулся про себя, вспоминая, каким он был наивным тогда. Наверное, только смерть жены после вторых родов и матери от брюшного тифа в 1884 году заставила его взглянуть на свою жизнь по-другому. Оба любимых человека умерли в один день – 14 февраля, в День Святого Валентина. «Свет погас. Моя жизнь окончена», – написал он тогда в своём дневнике.

Эти две смерти заставили бросить работу в Нью-Йорке и, чтобы забыться, купить ферму в штате Дакота. Но долго работать на земле Рузвельт не смог и вернулся в родной город, чтобы за короткое время сделать головокружительную политическую карьеру.

Через десять лет, в 1895 году, он был назначен шефом полиции города Нью-Йорк. С 1897 года – заместитель военно-морского министра в администрации президента Ульяма Мак-Кинли.

В 1898 году во время испано-американской войны принимал участие в военных действиях на Кубе, командуя 1-м добровольческим кавалерийским полком США «Мужественные всадники». За проявленную храбрость был награждён медалью Почёта, став потом первым президентом, удостоенным высшей военной награды Америки.

С 1899 по 1900 год занимал пост губернатора Нью-Йорка. А после того как Мак-Кинли переизбрали на второй срок, стал вице-президентом. 14 сентября 1900 года Мак-Кинли скончался от полученной раны во время теракта, в тот же день Рузвельт в сорок два года был приведен к присяге и стал самым молодым президентом за всю историю США.

И вот он, самый молодой президент Америки, награждённый высшей военной наградой, тот, кто всенародно заявил себя борцом с засильем монополий, получив поддержку большинства граждан Соединённых Штатов, сейчас сидит и ждёт, когда хозяева этих самых монополий придут к нему и будут требовать отправки американских парней и американских броненосцев в Жёлтое море. Придут уже в третий раз и опять будут намекать на пополнение предвыборного фонда. Ноябрь не за горами – и деньги нужны, очень нужны.

Теодор вновь усмехнулся и сделал из стакана глоток чуть больше, чем до этого, поймав оливку, которую раздавил языком о нёбо. Сморщив нос, подумал о том, что регулярные выборы президента каждые четыре года из института демократии постепенно превратились в маховик коррупции и злоупотреблений. По слухам, Честный Эйб, тот, который Авраам Линкольн, на проведение своей предвыборной кампании занял двести долларов, на которые купил большую бочку сидра и выставил ее избирателям. Оставшиеся деньги вернул сразу, остальное – в течение трёх месяцев.

А сейчас предвыборная кампания стоит уже сотни тысяч долларов. Плакаты, журналы, газеты, подкупы журналистов, поиск компромата на конкурентов – всё это требует денег.

«Для войны нужны три вещи: деньги, деньги и ещё раз деньги», – говорят, так ответил маршал Джан-Джакопо Тривульцио на вопрос Людовика XII, какие приготовления нужны для завоевания Миланского герцогства. Теперь точно так же можно сказать на вопрос, что необходимо, чтобы стать президентом Соединённых Штатов. Деньги, деньги и ещё раз деньги.

Откуда берутся эти деньги? Ответ прост. У каждого крупного бизнесмена есть интерес в системе власти. Кто-то хочет доступа к государственному оборонному заказу – лакомый кусок для любой фирмы, занимающейся производством вооружений. Гособоронзаказ – это цены в два-три раза выше по сравнению с гражданскими секторами рынка – это сверхприбыли! На этих заказах гаечный ключ можно продать министерству обороны за сотню долларов, если знать, как это делается, к кому надо обратиться и сколько передать в конверте либо перечислить в нужный «общественный фонд».

Строительные фирмы хотят получить заказ на строительство за счет бюджета – дороги, мосты, гидроэлектростанции. Есть люди, которые хотят получить какое-то назначение в государственной системе для самоутверждения. И такое случается. Тщеславие считается одним из проявлений гордыни, которая является одним из семи главных смертных грехов, называемых в Священном Писании греховными страстями.

Есть люди, которые, как в сложившейся сейчас обстановке, заинтересованы в том, чтобы президент пролоббировал их интересы в международной политике. Лоббизм в Америке, можно сказать, в последнее время превратился в систему узаконенной и всеобъемлющей коррупции, которая, как ржавчина, разъедает страну.

Рузвельт тяжело вздохнул. Сегодня ему придётся отбиваться от Моргана, Рокфеллера и двух Ротшильдов, Натаниэля Ротшильда II из Англии и Эдуарда де Ротшильд из Франции, которые, судя по всему, уже в «сердечном согласии». Антанта, мать их!

Джон Дэвидсон Рокфеллер – «Отец трестов», создавший нефтяную компанию «Стандард ойл», которая за тридцать лет подчинила себе почти все другие нефтяные компании США. Ей принадлежат помимо нефтеносных участков тысячи километров нефтепроводов, сотни океанских пароходов, складов, доков и прочего не только в Америке, но и в других странах. Овладев нефтью, трест принялся подчинять себе газовую и электрическую промышленности, медные, свинцовые и другие предприятия Америки.

Банкир Джон Пирпонт Морган – основатель «Стального треста». Помимо многих крупных металлургических предприятий его трест владеет значительной частью железорудных богатств области Великих озер, железными дорогами, пароходными обществами, угольными шахтами и прочим, прочим, прочим. Только на его шахтах, рудниках и заводах работает больше двухсот тысяч рабочих.

По последним данным, предоставленным министром финансов в аналитическом меморандуме, Морган и Рокфеллер контролируют больше ста банков, железнодорожных, страховых и других компаний, капиталы которых превышают десять миллиардов долларов.

Эти двое были теми, кто провёл основное финансирование выборной кампании Мак-Кинли и теперь готовы выделить ещё больше денег, чтобы Рузвельта переизбрали на второй срок. Но для этого Теодор должен отправить в Жёлтое море семь американских броненосцев и больше пяти тысяч славных американских парней, чего очень хотят Ротшильды.

И есть большая вероятность, что назад корабли не вернутся. Англичане и японцы за десять месяцев боевых действий против русских потеряли кучу броненосцев, крейсеров, истребителей, миноносцев, вспомогательных кораблей. Потеряли сухопутную армию в Корее. Почти сто тысяч японских солдат попали в плен. Японская империя потеряла остров Хоккайдо. И теперь английские джентльмены хотят, чтобы за Японию пролилась кровь американцев.

«А надо ли это американцам? Надо ли мне самому? – подумал Рузвельт, смочив коктейлем губы. – Демократы в Конгрессе против отправки кораблей по ленд-лизу, даже многие соратники по республиканской партии против. В прессе появились статьи, которые осуждают саму возможность отправки кораблей на войну с русскими. И народ поддерживает эти взгляды. Помогут ли мне деньги на выборы, если я всё же продавлю передачу японцам броненосцев?! Если парни и корабли погибнут, то второго срока мне точно не видать! Есть ли смысл так рисковать?!»

С куда бы большим удовольствием Теодор выступил бы посредником в заключении мира между Российской и Японской империями. Мысль о том, что президент демократической страны окажется в роли миротворца между двумя императорами, приводила Рузвельта в состояние эйфории.

Да, в Японию было немало вложено денег, но основные интересы Соединённых Штатов лежат в другой плоскости – в странах Латинской Америки. Необходимо решать вопросы с Панамским каналом, Венесуэлой, Никарагуа, испанским наследством, а его толкают в откровенную авантюру с Россией, а возможно, и с Тройственным союзом. Эти мысли уже неоднократно возникали в мозгу президента.

Рузвельт передёрнул плечами и одним глотком допил оставшееся в стакане спиртное. Сегодня даже камин и любимый «Сухой мартини» не сумели помочь расслабиться и приобрести душевное равновесие. Предстоящая встреча занимала все мысли президента, заставляя нервничать.

«То, что Ротшильды нашли согласие с Рокфеллером и Морганом, говорит о том, что еврейский капитал Штатов и еврейский европейский капитал достигли договоренности не только по русско-японской войне, но, судя по всему, и по ряду других вопросов», – подумал Рузвельт и грустно улыбнулся.

Система власти в Североамериканских Соединенных Штатах, в отличие от Российской империи, Германской, Японской и Австро-Венгерской империй, отличалась тем, что делилась по двум центрам силы. Первой силой была публичная власть – президент, Конгресс, Верховный суд, губернаторы штатов. Они издавали некие законодательные акты, претворяли их в жизнь и следили за их соблюдением. Считалось, что президент САСШ является одним из самых влиятельных людей в мире, что в его власти объявлять войны и заключать мир, принимать решения о будущем страны и прочее, и прочее, и прочее…

На самом же деле Рузвельт понял не так давно, что реальной властью в Америке обладает тайный центр силы. Это несколько десятков крупных финансовых институтов, кредитующих экономику и принадлежащих через длинную и непонятную цепочку фирм и трастов совсем небольшой группе людей. И четыре человека, которые скоро придут на встречу, входят в эту небольшую группу мировой тайной власти.

Причём двое из них обеспечивали в Штатах некий уровень благосостояния народа, гораздо более высокий уровень благосостояния его избранных во власть представителей и регулярно давали деньги на «демократические выборы». А ещё двое проделывали то же самое в Англии и Франции.

Как рассказал министр финансов Лесли Шоу, приверженец золотого стандарта в международной экономике, в последнее время в банковской среде усиленно муссируются слухи о необходимости создания в Штатах Центрального банка. Основная задача этого банка – осуществление контроля над работой других национальных и коммерческих банков страны.

Кроме того, Центробанк будет иметь возможность без одобрения президента САСШ и других органов исполнительной и законодательной ветвей власти принимать решения о кредитно-денежной политике, включая эмиссию денег и ценных бумаг. Форма собственности капитала Центрального банка предполагается акционерной с особым статусом акций. И кто будет основными акционерами Центрального банка, догадаться не трудно. А это очень серьёзно.

«Кто управляет деньгами страны, является абсолютным хозяином всей промышленности и торговли», – сказал в своей инаугурационной речи президент Джеймс Абрам Гарфилд. При таком Центральном банке не трудно предположить, кто станет хозяином всей промышленности и торговли Америки и кто будет диктовать законы государства.

А Томас Джефферсон, третий президент США, автор Декларации независимости, заявил: «Если американский народ когда-нибудь позволит частным банкирам контролировать эмиссию денег сначала через инфляцию, а затем – дефляцию, банки и корпорации, которые расплодятся вокруг них, лишат народ собственности в такой мере, что дети окажутся бездомными на земле, завоеванной их предками».

Рузвельт встал с кресла, подошёл к столику и налил в стакан одного джина, наполнив емкость наполовину.

«Чёрт, как же тяжело принять решение! – подумал он и сделал большой глоток. – В атаку под огнём противника на Кубе идти было проще, чем сейчас. Да и так ли мне нужен этот второй срок?! У меня прекрасная семья, которая практически не видит меня. Деньги есть».

Президент поставил стакан с недопитым джином на стол и подошел к камину. Он принял для себя решение, что не будет тем президентом, который отправит на гибель американских моряков.

* * *

– Что скажете, Хабибулла-хан? – Главнокомандующий британскими войсками в Британской Индии генерал Китченер уставился немигающим взглядом в глаза эмира Афганистана, как бы требуя немедленного ответа.

Хабибулла-хан также смотрел не моргая в глаза английского генерала, чувствуя, как в душе разрастается гнев на этого гяура. То, что довёл до него неверный, ставило его страну в полную зависимость перед Британией. Но и что-то противопоставить этому эмир был не в силах.

Две англо-афганские войны показали, что достаточно трех-четырёх английских дивизий, чтобы справиться с афганцами, подавив их сопротивление. А потом начиналась партизанская война на истощение сил британцев. Это заставляло через год-два англичан выводить свои войска из Афганистана, но в открытом столкновении афганцы практически всегда проигрывали британцам.

Во время второй англо-афганской войны Хабибулла вместе со своим отцом Абдур-Рахманом жили в изгнании в Самарканде и внимательно следили за перипетиями той войны, так как Абдур-Рахман имел все права на афганский трон, если его двоюродный брат Якуб-хан его потеряет. Когда это произошло, Афганистан, не имевший эмира, занятый английскими войсками, которые погрязли в партизанской войне, стал погружаться в анархию.

Отец тогда рискнул и с двумя верными людьми появился в Афганском Туркестане, где в течение нескольких недель собрал вокруг себя значительное количество сторонников. В результате долгих и упорных переговоров с представителями вице-короля Индии Абдур-Рахман-хан, избранный в мае 1880 года на Кабульском дурбаре[39] эмиром Афганистана, был признан в этом звании англичанами. После этого больше двадцати тысяч войск Британской Индии были выведены с территории Афганистана.

«Отца следовало бы отнести к числу наиболее талантливых правителей Афганистана. Упорными усилиями и подчас жестокими мерами ему удалось объединить мятежные гильзайские племена, памирцев и хазарейцев. Он сумел объединить и успокоить страну, создать основы государственной администрации, улучшить финансовое положение жителей всех сословий, – проносилось в голове Хабибулла-хана. – Он создал регулярные афганские войска, при отце оружие и боеприпасы стали производить в Афганистане. Великий Абдур-Рахман-хан построил и усилил оборонительные сооружения на границе с Русским Туркестаном и Индией, проложил стратегические дороги и многое другое. Ему удавалось лавировать между двумя сильнейшими империями – Российской и Британской, создав сравнительно независимое положение страны. Много обязанный России, где в трудный период жизни пользовался радушным гостеприимством, и связанный с англичанами, от которых получал пособие, отец с одинаковым недоверием относился к обоим соседям, хотя, судя по записям, которые Хабибулла нашёл после смерти отца, симпатии его всё же лежали на стороне России. И вот сейчас дело всей его жизни потерпит крах».

Хабибулла-хан моргнул, продолжая смотреть в глаза англичанину. А мысли продолжали лететь в голове, анализируя полученную информацию. В Афганистан англичане готовы ввести десять дивизий, чтобы нанести удар четырьмя колоннами по Российской империи. Две колонны по две дивизии через Памир на Хорог и Миргаб, соответственно дальше на крепость Душанбе-Курган, Фергану и Ташкент.

Другие две колонны пойдут через Мазари-Шариф на Самарканд и через Кушку на Мары и Бухару. Всего около сорока тысяч стрелков, пятнадцать тысяч кавалерии и шестьдесят орудий, в основном горной артиллерии. При этом одна колонна английских войск из Пешавара в Мазари-Шариф пойдёт через Кабул, а вторая – на Кушку через Кандагар и Герат.

Но не это главное! Генерал Китченер требует подписать договор о полном отказе от самостоятельной внешней политики в обмен на субсидию в триста пятьдесят тысяч фунтов, или в два миллиона рупий в год. Де факто предложен протекторат Британской империи над Афганистаном. И что делать, Хабибулла-хан не знал. Его страна оказалась между молотом и наковальней.

Молчание затягивалось. Генерал и эмир сверлили друг друга взглядами.

– Какое же ваше решение, Хабибулла-хан? – вновь задал вопрос Герберт Китченер.

– Мне надо подумать, господин генерал, – медленно ответил эмир, не отрывая взгляда от лица главнокомандующего войск Британской Индии. – Приход ваших войск на территорию моей страны и территорию племён за линией Дюранда, боюсь, вызовет новый виток волнений у пуштунов по обе стороны от границы. Вожди и князья Пуштистана не принимают разделение их народа по той границе, которая возникла в результате подписания договора между моим отцом и секретарем по иностранным делам английской колониальной администрации в Британской Индии лордом Дюрандом.

– Вы считаете, что Лойя-джирга может объявить войну Британской Индии? – перебил эмира генерал.

– Вы неплохо изучили историю моей страны и её обычаи, господин генерал. Я не исключаю такого варианта развития событий. Как не исключаю и того, что ваши экспедиционные войска в Русском Туркестане будут разбиты. И многие из моих подданных, особенно памирцы, хазарейцы, гильзайские племена, начнут партизанскую войну против ваших войск, когда они будут возвращаться в Индию… – Хабибулла-хан сделал небольшую паузу и продолжил спокойным голосом: – Пуштуны также присоединятся к этому веселью.

– И вы как правитель Афганистана не сможете этому воспрепятствовать? – раздражённо произнёс Китченер.

– Лойя-джирга выбрал моего отца эмиром, а князья Восточного и Среднего Афганистана утвердили это решение. Но точно так же совет может объявить о лишении трона меня и выбрать другого эмира, который поддержит его решение о начале войны с Британской Индией, например, моего дядю Мухаммед-Исхак-хана или его сына Исмаил-хана – внука и правнука Дост-Мухаммед-хана – первого эмира Кабульского эмирата, – Хабибулла-хан грустно улыбнулся. – Кстати, они сейчас проживают в Самарканде. Если бы русские шестнадцать лет назад поддержали восстание Мухаммед-Исхак-хана, то сейчас он был бы эмиром Афганистана.

– Я слышал о событиях 1888 года. Но говорят, что Мухаммед-Исхак-хан был легко разгромлен войсками вашего отца, – вежливо произнёс Китченер.

– Это не так, господин генерал. Лишь чудом тогда Гулям-Хайдар-хан смог разгромить двадцатипятитысячное войско Исхак-хана. За ним стоял весь Южный Туркестан. Он смог найти общий язык с таджиками, узбеками, туркменами, которые проживали на территории четырёх округов: Мазари-Шариф, Сарыкуль, Шабирган и Андхой. А проживало в этих округах больше шестисот тысяч человек, из которых только двенадцать тысяч пуштунов, – Хабибулла-хан тяжело вздохнул. – Сейчас значительно меньше. Сотни тысяч моих подданных эмигрировали в Русский Туркестан. С Исхак-ханом ушло на русские территории больше двух тысяч солдат и офицеров с их семьями. И все они получили официальное убежище в России. Русские поддерживают беглецов, помогают им, а те благодарны русским и ненавидят меня, пуштунов и вас, англичан. Представляете, какая обстановка ожидает ваши войска по ту сторону границы?! – эмир с каким-то отрешением на лице посмотрел на Китченера.

– Британские войска знают, что им необходимо делать. Численный перевес позволит нам нанести чувствительный удар по Русскому Туркестану и заставит русского царя принять верное решение, – с ноткой высокомерия произнёс полный генерал британских войск.

– Господин генерал, афганские воины неоднократно побеждали британские войска и ни разу не одержали победы над русскими, – тихо произнёс Хабибулла-хан. – А ваше преимущество в численности, благодаря Транскаспийской железной дороге быстро сойдёт на нет. Строительство заключительного двухсотмильного отрезка железной дороги, связывающего Самарканд и Ташкент, несколько лет назад завершилось, и это позволяет Санкт-Петербургу в случае необходимости быстро сконцентрировать на персидских или афганских границах хоть стотысячную армию. Войска могут быть переброшены и с Кавказа, и из Сибири, и из центральных районов Российской империи, не затрагивая тех, которые сейчас в Корее и Китае. И не забывайте, как вы говорите, о «туземных» войсках Кокандского, Хивинского ханства и Бухарского эмирата.

– Вы серьёзно, эмир, это говорите? Вы сравниваете русских и туземцев с британской армией? – голос генерала, казалось, мог заморозить собеседника.

– Не забывайте, генерал, я почти десять лет прожил в России и видел, на что способны её войска. Поверьте, лёгкой прогулки в Русский Туркестан у вас не получится. А при возвращении ваших войск назад, боюсь, власть в Афганистане поменяется. Русские вам этого не простят.

– По поводу прогулки всё решено, и не мною, – Китченер многозначительно показал пальцем на потолок над собой. – Так каков будет ваш ответ, Хабибулла-хан? Время подумать у вас было, – жёстко закончил главнокомандующий британскими войсками в Британской Индии, которому было поручено нанести удар по Русскому Туркестану.

– Вы же знаете, господин генерал, что у меня нет другого пути, как подписать договор, о котором вы говорили, и пропустить британские войска через свою территорию, – как-то обречённо произнёс эмир, опустив вниз глаза. – Но помните о том, что я вам сказал.

Хабибулла-хан склонил вниз голову, как бы кланяясь. На самом деле он побоялся, что англичанин увидит ту ярость и гнев, которые клокотали в душе эмира. Он найдёт, что сказать на Лойя-джирга и старейшинам, и князьям, и имамам. Джихад!

Глава 7. Неожиданность

Ранним утром я стоял на носовом пространстве верхней палубы корабля, которое носит у моряков короткое наименование «бак», и с наслаждением вдыхал влажный морской воздух. Несмотря на то что корабль ощутимо покачивало на волне, а над головой «шевелились» два ствола трёхсотпятимиллиметровых орудий, никакого приступа морской болезни я не испытывал. Кажется, этот недуг окончательно покинул меня. И это очень радовало.

Форштевень эскадренного броненосца «Александр III», шедшего на десяти узлах, рассёк очередную волну, подняв вверх миллиард мелких-мелких брызг, под которые я с радостью подставил лицо. Вода в Японском море к началу июля прогрелась, и этот микроскопический, пускай и солёный душ в жаркое утро давал наслаждение прохлады и удовольствие от морского путешествия, чего ранее у меня никогда не было.

Прибывший во Владивосток великий князь Михаил Александрович переиграл расстановку морских кораблей, которые должны были участвовать в доставке делегации на мирные переговоры в Токио. Он решил, что флагманом «эскадры переговоров» символично станет броненосец «Император Александр III», а с ним пойдут «Император Александр II», «Император Николай I», броненосные крейсера «Императрица Мария», «Великий князь Георгий» и «Россия». Плюс вспомогательный крейсер «Лена», наиболее пригодный для проживания лиц, сопровождающих делегатов из царской фамилии, и отряд истребителей.

Остальные пять броненосцев во главе с «Цесаревичем» в сопровождении крейсера «Баян» и отряда миноносцев пока побудут в Пусанском проливе. Заодно проведут картографию острова Коджедо и вод вокруг него. Нам военно-морскую базу там строить для Тихоокеанского флота. Император Коджон предварительное добро на это дал.

Почти полгода назад русские войска вступили на территорию Кореи, переправившись через реку Ялу, а также при поддержке Порт-Артурской эскадры высадились в Чемульпо. Небольшой японский гарнизон в Сеуле не смог противостоять тогда силам русских. Командир корпуса, захватившего корейскую столицу, генерал-лейтенант Мылов, при встрече довёл до императора Коджона, что захват Сеула – временная мера, необходимая для разгрома японских войск в Корее.

Позже император Николай II в письме сообщил, что как только война с Японией закончится, русские войска будут выведены с территории Кореи. Устанавливать протекторат над Кореей русский император не намерен, а желает видеть в ней доброго соседа.

Потом было спасение братами императора Коджона и его семьи от японцев, которые заняли Сеул. Освобождение столицы Кореи русскими войсками, возвращение императора во «Дворец лучезарного сияющего счастья», или проще – Северный дворец. Временный русский гарнизон в Сеуле и других крупных корейских городах – это требовалось в первую очередь для поддержания порядка, так как корейских войск и полиции практически не осталось. Дальнейший полный разгром 1-й и 2-й японских армий в городе Тэгу. Захват большого количества японцев в плен, включая командующих армий.

Месяц назад в Сеул вернулся камергер Высочайшего Двора, статский советник Павлов Александр Иванович, вновь приступив к исполнению обязанностей генерального консула в Корейской империи.

Имея авторитет и доверие императора Коджона, которые завоевал ещё до начала русско-японской войны, Александр Иванович быстро оформил договоры-концессии на строительство железной дороги от Мукдена до Мозампо, через Ы Чжоу и Сеул, а от Сеула дополнительно ещё и на Пусан.

Договор на предоставление в аренду на сто лет земель острова Коджедо для строительства на нём военно-морской базы Тихоокеанского флота находился в стадии подписания. Картография острова и прилегающих к нему вод позволит быстрее заключить этот договор.

Кроме того, статский советник Павлов доложил по своей линии в МИД, что Коджон, как и всегда, старается усидеть сразу на двух стульях, ведя активные переговоры с Юань Шикаем о протекторате Китая над Кореей, точнее вассалитете Корейской империи перед династией Цин, как это и было последние два с половиной века.

Только вот здесь Коджон столкнулся с некоторыми трудностями. В Китае обстановка после военного переворота накалялась всё сильнее и сильнее, грозя перерасти в гражданскую войну между ханьцами и маньчжурами. Тот подневольный союз, который образовался между генералами-заговорщиками и императором Гуансюем, рассыпа́лся, как карточный домик, чему способствовали веками сложившиеся отношения между маньчжурами и ханьцами. Причем первых было лишь пять-семь процентов населения Китая, а вторых – почти девяносто.

Шестьсот лет назад восточная часть Маньчжурии была заселена многочисленными тунгусо-маньчжурскими племенами, часть из которых ещё в XII веке стали создателями чжурчжэньской империи Цзинь, уничтоженной монголами в 1234 году.

Четыре столетия назад эти народы вновь создали мощное государство, завоевав Северный Китай. В начале семнадцатого века правитель чжурчжэней официальным указом переименовал свой народ, установив новое название – маньчжуры, и провозгласил воссоздание чжурчжэньского государства Цзинь, а себя объявил его ханом. В 1621 году Мукден, Ляоян и ещё семьдесят городов были захвачены маньчжурами, образовали территорию, которую сейчас и называют Маньчжурией.

На этом маньчжуры не остановились и за четверть века завоевали территорию, которая на современных картах именуется Империей Цин, или Китаем. Всё это время маньчжуры занимали привилегированное положение, образуя костяк армии и структуры государственного управления страны. Ханьцы стали занимать высокие должности в империи только со второй половины девятнадцатого века.

Будучи привилегированной группой, составлявшей большую часть войск империи, маньчжуры широко расселились по территории Китая, образуя национальные кварталы в крупных городах. И после военного переворота, совершённого генералами-ханьцами, во многих из них уже произошли антиманьчжурские погромы с множеством человеческих жертв.

И сейчас по всему Китаю всё чаще звучали призывы: «Маньчжуры, убирайтесь в свою Маньчжурию!» Это было ответом на то, что всё это время маньчжуры противостояли ханьской миграции в Маньчжурию, так как в их понимании она была домом маньчжурской династии.

Юань Шикай ещё в том письме, которое я с трудом смог доставить в Инкоу, а потом его переслали Николаю II, давал понять, что если не удастся произвести китайскую революцию Гуансюй по подобию революции Мэйдзи из-за противоречий между маньчжурами и ханьцами, то он готов отдать Маньчжурию при условии организации Маньчжурского государства во главе с императором Цзайтянем под протекторатом Российской империи. Тем более что по оценкам врачей китайскому императору из-за чахотки оставалось жить не более пяти лет.

А дальше русский император сможет посадить на трон любого претендента из маньчжурской аристократии, кто ему нужен и верен. Прямых-то наследников седьмого и восьмого императора Цин нет и не будет. Эти предложения диктатор Китая уже передал через генерала Вогака, который сменил на посту чрезвычайного посланника и полномочного министра в Пекине Павла Михайловича Лессара.

«Кстати, а почему бы этим претендентом не стать моему шурину дзянь-дзюню провинции Цзилинь Чан Шуню. Гирин – второй по значимости город Маньчжурии после Мукдена. За Шунем от двадцати до сорока тысяч подготовленных войск нового строя. Сестра говорила, что братья Чан происходят из древнего маньчжурского рода, ведущего свое начало ещё из клана Ваньянь, глава которого Агуда в начале двенадцатого века стал основателем чжурчжэньского государства Цзинь… – Я даже головой ошеломлённо помотал от пришедшей в голову идеи. – В этом случае русская сноха будет в строку. Надо будет более подробно изучить деятельность Чан Шуня и прикинуть вероятность такого расклада. А что?! Глядишь, лет через двадцать-тридцать новым императором Маньчжурии может стать и мой старший племянник Чан Шунь – полный тёзка своего дяди. Его и назвали в его честь. Сестра будет матерью, а я – родным дядей императора Маньчжурии. Охренеть и не встать, перспективка!»

В этот момент броненосец поймал очередную волну, и микроскопический душ вырвал меня из страны грёз. Усмехнувшись мечтам бывшего коммуниста, подполковника спецназа ГРУ, я вернулся к анализу сложившейся обстановки в Средней Азии. В Туркестан, где на границе с Афганистаном и Памиром отмечено большое скопление пехоты, кавалерии и артиллерии в приграничных районах. И это вызывало опасение, что Англия готова начать боевые действия на суше, причем не только с помощью «добровольцев», а используя свои регулярные войска в Британской Индии.

В связи с этим Туркестанский военный округ вот уже месяц как переведен в повышенную боевую готовность. Начались активные разведывательные мероприятия, в которых, конечно, участвовал и старый друг по Николаевской академии – уже подполковник Лавр Корнилов. Он сейчас должен быть где-то в Британской Индии или Афганистане.

Весь процесс подготовки южных рубежей к войне осложнялся тем, что полтора месяца назад умер генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа генерал-лейтенант Иванов. Николай Александрович всю свою жизнь провел в боевых действиях в Средней Азии и как никто другой знал эти земли и людей, живущих на ней. Начинал ещё хорунжим в русско-кокандской войне. За штурм Ташкента в 1865 году получил орден Георгия IV степени.

Следующими были штурмы крепостей Заамин, Джизака, Ура-Тюбе, Каршинская экспедиция, захват города Китаба, Хивинский поход, по окончании которого Иванов был назначен начальником Амударьинского отдела, образованного из покорённых хивинских земель, и приложил много старания к замирению этого района. Потом был начальником Зеравшанского округа и военным губернатором Ферганской области. Множество полученных ранений и контузий привели к тому, что в 1889 году Николай Александрович попросился в отставку по состоянию здоровья.

Через десять лет его как специалиста по Средней Азии Александр III лично вновь пригласил на службу. Присвоив звание генерал-лейтенант, император назначил Николая Александровича помощником туркестанского генерал-губернатора генерал-лейтенанта Духовского по управлению военной и гражданской частью края. Вскоре Иванов сменил Сергея Михайловича на месте генерал-губернатора.

И вот этого человека не стало, а обстановка в Туркестане накалялась всё больше и больше. Активизировались контрабандисты со стороны Афганистана, Памира и Британской Индии. Увеличилось количество английских разведчиков под личинами путешественников по Туркестану, разные там зоологи, географы и прочие исследователи природы с явно военной выправкой.

Что там говорить, когда сегодняшний вице-король Индии барон Керзон, являясь членом Британского парламента, с 1887 по 1895 год совершил длительные поездки по Центральной Азии, посетив Персию, Афганистан, Памир и Русский Туркестан. Их итогом стали книги «Russia in Central Asia in 1889 and the Anglo-Russian question» и «Persia and the Persian question». Очень, кстати, занятное чтиво, показывающее отношение англичан к данному региону, считая его входящим в зону прямых интересов Британии.

В сложившейся обстановке Лессара отправили в Туркестан, так как он был одним из самых подкованных дипломатов по «Большой игре» Англии и России в Средней и Центральной Азии и имел определенный вес не только среди британских дипломатов, но и в английском обществе.

Когда Россия заняла Памир до Гиндукушского хребта, наступил момент для памирского разграничения с Англией, и Лессар был назначен советником посольства в Лондоне при русском бароне Стаале. Егору Егоровичу было уже далеко за семьдесят. Пожилой, слабого здоровья и озабоченный семейными делами, Стааль с радостью переложил всю работу по разграничению русско-английских сфер влияния на Памире на Лессара. Британцы оценили профессионализм, компетентность и деловую хватку Павла Михайловича в разрешении этого вопроса и в последующих делах.

В этот момент мои размышления прервал вестовой:

– Ваше превосходительство, великий князь Михаил Александрович просит подойти вас в кают-компанию, – козырнув, бодро отрапортовал матрос, кажется, в звании сигнального квартирмейстера.

Тяжело было в званиях нижних морских чинов разобраться «сапогу», с учетом всех этих сигнальных, гимнастов. Представьте себе боцманмат-гимнаст или гимнаст-сигнальщик. А всё зависит от того, сколько лычек, какого они цвета и в каком порядке размещены на погонах. В Советском Союзе с этим было куда проще.

– Спасибо, братец. Веди коротким путем, – ответил я и направился за вестовым, который, развернувшись, пошёл по палубе, будто бы она и не качалась.

Через несколько минут, приведя форму в порядок, я был в кают-компании броненосца, где за обеденным столом на десять человек находились Михаил Александрович, Сандро и барон Розен. Так называемый «малый совет».

– Ваше императорское высочество, разрешите войти?! – застыл я в дверях.

Интересное дело – субординация с членами царской фамилии. Вот на Михаиле форма и погоны подъесаула 1-й Кубанской сотни Собственного Его Императорского Величества Конвоя. Только вот он, брат императора, возможный регент и человек, который уже через месяц с небольшим от рождения был награждён орденами Святого Андрея Первозванного, Александра Невского, Белого Орла и Анны со Станиславом I степени. Так что звание тут не особо важно. А судя по составу совета в помещении, произошло что-то важное.

– Проходите, Тимофей Васильевич. Садитесь. Без чинов, – несколько напряжённо произнес глава делегации рублеными фразами.

– Что-то случилось? – задал я вопрос, устроившись на стуле за столом, на котором стояло несколько стаканов с чаем и тарелки с выпечкой, которой славился броненосец.

– Англия и Франция вчера подписали новые секретные статьи в рамках «Сердечного соглашения», и это касается возможных боевых действий Британии против России. Только что пришла шифрованная радиограмма, – мрачно произнес барон Розен.

Искровая радиостанция системы Попова и радиомачта Шухова, которые совместно разработали инженеры-ученые, позволяли держать радиосвязь на расстоянии до одной тысячи верст, или на пятьсот миль при различных условиях погоды.

«Интересно, о чём договорились бриты с лягушатниками?! Согласие, которое они подписали в апреле этого года, касалось в основном колониальных вопросов в Египте, Марокко, Сиаме, на Мадагаскаре и Гебридских островах. Были там и секретные статьи, о которых князь Урусов узнал. Они отдавали Египет под полный протекторат Англии, а Марокко, за исключением небольшой прибрежной полосы, оставшейся за Испанией, – Франции. В целом соглашение, особенно включая секретные статьи, решало судьбу Африки без всякого участия населяющих ее народов. В политическом и экономическом плане „сердечное согласие“ было направлено в первую очередь против колониальных интересов Германии. Для России это соглашение было лишь сигналом о том, что всё же французы решили отдаться в объятия англов, чтобы не остаться один на один с германцами. А вот содержание нового секретного договора между Англией и Францией в преддверии вероятного объявления Георгом V войны Российской империи узнать просто необходимо», – пронеслось у меня в голове, после чего я задал вопрос:

– Лев Павлович что-нибудь узнал об этих статьях? О чём там идёт речь конкретно? – быстро произнёс я.

– Думаю, что вряд ли. Министр иностранных дел Теофиль Делькассе и президент Франции Эмиль Любе ещё в Лондоне. К сожалению, после известных событий у князя Урусова теперь в Англии слабые позиции, но мы прекрасно знаем выраженную антигерманскую позицию Франции в политических вопросах. Так что можно предположить, что Георг Пятый смог многого добиться от французов, – вновь ответил Розен.

– Гадать, господа, не будем, а примем новость к сведению при переговорах с микадо. Нам необходимо принять капитуляцию как можно быстрее, чтобы вывести Японию из возможного союза Британия – САСШ – Япония, а теперь ещё, вероятно, и Франции… – великий князь Михаил Александрович сделал паузу, недовольно пошевелив усами. – Как помните, первая статья Гогландского соглашения с Германией предусматривает оборонительный союз при боевых действиях в Европе и только в Европе. Кузен Вильгельм прикрыл свой тыл на континенте и теперь увлеченно занимается колониальными делами в Африке и на Ближнем Востоке. Правда, мы получили большую помощь в вооружении армии, строительстве новых промышленных объектов с его стороны. Но здесь, на Тихом океане, нам воевать придётся в одиночку.

– Если не брать в расчёт китайцев, – тихо произнес Сандро.

– Боюсь, Александр Михайлович, в этом варианте больше проблем получим, чем помощи. Тем более что у них вот-вот гражданская война может вспыхнуть, – тут же среагировал барон Розен.

Я усмехнулся про себя, вспомнив свои мысли о Чан Шуне.

– Китайцев пока в раскладе не рассматриваем. Вернемся к вопросу заключения мирного договора с Японией. Роман Романович, – обратился брат императора к барону Розену, – доложите окончательный вариант договора с нашей стороны.

Барон кивнул и потянул к себе папку, но Михаил Александрович продолжил:

– Тимофей Васильевич, от вас жду доклада…

В общем, начался обычный рабочий день. Через два дня наша эскадра должна прийти в Токийский залив.

* * *

Я и барон Розен стояли на причале Токийского порта в ожидании парового катера с броненосца «Александр III». Сегодня в районе полудня броненосец в сопровождении вспомогательного крейсера «Лена» вошёл в порт и бросил якорь в том месте, которое указал японский лоцман. Остальные корабли «переговорной» эскадры расположились на рейде в Токийском заливе, в получасе крейсерского хода.

Такой порядок расположения эскадры был определён при предварительных переговорах по организации встречи для подписания капитуляции и мирного договора. Первоначально предполагалось, что договор будет подписан на борту русского флагмана, но потом согласились, что лучше это сделать во дворце Мэйдзи. Тем более что император Муцухито изъявил желание лично присутствовать при этом событии.

Вот и пришлось мне как человеку, отвечающему за охрану делегации, вместе с Романом Романовичем и ещё несколькими работниками дипмиссии посетить дворец микадо, чтобы обговорить порядок церемониала, а заодно – сориентироваться на месте, осмотреть «Зал фениксов» для аудиенции, зал «Тысячи блюд» для банкета, прочие помещения императорского дворца в Токио, которые Муцухито выделил для великого князя Михаила Александровича и его сопровождающих для проживания.

Обговорили все тонкости несения охранной службы с незаметным внешне японцем лет пятидесяти, который отвечал за охрану японского императора. Дел было много, так что на причал прибыли на рикшах уже в сгущающихся сумерках.

Оглядел ещё раз акваторию порта, отметив про себя, что крейсер «Лена» и австралийская шхуна «Сидней» – она же бывшая «Марсель» и бывшая «Олимпия» – удачно прикрывали наш флагманский броненосец.

По моим прикидкам, в воде сейчас находилось минимум четыре пары боевых пловцов, контролирующих подходы к кораблю. В этой операции по подводному охранению были задействованы все имеющиеся в Российской империи боевые пловцы – «тюлени». И было их на настоящий момент двадцать четыре человека, включая их командира капитана 1-го ранга Кононова Анатолия Алексеевича.

За время боевых действий против англо-японских кораблей «тюленями» со шхуны «Марсель-Олимпия» было потоплено семь броненосцев, три броненосных и три бронепалубных крейсера. И, вернее всего, это ещё не конец. Все пловцы, участвовавшие в этих боевых операциях, получили все возможные награды на один класс выше имеющегося звания. Званиями, дворянством и землями тоже не обидели.

Только в указах о награждениях были и такие слова: «без права ношения», «без права оглашения», «за заслуги, которые не могут быть поименованы в приказе, но которые тем не менее…», «с ношением после отставки». А двое – кап-два Ризнич и боцманмат Крылов – свои последние награды получили посмертно.

Задумавшись, я не заметил, как через кольцо японской охраны, которая сопровождала нас во время всего визита во дворец, просочился малец и, сунув мне в ладонь свернутый кусок рисовой бумаги, так же ловко выскочил из охраняемого пространства, увернувшись от солдата, который пытался его ударить прикладом.

Офицер в звании рикугун-тюи[40], командовавший нашей охраной, гаркнул команду: «Огонь!»

Но я успел крикнуть на японском «отставить» быстрее, чем солдаты начали стрелять. А мой командирский рык заставил их, включая офицера, подчиниться. Пацанёнок скрылся за каким-то строением, а я развернул записку из нескольких иероглифов. «Рамен, 10, жду, Хи, тхэккён», – перевёл я для себя.

– Ваше превосходительство, разрешите ознакомиться с той запиской, которую вам передали. Это вопрос безопасности, – вежливо обратился ко мне японский офицер.

Я показал. Лейтенант прочитал и рассмеялся.

– Вот хитрец этот Хи. Каким интересным способом решил зазывать в свой ресторан посетителей-иностранцев, – медленно произнёс он, продолжая улыбаться.

Барон Розен почти синхронно перевел мне речь офицера, так как знал, что моего уровня знаний японского языка не хватит, чтобы точно понять, о чём говорит лейтенант.

– Что за ресторан? – спросил я на своём скверном японском. Дальше опять пришлось воспользоваться услугой Романа Романовича, который перевёл мне краткий восторженный спич о припортовом ресторане «Рамен», который славится на всю столицу оригинальными и очень вкусными блюдами из рамен, то есть яичной лапши с различными морепродуктами и соусами. Лейтенант даже посоветовал обязательно посетить это заведение, уверив, что мы не пожалеем. Единственно, лучше это делать не в русской форме.

В этом момент подошел катер, и мы, простившись с охраной, перешли на него и отправились к броненосцу.

– Да, шустрый постреленок работает рекламным агентом у этого Хи. Не побоялся охраны и нас в иностранных мундирах, – улыбаясь, произнес барон, присев на банку на корме катера, перед этим аккуратно расправив полы своего мундира.

– Думаю, это другой Хи, господин барон. И мне срочно надо будет с ним встретиться, судя по записке, сегодня в двадцать два ноль-ноль в этом ресторане «Рамен», – тихо ответил я, продолжая стоять, удерживаясь за леер.

– У вас есть секретные сотрудники в Токио, Тимофей Васильевич? – наедине мы уже давно перешли с Романом Романовичем на «ты».

– Думал, что нет, а оказалось, что да. Либо это ловушка, поставленная на меня, – задумчиво ответил я.

Был в записке один иероглиф, который переворачивает всё с головы на ноги или наоборот в этом послании. И он означал «тхэккён» – древнюю школу корейского рукопашного боя. Именно ей четырнадцать лет назад в станице Черняева обучал меня старик Ли Джунг Хи, у которого была чудесная внучка Ли Мэй Лин – весенний цветок и настоящая корейская принцесса.

Да, да. Ли Мэй Лин – плод любви придворной дамы Ли ранга гвиин из павильона Нэандан, одной из любимых наложниц вана Коджона, двадцать шестого короля династии Чосон, который теперь император Кореи.

– И вы собираетесь сунуться в эту ловушку, Тимофей Васильевич? – нарушил мои размышления и молчание барон.

– Да, Роман Романович, собираюсь. Время подготовиться есть. Сейчас доставим вас на флагман, а я отправлюсь на «Лену». Там есть люди, которые прикроют меня во время этого вояжа. Если же я встречу того, кого думаю, то, может…

– Что же вы замолчали?

– Много чего может произойти. Чтобы вы не подумали, что я преувеличиваю, могу сказать, что этот человек должен знать о судьбе родной дочери императора Коджона, которая находится в Японии, – я посмотрел в расширившиеся от удивления глаза барона. – Это только для начала, Роман Романович.

Глава 8. Встреча

Я вошёл в центральный зал японского ресторана «Рамен» и огляделся вокруг. Центральный зал был заставлен небольшими низкими столиками с плетеными тотами вокруг них, на которых на коленях сидели посетители, вкушая различные блюда. Стоял многоголосый гул. Довольно-таки громко звучала музыка. Что-то такое восточное. Я различил звуки флейты и лютни.

Как мне рассказали на «Лене», в этом действительно известном и пользующимся спросом и у гайдзинов столичном припортовом ресторане для них оборудованы закрытые комнаты с европейской мебелью. Только вот как меня тогда Джонг Хи найдёт, если я сразу пройду в такой отдельный кабинет.

Тем более что я ещё и загримировался, используя комплект одежды, рыжий парик, накладные усы и бороду, которыми маскировался в Англии. В общем, я был вылитый лондонский денди с дорогой тростью в руке. Трость, соответственно, с клинком внутри. Плюс к этому два метательных ножа на запястьях, в подмышечных кобурах – два револьвера «Галан Тё-Тё». И на лодыжке в кобуре – оружие последнего шанса, восьмимиллиметровый пистолет-малютка «Райдер» фирмы «Ремингтон», который имел подствольный магазин на пять патронов; подача патронов осуществлялась нажатием рычажка, находившегося рядом с курком. Их недавно закупили для секретных сотрудников дворцовой охраны.

Мало того, меня ещё и страховали мои старые «соратники-подельники» по британским вояжам Буров, Зарянский и Горелов, которые также косили под англичан. Трое уже коллежских секретарей должны были обеспечить в случае необходимости силовой уход из возможной ловушки.

При развитии такого неблагоприятного варианта мы все вместе с боем должны добраться до причала, где на купленной несколько часов назад рыбачьей лодке с навесом нас дожидались четыре моряка с двумя пулемётами. И через час туда же должен будет подойти ещё катер с «Лены» с тройкой вооруженных «тюленей» из отдыхающей смены.

Если говорить откровенно, то я превысил свои полномочия и рисковал сорвать мирные переговоры, но, зная Джунг Хи, понимал, что если записка действительно от него, то просто так он на встречу меня бы не позвал. Значит, есть какая-то важная причина, и она, вернее всего, связана с нашим присутствием в порту Токио.

Да, Ли Джунг Хи – личный врач ван Коджона, друг его отца Тэвонгуна Ли Ха Ына, отец любимой наложницы тогда ещё короля, а теперь императора Кореи и дед принцессы Мэй Лин.

Их, то есть Джунг Хи и Мэй Лин, мы с Ромкой спасли от верной смерти от рук китайских солдат в июне 1890 года. Если кратко, то Джунг Хи попытался довести до ван Коджона информацию о том, что за смертями его детей от наложниц стоит его жена – королева Мин.

Ван не нашел ничего лучшего, как рассказать об этом своей жене, в результате спастись от мести разъяренной королевы смогли только Джунг Хи и Мэй. Двенадцать лет старик вместе с сыном, снохой и внучкой от дочери прятались в Поднебесной, пока их и там не нашли преследователи. Во время бегства уже из Китая погибли сын и сноха, сам Джунг Хи был ранен, как и я.

На территории Российской империи старик, хотя какой старик?.. Ему тогда и пятидесяти не было, просто из-за седой бороды и волос он выглядел намного старше. В общем, старик и его внучка в Приамурье также не могли долго оставаться, опасаясь, что Мин, договорившаяся с императрицей Цыси, также договорится и с Александром III об их выдаче в Корею. Поэтому, выздоровев, Джунг Хи с тринадцатилетней Мэй уехали в Японию в надежде, что там их месть королевы Мин не достанет.

После их отъезда у меня остались знания рукопашного боя тхэккён, которые передавались в семье Джунг Хи из поколения в поколение начиная с XIII века, и детская, точнее юношеская влюблённость в Мэй. В памяти долго хранилась сцена прощания с девушкой, когда она неумело, но жарко поцеловала меня в губы, прошептав: «Я буду ждать тебя, мой Тимохей».

Моё довольно долгое стояние у входа в зал наконец-то заметил официант, или как он здесь называется, который, подойдя, с вежливым поклоном спросил, что мне угодно. Это я так примерно понял его фразу. Поэтому сразу же поинтересовался, не говорит ли тот по-английски. Получив утвердительный ответ, попросил отвести меня в отдельный кабинет для ужина. Всё это я постарался проделать с максимальным английским снобизмом.

Уже через пять минут я, сидя в отдельном кабинете за накрытым столом, приступил к первому блюду, которое заказал. Это был суп рамен с тигровыми креветками. Кроме лапши и креветок в супе присутствовали сладкий и острый перец, водоросли нори, кусочки имбиря, две половинки перепелиного яйца.

Ещё в той моей прошлой-будущей жизни после своего дембеля я ел что-то подобное дома у своего тренера по бою на шестах в Благовещенске. Он, будучи японцем, приготовил его сам и за столом пытался научить меня, как правильно его есть с помощью палочек. А потом предложил мне найти в инете комедию «Одуванчики» 1985 года, где есть сцена, в которой старый японский мастер учит в дзене, как необходимо есть рамен, то есть медитируя во время еды и получая от этого высшее наслаждение. И чтобы я точно нашёл этот фильм, он рассказал историю, случившуюся во время съемок. Актёр, который играл этого мастера, был Отомо Рютаро, ставший знаменитым в японском кинематографе из-за множества ролей самураев, которых он сыграл более чем в двухстах пятидесяти фильмах. Старый, уставший от жизни и смертельно больной семидесятитрехлетний Отомо, снявшись в этом эпизоде, в тот же день совершил самоубийство, прыгнув вниз с крыши одного из небоскребов Токио. Как мне тогда сказал мой тренер: «Только представь себе, с каким удовольствием и нежностью великий Отомо Рютаро поедал рамен на камеру, зная, что это его последний обед».

Фильм я посмотрел, и эта сцена потрясла меня, особенно глаза старого актера, поскольку я знал дальнейшую историю. Он говорил о супе рамен как о живом существе, а о процессе еды – как о молитве. До такого дойти обычному человеку практически невозможно, но для того, чтобы получить наслаждение от еды, я часто применял этот прием. Вот и сейчас, прикидывая, что торопиться мне некуда, я сначала насладился ароматом, идущим от тарелки, потом внимательно осмотрел её.

Желтые капли жира сверкали на поверхности, словно кусочки янтаря. Частички имбиря сияют. Водоросли нори неспешно опускаются на дно. Свежий лучок, ломтики зелёного и красного перца словно парят в бульоне. Две половинки яйца и жирные королевские креветки заставляют сконцентрировать внимание на них.

Я, как в фильме советовал актер, начинаю «ласкать» поверхность рамена, поглаживая его палочками для еды. Это нужно, чтобы пробудить в себе нежность и почтение к блюду. Притопил половинку яйца и креветку, которые съем первыми после лапши, глубже в чашку, отправив затем палочки в рот, чтобы распробовать вкус бульона. Насыщенный специями жирный рыбный навар был просто сказочным. Не зря хвалили этот ресторан.

В этот момент занавес, закрывающий вход в кабинет, чуть сдвинулся в сторону, и в помещение проскользнул человек, в котором я без труда узнал Ли Джунг Хи.

– Здравствуй, ученик, – тихо на английском произнёс он. – Хороший грим, но пластику и движения тела практически невозможно изменить. Судя по твоим движениям, ты мало тренировался в последнее время, ученик, и это плохо. Надо быть готовым дать отпор каждую секунду. Если бы ты это не забыл, то не был бы ранен в грудь пару месяцев назад.

– Я помню, учитель, твои слова, – ответил я, ничуть не удивившись тому, что Джунг Хи узнал меня по манере двигаться, а также определил, что я недавно был ранен. – Садись, я сейчас закажу тебе ужин.

– Я на пару минут. Не надо, чтобы нас видели, – Джунг Хи остался стоять, при этом сместился так, чтобы его не сразу можно было бы увидеть, зайдя в кабинет.

В европейской одежде сенсей выглядел несколько необычно. До этого я его видел только в национальной корейской одежде.

– Слушай, ученик. Офицеры третьего отдела Генерального штаба Императорского флота Японии и англичане со шхуны «Бремерхафен», которая пришла четыре дня назад в порт Токио, собираются завтра взорвать ваш броненосец с его императорским высочеством на борту, – тихо и раздельно произнес старик.

– Откуда сведения, учитель? – после небольшой паузы ошеломленно спросил я.

– Я и Мэй живем в доме заместителя начальника этого третьего отдела – майора Хигассионна Итиро.

– В каком качестве? – перебил я учителя.

– Это долгая история, ученик, – произнёс Джунг Хи и замолчал, прислушавшись к звукам за пределами помещения.

Я сделал то же самое, но кого-то совсем рядом с кабинетом не услышал и не почувствовал. Чуйка пока молчала.

– Когда мы приехали в Японию, то долго на одном месте не задерживались, полгода, максимум год. Жили в небольших городках, занимаясь лечением и продажей лекарств. Потом началась японско-китайская война из-за противоречий в Корее. В Сеуле японцы совершили правительственный переворот, поставив министрами своих ставленников и окружив Коджона своими советниками, лишив его реальной власти. Этому воспротивилась королева Мин, сделавшая ставку на Российскую империю. Как результат, японцы убили королеву в октябре 1895 года, – старик грустно улыбнулся и продолжил: – После смерти супруги ван Коджон утратил всякое влияние на государственные дела. От его имени правили японцы и их ставленники, а он оказался под домашним арестом и проводил дни в постоянном страхе за свою жизнь, пока в феврале 1896 года не сбежал в российскую дипмиссию, где прожил больше года. Затем обстановка относительно стабилизировалась, и ван вернулся во дворец.

Джунг Хи разгладил свою длинную бороду, настороженно вслушался в шум за пределами кабинета. Я указал ему на стул и на чайник и чашу, стоящую на столе. Старик отрицательно повертел головой и продолжил рассказ:

– Казалось бы, самое время вернуться домой. Королева мертва, Коджон объявил Корею империей, а себя – императором. И тут я совершил ошибку, обратившись не к тому человеку, – желваки на скулах учителя вздулись, что было видно через его редкую бороду, и он замолчал.

Я, воспользовавшись паузой, налил в чашу чая и предложил её учителю. Тот вновь отрицательно повертел головой.

– Пак Ён Хё в 1895 году был назначен премьер-министром и министром внутренних дел королевства Чосон. После убийства королевы Мин был вынужден бежать в Японию. К нему-то я и обратился за помощью. А он меня сдал японской разведке, которая в этот момент готовила очередную операцию по восстановлению своего влияния на теперь уже императора Кореи. Меня должны были подвести к моему старому другу Тэвонгуну, но Ли Ха Ын умер раньше, чем японцы смогли осуществить свою идею. Как ты понимаешь, ученик, рычагом воздействия на меня для предательства Родины была Мэй Лин. Хорошо, что японцы не знали, кто она на самом деле, считая её дочерью погибшего Чхон Пока и его жены Чжу. То, что Мэй – ребёнок моей дочери Ли, когда-то любимой наложницы ван Коджона, они так и не узнали.

Я молча слушал историю жизни Ли и принцессы Мэй, удивляясь, как они до сих пор живы, а также той терминологии, которую использовал учитель: сдал, подвести. Видимо, сленг разведчиков сформировался уже давно и похож в разных странах. Джунг Хи между тем продолжал повествование:

– Когда надобность моего возвращения в ближний круг Тэвонгун отпала, японцы решили, что я слишком много узнал во время подготовки к операции, а отправлять меня напрямую в окружение Коджона они не решились. После смерти моей Ли с 1878 по 1895 год у вана не родилось ни одного ребёнка от дворцовых женщин, и это редчайший случай в истории Кореи. А раз за все эти годы Коджон не оказал мне никакой поддержки и разрешал Мин преследовать меня и мою семью, значит, в ближнем круге мне не быть, – старик замолчал и вновь настороженно прислушался к звукам за пределами кабинета, медленно вращая головой из стороны в сторону.

– Я уже решил, что нам с Мэй пришёл конец, но тут на нашем пути попался тогда еще капитан Хигассионна Итиро. Он как раз перешёл служить в разведку и узнал обо мне с внучкой. Итиро оказался сыном моего старого знакомого и, можно даже сказать, ученика и друга по Китаю Хигассионна Канрё. Он там изучал боевые искусства и несколько месяцев провёл у меня в доме, постигая технику тхэккён… – Лицо старика при этих словах разгладилось, а глаза предательски заблестели.

Джунг Хи был не только отличным врачом, но и большим мастером рукопашного боя. Более семисот лет назад молодой воин Ли покорил императора страны Корё своим владением техники тхэккён, победив тогдашнего чемпиона по технике рукопашного боя субак. За это Ли был возведён императором в офицерское звание и дворянское сословие. С тех пор все члены семейства Ли в обязательном порядке изучали технику рукопашного боя тхэккён.

Изучал её и Джунг Хи, имея семисотлетнюю историю своего дворянского рода. Он четырнадцать лет назад тренировал меня в станице Черняева, когда мы оба оправились от ранений. Тогда он ознакомил меня со своей семейной реликвией – четвертой книгой «муедоботхонджи», озаглавленной «Техника рукопашного боя», которая включала 38 изображений, напоминающих стойки и удары в тхэквондо в моём будущем мире. По его словам, данная книга писалась по приказу вана Чосон в XVII веке одним из предков Джунг Хи, каким-то его прапрапра– и ещё несколько раз прадедом.

Учитель справился с волнением и продолжил тихим, ровным голосом:

– Сейчас Канрё – основатель стиля «Боевое искусство Нахи» на острове Окинава. Самого Канрё величают не иначе как «Великий мастер боевого искусства Хигаонна». А его сын служит в третьем отделении Морского Генерального штаба и является нашим куратором. Он сумел убедить начальство, что я принесу больше пользы, обучая офицеров Генерального штаба технике тхэккён. Так я получил работу в додзё, а в сделанном пристрое к дому Итиро мы живем и принимаем с Мэй посетителей, приходящих на лечение и за лекарствами. Кстати, Мэй Лин стала великолепным врачом, в чём-то превзойдя меня.

– Она замужем? – перебил я учителя, почему-то волнуясь.

– Нет. Ей многие делали предложения, но как старший в семье я отказывал. У нас всё ещё теплится надежда оказаться на родине. Да и Мэй не выражала желания выйти замуж, хотя тот же Итиро делал предложения ей уже несколько раз, – ответил Джунг Хи и хитро улыбнулся.

– Откуда, учитель, ты узнал о готовящемся подрыве броненосца «Император Александр III»? – вновь задал я вопрос.

– Три дня назад в додзё вместе с Итиро пришли несколько британцев размяться, побоксировать и провести несколько поединков с японскими офицерами в свободном стиле. Они разговаривали между собой на английском, думая, что я не знаю этого языка. Я слышал отрывки из их разговоров, из которых понял, что они собираются минами взорвать корабль. И ещё, ученик, в Бомбее они нашли тела двух русских водолазов. Каких-то легких, насколько я понял, – закончил фразу старик и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Проклятие! – по-английски выругался я, а палочки, которые я на автомате взял в руку после того, как налил чай для учителя, с хрустом были сломаны движением пальцев.

Вслед за раздавшимся хрустом занавеска распахнулась, и в кабинет стремительно зашли три худощавых японца в черных костюмах и шляпах на голове.

Первый из них, скуластый и с тонкими усиками, развернулся к учителю и произнёс:

– Господин Ли, объясните, что вы делаете в кабинете наедине с этим господином, – потом уже повернувшись ко мне: – Будьте любезны, представьтесь и предъявите документы. – И всё это на превосходном английском.

Я встал из-за стола и потянулся к внутреннему нагрудному карману пиджака с левой стороны, где у меня лежал британский паспорт на имя мистера Эллингтона, с которым я ездил в Лондон мстить королевской семье. Чемоданчик со всем маскарадом мне привез Буров, которого с ещё двумя «братцами-кроликами» в обязательном порядке прислали в моё распоряжение по моей же просьбе.

Увидев моё движение, один из японцев, который стоял за спиной того, кто задал вопрос, также потянулся к левой подмышке. И тут начал действовать Джунг Хи. Его движения ног и рук были быстры и точны. Два удара ладонью-копье с левой и правой руки, и двое, теперь уже противников, начали оседать безвольными куклами на пол.

Третий, стоявший дальше всех, резко сделал шаг назад, каким-то неуловимым движением достал пистолет и начал разворачиваться в сторону Ли. Не раздумывая и секунды, я сделал шаг в сторону, отвлекая внимание на себя, вместо паспорта выхватил «Галан Тё-Тё» и нажал на спусковой крючок.

Пистолет негромко кашлянул. Восьмимиллиметровая пуля выбила «Намбу Тип 4» из руки японца, ломая пальцы, а подскочивший Ли рубанул ладонью последнего стоящего на ногах противника по шее, не позволив тому закричать.

– Молодец, ученик, что не стал убивать, – произнес Джунг Ли и прислушался к обстановке за пределами кабинета. Потом, подойдя к занавеске, немного отодвинул её и осмотрел зал.

В кабинет ворвался звук музыки. Оказывается, занавес очень хорошо гасил звуки. Я как-то не обратил на это внимание. Прав учитель, расслабился я с этим дзеном за обедом, не пришёл ещё в форму после ранения.

– Всё тихо, – учитель вернул на место занавес. – Надо уходить, ученик.

– Кто они? – задал я вопрос, указав на тела, лежавшие на полу.

– Люди Итиро из третьего отдела. Я их всех тренировал в додзё. Видимо, майор меня заподозрил в чём-то… И что нам теперь делать?! – Старик замолчал, и плечи его безвольно опустились вниз. – Опять куда-то бежать и скрываться.

– Учитель, ваш дом далеко от порта? Надо срочно забрать Мэй Лин и перебираться на наш корабль. Там вы будете в безопасности. Я обещаю, – ободряюще кивнув, продолжил: – У меня здесь, в ресторане, прикрытие из трех очень хороших бойцов. В порту ждет лодка с вооруженными людьми. Плюс минут через сорок подойдёт катер также с вооруженными людьми. Лучше все сделать тихо, но если что, прорвёмся.

Джунг Хи внимательно посмотрел мне в глаза.

– Ты готов ради нашего спасения начать небольшую войну в Токио?! Ученик, это сорвет переговоры. Очень много японцев недовольны решением императора капитулировать перед русскими. Многие в правительстве призывают продолжать борьбу, несмотря на начинающийся в стране голод, потерю армии и флота. В Японии ещё сохранился самурайский дух, и очень многие простые жители готовы воевать с вами до последнего японца, – старик тяжело вздохнул. – Я не хочу, чтобы из-за нас сорвались мирные переговоры. Уходи. Мы как-нибудь выкрутимся.

– Так, старик! Мы сейчас спокойно выходим из ресторана и направляемся к вам домой. Забираем Мэй и кружным путем возвращаемся в порт. Садимся на катер и идем на наш вспомогательный крейсер «Лена». И не перечь мне, хотя я и считаю тебя учителем. Сегодня я сенсей, – я улыбнулся, желая показать Джунг Хи своё спокойствие и уверенность, хотя у самого на душе кошки скреблись.

То, что сказал учитель, было бы лучшим выходом для меня и нашей дипмиссии. Стоила ли жизнь двух пускай и близких мне в прошлом людей риска возобновления военных действий с Японией, в которых погибнут тысячи или даже десятки тысяч русских людей? И я почему-то решил, что стоила. Если я брошу Джунг Хи и Мэй Лин, то не смогу дальше нормально жить с таким грузом на душе.

Ли ещё раз посмотрел мне в глаза и согласно кивнул. Ни слова больше не говоря, он аккуратно отодвинул занавес, и мы вышли из кабинета, запахнув за собой вход. До выхода из ресторана дошли спокойно, так же спокойно вышли и дождались на крыльце Горелова, который страховал меня внутри, и Зарянского с Буровым, страховавших снаружи.

– Мистер Эванс, вы сопроводите меня и господина Ли до его дома, а вы, господа, – обратился я к паре агентов, – идёте в порт и ждёте прихода катера. Мы постараемся быстро обернуться, ни во что не вмешиваясь. Действуем, господа.

Всё-таки хорошо быть генералом. Никто из агентов и слова не сказал. Приподняли шляпы в знак согласия и стали выполнять приказ. Зарянский и Буров скрылись в темноте, а Горелов, он же Чарли Эванс по документам, быстро нанял трех рикш, которые в большом количестве находились на площадке перед рестораном.

Пара минут, и мы покинули порт в тишине. Повезло, что тела разведчиков ещё не обнаружили. Ли сказал, что полчаса у нас точно есть до того момента, когда кто-то из них троих придёт в себя. В общем, посмотрим, как долго удача будет сопутствовать нам.

Минут через десять коляска рикши, в которой впереди нашей колонны ехал Ли, остановилась. Старик бодро вылез из средства передвижения и, дождавшись меня и Горелова, двинулся в дом. А дальше – как в песне Розенбаума:

Открылась дверь, и я в момент растаял

В прекрасной паре глаз бездонной глубины.

Диванчик-плюш, болванчик из Китая

И опахало неизвестной мне страны.

Мэй Лин из прекрасной девочки-девушки превратилась в прекрасную женщину, которой никак не дашь двадцать семь лет. Я даже на какое-то время застыл на пороге, очарованный её видом.

– Мэй, накинь на себя что-нибудь. Мы срочно уезжаем, – быстро по-английски произнёс Джунг Хи, пройдя в комнату.

– Куда, дедушка? – девушка с удивлением посмотрела на учителя, а потом перевела взгляд на меня и Горелова, который стоял за моей спиной.

– Господин Ли, ваша внучка и так прекрасно выглядит. Так что не будем терять время, пойдёмте, нас ждут, – произнёс я.

В этих распахнутых от удивления глазах, действительно можно было утонуть. Видимо, Мэй вспомнила мой голос, не узнав в гриме. Она приоткрыла свой миниатюрный ротик с губками-бантиками, поднесла к нему ладошку и замотала головой, не отрывая взгляда от моих глаз.

– И куда же должны так спешно направиться господин и госпожа Ли, – как неожиданный гром, прозвучали слова на хорошем английском, которые произнес довольно высокий сухощавый японец в морской форме с майорскими погонами на плечах, войдя в комнату через внутреннюю дверь.

В руке майор держал всё тот же пистолет «Намбу Тип 4», который недавно приняли на вооружение японской армии. Хороший скорострельный пистолетик на восемь восьмимиллиметровых патронов.

– Я – мистер Эллингтон, эсквайр и коммерсант, – я, опираясь на трость, приподнял шляпу и склонил голову. – В Токио нахожусь по делам поставок продовольствия в вашу страну. А это мистер Эванс.

Я повернулся вполоборота к Горелову и моргнул ему правым глазом.

– У вас, господин майор, принято с оружием в руках встречать подданных Британской империи? – вернувшись в исходное положение, произнёс я.

– Я – заместитель начальника третьего отдела Морского Генерального штаба майор Хигассионна Итиро. Не ошибусь, если скажу, что вы – подданные другой империи. Не так ли, генерал Аленин-Зейский, он же начальник Аналитического центра при российском императоре? Кстати, поздравляю вас с присвоением звания Свиты Его Императорского Величества генерал-майором. Так, кажется, будет правильно? – Итиро весело хмыкнул, но рука, в которой он держал пистолет, направленный мне в грудь, даже не дернулась.

– Мой грим настолько плох? – чтобы хоть что-то сказать, произнёс я. А в голове пронеслась фраза: «Ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу».

– Нет, он хорош. Вас с трудом опознали мои люди, когда вы пришли в ресторан. Насколько я понимаю…

Дальше тянуть время было опасно, я поднял руку к шляпе и тут же раздался выстрел из-под моей руки. Горелов, предпочитавший носить малютку «Райдер» на предплечье со специальным механизмом, выбрасывающим пистолет в ладонь, как всегда, не промахнулся. Пуля вышибла «Намбу» из руки майора, а я, сделав длинный выпад вперёд, ударил концом трости Итиро в солнечное плетение. Со следующим шагом нанёс удар ладонью по сонной артерии и, подхватив тело разведчика, аккуратно положил его на пол.

– Тимохей, ты его убил? – своим мелодичным голосом с забавным акцентом по-русски спросила Мэй.

– Нет. Очнется через полчаса или чуть позже. У нас мало времени, уходим, быстрее, – я взял девушку за руку и потянул её за собой на выход из дома.

Путь в порт прошел спокойно. А вот на месте стоянки меня ожидал сюрприз в виде барона Розена.

– Всё в порядке? – нервно спросил он, бросившись ко мне. – Его императорское высочество в гневе.

– Роман Романович, с одной стороны, всё в порядке, с другой – у нас большие проблемы. Где сейчас его императорское высочество?

– На борту крейсера «Лена». Ждет вашего возвращения.

– Это хорошо. Тогда в путь, – я сделал приглашающий жест Мэй, показывая на катер.

– Она та, о которой вы рассказывали? – на ухо спросил меня барон.

Я кивнул, помогая девушке взойти на трап, где её готовился принять один из «тюленей».

Путь до крейсера прошёл в молчании. В порту до сих пор стояла тишина, хотя с момента прихода в кабинет ресторана трех японских офицеров прошло больше получаса. И только когда мы уже поднимались по трапу на крейсер, в районе ресторана «Рамен» раздался какой-то гам, а потом пара выстрелов. Но нас это уже не касалось.

Вместе с Джунг Хи, Мэй Лин и бароном Розеном мы прошли в кают-компанию корабля, где нас ожидали Михаил Александрович, Ник Ник старший, братья Михайловичи и адмирал Макаров. Вот уж кого не ожидал увидеть, так это его. А с другой стороны, с учетом полученной информации, хорошо, что он сейчас на «Лене».

– Ваше императорское высочество, разрешите войти, – произнёс я, стоя в дверях.

От парика, усов и бороды я избавился ещё на катере, передав всё Горелову. А вот переодеваться в форму времени не было.

– Заходите, господин генерал. Почему в таком виде? – спросил великий князь Михаил Александрович.

– Тайно встречался на берегу с агентом. И позвольте представить гостей… – Я сделал шаг в сторону и взмахом руки показал Джунг Хи и Мэй, чтобы они заходили.

Те робко зашли в помещение и склонились в поклоне по корейскому обычаю, приветствуя члена императорской семьи.

– Господин Ли Джунг Хи, когда-то близкий друг Тэвонгуна Ли Ха Ына, личный врач вана Коджона, отец придворной дамы Ли ранга гвиин из павильона Нэандан, одной из любимых наложниц вана Коджона и дед родившейся у них в 1877 года дочери Мэй Лин, – Ли вновь поклонился, а я продолжил: – А это, соответственно, Мэй Лин, дочь императора Коджона и принцесса Корейской империи.

– Ваше императорское высочество, прошу вас, проходите к нашему столу, – Михаил Александрович быстро подошел к девушке и вежливо предложил ей руку.

По тому, что великий князь не удивился, я понял, что Розен успел ему рассказать о вероятном присутствии в Токио корейской принцессы. А вот остальные присутствующие находились в состоянии полного охренения, если не сказать грубее.

– Ваше императорское высочество Михаил Александрович, позвольте нашим гостям привести себя в порядок, а нам надо обсудить важную информацию, полученную от агента, – несколько грубовато прервал я ухаживания великого князя.

– Это настолько важно, Тимофей Васильевич? – поинтересовался брат императора, посмотрев в мою сторону.

– Да, ваше императорское высочество. Очень важная информация.

– Что же, прекрасная принцесса Мэй, прошу прощения. Служба! Сейчас вас разместят на этом корабле, представят всё необходимое. И если вы не устали, через час ждем вас и вашего деда сюда, в кают-компанию, чтобы послушать о ваших невероятных приключениях… – Великий князь приложился к ручке девушки, заставив её покраснеть, отчего она стала ещё более красивой.

Барон Розен сориентировался первым.

– Ваше императорское высочество, господин Ли, прошу следовать за мной. Я покажу вам ваши каюты, где вы сможете привести себя в порядок.

Когда гости вышли из каюты, Михаил Александрович развернулся ко мне и спросил:

– И какую же важную информацию вам сообщил ваш агент?

– Ваше императорское высочество, завтра офицеры третьего отдела Генерального штаба Императорского флота Японии и англичане со шхуны «Бремерхафен», которая пришла четыре дня назад в порт Токио, собираются взорвать броненосец «Император Александр III» с вами на борту. Для этого собираются использовать опыт наших «тюленей». Англичане нашли в Бомбее трупы Ризнича и Белова, которые погибли при минировании флагманского броненосца «Вендженс», – я обвёл глазами находящихся в кают-компании и продолжил: – Можно предположить, что англичане сумели создать водолазное оборудование и магнитные мины. Вот такая информация.

– Да…

Дальше последовал малый петровский загиб в исполнении Сандро.

Глава 9. Бой

Мичман Корелов взглянул на циферблат подводных часов. Ещё десять минут, и придёт смена из восьми «тюленей». На глубине свыше шестидесяти футов больше тридцати минут находиться нельзя даже в этих новых ребризёрах, разработанных или доработанных Ризничем.

«Эх, Иван Иванович! Какой замечательный офицер и талантливый человек был. Жаль, что погиб так нелепо. Взрыватель сработал раньше времени. И Кирюху Белова жалко. С ним мы ещё зелеными салагами в водолазной школе в Кронштадте начинали. Вместе и боцманматами стали. Зимой 1900 года вдвоём на броненосце „Генерал-адмирал Апраксин“ участвовали в спасательных водолазных работах. Вместе в первую тройку боевых пловцов попали и „Формидебл“ с „Глори“ подорвали, за что потомственными дворянами стали… – Мичман мысленно улыбнулся. – Чуть ли не стихами заговорил. А вообще, кто бы мог подумать, что сын мастерового с Путиловского завода станет потомственным дворянином, кавалером орденов Святого Владимира и Георгия IV степени, боевым пловцом специального подразделения Российского императорского флота в звании мичмана?!»

Перед глазами будто вживую встала картина встречи с тогда ещё подполковником Алениным-Зейским в Зимнем дворце, когда они вернулись после своего похода на прогулочной яхте против английской эскадры на рейде у города Маарианхамина. Ошеломлённый самим нахождением в царском дворце, он, как сказочника, слушал Ермака, который вещал: «Боевые пловцы будут совершать диверсии на кораблях и судах противника, на объектах транспортной и промышленной инфраструктуры, расположенных вблизи морского побережья. На боевых пловцов будет возложен сбор информации о корабельных группировках противника и об его военно-морских объектах. Скрытное минирование проходов и районов якорных стоянок также станет одной из задач отряда. Кроме того, в задачи отряда будет входить выполнение особо сложных мероприятий на суше: организация диверсий, ликвидация и захват представителей командования и военно-политического руководства противника и других важных целей в прибрежной зоне. Выявление сосредоточений войск противника, других важных целей на побережье, наведение и корректировка ударов корабельной артиллерии на эти цели. Про гидротехнические сооружения на реках также не забудьте: электростанции, дамбы, мосты и прочее, и прочее. Задач будет очень много».

Задач действительно оказалось очень много. И сегодня новая – защитить броненосец «Император Александр III» от вражеских боевых пловцов, которые хотят подорвать корабль вместе с великим князем Михаилом Александровичем на борту.

Вчера генерал Аленин-Зейский собрал «тюленей», группа которых располагалась на вспомогательном крейсере «Лена», и довёл информацию о том, что японцы вместе с англичанами хотят подорвать броненосец. Сообщил, что, вернее всего, нашими противниками будут такие же боевые пловцы, так как англичане в Бомбейском порту больше двух месяцев назад нашли тела Ризнича и Белова со всем водолазным снаряжением, которое, вероятно, скопировали. А водолазная школа у англичан хорошая.

Поэтому задача боевых пловцов, находящихся на «Лене» и шхуне «Сидней», – не допустить противника, который пойдет от германской шхуны «Бремерхафен», находящейся от броненосца менее чем в кабельтове. А чем встретить врага, у «тюленей» найдётся.

Корелов провел пальцами по стволу ружья для подводной стрельбы, отгоняя любопытную рыбью мелочь. К появлению этого оружия и он приложил руку, с металлом Пётр возиться любил, понимал и чувствовал его, всё-таки с четырнадцати лет на Путиловском бате помогал, а тот у него был шлифовщиком по металлу 6-го разряда. Один раз на спор с мастером цеха отец у двух стальных брусков по одной поверхности отшлифовал и соединил их. Те слиплись так, что мастер так и не смог их руками разъединить.

А началось всё ещё три года назад, когда Ермак, прибыв к ним в школу, приказал разработать оружие для подводного боя. Долго тайны боевых пловцов не сохранить, и надо заранее подумать о том, как будем воевать под толщей воды. Да и от акул надо чем-то защищаться, одного ножа будет мало. А в Тихом океане белая водится, которая и человеком закусить не против.

В течение года, используя схему штуцера Жирардони, по совету того же Ермака удалось сделать воздушное ружье, стреляющее стрелками длиной четыре дюйма. Кстати, их форму разрабатывал профессор Жуковский. Дальность прямого выстрела на глубине до тридцати фунтов составляла пять-шесть сажень, на шестидесяти футах – три-четыре сажени. В трубчатом магазине, как у винчестера, таких стрелок было пять штук.

Корелов, чуть колыхая ластами, удерживая себя практически на месте, любовно погладил ствол ружья, а потом проверил, как выходит нож из ножен на правом бедре. Мимолетный взгляд на часы. Шесть ноль одна, а это означало, что осталось четыре минуты до смены. Потом возвращение назад и медленный подъём к «Лене», к борту которой пришвартованы два переделанных во Владике 56-фунтовых катера, превратившихся, так сказать, в суда повышенной комфортабельности для дипломатической миссии. Правда, переделывали их в основном для скрытого использования боевых пловцов на рейде и в порту, а комфорт дипмиссии – это второстепенная задача.

Пётр вновь взглянул на циферблат часов. Сидеть в засаде всегда тягостно и томительно. А уж тем более под водой, когда холод понемногу проникает сквозь водолазный костюм и теплое белье, когда кругом не слышно земных звуков. Сумрачное темно-сине-зеленое безмолвие, в котором ты висишь, как в пустоте, и только глупая рыбья мелочь вокруг тебя говорит, что ты ещё жив и выполняешь боевую задачу. Ещё четыре минуты, и потом полуторачасовой отдых, а дальше – новая смена на подводное дежурство.

– Противник! – располагавшийся метрах в пяти от Корелова капитан 2-го ранга Завойко жестом подал сигнал тревоги, пришедший к нему, надо полагать, по цепочке прямой видимости.

Пётр, колыхнув ластами, приподнял голову вверх и отчетливо увидел вражеских боевых пловцов. Они шли тремя парами, каждая из которых тащила за ручки, судя по всему, мины, и ещё две пары прикрытия или страховки по бокам. Водолазное оборудование почти как у нас: маска, баллоны на груди, ритмично работают ластами. Хорошо, что водолазные костюмы намного светлее, чем у нас, не перепутаешь.

«Восемь против десяти. Хороший расклад для подготовленных к подводному бою „тюленей“… Смотри, как уважают нас наглы, так Ермак их называет. Десять пловцов на один броненосец, а нам и двоих хватает», – успел подумать Корелов до того, как увидел стартовавшую вверх двойку «тюленей».

Это кап-два Миронов со своим напарником пошёл в атаку на замыкающую пару. Вариант, что минировать броненосец будет три двойки с возможным прикрытием, тоже рассматривался, правда, как фантастический. Откуда у англичан столько боевых пловцов?! Однако этот фантастический сценарий сработал, и теперь Корелов и Завойко по плану должны атаковать первую пару.

Дождавшись жеста Георгия Степановича, Пётр рванулся за ним вверх по параболе. Достигнув дистанции «открытия огня», чуть развернувшись для удобства прицеливания, Корелов нажал на спуск ружья. Смертоносная стрелка, оставляя дорожку, устремилась к цели. Передернув затвор, досылая новую стрелку в ствол, Пётр продолжал движение к своему противнику, что буксировал мину, держась слева. Тот продолжал удерживать боеприпас, в отличие от своего напарника, который медленно начал опускаться на дно. Чертыхнувшись про себя, Пётр выстрелил второй раз почти в упор. На этот раз мичман увидел, как стрелка разбила стекло маски.

«А целился-то в грудь», – подумал Корелов, крутанув вираж и устремляясь за кап-два к двойке прикрытия, которая начала встречную атаку.

Перезарядиться Пётр уже не успевал, поэтому, держа в левой руке ружьё, как копьё, выдернул из ножен, закрепленных на правом бедре, нож.

Противник мичмана выходил на дистанцию атаки с выставленным клинком в одной руке и каким-то трезубцем в другой. Пётр проделал разворот, одновременно отводя трезубец врага стволом ружья в сторону, одним движением ног оказался чуть выше, отметив краем сознания выпученные глаза противника за стеклом, и заученным движением ударил ножом сбоку в шею. Тут же пируэт вверх и в сторону.

Корелов огляделся по сторонам и мысленно застонал. Тело Завойко опускалось на дно, а его противник направлялся к мичману. Нож в ножны, передёрнуть затвор. Выстрел. Ещё один. И тело противника сломанной куклой также пошло в направлении дна.

Пётр вновь оглянулся по сторонам, ища глазами более светлые силуэты противника. Ещё раз крутанулся на триста шестьдесят градусов. Кажется, всё! Светлые силуэты внизу, в радиусе видимости только фигуры в черных водолазных костюмах. Но их… Мичман ещё раз пересчитал оставшихся. Только четверо. Было восемь, а осталось вместе с ним пятеро. О том, что кто-то из троих «тюленей» остался жив, можно было даже не мечтать. Под водой на такой глубине не бывает раненых. Тут даже неправильное дыхание может отправить на дно. А судя по всему, эти ребята из прикрытия с ножом и трезубцем в руках чувствовали себя под водой, как рыбы.

«Где, интересно, наглы таких бойцов нашли?» – подумал Корелов, направляясь к оставшимся «тюленям», которые формировали оборонительный квадрат.

Но о постороннем думать некогда. Судя по всему, кап-два Миронов жестом дал команду осмотреть себя и других на предмет ранений. Под водой ран не чувствуешь, поэтому можно истечь кровью и не заметить этого.

Осмотрелись. Все целы. Новый жест, и пятерка разошлась в правильный пентагон. Корелов ещё раз посмотрел вниз, пытаясь рассмотреть черные силуэты на дне и определить, кто погиб. В водолазных костюмах под водой все выглядели одинаково, нужно внимательно вглядываться, кто есть кто. А на это времени не было.

В этот момент раздался звук кастаньет, передающих сигнал, что приближаются свои.

«Вот и четыре минуты прошли», – промелькнуло в голове мичмана, когда он начал разворачиваться в сторону подходящей смены.

* * *

– Докладывайте, Тимофей Васильевич, – произнёс великий князь Михаил Александрович, не предложив садиться, так как сам был на ногах, как и Сандро с братом Сергеем, находящиеся в капитанской каюте, которая на «Лене» была выделена брату императора.

– Десять боевых пловцов неустановленного подданства пытались осуществить…

– Десять?! – перебил меня Михаил удивленным голосом.

– Так точно, ваше императорское высочество. Десять. Мы рассматривали такой вариант как фантастический, но он произошел. Наша восьмерка «тюленей» под командованием капитана второго ранга Миронова встретила их на расстоянии чуть больше одного кабельтова от броненосца и атаковала. В результате все десять пловцов противника уничтожены. Мины на дне. Связываться с ними не рискнули. Если они и рванут, то броненосцу повреждений не нанесут…

– У нас потери есть?! – вновь перебил меня великий князь, нервно теребя пальцами правой руки ус.

– К сожалению, есть. Во время выполнения задания погибли капитан второго ранга Завойко, лейтенант Соколов и боцманмат Караев. Их тела вместе со снаряжением доставили на борт крейсера, – ответил я убитым голосом, подумав, что в одном скоротечном подводном бою потеряли «тюленей» больше, чем почти за год боевых действий.

– Как же так, Тимофей Васильевич?! У наших же подводные ружья, трехлетний опыт подготовки, и такие потери?! – это уже Сандро эмоционально задал вопрос.

– Разбираемся, Александр Михайлович. По докладу участников боя, четыре вражеских пловца, которые были в прикрытии, имели на вооружении ножи с длинным клинком и трезубец. Действовали в бою очень умело. Именно они убили троих бойцов. Трупы двоих из пловцов доставили для изучения снаряжения и прочего. Предварительно один из них по внешнему виду индус, – я сделал паузу, чтобы до великих князей дошло сказанное. – Могу предположить, что он из ловцов жемчуга…

– Тимофей Васильевич, а посторонние не могли увидеть, как все эти трупы и боевые пловцы возвращались на «Лену»? – обеспокоенно спросил Михаил Александрович.

– Ваше императорское высочество, мы ещё во Владивостоке оборудовали вспомогательный крейсер шестами и противоминными сетями. Сейчас на них, где разместились катера у трапа, наброшена парусина, якобы чтобы уберечь суда от жары. Всё-таки дипмиссию повезут на берег, – я усмехнулся. – Чтобы что-то увидеть, надо приблизиться к кораблю почти в упор и заглянуть в имеющиеся щелки. Меня больше волнует молчание представителей дипкорпуса. Они, как и экипаж крейсера, дали подписки о неразглашении, но…

– Тимофей Васильевич, если бы знали о своей репутации, то не беспокоились бы об этом. Когда рядом с тобой на корабле находится главный пёс самодержавия, готовый без разницы кому разорвать горло в любой момент, вряд ли кто-то будет искать на свою, как говорят поляки, дупу приключения. Даже я опасаюсь, – произнёс молчащий до этого момента Сергей Михайлович и весело рассмеялся.

За ним, сбрасывая напряжение последних часов, рассмеялись и все остальные. Да, погибло трое замечательных бойцов. Но это их профессия, они знали, на что шли, отправляясь на задание. Никто не ожидал, что придётся вести бой против такого количества противников, и тем ценнее победа. Правда, не окончательная.

– Ваше императорское высочество, операция «Цитадель» завершена. Разрешите после вашего отбытия на берег начать со шхуны «Сидней» акцию «Алаверды». Нужно же нам ответный тост произнести экипажу шхуны «Бремерхафен», – произнёс я, прося разрешение на минирование и подрыв судна противника.

– Вы думаете, это необходимо? – с небольшой паузой задумчиво спросил Михаил.

В этот момент в дверь каюты постучали, а потом на пороге возник адъютант великого князя.

– Ваше императорское высочество, на борт крейсера просит разрешения подняться личный посланник японского императора с очень важной информацией для вас, – браво отрапортовал он.

Михаил Александрович, выслушав доклад, посмотрел на меня и великих князей, как бы спрашивая «что делать?».

– Катер с посланником императора сразу подошел к крейсеру? – спросил я адъютанта.

– Никак нет, ваше превосходительство. Сначала катер подошёл к броненосцу «Император Александр III». Около получаса простоял рядом с трапом и только потом пришёл к «Лене», – четко доложил тот.

– Вас что-то смущает, Тимофей Васильевич? – поинтересовался Михаил Александрович.

– Личный посланник императора с важной информацией прибывает к вам, когда до подрыва броненосца остается совсем немного времени, – это очень интересно. Если выяснится, что император Муцухито решил вас предупредить о диверсии, то складывается очень интересная картина, – ответил я и замолчал, прокручивая в голове различные варианты дальнейшего развития событий.

Возникшую тишину в каюте прервал Михаил Александрович.

– Распорядитесь, чтобы посланника допустили на корабль, – скомандовал он.

Когда адъютант покинул помещение, великий князь, окинув нас взором, задумчиво произнёс:

– Встретим посланника на палубе или дождёмся здесь?

– Предлагаю подышать свежим воздухом на палубе. Думаю, оказанное уважение к личному посланнику императора добавит определенный плюсик для дальнейших переговоров, – бодро произнёс Сандро.

Я и Сергей Михайлович согласно кивнули. Когда подошли к адмиральскому трапу, я чертыхнулся про себя. Палубу рядом с трапом хоть и успели замыть, но недостаточно тщательно. Имеющиеся разводы позволяли сделать вывод, что пытались избавить от следов крови.

«Надо будет втык вставить старпому. Хороший такой втык!» – подумал я, отметив, как внимательно посмотрел на эти разводы посланник, который в этот момент поднялся на палубу.

Голосом императора оказался начальник его охраны, с которым я познакомился вчера при осмотре дворца Мэйдзи. Оказавшись на борту крейсера, посланник почти строевым шагом подошёл к Михаилу Александровичу и после низкого поклона тихо произнёс по-французски:

– Ваше императорское высочество, его императорское величество просит незамедлительно прибыть вас во дворец Мэйдзи для личной встречи.

– Чем вызвано это приглашение? – также на языке Дюма поинтересовался брат императора, всем своим видом изображая величие царствующего дома Романовых.

Ответить начальник охраны японского императора не успел, так как в этот момент, казалось, содрогнулось само небо. Практически одновременно громыхнуло три мощных взрыва, и три водяных столба поднялись выше мачт броненосца, который стоял перед «Леной» в трех кабельтовых. Он же и защитил своим корпусом крейсер от мощной волны, которая разошлась кругом по акватории портового рейда, опрокидывая и переворачивая мелкие суда, оказавшиеся рядом с эпицентром взрыва.

«Александра III» качнуло будь здоров как, нам тоже досталось, и это заставило задуматься, какие же заряды были в тех трёх минах. А главное, хорошо, что не стали связываться с ними. Видимо, их транспортировали к броненосцу с уже установленными на боевой взвод взрывателями. И ещё я никогда не видел, чтобы так бледнели люди.

Японский посланник, после того как прошла волна, стоял, застыв соляным столбом, а его кожа на лице по своему цвету сравнялась с белоснежным цветом накрахмаленной простыни. Черные глаза застыли неподвижными точками, а губы беззвучно шевелились.

Обретя устойчивую опору для ног, я подошёл к японцу и спросил:

– Об этом хотел поговорить император Муцухито с великим князем Михаилом Александровичем?

Надо отдать должное, начальник императорской охраны начал справляться с собой довольно быстро, хотя в гетайры Александра Македонского его бы не взяли. Существует историческая байка, что Александр, лично отбирая в свою гвардию воинов, резко выдёргивал меч из ножен и наносил удар, который останавливал, касаясь шеи кандидата. Те, кто бледнел, отбор не проходил, а тот, кто краснел, успешно проходил испытание.

В той прошлой-будущей жизни я порылся в Интернете и нашел интересное объяснение данному факту в психофизиологической «стратегии выживания», включающей в себя три составляющие: «бей-беги-замри».

За реализацию стратегии «бей-борись» отвечает гормон норадреналин, также известный как «гормон ярости». Норадреналин подготавливает организм к активному противодействию опасности. На физическом уровне выплеск в кровь норадреналина приводит к повышению мышечного тонуса, уверенной координации. Реакции обостряются, тело сжимается, как пружина. Человек готов бить, не раздумывая, чтобы уничтожить противника.

За реализацию стратегии «беги» отвечает гормон адреналин, также известный как «гормон тревоги, страха». Адреналин подготавливает организм к скорейшему выходу из ситуации, угрожающей безопасности. На физическом уровне выплеск в кровь адреналина проявляется в учащённом сердцебиении, тело готовится к реализации активных действий по спасению своей жизни. Но при этом внешняя тревога вплоть до паники, суетливость, автоматически повторяющиеся движения.

За реализацию стратегии «замри» отвечает гормон ацетилхолин, антагонист адреналина. В отличие от предыдущих поведений, это пассивная стратегия. Напоминает поведение кролика перед удавом. На физическом уровне выплеск в кровь ацетилхолина проявляется замедлением частоты сердечных сокращений, понижением артериального давления, состоянием оцепенения, заторможенности, внешне может даже напоминать паралич. Характерный застывший взгляд «вникуда». Слабая, бедная мимика. Бледная, холодная кожа.

Всё это пролетело в голове, пока начальник охраны императора Муцухито приходил в себя. Ситуация для японской стороны складывалась действительно интересной. Совсем рядом с броненосцем, на котором должен находиться глава русской дипломатической миссии, к тому же брат императора, прогремело три подводных взрыва большой мощности. И как мы должны на это отреагировать?

– Вы что-то сказали? – выйдя из ступора, тихо произнёс японец.

– Я спросил, об этом инциденте хотел поговорить император Муцухито с великим князем Михаилом Александровичем? – кивнул на Михаила, который, в отличие от посланца, стоял с багровой физиономией.

– Мой император даже не предполагал, что те слухи, которые дошли до него, оказались правдой, – произнеся это, японец сделал шаг к великому князю и после ещё более низкого поклона произнёс: – Ваше императорское высочество, после случившегося вам тем более необходимо лично встретиться с его императорским величеством. Клянусь честью рода Токугава, на территории дворца вам никто не сможет угрожать.

Японец вновь склонился и застыл в этом положении, ожидая ответа.

«Ни хрена себе, а японец-то из рода сёгунов Японии. Непростой дяденька», – подумал я, также дожидаясь ответа Михаила Александровича.

– Мы пойдем к берегу на своём катере. Через десять минут будем готовы, – наконец принял решение брат императора.

Когда посланник после очередного поклона направился к трапу, Михаил поймал мой взгляд и тихо произнёс:

– Алаверды, Тимофей Васильевич. Алаверды.

Глава 10. Грань

– Ваше императорское высочество, император Муцухито приносит извинения за инцидент в порту. До него дошла информация, что некие силы готовятся с помощью водолазов заминировать и подорвать русский броненосец, но советники уверили императора, что это невозможно. Тем не менее микадо послал своего доверенного человека, чтобы пригласить вас, Михаил Александрович, к себе во дворец, – барон Розен сделал паузу в переводе монолога японского императора, так как тот замолчал.

Встреча микадо и великого князя проходила в небольшой комнате во дворце Мэйдзи, обставленной в европейском стиле. Японский император был одет в военный мундир со всеми регалиями и наградами. Михаил Александрович также был при полном параде. Кроме них в комнате находились барон Розен и маркиз Ито, который, будучи пожизненным советником японского императора, по слухам вот-вот должен был в четвертый раз стать премьер-министром Японии, сменив на этом посту явного «ястреба» – бывшего министра армии князя Кацура.

В японском парламенте после всех локальных поражений в войне с Российской империей «ястребы» потеряли большинство, и ставшая большинством оппозиция требовала отставки Кацура и его кабинета.

– Император не верил в возможность подрыва корабля, но решил подстраховаться, – Роман Романович продолжил практически синхронный перевод речи Муцухито.

– Благодарю вас, ваше императорское величество, за оказанную заботу, – великий князь Михаил Александрович склонил в знак благодарности голову.

Здесь уже переводил маркиз Ито.

– Нам стало известно о готовящейся диверсии, и мы приняли необходимые меры для защиты броненосца. Благодаря им корабль не взорвали. Приношу соболезнования родственникам тех, кто пострадал и погиб в результате взрыва трех мин, – великий князь сделал паузу, чтобы Ито смог закончить перевод.

Муцухито, выслушав своего советника и воспользовавшись паузой, задал вопрос:

– Вам что-то известно про германскую шхуну «Бремерхафен», которая после взрывов покинула порт?

Розен быстро перевел, а Михаил Александрович хмыкнул про себя, вспоминая, как адмирал Макаров, используя богатство военно-морского языка, отдавал по рации приказ вице-адмиралу Моласу 2-му, который командовал кораблями на рейде в Токийском заливе.

Если всё то, что эмоционально высказал Степан Осипович, перевести на русский, то Михаил Павлович был обязан выделить три миноносца типа «Форель», которые должны были скрытно сопроводить шхуну за пределы Токийского залива и желательно в ночное время потопить, не оставляя следов. Если «алаверды» не получился с помощью боевых пловцов, то пускай поработают истребители. А то уж очень быстро «немцы» – англичане на шхуне в бега подались.

– Да, ваше императорское величество. Известно. Думаю, кому-то в корпорации «Ллойд» очень скоро выплатят страховую премию, – ответил императору великий князь и холодно улыбнулся одними губами.

В глазах Муцухито, который выслушал ответ с каменным выражением на лице, промелькнула довольная усмешка. Гайдзины – они и есть гайдзины. И если русские потопят англичан на шхуне с германской припиской, то микадо только порадуется. И в то же время то, как отреагировали на эту шхуну русские, ещё раз подтверждает, что прав был маркиз Ито, когда отговаривал вступать в союз с британцами и американцами против Российской империи. Ни к чему хорошему этот союз не привел. Япония повержена русскими, и теперь понадобится очень много времени, чтобы подняться с колен. Не надо было связываться с этими рыжими гайдзинами.

Мысли пролетели в голове императора, после чего он продолжил говорить.

– Ваше императорское высочество, император Муцухито говорит, что в его стране большую политическую силу имеет общество «Кокурюкай», или «Общество чёрного дракона», которое ставило и ставит перед собой задачу изгнать русских со всех территорий Восточной Азии, находящихся южнее Амура. В его рядах много высокопоставленных государственных чиновников, членов кабинета министров, генералов армии и флота, а также офицеров органов безопасности Японии. Именно они оказывали и продолжают оказывать давление на японское правительство, побуждая его проводить политику силы в отношении России, – барон Розен быстро закончил перевод, воспользовавшись паузой, которую сделал Муцухито.

Император продолжил говорить, а Розен переводил:

– Микадо доложили, что офицеры флота и Морского Генерального штаба, входящие в «Общество чёрного дракона», оказывали помощь англичанам на шхуне «Бремерхафен», но при этом большинство советников по морским делам уверили императора, что невозможно минировать корабли с помощью водолазов, когда такие большие глубины и расстояния между кораблями. Или всё же возможно?

– Возможно, – кратко ответил великий князь.

– Значит, у англичан тоже появилась такая возможность? – быстро перевёл вопрос императора Роман Романович.

– Они находятся в начале пути. Сегодня погибло десять их водолазов, которые пытали заминировать броненосец, – невозмутимо ответил Михаил Александрович, смотря в глаза императору.

Муцухито непроизвольно вздрогнул и прикрыл глаза. Помолчав, он, распахнув веки, произнёс:

– Два часа назад войска Британской Индии тремя колоннами начали наступление на Туркестан. Что вы по этому поводу можете сказать? Это война между Россией и Британией?

Переводивший эти вопросы Розен заметно побледнел и вопросительно посмотрел на великого князя.

Михаил Александрович, для которого эта новость также оказалась неожиданной и ошеломительной, побагровел лицом, глубоко вздохнул-выдохнул, после чего произнёс:

– Я пока не имею, ваше императорское величество, информации по озвученной вами ситуации на границе Российской империи, но не исключаю вероятности начала боевых действий подразделениями британской армии на наших южных рубежах. Уверяю, что Георг Пятый будет огорчен ответными действиями российской армии.

Великий князь замолчал, и в комнате секунд на десять повисла тишина.

– Ваше императорское величество, с учетом полученной от вас информации я приношу вам свои извинения, но вынужден прервать нашу встречу. Мне необходимо убыть на корабль, чтобы получить необходимые сведения для дальнейших переговоров. Если вы не против, то завтра мы сможем продолжить наш разговор. – Михаил Александрович поднялся из-за стола, следом за ним встал и Розен.

– Я понимаю вас, ваше императорское высочество, и согласен перенести встречу на завтра, – японский император поднялся вместе с Ито, и все молча поклонились друг другу на японский манер.

– Как думаешь, Ито-сан, нам стоит продолжать войну с русскими? – Муцухито задал вопрос маркизу, как только великий князь Михаил Александрович и барон Розен покинули кабинет.

– Ваше императорское величество, вы знаете моё мнение по этому вопросу. И тот факт, что англичане решили напасть на Русский Туркестан, его не изменил, – с поклоном ответил маркиз Ито.

– Думаете, у англичан в Туркестане ничего не получится?

– Максимум, чего они смогут добиться – это отвоевать назад Северный Памир. И то я не думаю, что это произойдёт. У русских там достаточно войск, которые они уже привели в боевую готовность.

– А если американцы всё же отправят свои броненосцы? – перебил вопросом своего советника император.

– Не думаю, что президент Рузвельт на это пойдёт, – спокойно проговорил Ито. – Он трезвомыслящий человек. И у него скоро выборы на второй срок. Если погибнут американские корабли и американские моряки, ему не быть президентом во второй раз.

– Но на него сильно давят банкиры, маркиз. А в их руках не только деньги, но и, можно сказать, реальная власть, – несколько эмоционально произнёс император, которого тоже часто по рукам и ногам связывала японская олигархия, включая представителей гэнро, к которым относился и маркиз Ито.

И в какой-то мере японский император был прав в том, что олигархия имела и контролировала реальную власть во многих странах. Особенно этим выделялись Североамериканские Соединенные Штаты. САСШ вообще в своем роде была уникальной страной. При демократической системе управления и избираемом раз в четыре года президенте САСШ имели колониальные владения в большом количестве: Гуановые острова, Гавайские острова и Филиппины, Куба и Гуам, Пуэрто-Рико и Американское Самоа.

И в этом многие политики видели феномен этой страны, в отличие от монархических империй. Срок президентства в САСШ юридически не был ничем ограничен, но по традиции президент страны не имел право занимать свой пост больше двух сроков подряд.

Казалось бы, в условиях постоянной политической борьбы, когда к власти в стране приходят люди часто с противоположными взглядами, о какой стабильности в таком государстве можно говорить?! А уж тем более о том, чтобы такая страна стала точкой опоры для своих колоний!

Для достижения стабильности нужна долговременная несменяемая власть с единой политикой и программой развития на десятилетия или даже на века. При демократическом строе такое построение властной вертикали невозможно. Для этого годится лишь монархия. Однако САСШ со свободными выборами каждые четыре года как-то умудрялись не только не развалиться, но и развиваться, обгоняя в этом монархические империи.

По данным австрийских экономистов фон Визера и фон Бём-Баверка, на начало двадцатого века по своему экономическому развитию САСШ уверенно занимают второе место в мире после Британии, обогнав Германию, Францию, Российскую и Австро-Венгерскую империи, Итальянское и Испанское королевства.

Микадо, изучавший этот вопрос, пришел к выводу, точнее к нему его подтолкнул маркиз Ито, что помимо публичной власти в Штатах была и вторая власть – тайная. Вот эта власть и обеспечивала преемственность политики страны, умело манипулируя республиканцами и демократами, как это проделывала королевская семья у американских кузенов с тори и вигами.

* * *

– Роман Романович, что скажете? – великий князь Михаил Александрович посмотрел в глаза барону Розену.

В кают-компании броненосца «Император Александр III» помимо барона и великого князя находились ещё я, Ник Ник, Сандро, его брат Сергей Михайлович и адмирал Макаров.

Собрались, так сказать узким кругом, чтобы обсудить информацию от японского императора о начале боевых действий в Туркестане между Россией и Британией. Официальной информации из Санкт-Петербурга ещё не было. Радист броненосца ждал передачи из Порт-Артура, который был ближе к нам. Да и штаб генерал-губернатора Маньчжурского военно-административного округа и командующего военно-морскими силами в Тихом океане адмирала Алексеева находился в Мукдене. Так что информацию ждали из Порт-Артура, а в кают-компании начали обсуждение этой горячей новости.

– Ваше императорское высочество, вторжение английских войск из Британской Индии в Туркестан по трем направлениям возможно только через территорию Афганистана, – Розен сделал небольшую паузу. – Это означает, что с Хабибулла-ханом англичане договорились, тем более по линии МИД три недели назад прошла информация, что главнокомандующий войсками Британской Индии генерал Китченер встречался с эмиром Афганистана, и, по непроверенным ещё данным, на этой встрече был подписан договор о протекторате Британской империи над Афганистаном.

– И куда же будут направлены удары? – Михаил Александрович посмотрел на карту, вывешенную в каюте, где был изображен Русский Туркестан с прилегающими странами.

– Разрешите, ваше императорское высочество, – поднял я руку, так как эта карта была из моего багажа, да и справка из Аналитического центра, правда почти трёхнедельной давности, по возможным событиям в Туркестане пришла с картой вместе с прибытием младшего Романова.

– Доложите, Тимофей Васильевич. Вы по этому вопросу, насколько я понимаю, имеете больше всего информации, – разрешил Михаил.

Я подошёл к карте и, взяв в руки карандаш, начал доклад:

– По данным трехнедельной давности, на границах Русского Туркестана сосредоточено порядка восьми дивизий англичан по четыре полка двухбатальонного состава с приданной артиллерией и кавалерией. Всего около семидесяти тысяч. Из них пятьдесят тысяч туземных войск из сипаев, гуркхов и сикхов. Как считают в Генеральном штабе, основываясь на данных их Туркестанского военного округа, основные удары британские войска могут нанести по четырем направлениям. Первое: Кандагар – Герат – Мешхед – Асхабад, то есть в Закаспийскую область, – я показал на карте возможное передвижение британских войск по Афганистану и удар по территории Российской империи. – Второе направление: Кандагар – Герат – Мары – Бухара или через Кабул – Мазари-Шариф – Душанбе. В этих случаях удар будет направлен на Бухарский эмират.

Собравшиеся в кают-компании внимательно слушали меня, я же продолжал говорить:

– Ещё один удар, как предполагается, британцы нанесут через Хорог либо через Мургаб, либо и там, и там по Кокандскому и Хивинскому ханствам.

– Тимофей Васильевич, у нас есть чем ответить на это вторжение? – задал вопрос адмирал Макаров.

– Войска Туркестанского округа приведены в полную боевую готовность. По Транскаспийской железной дороге в Самарканд и Ташкент перебрасываются войска с Кавказа, Дона. Также идет мобилизация Оренбургского казачьего войска, плюс формируются новые полки «туземных» войск Кокандского, Хивинского ханств и Бухарского эмирата, – я сделал паузу, сглотнув слюну в пересохшем горле, и продолжил:

– Думаю, что к настоящему времени в Туркестане наших войск больше восьмидесяти тысяч. Так что отпор англичанам там дадут. Кроме того, вторжение, а иначе это никак не назовёшь, англичан в Афганистан приведёт к выступлению отдельных афганских племен и князей против них. И это может быть даже не партизанская война, а реальные боевые действия. Поддержка этого движения прорабатывается в штабе Туркестанского округа. С учётом перевооружения его частей на складах скопилось много винтовок Бердана, которые планируется переправить пуштунским племенам, которые не согласны с линией Дюранда. К этому будут привлечены офицеры Генштаба, которые смогли наладить некоторые отношения со старейшинами этих племён.

В голове промелькнула мысль, что одним из таких офицеров был мой старый друг Лавр Корнилов – несостоявшийся диктатор России в том моём прошлом-будущем. Точнее, он был основным лицом, которое должно было осуществить операцию по вооружению пуштунов.

– Думаете, сможем организовать вооруженные выступления афганцев против англичан? – это уже задал вопрос великий князь Николай Николаевич, сидевший до этого с кислой миной на лице, возвышаясь над всеми из-за своего роста.

– Ваше высочество, народ Афганистана неоднороден и раздроблен. Можно сказать, что он всё ещё живёт при феодализме, но при этом огромное количество подданных этого государства готово драться с англичанами. В первую очередь это пуштунские племена, управляемые старейшинами и князьями. Это в основном северо-восточная граница Британской Индии и Афганистана, – я показал на карте месторасположения этих племён. – Кроме того, нельзя забывать, что в Русском Туркестане, а именно в Самарканде, в настоящее время проживает двоюродный дядя эмира Афганистана Хабибуллы-хана Мухаммед-Исхак-хан и его сын Исмаил-хан, которые являются внуком и правнуком Дост-Мухаммед-хана – первого эмира Кабульского эмирата.

– То есть они входят в число наследников эмирского престола? – заинтересованно спросил Михаил Александрович.

– Ваше императорское высочество, если бы мы шестнадцать лет назад поддержали восстание Мухаммед-Исхак-хана против его брата Абдур-Рахмана, то сейчас эмиром Афганистана был бы Исхак-хан. В его поддержку выступили жители четырёх округов: Мазари-Шариф, Сарыкуль, Шабирган и Андхой, общей численностью населения более шестисот тысяч человек. При этом это были в основном таджики, туркмены, хазарейцы, узбеки. Пуштунов в этих округах проживало совсем немного, чуть больше двадцати тысяч. Больше ста тысяч из этого населения после подавления восстания ушли на территорию Русского Туркестана. Кстати, с Исхак-ханом к нам пришло больше двух тысяч солдат и офицеров с их семьями. И все они получили официальное убежище в России. И они до сих пор готовы поддержать Исхак-хана или его наследника в борьбе за афганский трон. Так что вот ещё один из вариантов дестабилизации обстановки в Афганистане, а соответственно, нарушения логистики доставки снаряжения и вооружения из тыла к британским войскам, которые вторгнутся на нашу территорию в сторону Закаспийской области и Бухарского эмирата.

Я замолчал и обвел взглядом присутствующих в кают-компании.

– Интересно, господа, очень интересно! – эмоционально воскликнул Михаил. – И что, новое восстание Исхак-хана во время вторжения англичан рассматривалось в Генеральном штабе?

– Не могу сказать, ваше императорское высочество. Но до отъезда на Дальний Восток обширная справка Аналитического центра по этому вопросу передавалась его императорскому величеству. При этом нельзя забывать о том, что эмира Афганистана выбирает Лойя-джирга, а князья Восточного и Среднего Афганистана утверждают это решение, – я посмотрел на карту, а потом на присутствующих в помещении. – Думаю, британцы ошиблись, причем стратегически ошиблись, начиная вторжение в Российскую империю через Афганистан. Афганцы не потерпят англичан на своей территории.

– Вы так хорошо знаете афганцев? – с некоторым скепсисом в голосе произнёс Ник Ник.

– Я много читал об Афганистане, ваше высочество. Вся история горной страны Гиндукуш – это история борьбы народа, проживающего здесь, с захватчиками. Персы из династии Ахеменидов, Александр Македонский, юэчжи-сарматы, белые гунны, арабы, монголы, вновь персы и теперь англичане. Никому так и не удалось надолго покорить эти земли, да и не удастся и впредь, – я замолчал, а про себя подумал: «Ни Советскому Союзу, ни США не удалось этого сделать в моём прошлом-будущем. И да, афганцев я знаю, и чего они стоят – тоже».

В этот момент раздался стук в дверь, а потом на пороге застыл посыльный с конвертом в руке.

– Ваше императорское высочество, шифрованная телеграмма от его императорского величества. Для расшифровки нужен ваш код.

Глава 11. Шит-Рака

– Ну что, братцы, все вы вызвались добровольцами на это опасное дело. Наша задача – как можно дольше удержать перевал Шит-Рака, через который вот-вот пойдут войска Британской Индии. Мы должны дать жителям кишлака Хорог время, чтобы они смогли уйти в Магриб и дальше в Туркестан. В наш, Русский Туркестан. Как сказал тогда ещё подполковник Ионов при образовании пограничного поста Шаджань: «С нами Бог! За нами Россия!» И эти слова стали девизом Памирского отряда. – Штабс-капитан Баштырев медленно обвёл взглядом три шеренги застывших по стойке смирно бойцов-добровольцев, которых было чуть больше сотни. – Помните, братцы, за нами Россия! И мы должны её защитить!

– С нами Бог! За нами Россия! – привычно и слитно рявкнули в ответ бойцы отряда, среди которых были и мусульмане, и буддисты.

– Вольно! Разойдись! Офицеры и вольноопределяющиеся, ко мне! – отдал команды Баштырев и отошёл в тень от тополей, которые окружали плац штаб-квартиры Памирского отряда, расположенной рядом с кишлаком Хорог.

Вслед за штабс-капитаном в тенёк прошли два вольноопределяющихся, сотник и подпоручик. Баштырев посмотрел на четырех молодых людей и тяжело про себя вздохнул. Самому старшему из них, сотнику, не было и двадцати семи лет. И с его сорока семью годочками они для штабс-капитана были как дети.

Да… Сорок семь лет назад в небольшом городе Витебске с населением меньше тридцати тысяч, половина из которых говорила на идиш, в семье учителя русского языка Баштырева Валентина родился долгожданный сын Владимир. В двадцать лет по велению сердца Владимир поступил вольноопределяющимся в Минский пехотный полк, чтобы принять участие в русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Участвовал в переправе через Дунай, в течение пяти месяцев в составе полка удерживал на Шипке перевал через Балканы против бешеных атак войск Сулеймана-паши. Там в самом конце Шипкинского сидения был ранен.

Госпиталь, знак отличия военного ордена Святого Георгия IV степени, комиссионная сдача экзаменов, и с погонами подпоручика в составе Дагестанского пехотного полка Баштырев попадает в военную экспедицию против текинцев, которой командовал знаменитый Белый генерал Скобелев.

И так уж получилось, что вся его дальнейшая служба оказалась связанной с Туркестаном, а потом и с Памиром. Тринадцать лет назад, в 1891 году, напросился охотником в рекогносцировочную партию тогда ещё подполковника Ионова на Памир, а потом и прижился в Памирском отряде. А то, что только до штабс-капитана дослужился к таким годам, так не всем полковниками и генералами быть.

Да и образовательного ценза не хватает для погон с двумя просветами. Зато опытнее него офицера-пограничника на всём Памире не найдёшь. За что и ценили «пятнадцатилетнего» штабс-капитана все командиры сменного Памирского отряда Туркестанского военного округа. Тем более что у Баштырева за время службы к солдатскому Георгию добавился белый крестик офицерского Святого Георгия IV степени и золотое оружие, не считая других наград.

– Всё готово? – обращаясь к офицерам и вольноопределяющимся, произнёс Баштырев.

– Так точно, господин штабс-капитан, – ответил за всех сотник Карпов.

– Патронов бы ещё, Владимир Валентинович, и лент пулемётных к «максимам». В бою их некогда заряжать будет, – прищурив глаза, произнёс вольноопределяющийся Галковский.

Несмотря на то что вольноопределяющемуся было всего двадцать три года, его волосы черного цвета были усеяны седыми прядями, а правая височная область была полностью седой.

Эту седину Михаил заполучил, участвуя добровольцем в англо-бурской войне. Его друг и ещё один вольноопределяющийся, который стоял перед штабс-капитаном, Нехорошев Николай Иванович, также был участником той войны. И к ним в отряде офицеры обращались исключительно по имени и отчеству, а за глаза называли «преторианцами».

Михаил и Николай, оба из семей потомственных купцов, в 1899 году пытались поступить в Военное топографическое юнкерское училище, но не прошли по конкурсу. Решили остаться в столице и готовиться к поступлению в училище в следующем году. На двоих сняли однокомнатную квартиру в доходном доме, благо были из хорошо обеспеченных семей. А в октябре одними из первых в Российской империи уехали добровольцами в Преторию, воевать на стороне буров.

В основном туда ехали волонтеры из Голландии, Германии, Италии, Португалии, но были и русские. По словам «преторианцев», отношение буров к иностранным добровольцам было доброжелательным. Прибывшие получали пятнадцать дней на акклиматизацию и подготовку к боевым действиям. Каждый волонтер, вступающий в отряд бурских коммандос, давал подписку оставаться в стране до окончания войны и после этого бесплатно обеспечивался парой одежды, белья и сапог, ложкой, вилкой и ножом, ружьем, патронташем, фляжкой для воды, бурской широкополой шляпой с гербом Трансвааля, непромокаемым плащом, лошадью, седлом и полным довольствием, исключая денежное содержание.

Галковский и Нехорошев попали в отряд будущего бригадного генерала Кристиана Де Вет, или, как его чаще называли в газетах, Девета. Этот обычный крестьянин относился к войне, как к работе на своей ферме – чем больше ты соберешь урожай из англичан, тем лучше твоему хозяйству. А раз так, то надо воевать старательно, внимательно, упорно, до конца, бесконечно прорываясь через железные дороги и блокгаузы, выворачиваясь из ловушек и окружений, продолжая вредить врагу самим фактом своего существования, плюя на потери и истощение сил. Сдался отряд Девета только тогда, когда правительство республики официально капитулировало в мае 1902 года.

И весь этот сложный путь вместе с отрядом Девета прошли два молодых русских парня, которым на конец войны только-только исполнилось по двадцать. За два с половиной года непрерывных боёв парни стали настоящими коммандос, при этом у Галковского проявился талант снайпера, а Нехорошев стал отличным, даже можно сказать, великолепным стрелком как из станкового, так и из ручного пулемёта. Как-то раз на стрельбище отряда из пулемета Мадсена на мишени очередью выбил вензель Николая II.

В общем, два молодых русских парня на той войне научились многому, насмотрелись ещё больше, особенно, когда после капитуляции отряда попали в концлагерь, да еще и ранеными. Повезло, выжили, бежали и вернулись на родину. А с учетом того, что, по их мнению, британцы им сильно задолжали, пришли служить в Памирский отряд, где вероятность встретиться с представителями Туманного Альбиона была большой.

В 1895 году Петербург и Лондон заключили Третье русско-английское соглашение по Средней Азии. Несмотря на победоносные Памирские походы русских войск в 1893–1894 годах, граница владений Российской империи пролегла по реке Пяндж. Афганистан получил во владение княжество Вахан. Если посмотреть на карту, то этот узкий длинный коридор отделяет Русский Туркестан от Британской Индии. Господство в Гиндукуше осталось за Англией. И если российская экспансия в Среднюю Азию была закончена, то англичане на границе с Туркестаном гадили последние годы, где и как только могли.

Что же касается того, что в составе Памирского отряда стали бессменно служить два «преторианца», один с полуседой головой, а второй с седыми усами, то тот только выиграл.

– Михаил Матвеевич, капитан Кивэкэс выделил нашему отряду практически все пулемёты и весь боезапас, который был в отряде. У нас патронов почти по четыре боекомплекта на бойца, – штабс-капитан Баштырев с какой-то отцовской усмешкой посмотрел на вольноопределяющегося.

Он как никто другой знал, сколько сил Галковский приложил, чтобы убедить начальника Памирского отряда капитана Кивэкэса выбить через штаб и интендантскую службу Туркестанского округа дополнительные станковые и ручные пулемёты, боекомплекты к ним, а также увеличить штат отряда.

В начале 1904 года последняя смена отряда в Хороге состояла из шести офицеров, двух вольноопределяющихся, восьмидесяти пяти нижних чинов пехоты, полусотни казаков, отрядного врача, двух медицинских фельдшеров и одного ветеринарного фельдшера. На вооружении отряда был один пулемёт «максим» и два «мадсена». Все просьбы об увеличении штата отряда и его огневой мощи оставались без ответа.

И лишь месяц назад, с учетом объявления в округе военного положения и того, что Хорогское ущелье является одним из возможных направлений удара британских войск, штат отряда увеличили до двух сотен стрелков, сотни казаков и артиллерийской полубатареи из двух горных трехдюймовок с расчетами. Ещё добавили три станковых пулемёта и два «мадсена». Патронов также выделили сверх нормы.

И вот этими силами планировалось сдержать на перевале Шит-Рака авангард британцев. Правда, никто не ожидал, что в авангарде пойдет целый пехотный полк при двух восьмиорудийных батареях горной артиллерии. Эту информацию начальнику отряда сообщил казак, который был отправлен проводником с подполковником Корниловым.

Собрав офицеров и обсудив сложившуюся обстановку, капитан Кивэкэс принял решение: силами отряда из добровольцев задержать насколько хватит сил переход британских войск через перевал Шит-Рака. Всем остальным силам отряда отходить на перевал Шаджань, где совместно с силами Миргабского отряда, которым командовал капитан Генерального штаба Снесарев, держаться до подхода основных сил Туркестанского военного округа. И вот сейчас отряд добровольцев, в который вошли практически все казаки, с пулемётными командами должен был выйти на перевал.

– Господин штабс-капитан, ну що такое четыре комплекта для боя, в котором ты должен не пропустить через перевал аж целый полк?! Как говорила наша соседка тётя Циля, это же совсем ничто, – с великолепным еврейско-одесским акцентом произнёс выросший в Одессе на улице рядом с Привозом Галковский. – Этого точно не хватит, чтобы убить всех этих мазуриков. И, кстати, надо подумать, как мы их всех будем хоронить?!

Баштырев усмехнулся про себя, вспомнив тот непередаваемый язык детства в Витебской слободке, где большинство детей говорило на смеси идиша и русского. Тоже звучало забавно.

Сотник Карпов, коротко хохотнув, произнёс:

– Михаил Матвеевич, вы и в аду шутить будете.

– Попадание в ад надо ещё заслужить, Егор Евграфович. Ведь у меня, господин сотник, там наверняка больше знакомых будет, чем в раю. Да и говорят, там веселее, – уже без акцента произнёс Галковский и резко выдохнул носом. – А если серьёзно, господин штабс-капитан, разрешите с передовым десятком казаков мне и Нехорошеву отправиться, ещё раз прикинуть расположение пулемётных позиций и себе лежки присмотреть, как и другим метким стрелкам. Остановить наступление британцев можно за счет меткого и плотного огня.

– Хорошо, выдвигайтесь вместе с казаками, – ответил Баштырев.

– И ещё, Владимир Валентинович, разрешите нам в своей, так называемой экспериментальной форме убыть на перевал. Мы быстро переоденемся, – вольноопределяющийся посмотрел на штабс-капитана, словно господа просил о милости.

– Разрешаю, – Баштырев махнул рукой, показывая, чтобы вольноопределяющиеся отправлялись переодеваться и не задерживали выдвижение отряда.

«Преторианцы» в Трансваале убедились, насколько удобна для засад форма цвета хаки, поэтому и в отряде экспериментировали с формой, удобной для действий в горах, а капитан Кивэкэс закрывал на это глаза, если вольноопределяющиеся были в этой одежде за пределами расположения штаба отряда.

Вот и ходили в рейды два «преторианца» в плотных рубахах и шароварах цвета гор с нашивками из толстой кожи на локтях и коленях. У пуштунов переняли их головной убор – пакуль из шерсти ягненка, накидку чадар и одеяла из овечьей шерсти, также выкрашенные в какой-то серо-бурый цвет. Плюс кожаные ботинки до середины голени на толстой подошве, подбитые металлическими шипами. Всё это позволяло Михаилу и Николаю незаметно перемещаться и маскироваться в горах так, что они практически всегда переигрывали контрабандистов-пуштунов, захватывая их часто живыми и невредимыми из засад.

А пуштун – это воин гор, у которого первая игрушка в раннем детстве – кинжал. Пуштуны – воины, которые в горах, как дома. Почти каждый пуштун может добыть горного барана из фитильного карамультука с расстояния в пятьсот шагов. А из «Ли-Энфилда» или «мосинки» и с тысячи шагов попадет в цель без всякой оптики.

* * *

– Быстрее, братцы, быстрее! Копаем! Копаем! Брустверы восстанавливаем! Нам ещё один штурм продержаться, а потом будем уходить, – штабс-капитан Баштырев, пригнувшись, обходил позиции казаков и стрелков, которые они оборудовали на гребне перевала Шит-Рака.

Склон перед ними был завален в основном телами сипаев, которых от других воинов британской армии отличала то ли чалма, то ли тюрбан особой формы. Среди них яркими, красными островками выделялись тела британских офицеров и солдат.

Как выяснилось от захваченного вольноопределяющимися пленного, через перевал первыми наносили удар 24-й Пенджабский полк и 2-й Королевский Ливерпульский полк из Специального резерва, который перебросили из Бирмы. Последние были старыми знакомыми Галковского и Нехорошева. С бойцами этого полка они сталкивались во время англо-бурской войны и имели к ним определённые счёты.

Королевский полк подошел к перевалу уже после того, как Корнилов отослал в отряд казака-проводника с посланием. И это стало неприятной неожиданностью для отряда добровольцев. Как и то, что ожидался подход ещё двух полков с артиллерией. Англичане через Хорогское ущелье направляли серьезные силы.

Хотя какая разница, если по узкому склону на тебя полезет полк или два, или четыре. Больше сотни человек в плотной цепи по фронту англичане не смогут поставить. А стрелять сверху всегда удобнее и эффективнее. Хватило бы только патронов.

Примерно так выразился Галковский, когда отряд в сумерках занял гребень и начал оборудовать позиции, используя в основном камни, которых было в округе много. Кое-где удавалось и окопаться.

А с утра начался кошмар, который длился уже восемь часов. Первую атаку-разведку удалось отбить легко. Галковский и ещё с десяток метких стрелков из казаков просто выбили в первой наступающей цепи британских офицеров и «офицеров вице-короля», плюс унтер-офицерский состав. После этого солдаты, оставшиеся без командиров, дружной толпой отступили, смяв вторую и третью цепь, не приблизившись к позициям отряда ближе пятисот шагов.

Противник решил вторую атаку совершить после артиллерийской подготовки и выставил в ряд обе батареи горных десятифунтовок. Для этого хорошо подходила местность где-то в полутора верстах от русских позиций. Только англичане не учли, что в отряде есть два «преторианца», предусмотревших такой ход и устроивших на склоне горы огневую позицию на фланге, с которой эта площадка прекрасно простреливалась.

Галковский и Нехорошев дождались, когда орудия выстроились, а обслуга приступила к заряжанию, после чего открыли огонь. Слышно было, конечно, только рокот «максима», из которого Николай буквально в две пулемётные ленты скосил расчеты противника. Михаил также приложил к этому руку из винтовки с оптикой. Несколько минут, и противник лишился артиллерии. Точнее, тех, кто мог стрелять из орудий. После этого вольноопределяющиеся под плотным огнем противника отошли-отползли на гребень к основным силам, умудрившись не потерять при этом пулемёт.

А вот минут через пятнадцать после этого начался ад. Кто-то из британских командиров додумался расположить батальон Королевского полка в версте от гребня в трехшереножный строй, в котором шеренги лежали, а для того, чтобы стрелять, по очереди вставали на колено и давали слитный залп по фронту гребня, где засели русские.

Под прикрытием такой огневой завесы в атаку по склону вновь пошли густые цепи сипаев. Вновь застучали сначала редкие выстрелы снайперов, потом зарокотали станковые пулемёты. Но в этот раз сипаи не остановились, а побежали вперед. В бой вступили стрелки и казаки. Выкосили первую цепь, затем вторую, третья встала и покатилась назад.

Баштырев видел, как английский офицер, пытаясь остановить бегство солдат, застрелил трех своих стрелков, после чего сам упал с пробитой головой. То ли наши отличились, то ли кто-то из сипаев освободил себе проход таким образом.

В общем, отбили и вторую атаку, но при этом понесли первые потери. Пятеро убитых и шестеро раненых. Стрельба залпами целого батальона по небольшому фронту обороны дала плоды. Некоторые пули, выпущенные, как говорится, в ту степь, по теории вероятности находили жертвы. А ответный огонь не был достаточно эффективным. Даже из пулемёта и винтовки с оптическим прицелом тяжело было попасть в лежащую на земле в версте от тебя фигуру. Да и патроны не бесконечны. В отличие от британцев, у которых их, судя по всему, было много. Батальон в красных мундирах продолжали долбить редкими залпами целый час, пока готовилась следующая атака.

Третий штурм англичане начали с артиллерийской подготовки, в которой участвовало четыре орудия. Судя по точности стрельбы, расчеты были составлены из тех, кто хоть как-то был знаком с основами эксплуатации орудий.

Потом к артиллеристам присоединились королевские стрелки, а сипаи вновь пошли в атаку. В этот раз ещё бы чуть-чуть, и дело дошло бы до рукопашной, так как офицеры в третьей цепи, которая подобралась уже на сто шагов, орали: «Fix bayonets! Advance! At the double!»[41]

Но тут сработали гостинцы в виде растяжек. Новых гранат в Памирский отряд выдали немного, всего сто штук, из которых отряду добровольцев отдали половину. А как ставить растяжки на земле, на деревьях и при других случаях, в своё время обучили неразлучных Николая и Михаила, которые с офицерами специально для этого ездили в штаб Туркестанского округа несколько месяцев назад.

Взрывы первой линии растяжек, расставленных через каждые пять-шесть метров, буквально разорвали в клочья третью цепь. И эта картина заставила остановиться четвертую и пятую линию вражеской пехоты. А потом сипаи развернулись и побежали. Когда на твоих глазах за несколько минут гибнет триста человек, причём некоторых буквально разрывает на куски, то любой храбрости и напору приходит предел.

После третьего штурма прошло более двух часов, пока англичане не пошли в следующую атаку. За это время за гребень спустили еще десяток убитых и столько же раненых. Один из фельдшеров отряда оказывал раненым первую помощь, а четверка коноводов готовила для них конные носилки. Убитых повезут, просто перекинув через спину лошади, привязав к седлу. Конной тяги должно было хватить на всех, так как в Хороге взяли много заводных.

Во время четвертой атаки англичане дошли до второй линии растяжек и только после этого обратились в бегство. Хотя некоторые все же добрались до позиций казаков, где завязались схватки между шашкой и штыком на винтовке. Как правило, выигрывала шашка, но только за счет мастерства казаков.

В этом бою погиб подпоручик Григорьев Кирилл Александрович, к которому Баштырев испытывал отцовские чувства. Молодой офицер, как и Владимир Валентинович, был из учительской семьи, в службу вступил нижним чином в 1898 году. Через год поступил в Тифлисское пехотное юнкерское училище, которое окончил в 1902 году по 1-му разряду и для дальнейшего прохождения службы прибыл в Памирский отряд.

Тело Григорьева лежало на краю оборудованной стрелковой позиции, накрытое накидкой чадар, которую отдал Нехорошев. На подпоручика во время последнего штурма выскочил обезумевший сипай, но даже в своём безумии индус оказался более подготовленным бойцом. Кириллу бы выстрелить из револьвера, там ещё оставалось два патрона, Баштырев потом специально проверил, но молодой подпоручик достал саблю и проиграл, получив штык в грудь. Хорошо, хоть умер мгновенно, сипай попал точно в сердце.

Баштырев добрался до правого фланга, где позиции для себя оборудовали «преторианцы». Без этих двоих последняя атака могла бы закончиться для противника успехом, их просто смяли бы сипаи, пройдя по собственным трупам. Противник ворвался бы везде на позиции казаков и стрелков, разорвав их на части из-за численного превосходства. Но фланговый огонь из двух пулемётов плюс растяжки не дали британцам, точнее британским индусам, занять перевал.

Сейчас Нехорошев, легко раненный в руку и ногу, уже перевязался и, пока была передышка, набивал ленты к «максиму». Вид у него был такой, как будто он побывал в аду: большую часть лица покрывала настоящая корка из грязи, запекшейся крови и осевших пороховых газов. Его экспериментальная форма во многих местах была порвана и испачкана грязью вперемешку с кровью. Галковский в соседней ячейке, протиравший от пыли «мадсен», выглядел не лучше. Хорошо, хоть ранен он был легко, в предплечье.

– Сколько у вас патронов еще осталось? – спросил обоих «преторианцев» Баштырев.

– Мало, Владимир Валентинович. Думаю, даже ещё на одну атаку не хватит, – мрачно ответил Нехорошев.

– И сколько всё-таки?

– У меня пять лент, считая эту, – Николай приподнял набиваемую.

– У меня столько же полных магазинов на тридцать патронов и к винтовке с оптикой два десятка осталось. И всё! – сдирая с брови над правым глазом образовавшуюся коросту, произнёс Галковский.

«Хреново. У других такая же картина, и растяжки закончились. Так что следующая атака станет для нас последней», – с какой-то обреченностью подумал Баштырев.

– Я что думаю, Владимир Валентинович. Уходить отряду надо. Оставить человек десять с пулемётами в прикрытии и уходить. Хоть кто-то да спасется. Тех, кто может вести бой, сколько осталось? – оторвал от мрачных мыслей штабс-капитана обычно молчащий Нехорошев.

– Чуть больше полусотни, – автоматически ответил Баштырев.

– Ну, значит, половина отряда и выживет. А так все здесь ляжем. Ещё полчаса-час, и англичане вновь пойдут в атаку. Они в этом отношении упёртые. Мы с Михаилом решили остаться. Надо ещё семь человек на два «максима» и «мадсен». А остальные пускай в темпе уходят. Минут двадцать-тридцать мы продержимся, так что час на отрыв у отряда есть. Да и не думаю, что англичане преследовать остатки отряда будут. Им перевал только занять, а потом со своими убитыми разобраться надо будет. Плюс дождаться подхода ещё двух полков. Мы же их серьезно проредили. Сотен шесть-семь положили, – Николай кивнул на склон, буквально заваленный телами убитых индусов и британцев, а Галковский согласно кивнул головой.

Михаил Матвеевич в этом бою Баштырева удивил. Те моменты во время атак противника, когда штабс-капитан видел вольноопределяющегося, заставляли задумываться, есть ли нервы у этого человека. В бою Галковский действовал, как какой-то бездушный механизм: менял позиции, засовывал в винтовку все новые и новые патроны, прицеливался и стрелял. Если в повседневной жизни Михаил был балагуром и шутником, резким в движениях, то во время боя он не спешил и не тратил зря патронов. Каждый его выстрел означал труп на стороне противника. Выстрел – труп, выстрел – труп. И даже когда сипаи во время третьей атаки подобрались к его позиции чуть ли не вплотную, он просто сменил винтовку на пулемёт Мадсена убитого в соседней ячейке стрелка и так же неторопливо одиночным огнём начал уничтожать противника. Получив ранение, Михаил продолжал невозмутимо стрелять из пулемёта, будто не чувствовал боли.

Нехорошев же во время боя из неторопливого тюфяка наоборот превращался в агрессивного и эмоционального бойца, который, сыпля проклятиями в адрес противника, уничтожал его пулемётным огнём, ворочая пулемётом, будто тот ничего не весил.

Эти мысли пронеслись в голове Баштырева, вслух же он произнёс:

– Значит… Значит, и я останусь здесь. Пойду сотнику Карпову передам командование, и пусть он уводит людей.

Последний, решающий вал накатился, как и предполагали, где-то через час. На позициях остались три пулемёта Максима и два Мадсена, штабс-капитан, два «преторианца» и ещё семь бойцов из пулеметной полуроты. Все они понимали, что остались здесь умирать, чтобы спаслись остальные.

Англичане густыми цепями вновь устремились вверх, к гребню перевала. Вновь открыли огонь орудия и батальон Королевского полка. С нашей стороны одиноко застукала винтовка Галковского, который шагов с восьмисот начал выбивать в первой и второй цепи офицеров и унтеров.

Потом к нему присоединился Нехорошев как самый опытный пулемётчик. Длинной очередью, чуть ли не в ленту, он буквально выкосил половину первой цепи. Сменил ленту, поправил прицел и вновь приник к прицелу. В соседней ячейке его друг продолжал, как метроном, долбить из винтовки, придерживаясь принципа: выстрел – труп.

Пять, десять минут боя. Британцы прут, как ненормальные. Вот за сипаями пошли цепи в красных мундирах. Ствол пулемета у Николая раскалился уже до того, что от него шел пар, «максим» плевался, но стрелял, выкашивая лезущую вперед саранчу.

Штабс-капитан стрелял сразу из двух винтовок попеременно. Отстрелялся из одной, перебрался в другую ячейку и открыл огонь из другой. Пусть думают, что русских тут больше. Пули выбивали то одного, то другого противника, но остальные упорно лезли вперед. Английские солдаты, шедшие за сипаями, не давали повернуть им назад, стреляя в тех, кто пытался сбежать от боя.

Михаил отложил в сторону «мадсен», к которому кончились патроны, и взялся за «Ли-Энфилд», так как к «мосинке» с оптикой уже закончились патроны. А за этой винтовкой, с которой познакомился во время англо-бурской войны, пришлось по-пластунски сползать к трупам англичан, набрав заодно и патронов. Чем хороша винтовка Ли-Энфилда, так это десятью патронами в магазине, который можно быстро снарядить. Совместив прицел и мушку на силуэте британца с саблей в руке, Галковский мягко потянул спусковой крючок. Ещё один труп.

Пулемет лязгнул затвором – кончились патроны. Нехорошев подтянул к себе «мосинку», которую ему оставили при отходе основных сил отряда. Проверил наличие патрона в стволе, высунулся из-за щитка пулемёта и упал с пробитой головой, вызвав звериный рев из груди Галковского, который увидел смерть друга.

В этот момент над русскими позициями вспыхнули разрывы шрапнели. Британцы решились стрелять из четырех орудий, когда их цепи подобрались метров на сто пятьдесят к гребню перевала, где засели его последние защитники. Словно по команде, после разрывов снарядов замолчали остальные «максимы». То ли погибли расчёты, то ли и у них кончились патроны. В сторону британцев теперь стреляли только несколько винтовок.

Баштырев сменил магазин винтовки и высадил его в наседающего противника. Те уже примкнули штыки и готовились к последнему рывку. Начал снаряжать винтовку новой пачкой и почувствовал кого-то рядом, но повернуться не успел. Над головой разорвался новый заряд, удар по голове и темнота.

Очнувшись, Баштырев не смог сразу понять, где он находится. Вокруг было темно, но кое-где пробивался свет. С трудом оглянувшись кругом из-за сильной боли в голове, штабс-капитан понял, что лежит в небольшой пещере, вход в которую закрывала стенка из камней, сквозь которую через щели и пробивался свет.

– Очнулись, Владимир Валентинович? Тихо, тихо, ничего не говорите. Противник рядом, – шепотом произнёс Галковский, прикладывая указательный палец к губам офицера.

Баштырев прислушался и сквозь сильный шум в ушах услышал гортанную речь индусов и команды на английском языке, которые раздавались совсем рядом.

– Мы в пещере, которую давно нашли с покойным Николаем рядом с гребнем перевала и часто здесь ночевали во время рейдов. Англичане последним артиллерийским залпом накрыли своих, и мне удалось вас дотащить сюда. Вам голову по касательной шрапнелью задело, не сильно, больше контузило. Отлежимся и уйдем завтра ночью. Вода, галеты и тушенка здесь есть, – шептал на ухо Баштыреву Галковский, не отнимая палец от губ штабс-капитана. – Лежите тихо, Владимир Валентинович. Лежите.

Глава 12. Бизнес

Японский император Муцухито был прав, считая, что в САСШ есть тайная власть, которая позволяет этой стране развиваться и идти вперёд, несмотря на выборы президента каждый четыре года. Прав он был и в том, что к этому имеют отношения кузены американцев.

В принципе, исторически именно с Англией была связана тайная власть, которая потом перебралась в САСШ. А всё началось с подписания Иоанном Безземельным с ещё одним прозвищем Мягкий Меч Великой хартии вольностей в 1215 году. Этот документ имел шестьдесят три статьи, регулировавшие вопросы налогов, сборов, феодальных повинностей, судоустройства и судопроизводства, прав английской церкви, городов и купцов, наследственного права и прочего. И был там один пункт, на который обычно не обращают внимания, хотя он очень важен для понимания зарождения и развития тайной власти и в Англии, и в САСШ, да и в других странах.

Этот пункт хартии запрещал начислять процент на долг под страхом смерти, и этот пункт стал началом войны между ростовщиками и феодалами, а потом между аристократией и банкирами.

Почему этот пункт внесли в хартию английские бароны?! Ответ прост. Он им был нужен как инструмент давления на ростовщиков. Бароны и другие феодалы-аристократы были людьми воинственными и чаще всего нехозяйственными, они часто брали деньги в долг, который забывали отдавать, мало отличаясь этим от своего сюзерена. А при таком пункте в основном законе Англии феодалы и король могли поступать с ростовщиками, как правило, евреями, очень просто: если не простишь долг, я дам присягу в суде, что ты дал мне деньги под проценты, и тебя казнят.

Вспомните прекрасный роман Вальтера Скотта «Айвенго», описывающий эпоху рыцарства в Англии при короле Ричарде Львиное Сердце и его братце Джоне. Там хорошо описан богатый ростовщик еврей Исаак, способный заплатить большие деньги за свою жизнь и жизнь дочери барону Реджинальду Фрон де Бефу. Вот такое было рыцарство с их отношением к ростовщикам.

И такая ситуация в Англии продолжалась несколько веков, пока в 1694 году король Англии Вильгельм Оранжский, находясь в весьма стесненных финансовых обстоятельствах из-за войны с Францией, которую потом назовут Девятилетней, не занял у британских ростовщиков и банкиров один миллион двести тысяч фунтов стерлингов. Это было больше, чем годовой бюджет государства. Занял под высокие – и тогда, и сегодня – восемь процентов годовых. При подписании договора-займа банкиры настояли, чтобы Вильгельм подписал указ, отменяющий смертную казнь за ростовщичество и разрешающий выдавать денег больше, чем у них есть на вкладах.

Тот подписал. Деньги сильно нужны были. Военные расходы, сильная инфляция, голод в стране. В том же году король подписал Королевскую хартию о создании Банка Англии. Это событие можно назвать концом эпохи рыцарей, на смену которой прошла эпоха банкиров. Именно тогда в Англии начали образовываться две тайные, крупные, борющиеся за власть группировки – банкиры и аристократы.

Противоборство аристократов и банкиров постепенно приняло более скрытые, но и более жестокие формы. Вскоре оно перекинулось из метрополии и в колонии. Если внимательно изучить историю Гражданской войны в САСШ, то окажется, что аристократы в основном поддерживали Юг, где у них были деловые интересы, а банкиры поддерживали бурно растущий промышленный Север. И победа осталась за банкирами.

Именно благодаря банкирам произошло отделение САСШ от Великобритании и провозглашение Декларации независимости. Это было то, за что они боролись, так как на карте появилась страна, свободная от аристократии и аристократического правления.

Эта страна, по задумке банкиров, могла в потенциале стать той площадкой, откуда можно было бы контролировать весь мир, все человечество. Но для этого надо было еще много чего сделать, и сделать, не отступаясь от выработанной программы.

* * *

Бред Питт, он же Арнольд Шварценеггер, он же Жан-Поль Бельмондо, он же Тиль Швайгер, он же Адриано Челентано, он же… Ещё где-то около десятка различных паспортов граждан и подданных государств и империй. Плюс позывной Финансист. И это всё о нём, Павле Матвеевиче Кузнецове, сыне «короля фарфора» Матвея Сидоровича Кузнецова.

С раннего детства Павел показал большие способности в математике и, в отличие от своих старших братьев, обучавшихся в Москве или Риге, поступил в Санкт-Петербургский университет на кафедру политэкономии. Учеба под руководством Михаила Ивановича Туган-Барановского, который стал наставником и другом молодого экономического гения, грандиозные планы на будущее и неожиданное предложение поступить на секретные курсы при Аналитическом центре.

Год интереснейшего и тяжелейшего обучения, после которого жизнь Павла Матвеевича Кузнецова официально закончилась. Он «погиб» при пожаре два года назад, а в САСШ появился молодой человек с кучей документов на различные имена и подданства, и соответственно, с таким же количеством личин.

Задачи, которые ему были поставлены начальником Аналитического центра полковником Алениным-Зейским в присутствии императора Николая II, были очень интересными и необычными с финансовой точки зрения.

Первая – создать, как назвал её Ермак, финансовую пирамиду, за счёт которой заработать деньги на финансирование национального движения в Ирландии, которое должны были организовать ещё два выпускника курсов – Ирландец и Горец.

Пирамида была финансовой бомбой для американских налогоплательщиков. Принцип её был удивительно прост, и странно, что до этого никто раньше не додумался, особенно в Америке, где найти лазейку в договоре, чтобы получить большую прибыль, даже обманув вторую договаривающуюся сторону, считалось нормальным явлением. В Российской империи большинство сделок между купцами происходили на устной договорённости, скрепленной рукопожатием. И этого было достаточно. Купеческое слово было надёжным и несокрушимым, как скала.

В Штатах же какое слово?! Здесь в обязательном порядке надо было очень тщательно прописывать договоры, потому что, если появится возможность, то тебя обязательно кинут. Нет, данное слово чтят и здесь, и его нарушение осуждается. Только вот отношение к данному слову всё-таки иное: если его можно обойти, его обходят. Именно обходят, а не нарушают. Специально ищут такую возможность. Но самое плохое, что такое положение вещей для американских бизнесменов норма. Если в Российской империи на такого дельца будут смотреть косо – вроде и не нарушил слово, но как-то оно…

В общем, с таким человеком дальше лучше дел не иметь. А вот в Америке это повод для одобрения. Типа посмотрите, какой молодец – нашёл лазейку. Это, конечно, если не тебя кинули.

Так вот, пирамида в виде финансово-инвестиционной компании обеспечивала повышенный доход своим членам за счёт постоянного привлечения денежных средств новых участников: доход первым участникам пирамиды выплачивается за счёт средств последующих акционеров.

Заявленный капитал в миллион долларов, высокая обещанная доходность выпускаемых акций, так как деньги будут инвестироваться в золотодобычу на Аляске, Клондайке, Юконе, реклама с привлечением лидирующих средств массовой информации, грамотные работники офисов, пышные презентации, качественные рекламные рассылки – всё рассказывает, да и показывает акционерам, как им повезло, и сколько они смогут заработать. Всё это должно было по планам привлечь минимум несколько миллионов вкладчиков, а желательно десятки миллионов.

Истинный источник получения дохода скрывается, не предоставляется никакой конкретной информации, которую можно перепроверить на основании данных из независимых источников, а погашение обязательств пирамиды перед всеми участниками является заведомо невыполнимым.

Чем дольше функционирует пирамида, тем меньше процент возможного возврата при её ликвидации и тем больше денег можно будет вывести из системы через подставные фирмы за пределы САСШ, где они затеряются. Гениальное, масштабное и элегантное мошенничество.

Странно, что на это согласился русский император. Но когда Ермак довёл информацию о некоторых взаимоотношениях между царствующими домами Российской империи и Великобритании, то сомнения у Павла отпали. Целью были британцы, а не американцы.

А дальше было ещё интереснее. Второй задачей, стоявшей перед Финансистом, была организация в Штатах сетевого, многоуровневого маркетинга. В качестве товара для распространения по этой системе были предложены косметика, механические соковыжималки, блендеры и система здорового питания с применением соков и смузи.

По словам Ермака, человека больше всего интересует его здоровье и внешний вид. За то, чтобы всё это иметь, он готов выложить хорошие деньги. Павел был с ним несколько не согласен, но его увлекла сама система многоуровневого маркетинга. Это было так же гениально, как и финансовая пирамида. Только вот откуда всё это в мельчайших подробностях знает начальник Аналитического отдела родом из амурских казаков, Финансист не мог себе объяснить. Как и то, что тот оказался, в конце концов, прав.

За прошедшие почти два года финансово-инвестиционная компания «LEF», не от Liberté, Égalité, Fraternité (то бишь «Свобода, Равенство и Братство»), а от Life Economic Foundation («Экономическая основа жизни»), громко заявила о себе в Америке и уже не только в САСШ. Филиалы компании появились в Мексике, Бразилии, Аргентине, Канаде, открылись первые офисы в Лондоне и Париже.

Акции компании начинались от десяти долларов, золотая акция стоила пятьсот, и её можно было купить только одну. Мало это или много?! Средняя заработная плата в САСШ составляла от семисот до тысячи долларов в год. А тут тебе за двенадцать месяцев обещают двести процентов прибыли, то есть почти полуторагодовую зарплату. И если в первый год народ еще опасался нести деньги в «LEF», то после выплат дивидендов за 1902 год в САСШ начался дикий ажиотаж на акции компании «Экономическая основа жизни».

Деньги полились рекой. Перед офисами выстраивались очереди, часто возникали драки. Пришлось нанимать охранников. Как и советовал Ермак, в основном это были немцы и французы. Финансист засветился перед ограниченным количеством управляющих филиалами в личине Шварценеггера и Жана-Поля Бельмондо.

И чего в глазах полковника Аленина-Зейского прыгали чертенята, когда Финансисту выдавались документы на эти имена?! Было такое ощущение, что тот еле сдерживает смех. Особенно это было заметно, когда Павел в руках крутил итальянский паспорт на имя Адриано Челентано.

«Бинго-бонго, мля», – услышал Павел тогда от Ермака, который тихо прошептал это, отвернувшись, при этом плечи его подозрительно тряслись.

Со второй задачей тоже оказалось всё очень удачно. За небольшие деньги приобрели небольшое же химическое производство, где стали производить различные крема и губную помаду.

На заводе по изготовлению запатентованных соковыжималок и блендеров также производились баночки для кремов и запатентованные металлические тюбики для помады. Футляр с поршневым механизмом, который позволял использовать помаду полностью, до самого конца и имел сменные блоки, породил «помадный бум».

Дистрибьютеры фирмы «Health&Beauty» («Здоровье и Красота») за эти два года буквально заполонили Штаты, Канаду, страны Латинской Америки. Система была проста. Дистрибьютер подписывал с компанией контракт, выкупал за двадцать долларов стартовый комплект дистрибьютера, включавший в себя обучающую литературу, рекламные буклеты и материалы, значок «Хочешь быть здоровым и красивым? Спроси меня – как», соковыжималку, которую можно было использовать и как мясорубку, блендер, плюс небольшой комплект косметики. Соковыжималка-мясорубка, блендер и косметика в розницу как раз и стоили двадцать баксов.

Но самое главное, дистрибьютер получал двадцатипятипроцентную скидку на товар компании и право привлечения к работе других дистрибьютеров.

То есть он мог формировать свою команду. Если дистрибьютер делал разовую закупку на двести долларов, то он становился супервайзером со скидкой на весь товар в тридцать пять процентов.

Таким образом, только подписав десять человек, он уже имел с каждого по десять процентов, то есть двадцать долларов. Следующий уровень дистрибьютеров назывался Get Team и имел скидку в сорок процентов с покупки товара на пятьсот долларов, World Team – сорок пять процентов с товара на тысячу долларов, а Millionaire Team – пятьдесят процентов с товара на две тысячи долларов. Причём каждый месяц этот объем надо было подтверждать.

Чтобы понять, насколько быстро развивается эта сеть в Америке, можно судить о слёте дистрибьютеров в ранге Millionaire Team, который прошел в Вашингтоне в Национальном театре, рассчитанном на 1700 мест, два месяца назад. Зал театра не вместил всех Millionaire Team. Их оказалось около двух тысяч, поэтому многие стояли в проходах.

Из этого следует, что только эти дистрибьютеры обеспечивают сбыт товара компании на четыре миллиона долларов ежемесячно, что привело к строительству двух новых больших производств косметики, соковыжималок, блендеров и прочей рекламной продукции.

При этом надо отметить, что больше пятидесяти процентов дистрибьютеров «Health&Beauty» были женщины, и как-то так получилось, что развитие сетевого маркетинга очень сильно поддержали суфражистки из Национальной федерации суфражистских обществ САСШ, в которой состояло больше десяти тысяч участниц. Бизнес «Health&Beauty» стал отдушиной для множества домохозяек с возможностью заработать для семьи без основного места работы.

Павел тяжело вздохнул, в «Health&Beauty» он бы с удовольствием поработал легально, но… Ещё раз сожалеюще вздохнув, Финансист посмотрел на пасьянс из фотографий, который разложил на столе. Это было третье задание, которое он получил от императора. И оно было на настоящий момент основным – не допустить, чтобы САСШ вступили в боевые действия с Российской империей.

Казалось бы, как может один человек провернуть такое?! Оказалось, не так уж и сложно, если знать тайные пружины власти в этой стране.

Итак, Джон Дэвидсон Рокфеллер – «Отец трестов», основной источник богатства нефть. «Стоит» Рокфеллер где-то триста-четыреста миллионов долларов.

Дальше у нас идут те, чей источник богатства – банковское дело. И все они крутятся вокруг Джона Пирпонта Моргана – основателя «Стального треста» и банкирского дома «Дж. П. Морган & К°». Сам Морган «стоит» где-то пятьдесят миллионов долларов, а вот Джордж Фишер Бейкер и Генри Клэй Фрик – раза в два-три больше.

Теперь еврейская шатия-братия… Ротшильды Натан из Англии и Эдуард из Франции с их «N. M. Rothschild & Sons» – частной инвестиционной банковской компанией, медными рудниками «Rio Tinto» и «De Beers» с её алмазами. Джейкоб Шифф и Пол Варбург с «Kuhn, Loeb Co» и «M. M. Варбург и К°». Эти все вместе «стоят» больше пятисот миллионов долларов.

Плюс в этой компании Джон Джекоб Астор IV – внук пушного короля и владелец огромного количества недвижимости в крупных городах. В 1897 году он построил в Нью-Йорке отель «Улдорф-Астория», один из самых роскошных в мире, к которому примыкает отель двоюродного брата – Уильяма Уолдорфа Астора. Комплекс из двух отелей стал известен как Waldorf-Astoria Hotel. Эти двое «стоят» около двухсот миллионов, как и Эдвард Гарриман с Уильямом Вандербильтом с их железными дорогами.

В общем, этот «Клуб миллионеров» с подачи Ротшильдов реально хочет втянуть САСШ в войну с Российской империей. Уже дошло до того, что ими рассматривается вопрос о новом президенте САСШ, который будет более сговорчивым, чем Рузвельт. А Рузвельт должен повторить судьбу Мак-Кинли. Тот же госсекретарь Элиху Рут куда лучше подойдёт на роль президента, благо должность вице-президента пока вакантна.

Как говорится, не в первый раз. В своё время Линкольн сломал финансовую игру Ротшильдов, имевшую цель нажиться на Гражданской войне. Дело в том, что лондонский банк Ротшильда вкладывал деньги в северян, а парижский – в южан, обкатывая извечный принцип финансового дома: торговать оружием с обеими сторонами конфликта, гарантируя себе беспроигрышный результат.

Раскусив эту аферу, Линкольн отказался выплачивать Ротшильдам проценты и распорядился, чтобы Конгресс начал печатать свои доллары и расплачиваться ими с армией Севера. Был издан Закон о Национальных банках, ограничивший вмешательство в дела Штатов извне. Как результат, 14 апреля 1865 года Линкольн был убит выстрелом в голову агентом южан.

Но убивать президентов – это крайность. Проще купить. Президент – тот же политик, причем выборный. А из этого вытекают две проблемы. Первая – политик понимает, что рано или поздно его на посту сменит другой, а поскольку все хотят кушать, то надо извлечь из своей должности как можно больше, пока ее не отняли. И тут на помощь приходит тот, через кого проходят эти не совсем честные деньги, тот, кто потом их хранит. А кто это? Конечно же, банкир. Соответственно, он в курсе того, что эти деньги не совсем честные, а иногда даже подпадающие под ту или иную статью уголовного законодательства. А вторая проблема – политику нужны деньги на перевыборы, которые с каждым годом обходятся все дороже и дороже. А кто на это на все даст деньги, как не банкир. Соответственно, у кого деньги – тот и прав. Только вот иногда бывают сбои. Как с тем же Линкольном, а теперь и с Рузвельтом.

Откуда всё это знает Финансист?! Так члены «Клуба миллионеров» живут не в безвоздушном пространстве. Так как они богаты, то их окружает большое количество обслуживающего персонала, среди которого можно найти тех, кто готов делиться информацией о своих боссах. Кто-то за деньги, кто-то из-за обиды и даже ненависти. Последние самые ценные. Этому учили на курсах, как и тому, каким образом к этим лицам найти подход. А два года – большой срок, чтобы среди обслуги миллионеров найти таких лиц.

Здесь информация капнула, тут кто-то шепнул, а кто-то продал копию документа. И не везде надо действовать самому. В Америке много журналистов, юристов, частных детективов, готовых за деньги добыть и продать информацию о сильных мира сего. Эта информация и для финансовых вопросов «LEF» годилась, а дистрибьютер «Health&Beauty» – отличная личина, чтобы встретиться с нужным человеком, не вызывая подозрения.

Одним из таких завербованных был истопник, если говорить по-русски, в загородном особняке Моргана, который отвечал за эксплуатацию печей, дымоходов, пожарную безопасность, заодно и за освещение. Он имел доступ во все комнаты особняка.

Данный агент был идейным, его просто сжигала ненависть к своему работодателю и его семейству, а точнее к Моргану-младшему. У истопника была дочь, которую он воспитывал один, так как жена умерла при родах. К несчастью для него, дочка выросла красавицей, и на неё обратил внимание сын хозяина.

Гулянка в особняке Моргана-младшего с друзьями закончилась для дочери истопника изнасилованием, после чего она оказалась в психбольнице «Кингз Парк» на острове Лонг-Айленд. Там она находилась уже пятнадцатый год.

При этом всё повернули так, что девушка сама соблазнила наследника миллионов, находясь в неадекватном состоянии. Сэму, так звали истопника, дали хороших отступных и оставили работать в особняке, даже повысили в должности, а также оплачивали лечение дочери в больнице. И все пятнадцать лет в душе Сэма тлел огонь ненависти, который сегодня должен был полыхнуть.

Сегодня вечером, уже в который раз, в особняке на ужин должны будут собраться члены «Клуба миллионеров», фото которых лежали перед Финансистом. За ужином, а больше после него в курительной комнате миллионеры должны были обсудить свои проблемы и принять окончательное решение в отношении американского президента.

Освещалась курительная комната с помощью свечей, которые создавали теплую и уютную обстановку. Десяток канделябров по пять-шесть свечей. Только в этот раз свечи в них будут особые, с фитилями, пропитанными кристаллами яда абрин, которым в своё время отравили Александра III, его жену, дочь и сына.

При приёме этого яда внутрь основными признаками отравления являются рвота, понос, в рвотной массе и стуле могут быть прожилки крови. Сильное обезвоживание, резкое падение кровяного давления. Другие признаки и симптомы могут включать в себя галлюцинации, судороги и кровь в моче. В течение нескольких дней у человека могут отказать печень, селезенка, почки. Симптоматика и время до смерти зависит от количества принятого яда. А вот при попадании этого фитотоксина в человека при вдыхании симптомы совершенно другие. Там всё заканчивается отёком легких.

Эти свечи вместе с приказом пришли из России. Именно их должен был установить в подсвечники и зажечь Сэм в курительной комнате. Фитили были пропитаны ядом не с самого начала, а где-то на две трети. Абрин – стабильное вещество, и он может храниться в течение длительного времени при очень высоких или очень низких температурах. Но при горении выделяет газ без запаха, и шестидесяти свечей должно хватить для сильной его концентрации в комнате.

Финансист еще раз перетасовал фото миллионеров, после чего достал из кучи фото Рокфеллера.

«Интересно, насколько после его смерти рухнут акции „Standard Oil“ с учетом того, что Рузвельт именно в отношении этой компании пытается в первую очередь применить закон Шермана… – Павел задумался, глядя на фото самого богатого человека Америки. – Н-да! Не начни президент нападок на Рокфеллера, тот вряд ли бы присоединился к этой клике. Всё-таки жаль мужика. Финансовый гений, но нам не нужны американские броненосцы в Жёлтом море, поэтому нужен живой Теодор Рузвельт и мертвый Джон Рокфеллер».

Отложив фото в сторону, молодой человек взял в руки список компаний, принадлежащих членам клуба. Надо было отобрать те, чьи акции явно на время упадут вниз, чтобы потом вновь подняться. В настоящий момент на руках Финансиста было около десяти миллионов долларов, которые можно было пустить на покупку акций.

Конечно, не напрямую, а через подставные фирмы. А полученную прибыль с этой операции можно будет передать Ирландцу с Горцем. Тем сейчас как никогда нужны деньги на закупку оружия. Пара миллионов долларов будет хорошим подспорьем для продолжения борьбы Ирландии за свою свободу.

Глава 13. Война

Истребитель «Лейтенант Бураков», рассекая форштевнем черную в ночи воду, выходил на курс атаки. В свете луны шхуна «Бремерхафен» возвышалась над водой темной, бесформенной кляксой, над которой изредка появлялись искры.

«Хороший уголь у англичан, кардиффский, бездымный и искр почти не даёт. Из-за него чуть не упустили шхуну, пришлось даже разделиться», – подумал капитан 2-го ранга Панфёров, не отрывая взгляда от судна.

Выполнить приказ адмирала Макарова – уничтожить шхуну «Бремерхафен», желательно в ночное время без следов и свидетелей, – отправились истребители «Лейтенант Бураков», «Внимательный» и «Выносливый», бывшие «Форель» и «Стерлядь». Командовал этой группой кораблей капитан 2-го ранга Непенин Адриан Иванович на миноносце «Выносливый».

Панфёров несколько завидовал Непенину как кавалеру ордена Святого Георгия IV степени. Вообще эта война была щедра на награды. Впервые в истории Российской империи экипажи малого миноносца номер сто три под командованием мичмана барона Клейста и крейсера «Варяг» под командованием капитана I ранга Руднева полностью стали Георгиевскими кавалерами. И офицеры и нижние чины, и живые и мертвые.

«Лейтенант Бураков» тоже участвовал в том бою, но наградной дождик получился для их экипажа пожиже. Если из нижних чинов десять человек стали Георгиевскими кавалерами, то офицеры получили только ордена в порядке их пожалования, хорошо, что с мечами.

Сам Константин Александрович за тот бой получил орден Святой Анны II степени с мечами, к уже имеющимся Станиславам II и III степени, Анне III, французскому ордену Почетного легиона, прусскому ордену Короны 3-го класса и медали «За поход в Китай».

За бой против трёх японских истребителей, когда доставлял тогда ещё подполковника Аленина-Зейского вместе с генералом Вогаком в Тяньцзинь, Панфёров был награждён орденом Святого Владимира IV степени с мечами. Желанного Георгия он так и не получил, хотя сильно надеялся. Все-таки один из трех миноносцев потопили с минимальным имеющимся вооружением. А про подвиг кондуктора Васильева в том бою вся Российская империя знает. И не только в России. Кайзер наградил погибшего кондуктора Золотым крестом военных заслуг.

За сорок лет существования этой награды Золотой крест был вручен всего тридцати трем солдатам и унтер-офицерам Пруссии и Российской империи. Первые шестнадцать наград были присуждены за австро-прусскую войну 1866 года. За франко-прусскую войну 1870–1871 годов награда не выдавалась. Следующую группу врученных крестов составили семнадцать наград, выданных в 1879 году русским солдатам за отвагу в русско-турецкой войне 1877–1878 годов. И вот спустя четверть века вновь награжден русский солдат, точнее матрос.

«Да… За потопление этих клятых англичан, которые пытались подорвать броненосец с братом императора на борту, вряд ли Георгия дадут. Хотя… Чем-то всё равно отметят», – подумал Константин Александрович, продолжая неотрывно смотреть на быстро приближающуюся цель.

Можно сказать, что Панфёрову и его кораблю повезло. Когда в вечерних сумерках шхуна, благодаря бездымному кардиффу и умелым действиям её капитана или командира, смогла скрыться от маячивших вдалеке русских кораблей, Непенин отдал приказ разделиться и искать англичан, поддерживая радиосвязь. Корабли разошлись в стороны, и каждый начал рыскать в отведенном квадрате, благо шхуна со своими пятнадцатью узлами вряд ли могла далеко уйти.

В общем, «Лейтенанту Буракову» повезло. Глазастый впередсмотрящий увидел в темноте искры, а сблизившись с обнаруженным судном, опознали в нём потерявшуюся шхуну «Бремерхафен». И вот теперь истребитель заходил в атаку, подготовив к пуску два торпедных аппарата. Хватило бы и одной, никуда эта тихоходная посудина не денется. Но приказ был – без следов. А две новые 450-миллиметровые торпеды с зарядом в четыре с половиной пуда тринитротолуола, вернее всего, переломят шхуну пополам, так что затонет быстро. К утру вообще следов никаких не останется.

* * *

Генерал-лейтенант виконт Горацио Герберт Китченер, упершись руками в стол, рассматривал разложенную на нём большую карту Персии, Афганистана и Русского Туркестана, на которой были нанесены направления основных ударов британских войск по территории Российской империи.

Нанесённая с утра на карту обстановка не радовала. Складывающаяся ситуация выглядела не такой радужной, как планировалось. Прав оказался Хабибулла-хан, когда предупреждал, что ввод британских войск на территорию Афганистана вызовет новый виток волнений у пуштунов по обе стороны от границы.

Как только войска Британской Индии двинулись на Кабул, Кандагар и вошли в зону северных племён, начались нападения пуштунов и других племён на тыловые подразделения и даже колонны британской армии. Потери были ощутимыми.

Эти нападения очень напоминали партизанскую войну буров. Мелкие отряды, иногда даже один человек. Обстрел издалека, при этом стараются выбить офицерский и унтер-офицерский состав. После этого быстрый отход, используя знание рельефа местности. Пытавшиеся преследовать подразделения заманиваются в огневую засаду. Если партизаны не могут уйти, то бьются до последнего. В плен не сдаются. В этом афганцы похожи на буров. Варвары, одним словом!

Да! Бурская война. Благодаря ей Китченер стал генерал-лейтенантом и виконтом, получил признание высшего света Британии и прозвище Неистовый Горацио.

Война с бурами за контроль над Южной Африкой, начавшаяся в октябре 1899 года, сделала Китченера начальником штаба лорда Робертса, главнокомандующего южноафриканскими войсками.

Под руководством Горацио было организовано наступление британской армии, и за несколько месяцев англичанами были покорены Йоханнесбург и Претория. Но захват республик не стал окончанием войны. Буры начали партизанские действия, устроив британцам невиданное сафари, жертвами в котором стали английские солдаты и офицеры. Небольшие отряды буров, отлично приспособленные к жизни в этом ареале, зная рельеф, подстерегали англичан в самых неожиданных местах. Огневой налёт, нанесение максимального ущерба метким огнем и отход.

Война затягивалась, сводясь к бесконечным перестрелкам и погоням за многочисленными формированиями противника. В 1900 году лорд Робертс покинул Африку, так и не сдвинув чашу военной удачи в сторону британской короны, а принявший командование Китченер не знал, как сражаться в отсутствии противника. Но вскоре он разработал план, благодаря которому Англия смогла завершить эту непопулярную войну.

Именно Горацио принадлежала идея создать, как у буров, мобильные отряды, переодев их в форму цвета хаки. Он дал команду построить систему блокгаузов, а также организовать концлагеря для семей буров. Это принесло победу, и в 1902 году Китченер заключил с африканерами (бурами) Феринихингский мирный договор, что стало его неоспоримым достижением в глазах английского общества.

Хотя были и те, кто осудил его методы войны против буров, а именно тактику выжженной земли и концентрационные лагеря. Чтобы победить африканеров, пришлось в эти лагеря загнать половину буров. Точнее, в основной массе стариков, женщин и детей, так как способные держать оружие мужчины партизанили.

Стариков, женщин и детей силой сгоняли в концентрационные лагеря, бурские фермы жгли, весь скот безжалостно и поголовно забивали. Забивали в таких масштабах, что англичане сами съесть столько мяса не могли, точнее не успевали, и туши тысяч коров и овец гнили под палящим солнцем Республики Трансвааль и Оранжевого Свободного Государства.

В английских газетах писали, что бурские женщины и дети концентрируются в лагеря добровольно, обретая счастье и покой под сенью британской короны, пока их звероподобные мужчины безнадёжно пытаются сопротивляться королевской армии. Но нашлись в английском обществе те, кто осудил тактику Китченера.

«Особенно постаралась эта сучка Эмили Хобхауз, которой через свою тетушку – жену лорда Артура Хобхауза – удалось получить разрешение на доставку двенадцати тонн благотворительного груза в Блумфонтейнский концлагерь. – Китченер мысленно сплюнул. – Её фотографии и репортаж, вышедший в газетах Великобритании после возращения в Лондон, потрясли английское общество. Правительство поначалу изображало из себя оскорблённую невинность, но из-за либералов, подхвативших тему концлагерей, было вынуждено направить для разбирательства целую госкомиссию под началом Миллисента Фосета».

Генерал, мысленно поморщился, вспоминая те события, потому что Эмили говорила правду. Заключённые концлагерей, в большинстве своём женщины и дети, размещались в лучшем случае в убогих палатках, в принципе не получали мыла, да и выдаваемой воды едва хватало для питья, а уж о гигиенических водных процедурах не было и речи. Одежду «стирали» в лужах. В том же Блумфонтейне на три с половиной тысячи заключённых было всего десять туалетов. Больных содержали вместе со здоровыми, причём медикаментов, как и мыла, люди не получали.

По последним подсчётам, в британских концлагерях с 1900 по 1902 год содержалась почти половина бурского населения того времени: сто восемнадцать тысяч нон-комбатантов, из которых умерло 23,7 процента – почти 28 тысяч человек, причем 22 тысячи из них дети до шестнадцати лет.

И за это либералы обозвали Китченера «мясником» и «палачом». В «Evening News», популярной вечерней газете Лондона, в одной статье критика дошла до того, что Китченера объявили утратившим право называться джентльменом. А в системе ценностей англичанина это был весьма чувствительный упрек.

Вспомнили и обстоятельства его победы над Омдурманом в Судане с массовыми убийствами раненых фанатиков, и его приказ вырыть из могилы тело Махди и сбросить его в Нил. В «The Morning Post» также написали, что, хотя война закончилась победой англичан, однако она оказалась не такой уж и славной. Численное превосходство английской армии к концу боевых действий стало более чем пятикратным – четыреста пятьдесят тысяч англичан против чуть более восьмидесяти тысяч буров, но количество погибших в боевых действиях было примерно равным: семь тысяч у британцев и восемь у африканеров. Кроме того, пятнадцать тысяч солдат англичане потеряли умершими от ран и болезней. И это тоже ставили в вину Китченеру.

Тем не менее два года назад его назначили главнокомандующим британских войск в Британской Индии. А сейчас он командовал объединенными войсками, вторгшимися в Русский Туркестан. И вот здесь Хабибулла-хан оказался прав во второй раз, когда говорил, что лёгкой прогулки у англичан на территорию Российской империи не получится.

Так оно и оказалось. Сообщения, пришедшие с мест первых боевых столкновений, говорили о том, что русские дерутся самоотверженно и очень грамотно, нанося вверенным ему войскам огромные потери.

Генерал взял со стола бумажку и ещё раз прочитал текст рапорта, после чего скомкал лист и бросил его на пол. Это был доклад полковника Меллора, командира 2-го Королевского Ливерпульского полка, героя стовосемнадцатидневной осады Ледисмита бурами и командира арьергарда британских войск, которые должны были пройти горный Памир через Хорогское ущелье, далее – на Миргаб, крепость Душанбе-Курган и Фергану.

В авангарде шли 24-й Пенджабский, 2-й Королевский Ливерпульский полки и две батареи по восемь горных десятифунтовок. За авангардом следовало ещё четыре полка. Всего около пятнадцати тысяч человек.

И вот передовой отряд из двух полков, почти в пять тысяч человек, на перевале Шит-Рака столкнулся с заслоном русских из Хорогского отряда. Китченер по данным разведки знал, что этот пограничный отряд состоял из двух сотен стрелков, сотни иррегулярной конницы, которую русские называют казаками, и артиллерийской полубатареи из двух горных трехдюймовок.

По его расчётам, этот отряд должен был уйти на перевал Шаджань и только там совместно с силами Миргабского отряда дать бой, пытаясь удержать дорогу через горный хребет.

Однако русские поступили иначе. Они небольшим отрядом встали насмерть на перевале Шит-Рака. Меллор пишет, что их было больше полутысячи. Врёт, конечно, чтобы оправдаться за такие потери. Он же сам пишет, что русские не использовали артиллерии, а только пулеметы и стрелковое оружие. Кроме того, он вскользь упомянул, что на поле боя осталось больше десятка тел русских.

«Десятка!!! Всего десятка!!! Черт побери!!! А у нас пятьсот три убитых и двести шестнадцать раненых, из которых не выживет и половина, – подумал генерал и в сердцах грохнул кулаком по столу. – А раз русские не использовали артиллерии, значит, на перевале был заслон, может быть, из сотни стрелков, усиленных четырьмя станковыми и четырьмя ручными пулеметами, которые остались на поле боя. Опять бурская тактика. Где же русские этому научились?!»

Китченер взял следующий листок. На нем был доклад командующего британскими войсками, которые должны были через Мазари-Шариф идти на Самарканд.

Здесь британцы столкнулись при переправе через Амударью с русскими из бригады пограничной стражи. И опять огромные потери, причем в первую очередь противник выбивает офицеров и унтер-офицерский состав, плюс работа артиллерии с закрытых позиций. Два дня упорных боев, с трудом захваченный плацдарм в районе Патта-Гиссаре. И это в бой еще не вступили основные силы русских?!

Генерал отошел от стола и направился к небольшому столику, где стояла коробка с сигарами, но в этот момент в дверь кабинета постучали.

– Войдите, – громко произнес Китченер.

На пороге материализовался адъютант генерала.

– Сэр, срочная телеграмма от лорда Керзона, – вытянувшись в струнку, доложил офицер.

– Что там? – несколько недовольно произнес генерал, у которого с вице-королем Индии в последнее время не складывались отношения.

Барон Керзон считался крайним тори. В вопросе о защите границ Британской империи и интересов Англии в Азии он был горячим защитником теории буферных государств, поэтому прямого вторжения британских войск в Российскую империю не одобрял, считая политической и военной ошибкой. Хорошо хоть не мешал и не вставлял палки в колёса военной операции.

– Вице-король сообщает, что в загородном имении Джона Моргана вчера были найдены мертвыми без следов насильственной смерти сам хозяин, а также Джон Рокфеллер, Джордж Бейкер, Генри Фрик, Натан и Эдуард Ротшильды, Джейкоб Шифф, Пол Варбург, Джон Астор-четвертый, Эдвард Гарриман и Уильям Вандербильт.

Китченер, услышав это, аж присвистнул от удивления. Десяток самых богатых людей в мире. И именно они пытались заставить Рузвельта отправить в Жёлтое море американские броненосцы, чему президент противился.

– Что-то ещё? – уже спокойно спросил адъютанта генерал.

– Да, сэр. Лорд Керзон также сообщает о начавшейся панике на биржах Америки и Великобритании, а также о том, что американских кораблей можно не ждать, – с невозмутимым лицом доложил офицер.

Горацио мысленно усмехнулся про себя. Лорд не мог не ткнуть носом в то, что он оказался прав, когда говорил, что американцы не отправят свои корабли на помощь Японии.

– Это всё, Альберт?

– Да, сэр.

– Можете идти.

Когда адъютант покинул кабинет, Китченер тяжело подошел к столику, достал из коробки сигару, отрезал гильотиной её кончик и, прикурив от длинной спички, опустился в кресло.

«Это ещё одна плохая новость на сегодня, – подумал виконт, выпуская дым изо рта двумя большими кольцами. – Япония на днях капитулирует, и мы останемся с Российской империей один на один. Может быть, и прав был Керзон, когда говорил о том, что начало прямых боевых действий с русскими на суше – большая ошибка. Тем не менее приказ короля я обязан выполнить…»

Мысли генерала были прерваны стуком в дверь, которая открылась, и на пороге вновь застыл адъютант.

– Что ещё, Альберт?! – несколько раздраженно спросил Китченер.

– Сэр, прибыл полковник Виллиамс. Просит срочно принять его.

– Пусть зайдёт, – генерал поднялся с кресла, аккуратно затушил сигару в пепельнице и развернулся в сторону двери.

Джон Виллиамс отвечал в штабе генерала за разведку, и его внезапное прибытие на доклад означало, что произошло нечто неожиданное и важное. А если учесть, какие сведения приходили с утра, то, вернее всего, хорошего полковник не расскажет.

– Сэр, – полковник Виллиамс, зайдя в кабинет, принял стойку смирно и резко кивнул головой.

– Чем обрадуете, Джон, – с этим офицером, как и с адъютантом, Китченер мог быть несколько фамильярным, так как их связывали некоторые тайные дела, о которых не принято говорить в приличном обществе.

– Афганцы собрали Лойя-джирга в Дроше. Кроме старейшин в город прибыли князья северных и северо-восточных племён, а также тайно приехал Хабибулла-хан. Они собираются объявить нам джихад.

– Что-о-о!!! Этот грязный ублюдок взял деньги, подписал договор, а теперь хочет объявить джихад?! – лицо генерала побагровело, а усы, казалось, распушились и встали торчком, как хвост у кота, точнее хвосты двух полностью одинаковых котов.

– Афганцам нельзя верить, сэр. В отличие от вас, я давно служу в этих местах. Логику местных туземцев, особенно их кодекс чести – Пуштунвалай – тяжело понять цивилизованному человеку. Там столько всего противоречивого для нас и непонятного. Одним словом, дикари.

Слова полковника сбили волну гнева генерала. Китченер глубоко и резко вдохнул, а потом медленно выдохнул.

– То есть вас, Джон, не удивляет поведение эмира Афганистана? – уже спокойно и без эмоций спросил он. – И да, проходите и садитесь в кресло. Если хотите, курите. Мне хороших сигар с Кубы привезли.

Полковник со словами благодарности прошел к столику. Вооружился сигарой, раскурил её и опустился в предложенное кресло. В соседнее, с вновь раскуренной сигарой, сел генерал.

– Сэр, нам не понять, как мыслят эти туземцы. Приведу пример. Лет шесть назад один из наших штабных офицеров в сопровождении отделения солдат по служебным делам убыл из Равалпинди в Пешавар. По дороге они заночевали в одном из кишлаков. Их приветливо встретил старейшина этого селения, разместил в своём доме, угостил отличным и богатым ужином. Утром накормил плотным завтраком, дал много продуктов в дорогу, – полковник пыхнул сигарой, делая драматическую паузу и привлекая внимание генерала, который внимательно слушал своего подчиненного. – А милях в пяти от кишлака лейтенанта и его охрану расстреляли из засады, после чего, как потом выяснилось, всем отрезали головы. Удалось спастись старому и опытному солдату, который бросился в горную реку. Он и доложил о случившемся.

Китченер внимательно слушал полковника, так как его действительно заинтересовал его рассказ.

– Когда наша карательная рота захватила этот кишлак, так как его жители оказали упорное сопротивление, выяснилось, что причиной убийства офицера и его сопровождения стали слова лейтенанта, которыми он похвалил красоту младшей дочери старейшины, – Виллиамс замолчал и пыхнул сигарой.

Паузой воспользовался Китченер.

– И за что же здесь убивать? – недоуменно задал он вопрос.

– По их кодексу чести главными из качеств пуштунов являются бадал – бесстрашие и отвага, имандари – правдивость, преданность истине, независимо от последствий, и гаярат – честь. Честь имеет очень большое значение в обществе пуштунов, и большинство других положений, указов Пуштунвалай направлены к сохранению их чести и гордости. Слова офицера задели честь семьи старейшины. Его младшая дочь, несмотря на молодой возраст, уже была замужем и в доме своего отца оказалась в тот момент случайно, придя к матери за какой-то вещью, пока мужа не было дома, – полковник вновь пыхнул сигарой и продолжил: – Чтобы доказать факт супружеской измены, по шариату необходимы показания четырёх свидетелей. А в соответствии с Пуштунвалай, для доказательства достаточно обычных слухов, поскольку в данном случае речь идёт о чести всей семьи. В доме на совместном ужине находились и другие почетные жители кишлака, которые могли неправильно понять слова нашего офицера. Итогом стало исполнение долга гостеприимства, а потом убийство наших солдат. Кстати, дочь старейшины её большая семья лично забила камнями за мнимую измену.

– Какая дикость, полковник. Они действительно дикари и варвары. Из-за комплимента убивать?! Тем более свою дочь, зная, что никакой измены не было. Даже в Африке нет такой дикости, – возмущенно произнёс генерал, размахивая сигарой, как дирижёрской палочкой.

– Честь семьи для них означает очень много, как и честь племени. Весь кишлак сопротивлялся нашим войскам. Причем, как вы поняли, всё это происходило не в Афганистане, а здесь, на территории Британской Индии, на лояльных нам землях, – полковник Виллиамс как-то грустно усмехнулся. – А вы говорите об эмире Афганистана. Хабибулла-хан очень хитрый и изворотливый человек, обладающий, как и его отец, можно сказать, отменным политическим нюхом. Просто так он бы даже тайно не приехал на совет.

– Джон, вы считаете, что Хабибулла-хан объявит нам войну?

– Если он хочет остаться на троне, то другого решения ему принять нельзя. Вы же знаете, что его дядя Мухаммед-Исхак-хан и его сын Исмаил-хан являются прямыми наследниками трона. Кроме того, есть информация, что в Дрош прибыл посланник Белого царя, так пуштуны называют императора Российской империи, – полковник пыхнул сигарой, делая паузу.

– Кто он? – заинтересованно спросил Китченер.

– К сожалению, пока этого узнать не удалось. Но он уже встречался со старейшинами и пообещал поставки оружия. А пуштуны за винтовки и патроны к ним будут готовы на многое. Оружие для них всё.

– Значит, мы должны быть готовыми к полномасштабным боевым действиям против афганцев?

– Боюсь, что так, сэр.

– Чёрт побери, Джон. Вы принесли ещё одну плохую новость за сегодня. Боюсь, мы ввяжемся в войну, которую не сможем выиграть имеющимися силами. Видимо, придется задействовать дополнительный план по введению наших войск в Персию, – генерал замолчал, набрал в рот дыма сигары и медленно выпустил его.

Глава 14. Мир

– Дедушка, а ты уверен, что мой отец захочет меня признать? – спросила Мэй, глядя на своё отражение в зеркале.

– Не уверен, внучка. Столько лет прошло. Честно говоря, я даже боюсь возвращаться в королевство, точнее в империю. Особенно сейчас, – старик, сидя за спиной девушки, смотрел перед собой пустым взором.

События двух последних дней и резкое изменение окружающей обстановки сильно сказалось на душевном состоянии Ли Джунг Хи. Прошлое, как из бездны, посмотрело на старика, заставив потерять покой.

Вчера около полудня русский броненосец «Император Александр III» в сопровождении вспомогательного крейсера «Лена» вошли в порт Токио и бросил якорь. Посмотреть на эту картину собралось много народу. Основная масса собравшейся толпы была настроена агрессивно по отношению к своим победителям. То, что в Токио прибыли победители, уже никто не сомневался, но большинство городского населения Японии готово было воевать дальше, до последнего подданного микадо, с чем многие японцы, особенно проживающие в сельской местности, были не согласны.

Ли в порт привело любопытство, а также та информация, которая стала ему известна на тренировке офицеров Третьего отдела Генерального штаба Императорского флота Японии, к которым в «гости» заглянули англичане со шхуны «Бремерхафен», выдававшие себя за германцев.

Из отрывков услышанных разговоров Джунг Хи понял, что они собираются взорвать русский броненосец с братом русского императора на борту и сорвать русско-японские переговоры, заставив Японию продолжить войну.

Такая ситуация не устраивала старика, так как вероятность остаться в живых ему и внучке значительно уменьшалась. Слишком много узнал Ли за то время, пока японская разведка готовила его для внедрения в ближайшее окружение императора Кореи. Да и на тренировках японские офицеры из морской разведки позволяли себе некоторые откровенности, которые были явно не для ушей старого корейца. Как пример, последняя информация о подрыве русского броненосца. Чтобы сохранить эту тайну, его и внучку не пожалеют. Не поможет и заступничество Хигассионна Итиро, который неровно дышит к Мэй. Для него долг перед империей превыше всего.

Именно поэтому Ли решил дождаться схода на берег кого-нибудь из русских офицеров, чтобы передать ему сведения о намеченном подрыве броненосца. Каково же было его удивление, когда в одном из представителей русской дипломатической миссии он узнал Тимофея Аленина, который почти двенадцать лет назад спас его и Мэй от рук китайских солдат, которым поручили убить старика с внучкой.

Только теперь это был не молодой казак, а целый генерал-майор Свиты Его Императорского Величества с кучей наград на своём мундире. Если бы не знакомая, им же поставленная пластика определенных движений, возможно, Ли и не узнал бы Ермака, потому что просто не поверил, что за такой короткий срок можно дослужиться до таких чинов и наград из простых казаков.

Потом была встреча с Тимофеем в ресторане «Рамен», бой против японских офицеров и побег на русский корабль, где Ли и Мэй представили великому князю Михаилу Александровичу и его свите. Для того чтобы привести себя в порядок, им выделили отдельную двухкомнатную каюту, весьма приличную для бывшего военного транспорта, переделанного потом во вспомогательный крейсер.

Вчерашний вечер закончился поздним ужином, на котором присутствовали и Ли с внучкой. Причем все, включая и великого князя Михаила Александровича, обращались к Мэй как к принцессе Корейского дома, что удивляло и несколько напрягало старика. Ведь кроме слов никаких доказательств у него того, что Мэй – дочь императора Коджона, не было. Тем не менее русские приняли эту новость, озвученную Ермаком, как правду. И вообще Ли во время ужина заметил, что Тимофей пользуется большим уважением у представителей дома Романовых, причём всех без исключения.

Сегодняшнее утро началось с громких взрывов, которые заставили корабль сильно закачаться на волнах, причем настолько, что и Ли, и Мэй не удержались на ногах. Потом великий князь Михаил Александрович в сопровождении Тимофея убыл на встречу с микадо. Перед этим бывший ученик успел отдать распоряжение, чтобы для Ли и Мэй закупили необходимые вещи для дальнейшего проживания на корабле, выделив на это денег. Благо вокруг корабля крутилось много лодок, с которых торговали всем, что только можно было заказать.

Завтракали в кают-компании, куда их пригласил великий князь Александр Михайлович, при этом его брат Сергей, как и за ужином, оказывал Мэй более пристальное внимание, чем остальные участники приема пищи. И это тоже вызывало напряжение у старика. Великий князь, внук императора Николая I и дядя Николая II. Не женат. Но слишком несопоставимо их социальное положение. Непризнанная ещё отцом принцесса и великий князь.

– Дедушка, ты о чём задумался? – произнесла Мэй, поправляя ворот белой рубашки, которую в составе корейского хонбока привезли и передали на борт корабля вместе с другой одеждой и разной женской мелочью.

– Да так, внучка. Как-то всё неожиданно и быстро произошло. Раз – и старый аптекарь с внучкой в окружении представителей царствующего дома Романовых. Наш с тобой спаситель – молодой казачок – стал генерал-майором, доверенным лицом российского императора. Мы на борту русского крейсера, за тобой ухаживает великий князь Сергей Михайлович, – старик на пару секунд замолчал, а потом продолжил: – Есть о чём задуматься, Мэй. Тем более что великий князь Михаил Александрович очень быстро вернулся с переговоров с японским императором и проследовал на броненосец. Туда же срочно отправились все великие князья. Что-то там произошло серьезное, и это не только утренние подводные взрывы.

– А что, великий князь Сергей Михайлович правда за мной ухаживает? – повернувшись к деду, спросила девушка и мило покраснела.

– Со стороны это выглядит как ухаживание мужчины за женщиной, – с улыбкой ответил Ли.

– У него, говорят, в Санкт-Петербурге есть любовница – балерина по имени Матильда, – девушка улыбнулась, – а фамилию её я не смогу произнести.

– И откуда ты это узнала?

– На корабле, представляешь, есть несколько женщин из дворцовой полиции. Одна из них по имени Маша, которой Тимофей поручил присмотреть за мной, много чего рассказала. Она прекрасно говорит по-корейски и по-японски. Представляешь, дедушка, Маша имеет труднопроизносимый чин в полиции, который соответствует лейтенанту японского флота, награждена за спасение русского императора, когда тот был ещё цесаревичем, золотой медалью «За храбрость», а также орденами Святого Станислава и Анны III степени. Единственная женщина в Российской империи, кто имеет такие награды. За что её орденами наградили, она не рассказала. Государственная тайна! Её, кстати, Тимофей на службу принял, когда возглавлял охрану цесаревича, – произнеся последние слова, Мэй грустно вздохнула.

– Что удалось узнать о Тимофее? – воспользовался паузой Джунг Хи. – А то нам так и не удалось поговорить с ним наедине.

– Он женат, дедушка, на дочери генерала. У него сын растет. Тимофей русского императора трижды от смерти спасал. Сейчас начальник Аналитического центра, его сотрудников «черными ангелами» называют. Он доверенное лицо Николая Второго, а его жена – подруга императрицы, живут они в царском дворце. А сестра Тимофея, которая пропала, помнишь, он нам о ней рассказывал?.. – Девушка вопросительно посмотрела на деда и, увидев его кивок, продолжила: – Представляешь, она стала женой (теперь, правда, вдовой) командующего войсками провинции Цзилинь генерала Чан Кианга. Её теперь зовут Ли Чан Куифен. А брат Кианга – дзянь-дзюн провинции Цзилинь Чан Шунь, – глаза девушки заблестели каким-то азартом.

История сестры Тимофея действительно была захватывающей.

– Тебе это тоже Маша рассказала? – перебил внучку Ли.

– Она много чего рассказала. Тимофей ей разрешил, – голос Мэй вновь стал грустным.

– Не переживай, внучка. Если бы Тимофей не только нашел и спас нас вчера во второй раз, а ещё бы сохранил юношескую любовь к тебе – это была бы сказка со счастливым концом. В жизни же такие истории не встречаются, потому-то они и сказки, – старик грустно улыбнулся и начал поглаживать правой рукой бороду, что говорило о его сильном волнении.

Девушка отвернулась к зеркалу, в котором отразилось, как по её щеке скатилась одинокая слезинка.

В этот момент в дверь каюты постучались. Ли открыл дверь и увидел посыльного матроса, который произнёс:

– Великий князь Михаил Александрович просит сообщить, что через два часа в кают-компании подадут обед, на который он прибудет с броненосца с сопровождающими лицами. Он приглашает его императорское высочество и господина Ли к столу.

* * *

– Господа, его императорское величество сообщает, что Британия начала вторжение в Русский Туркестан без объявления войны. Памирский отряд и Амударьинская пограничная бригада приняли на себя первый удар, нанеся противнику существенные потери. Задача нашей миссии остается прежней – срочно заключить мирный договор с Японией, – великий князь Михаил Александрович обвёл взглядом своих родственников: Ник Ника, Сандро, его брата Сергея Михайловича, плюс адмирала Макарова, барона Розена и меня.

Остановив взгляд на мне, брат императора задумался, ещё раз что-то прочитал в расшифрованной телеграмме, после чего задал мне вопрос:

– Тимофей Васильевич, вы в курсе операции «Грёзы»?

– Так точно, ваше императорское высочество. Её разрабатывал и осуществлял Аналитический центр, – ответил я, встав со стула и приняв стойку смирно.

– Тогда, может, объясните, почему в телеграмме написано, что американские броненосцы в Жёлтое море не придут, так как операция «Грёзы» прошла успешно?

– Извините, ваше императорское высочество, но о данной операции знает только император, я и ещё один сотрудник Аналитического центра. Рассказать о ней может только его императорское величество. Могу только сказать, что раз операция прошла успешно, то американские корабли в Тихий океан не придут. И вообще в САСШ теперь долго будет не до проблем с Японией, – я замолчал, не отводя взгляда от лица князя.

– Что же, весьма информативно, – Михаил хмыкнул. – Опять какие-то штучки вроде боевых пловцов и «Барракуд» или ирландских добровольцев?!

– Извините, ваше императорское высочество. Не имею права рассказать об этой операции.

– Хорошо, Тимофей Васильевич. Садитесь. Что будем делать, господа? – Михаил посмотрел на барона Розена.

– Я займусь вопросом организации следующей встречи с императором Муцухито. Думаю, нам необходимо встретиться с ним перед началом официальных переговоров, – встав со стула, браво доложил барон.

– Сегодня вряд ли чего уже случится. Поэтому предлагаю перейти на «Лену» и нормально пообедать. Тем более что там можно это сделать в присутствии прекрасных дам, если Тимофей Васильевич не будет против присутствия на обеде его прекрасных сотрудниц? А то, как только принял на себя командование охраной, сразу лишил нас их прекрасного общества, загрузив работой, – произнёс великий князь Николай Николаевич.

От такого пассажа старого холостяка я несколько охренел. На «Лене» в этом походе присутствовали все три сотрудницы Аналитического центра, официально проходившие по Дворцовой полиции, а именно Филатьева Мария, Логунова Татьяна и Соболева Наталья. Точнее, фамилии девушки уже носили другие, выйдя замуж, но они оставались первыми и единственными сотрудниками центра женского пола, имевшими чины и награды. Причем Филатьева-Кудашева имеет чин титулярного советника, медаль, два ордена, а ещё она стала княгиней.

Ещё в 1895 году по службе девушка встретилась с князем Кудашевым Николаем Александровичем, который подвизался по дипломатической линии и которому срочно понадобился толковый переводчик с японского. Князь через родного брата Ивана являлся свояком действительного статского советника Александра Петровича Извольского. Его же жена, графиня Толь, являясь фрейлиной двора, рассказала мужу и свояку об удивительной сотруднице Дворцовой полиции, награжденной золотой медалью «За храбрость», к тому же прекрасно знающей японский и корейский языки.

Потомок татарского мурзы Семенея и князя Кудаша с первого взгляда влюбился в дальневосточную красавицу и сделал ей предложение, благо отдельным рескриптом императора той было присвоено личное дворянство за предотвращенное покушение на цесаревича.

Девушка согласилась при условии, что она не оставит службу. Князь согласился и на это, несмотря на возражения родни на этот морганатический брак. А в 1901 году, когда был организован Аналитический центр, я перетащил девушек к себе. В 1902 году князь Кудашев получил назначение на должность первого секретаря российского посольства в Токио. Вместе с ним к новому месту службу уехала и его жена с определёнными задачами по своей службе.

Все задачи, которые касались Японии, Маша выполнила и перевыполнила, за что и получила два ордена и чин титулярного советника, отставая от мужа всего на два класса.

После начала войны семья вернулась в столицу. А теперь они оба присутствовали на борту крейсера «Лены». Князь Кудашев стал первым помощником барона Розена, который после подписания договора возглавит русское посольство в Токио. Княгиня Кудашева будет продолжать решать задачи, поставленные ей Аналитическим центром. Логунова и Соболева после выполнения дипмиссии вернутся в столицу. На них в основном возложена задача аналитиков и переводчиков, с которой они успешно справляются, так как японский знают очень хорошо, на уровне его носителя.

В общем, после слов великого князя Николая Николаевича мне осталось только встать и заверить его высочество, что у меня даже и в мыслях не было лишать его общества прекрасных дам, чем вызвал смех окружающих.

Отсмеявшись, стали готовиться к переезду на катере на крейсер «Лена», а я задумался о Мэй и старике Ли. Интересно, как отнесется император Коджон к вновь обретённой дочери? У него сейчас есть три сына, а дочерей нет. О том, что королева Мин охотилась за Джунг Хи с внучкой, он наверняка знал, но ничего не предпринял, чтобы им помочь. В общем, вопрос интересный.

Тут ещё великий князь Сергей Михайлович нарисовался, который, кажется, втюрился в корейскую принцессу. Вчера за ужином он откровенно ухаживал за Мэй за столом, вгоняя её в смущение. А сегодня, улучив момент, буквально выпытал из меня всё, что я знал о девушке и её деде.

В столице ходили упорные слухи, что Сергей Михайлович встречается с балериной Матильдой Кшесинской, которая одновременно оказывала внимание и великому князю Андрею Владимировичу, ныне покойному. Насколько я помнил, в том моём прошлом-будущем в 1902 году Матильда родила сына Владимира, получившего по Высочайшему указу фамилию Красинский, отчество Сергеевич и потомственное дворянство. Потом в эмиграции балерина вышла замуж за Андрея Владимировича, который этого Вову усыновил. Правда, в своих мемуарах Кшесинская упоминала, что великий князь Андрей Владимирович являлся настоящим отцом ребёнка, а Сергей Михайлович благородно взял его грех на себя.

Так это или не так, Бог его знает. В этой истории Матильда никого не родила, Андрей Владимирович мёртв, а Сергей Михайлович, по моим сведениям, посещает её очень редко и без ночевок. Поэтому интерес князя к Мэй меня несколько напряг. Нет, если Коджон признает свою дочь, то между ними возможен даже не морганатический, а вполне равный брак, только вот как к этому отнесутся русская аристократия и Николай II. Хотя лишь бы Мэй была счастлива, а то ей столько пришлось пережить. А я, если что, помогу этой парочке, так как невольно ощущаю свою вину перед девушкой.

«О-о-о! Вот наш влюбленный рыцарь идёт в мою сторону. Кажется, меня вновь будут пытать про Мэй и старика Ли», – подумал я, глядя на приближающегося ко мне великого князя.

* * *

Бывший солдат Японской империи Ёсида Горо возвращался домой. Попав в плен под Тэгу, он вздохнул с облегчением, так как остался жив в этой мясорубке. Из его отделения он был единственным уцелевшим, а из роты их осталось живыми тридцать два человек, из них двадцать раненых. Атака русских была страшной из-за огневой поддержки артиллерии, которая буквально перемолола его роту, стоявшую в обороне на острие удара русских.

В отличие от многих других солдат, он не хотел воевать. Простой мобилизованный крестьянин, пятый ребенок в семье, он мечтал прожить жизнь, как все его предки, выращивая рис в небольшой горной долине, где располагалась их деревня. Но перед началом войны его мобилизовали, оторвав от жены и двух детей.

Обучение в военном лагере в течение трех месяцев, муштра, и вот в составе 5-й пехотной дивизии 1-й армии под командованием генерала Куроки он оказался в Корее. Тогда ему повезло в первый раз, его подразделение успело выгрузиться на берег до того, как русская эскадра напала на порт Чемульпо, топя японские корабли и транспорты. Потом был бой на реке Ялу, где он вновь остался в живых, в отличие от двух односельчан, служивших в его роте по одному призыву.

Затем отступление к Сеулу, потом – к Тэгу и постоянные бои, в которых его, видимо, хранила Аматэрасу – великая и славная богиня солнца. Он остался жив и даже ни разу не был ранен.

Ёсида улыбнулся свои мыслям, поправив лямки русского вещевого мешка. Нахождение в плену Горо считал самой большой своей удачей. Ему посчастливилось попасть в команду, которую русские задействовали на разборе завалов и восстановлении дорог. Русские огнем артиллерии хорошо разрушили пригород и окраину города Тэгу, где держали оборону японские войска.

В эту команду военнопленные шли только добровольно, так как работа была тяжелой, но когда Горо боялся работы? Сколько себя помнил, он постоянно с самого детства работал с рассвета и до заката. А в этой команде кормили русские, как они говорят, от пуза. Так много и вкусно Ёсида не ел никогда в своей жизни.

Сначала были некоторые проблемы с пищей. Русские начали их кормить кашами и хлебом, от которых пучило живот и было сложно сходить в туалет по большому. Но потом кто-то из их командования приказал перевести пленных на рис, а комендант их лагеря для военнопленных пошёл ещё дальше, назначив в повара самих пленных японцев.

Кроме хорошего питания русские выдавали новые комплекты формы, которая быстро изнашивалась при разборе завалов жилых домов в Тэгу. А эти работы считались в их команде самой большой удачей, так как можно было поживиться найденными во время этих разборов мелкими вещами, а иногда и деньгами. Русские стрелки, которые осуществляли охрану пленных, на это мародерство закрывали глаза, особенно если с ними поделиться. Нет, большинство вещей надо было сдавать, тем более часто в этих работах участвовали и хозяева разрушенных домов. Но чаще всего их привлекали к разбору тех пострадавших зданий, у которых не осталось владельцев.

Горо вновь улыбнулся. Он возвращался домой настоящим богачом по меркам не только их деревни. В его нательном поясе, который он сшил сам, хранилось настоящее богатство: четыре десятка серебряных корейских ян, с десяток серебряных же хванов достоинством в пять ян, несколько женских украшений из золота и серебра в виде шпилек, заколок, подвесок, колец и золотой русский червонец.

Он был наградой от русского коменданта лагеря за то, что Ёсида вовремя сумел подпереть опору моста, и тот не рухнул, когда по нему проезжал в коляске какой-то русский генерал с охраной, которая чуть не пристрелила Горо, когда он с бревном бросился под мост, увидев, как тот начал дрожать и покачиваться.

В вещмешке лежала небольшая деревянная шкатулка с тремя десятками швейных иголок – настоящее богатство для деревни, – и разная мелочь в виде нескольких расчесок, зеркальца, пары фигурок дракона из нефрита и одной, кажется, из серебра. Там же лежала пара китайских серебряных ямб весом в пять лянов. Только на них можно было безбедно прожить несколько лет, ничего не делая.

Очень удачно Горо нашел спрятанные сокровища в одном из разрушенных домов. А главное, никто этого не видел. Старший их команды по разбору этого дома отправил Ёсида в полуразрушенный чжандоктэ – пристрой к кухне, где хранятся продукты, в надежде, что там найдутся пряности, пасты, соусы, перец кочучжан и кимчи. В лагере хоть и кормили очень сытно, но японцам недоставало остроты в пище.

В чжандоктэ солдат и увидел скрытую в стене нишу, часть которой, видимо, открылась после попадания в дом снаряда. А в той нише был небольшой горшок с серебряными ямбами-лодками, с хванами и женскими украшениями. Повезло, одним словом, в который раз.

Горо, возвращаясь домой, был одет в новое, почти не ношенное обмундирование и крепкие русские сапоги. Это тоже был подарок от коменданта, как и котелок с ложкой и кружкой, а также несколько банок русских рыбных и мясных консервов, которые гайдзины называют «тушенка».

Ёсида закончил подъём на перевал, и перед ним открылась его родная долина. До деревни осталось пройти пару ри, и он сможет обнять жену, детей и родителей. Горо ускорил шаг, направляясь по грунтовой дороге к террасным полям, где наверняка сейчас находились и работали практически все жители его деревни.

Землями этой долины всегда управлял род Мотояма, который стремился увеличить производство продуктов питания для её жителей, расширял возделываемые земли, в результате чего и появились эти террасные поля.

Считается, что высокогорные земли не подходят для заливных полей, поскольку трудно обеспечить достаточное количество воды, но в этой долине было много горных источников, и этой проблемы не было. Наоборот, благодаря высоте и перепадам температур рис получался с хорошим наливом и ценился во всей префектуре.

Большинство урожая уходило роду Мотояма, но и простым жителям деревни жилось не плохо, особенно если год был хорошим и удавалось снять два урожая риса.

Вскоре Ёсида дошел до террасы, его увидели и узнали. На шее, плюнув на приличия, повисла жена, как заведённая повторяющая: «Живой, живой, живой…»

Как выяснилось из слов других жителей, в деревню сообщили, что Горо погиб вместе с другими односельчанами, поэтому его появление живым и здоровым вызвал шок.

– Почему так плохо выглядишь и где дети? – спросил Горо жену, когда они пришли в их дом.

– Дети у твоего отца. Когда пришло сообщение, что ты погиб, он отказал мне в помощи, но забрал детей. А мне сказал, чтобы выживала, как смогу. Он не намерен кормить лишний рот, – тихо произнесла Азуми, и из её глаз потекли слёзы.

Ёсида прижал голову жены к своей груди и, сглатывая возникший ком в горле, тихо произнёс:

– Не плачь, теперь всё будет хорошо. Я вернулся живым и здоровым. Так что всё будет хорошо. Организуй мне помыться, и будем готовить праздничный ужин.

Женщина дёрнулась и лишь разревелась сильнее, сквозь её всхлипывания можно было разобрать, что в доме практически нет еды, а риса осталось на месяц для одного человека, если сильно экономить.

Горо снял китель, затем пояс и высыпал на стол свои богатства, увидев которые, Азуми широко раскрыла глаза, зажав ладонями рот.

– Откуда это? – удивленно спросила она через несколько секунд.

– Твой муж вернулся с войны, где ему повезло и живым остаться, и богатым стать, – после этого Горо достал из вещмешка шкатулку, поставил её на стол и раскрыл.

Жена ахнула, замерла, а потом несмело коснулась одним пальцем ямбы-лодки.

– Это всё наше?! – неверяще спросила она и посмотрела на мужа.

– Да, – гордо ответил Ёсида.

Азуми опустилась на колени и, согнувшись, коснулась лбом циновки.

– Благодарю тебя, Аматэрасу, что вернула мне мужа, а с ним и жизнь, – произнесла она, разогнувшись, а потом вновь ткнулась лбом в пол и зарыдала.

Вечером в доме собрались родственники. До этого Горо сходил к отцу и матери, передав им десяток корейских ян, забрал детей и принёс домой немного продуктов и пару кувшинов с саке, которые сунула ему счастливая мать.

И теперь на столе перед гостями предстали шарики из пресного риса – онигири, рисовые лепешки – моти, суши с рыбными консервами, соусы и, конечно, саке.

После того как был утолён первый голод, от Горо потребовали рассказа о том, как он воевал и как остался живым. Ёсида начал своё повествование, которое прерывалось только для того, чтобы сделать ещё один глоток саке.

Когда Горо дошел до своей жизни в плену и поведал, как там кормили, то никто не поверил ему. Тогда солдат принес котелок, ложку, кружку и всё это выставил на стол.

Ложка, после того как Ёсида показал, как ей пользоваться, тут же пошла по рукам. Никто в деревне раньше не видел такого. Наконец ею завладел старший брат, который произнёс:

– Но ведь ею в рот сразу столько риса возьмешь, сколько палочками и за десять раз не сможешь. Ты всё съешь, и никому больше не достанется. Тебя за стол никто не пустит с этой штукой.

Все дружно рассмеялись.

– Русские каждому выдавали большую миску, куда повар и накладывал рис. А давали его вот столько, – Горо показал на котелке уровень порции.

– А ты не врешь?! – неверяще спросил отец, а остальные закивали головой.

Такой порцией можно было накормить пять человек.

– Я же говорю, в этом лагере кормили так, как я никогда еще не ел. Правда, зелени, специй русские почти не давали, зато нам полагались овощные, рыбные и мясные консервы. Суши, кстати, сделаны с консервами из анчоусов, а вот этот соус из банки, где они хранились, – Ёсида кивнул головой жене.

Та быстро поднялась на ноги сбегала на кухню и принесла пустую вымытую банку, которая тут же пошла по рукам, с предложениями, как её использовать дальше.

Потом выпили ещё саке. И сестра задала вопрос:

– Горо, а как тебя отпустили из армии? Война что, закончилась?

– А вы что, ничего не знаете? – удивился Ёсида. – Две недели назад был подписан мирный договор с русскими. Нашу армию распустили, оставив какие-то части, но немного. Пленных русские на своих кораблях начали вывозить в Японию и отпускать по домам. Я попал за хорошую работу в число первых. Так я и вернулся.

– Значит, мы проиграли? – вновь задала вопрос сестра.

– Да, проиграли. Флота у нас нет. Остров Хоккайдо русские заняли, но говорят, уже начали выводить оттуда свои войска.

Вопросы посыпались один за другим, и Горо обстоятельно отвечал на них. Все-таки он повидал за последний год немало, куда больше своих родственников, большинство из которых даже ни разу не покидали долины.

Уже при свете луны, отдав дань богине любви Бензайтен, Азуми, лежа головой на груди мужа, слушала стук его сердца и думала о том, что как же хорошо, что наступил мир и её муж вернулся живым домой.

Глава 15. Домой

Я наслаждался семейной жизнью, пускай и в поезде. Десять дней назад железнодорожный состав его императорского высочества Михаила Александровича отправился по маршруту Владивосток – Москва. До Екатеринбурга его будут сопровождать спереди бронепоезд «Заамурец», сзади – «Забайкалец». Дальше бронепоезда по Уральской горнозаводской дороге уйдут на Челябинск, потом до Оренбурга и дальше на Ташкент.

Было принято решение направить эти два «корабля на колёсах» в Русский Туркестан для охраны железных дорог и так, на всякий случай. Кроме того, туда же перебрасывали из Кореи и Маньчжурии унтер-офицерский состав и обер-офицеров с опытом боевых действий.

Все дела дипломатической миссии в Японской империи были сделаны. Капитуляция принята, мирный договор заключен. За нами оставались Сахалин и Курильские острова, на которые вывезли из Японии всех айнов. С Хоккайдо начали отвод наших войск. Потихоньку вывозили пленных японцев из Кореи. В договоре также отразили, что Японская империя не возражает о передаче императором Коджоном в аренду на сто лет острова Каргодо[42] для строительства на нём русской военно-морской базы.

Этот пункт договора для японцев был как нож острый в спину. Как они говорили: «Кто владеет Корейским проливом, тот владеет тремя морями», подразумевая под этим Жёлтое, Японское и Восточно-Китайское моря. И это было действительно так. Военно-морская база на Каргодо с Тихоокеанским флотом надежно перекрывала Корейский пролив, позволяя оперировать морскими силами в любом направлении, прикрывая и Порт-Артур, и Владивосток. Именно поэтому четыре английских броненосца типа «Маджестик» и три броненосных крейсера типа «Кресси» продолжали стоять в Сингапуре, видимо, надеясь, что туда придут американские броненосцы.

Только американцам, а точнее правительству САСШ, особенно президенту Рузвельту, было не до этого. Таинственная смерть Рокфеллера, Моргана, Шифа, Варбурга, двух Ротшильдов, старшего Астора и ещё нескольких американских бизнесменов-миллионеров, входящих в ТОП-10 американского общества по своему богатству, вызвали в экономической и политической жизни Штатов настоящую бурю, особенно на Уолл-стрит.

Так что Рузвельту и американцам было не до посылки на помощь Японии своих броненосцев, тем более та уже капитулировала. А те, кто вложил в неё большие деньги, были мертвы. А тут ещё и президентские выборы на носу, а обстановка на экономическом Олимпе резко изменилась. Как поведут себя наследники многомиллионных богатств – не известно, так им ещё и в наследство надо вступить, а это время, которого у Рузвельта и его команды просто уже не оставалось.

Возвращаясь к военно-морской базе на Каргодо, необходимо отметить, что, в отличие от Порт-Артура, воды в Каргодо глубоки и обширны. Порт-Артур имел единственный тесный выход, который было легко запереть брандерами и который броненосцы могли преодолеть только во время прилива, в чём мы и убедились во время этой войны. Залив же Каргодо имел два выхода, главный из которых невозможно заблокировать брандерами вследствие ширины в пять километров и глубины более двадцати метров.

Снабжение базы будет легко осуществлять через Мозампо по суше, тем более генеральный консул статский советник Павлов уже заключил с императором Коджоном договоры-концессии на строительство железной дороги от Мукдена до Мозампо, через Ы Чжоу и Сеул, а от Сеула дополнительно ещё и на Пусан.

Также на словах с императором Муцухито было достигнуто согласие на возможное создание Маньчжурского государства во главе с императором Цзайтянь под протекторатом Российской империи в будущем. Я, кстати, поделился с великим князем Михаилом Александровичем своими мыслями по поводу болезни китайского императора и возможного претендента на престол в виде моего деверя – дзянь-дзюня провинции Цзилинь Чан Шуня, который ведёт свой род из клана Ваньянь, глава которого Агуда в начале XII века стал основателем чжурчжэньского государства Цзинь. А наследники у Чан Шуня мои племянники – дети сестры.

От такого варианта развития событий брат императора несколько завис. И после продолжительной паузы нашего разговора один на один выдал, что это должен решать Николай. С этим я был полностью согласен.

В мирном договоре также определили и размер контрибуции. Весьма небольшой. В пятьсот миллионов иен. По словам императора Муцухито, война Японии обошлась в два с половиной миллиарда иен, причем половину этих денег – миллиард с четвертью – империя получила в виде внешних и внутренних займов, которые надо будет ещё возвращать с процентами. За десять месяцев войны госдолг Японской империи вырос в два раза, поэтому бо́льшую контрибуцию страна просто не потянет.

С учетом того, что Николай II планировал получить в дальнейшем из Японии если не союзника, то хотя бы лояльного соседа, то остановились на этой сумме. Сразу после подписания договора русский флот прекратил морскую блокаду Японии и даже стал осуществлять своими силами перевозку японских солдат из Кореи, а также поставки из Кореи и Китая продуктов питания. Страна восходящего солнца остро нуждалась в рабочих руках и рисе, чтобы не начался голод этой зимой.

По докладам барона Розена, которые пришли во Владивосток, когда туда вернулась дипломатическая миссия, большинство японцев высоко оценили щадящие условия мирного договора. «Ястребы» не успокоились, но они уже не имели той силы, как раньше. Но проблемы с ними Муцухито ещё получит. И мы, вернее всего, тоже. Не ценится в политике мягкость, её за слабость принимают. Надо было бы оккупировать Японию лет на десять да хорошенько ограбить, то есть попользоваться ресурсами. Только не хватит на это сил, либо надо устраивать геноцид – а где столько патронов взять?

На пути во Владивосток зашли в Мозампо и посетили остров Каргодо, где великий князь Михаил Александрович заложил камень основания новой военно-морской базы Российской империи. К императору Коджону с визитом от дома Романовых отправился великий князь Сергей Михайлович, а с ним уехали Мэй и старик Ли.

Я глубоко вздохнул, вспомнив глаза Мэй, когда мы прощались. Как я понял, у неё юношеская влюблённость не прошла, но жизнь расставила всё на свои места. Потревоженная моим вздохом, Маша оторвала голову от моего плеча и посмотрела на меня.

Мы с женой, обнявшись, сидели на диване и любовались Васильком, который спал напротив. Дети во сне так прекрасны. В великокняжеском поезде моей семье было выделено отдельное купе, если говорить языком моего прошлого-будущего. В соседнем купе разместилась сестра с детьми. Алёна получила разрешение от Чан Шуня посетить Санкт-Петербург.

Дзянь-дзюнь Чан вёл свою линию в непростой политической ситуации, сложившейся в Китае. Но в этом вопросе мои интересы с его совпадали, и я просто был рад, что сестра увидит столицу. Тем более что я просто обязан познакомить её с императором Николаем II, а заодно и озвучить ему интересный расклад по наследникам Маньчжурского государства. Может быть, я его знакомлю с матерью будущего императора Маньчжурского государства, а Николай об этом и не знает. Три раза ха-ха-ха и два раза хи-хи.

Погладив жену по волосам, я успокаивающе ей улыбнулся, и она вновь примостилась у меня на плече. А я, ласково гладя жену по голове и плечу, вновь окунулся в воспоминания событий ближайших дней.

С учетом начавшихся боевых действий в Русском Туркестане всё наше внимание было приковано к тем событиям. Георг V и его правительство так официально и не объявили войну Российской империи. Хотя это было и затруднительно, так как британского посольства в Российской империи не было.

После покушения на императрицу Елену Филипповну и её детей, переворота великого князя Владимира Александровича, где ярко отметились англичане, включая сотрудников британского посольства, всякое сотрудничество с Великобританией было прекращено. Была осуществлена высылка британских дипломатов, арест собственности, принадлежащей как самому Соединенному королевству, так и ее подданным, которые были интернированы с территории Российской империи – все до единого человека. Николай также решился полностью прервать с Британией все торговые отношения.

В общем, можно сказать, что с середины октября одна тысяча девятьсот первого года Россия и Британия были в состоянии «холодной войны», находясь на грани открытой войны, которая теперь и началась наступлением английских войск в Русский Туркестан, если не считать «английских добровольцев» на англо-японских кораблях во время русско-японской войны.

И при этом вторжении британцы столкнулись с ожесточенным сопротивлением русских войск. Особенно прославился отряд штабс-капитана Баштырева, который в горах Памира на перевале Шит-Рака остановил продвижение двух британских полков при двух полных батареях горных орудий. Сто казаков, усиленные стрелковыми командами с четырьмя станковыми и таким же количеством ручных пулемётов, почти полный день удерживали перевал, отразив несколько атак англичан. Потери британцев убитыми и ранеными составили больше семисот солдат и офицеров. Наши потеряли тридцать два человека убитыми и шестнадцать ранеными. А девиз Памирского отряда «С нами Бог! За нами Россия!» стал очень популярным в имперской армии.

Штабс-капитана Баштырева, который уже имел орден Святого Георгия IV степени и золотое оружие, наградили Святым Георгием III степени в нарушение статута ордена. Николай II и Георгиевская Дума очень хорошо поняли необходимость награждения личного состава за подвиги сверх того, что определялось статутами наград, так как дальнейшее отражение в средствах массовой информации подвигов русских воинов очень сильно поднимало чувство патриотизма в стране.

Был и меркантильный интерес. Ближайшим родственникам награжденных Георгиевскими орденами и крестами посмертно платили пенсию. Как правило, женам до достижения детьми совершеннолетия. И это тоже нашло отклик в народе. Раньше награждали только живых и пенсий не платили.

Так что патриотизм и поддержка армии и флота в Российской империи во время русско-японской войны в этой сборке истории поднялся на небывалую высоту. Создавались общественные фонды для материальной поддержки раненых и семей погибших.

При активном участии императрицы Елены Филипповны в Российское общество Красного Креста по всей России добровольно вступило несколько тысяч девушек и женщин. На хрупкие плечи сестёр милосердия легла тяжелая работа: дежурства у кроватей раненых, кормление, уход, перевязки, помощь врачам во время операций, а также ведение хозяйства при госпиталях.

Жалованье сёстрам милосердия платили, но, как правило, вовсе не оно было главным мотивом вступления в общество. Многие сестры милосердия были весьма знатного происхождения и о деньгах не беспокоились. Некоторые из них искренне мечтали посвятить жизнь медицине или отправлялись на фронт вслед за своими близкими – отцами, сыновьями и братьями.

По всей стране зачитывали до дыр газеты и журналы, где рассказывалось о бое георгиевских экипажей крейсера «Варяг» и малого миноносца «Барракуда», подвиге кондуктора Васильева, лейб-гвардии старшего урядника Савина и многих других, отличившихся во время русско-японской войны.

Теперь настала очередь сводного Памирского отряда, который устроил бойню британцам. На этот отряд, как и на личный состав Амударьинской пограничной бригады, пролился заслуженный дождь наград.

В этот момент в купе постучались, я высвободился из объятий задремавшей супруги и открыл дверь.

– Ваше превосходительство, вы просили предупредить за час до прибытия в Иркутск, – тихо произнёс вагоновожатый, скосившись на спящего Василька.

– Спасибо, – ответил я и закрыл дверь.

– Машенька, давай собираться потихоньку. Через час прибудем в Иркутск. Там будет, как и всегда, встреча на вокзале, потом обед у генерал-губернатора графа Кутайсова. Я ещё планировал в училище заскочить. Так что начинай будить Василька, надо его будет под присмотр Юби оставить, а ты иди, Алёну предупреди, пускай тоже к приёму готовится.

Юби с очень редкой китайской фамилией Ли – шутка! – была одной из двух служанок Алёны, точнее Ли Чан Куифен, которые сопровождали её в этом путешествии. Вся остальная свита Алёны вернулась в Китай.

Служанки следили за детьми, когда у нас была необходимость их покинуть. Правда, это случалось пока только дважды – в Хабаровске и в Чите, где останавливались на сутки. Великий князь Михаил Александрович принимал доклады от должностных лиц, посещал приём в его честь и отправлялся дальше.

Ну а мы вместе с ним. Я как отвечающий за его охрану, плюс я всё-таки Свиты Его Императорского Величества генерал-майор, а Маша и Алёна – как две прекрасные женщины, одна – моя жена, вторая – сноха генерал-губернатора провинции Цзилинь, жена его погибшего брата. Это всегда вызывало удивление при знакомстве, тем более что Алёна одевалась на приёмы по последней петербургской моде и на китаянку была не похожа от слова совсем.

Пока мы «водку пьянствовали и беспорядок нарушали», великокняжеский поезд и два бронепоезда проходили подготовку к следующему перегону. Непросто было для железнодорожников организовать одновременное передвижение трех составов, но они как-то справлялись. Остановки если и были на переездах больше часа-двух, то, как правило, в ночное время, и мы их просто не замечали.

Обед прошёл просто великолепно. Граф Кутайсов организовал шикарный приём в своём доме, где собрался высший аристократический свет Иркутска. Столы ломились, тосты звучали, чаще всего за победу русского оружия, но и за прекрасных дам, присутствующих за столом, также было выпито немало.

Потом я отпросился у Михаила Александровича и вместе с начальником Иркутского юнкерского училища полковником Хлыновским, с которым познакомился в прошлое посещение альма-матер, поехал осуществить небольшое дело, воспользовавшись своим служебным положением.

Старший урядник Филинов Игнат Петрович в этом году должен был отметить тридцатилетний срок службы. Вот я и выпросил у Михаила большую золотую шейную медаль «За усердие», которая обходилась казначейству в девяносто рублей. Этих медалей великий князь прихватил в поездку несколько десятков для награждения гражданских лиц, оказавших разнообразные услуги правительству во время Русско-японской войны, но по статуту ею награждались и нижние воинские чины за сверхсрочную службу.

Михаил Александрович также порывался поехать со мной, но граф Кутайсов уговорил не покидать такое высокое собрание. Так что я прихватил с собой жену и сестру и покатил вместе с Аркадием Григорьевичем в родное училище в сопровождения пяти казаков из кубанской полусотни Собственного Его Императорского Величества Конвоя, которые сопровождали Михаила в этой поездке. Безопасность – наше всё.

Там в присутствии преподавательского состава и юнкеров с унтер-офицерами я вручил дядьке Игнату медаль и по казачьему обычаю троекратно поцеловал, или, как говорили на Дону, «поликовал» его, чем ввел старого казака в ступор и удивил присутствующих при этом. Как же, генерал Свиты Его Императорского Величества целует какого-то урядника, да ещё троекратно, как близкого человека. Жалко, Леонид Ильич не видел этой сцены. Брежнев бы точно оценил положительно.

Ещё больше всех удивила сестрёнка, заявив, что она по крови тоже Аленина, а её брат считает Игната Петровича дядькой, и также троекратно расцеловала Филинова. Это вогнало всех вообще в полный шок, от которого отошли только за столом, точнее за столами.

По традиции Иркутского юнкерского училища высоких гостей приветствовали за общим застольем, на котором собирались юнкера, унтер-офицеры и преподавательский состав с женами. Так как я заранее предупредил по телеграфу полковника Хлыновского, что обязательно прибуду в училище, и возможно с великим князем Михаилом Александровичем, то командование училища расстаралось на славу.

Второй обед, или, скорее, уже ужин, прошёл ещё лучше, чем у Кутайсова, теплее, как-то по-домашнему, мне много пришлось рассказывать. В красках описал бой «Варяга», истребителя «Лейтенант Бураков» с тремя японскими эскадренными миноносцами и о подвиге кондуктора Васильева, про Женьку Савинова и о многом другом: рейде русского флота в Чемульпо, бое в Жёлтом море и в Цусимском проливе. Про переговоры с императором Муцухито, о подводном взрыве рядом с броненосцем «Император Александр III». Про подводный бой боевых пловцов, конечно, умолчал.

Время летело незаметно, все слушали, раскрыв рты, особенно Машенька и сестрёнка. Им-то я мало чего рассказывал об этой войне, чтобы не тревожить в очередной раз. Пришлось поведать и о своём последнем ранении, о том, как синоби, или ниндзя, тихо вырезав наших артиллеристов, захватили высоту 200, или гору Попова, на которой стояла батарея трёхдюймовок, из которых потом попытались сбить дирижабль с великим князем Александром Михайловичем на борту. Как диверсанты синоби оказались хороши, а вот артиллеристы из них были аховые.

Во время организованного перекура среди офицеров пришлось рассказать историю своей сестры, благо о ней какие только слухи не ходили, пока молва из Приамурья докатилась до Иркутска. И здесь она всех шокировала, когда расцеловала дядьку Игната.

Не знаю, что там на меня нашло. Видимо, расслабился в стенах альма-матер, вспомнив себя юнкером, а может, и выпитое, пусть и не очень много, сыграло, но в очередной раз потянуло на плагиат. А тут и инструмент нашёлся. В общем, выдал я собравшимся в столовой:

Черноглазая казачка

Подковала мне коня.

Серебро с меня спросила,

Труд недорого ценя.

– Как зовут тебя, молодка?

А молодка говорит:

– Имя ты моё услышишь

Из-под топота копыт.

Э-э-эй!

Э-э-э-э-э-э-эй!

Казаки были и среди офицеров, и унтеров, точнее урядников, да и среди юнкеров их хватало, поэтому песня сразу взяла их за душу.

Маша, Зина, Даша, Нина,

Всё, как будто, не она.

«Катя, Катя», –

Высекают

Мне подковы скакуна.

Э-э-эй!

Э-э-э-э-э-э-эй!

«Катя, Катя», – высекают

Мне подковы скакуна.

Смотрю, у сестрёнки глаза на мокром месте. Песня вроде бы и шуточно-задорная, только маму Тимохи и Алёны Алениных звали Катерина. Видимо, её и вспомнила теперь Ли Чан Куифен.

Повеселил, одним словом, генерал-майор СЕИВ личный состав Иркутского юнкерского училища, вслед за «Чернобровой казачкой» выдал «Журавли», «Прощайте Артурские горы». Отдавая должное прекрасному полу, присутствующему за столами, исполнил «Очарована, околдована» и «Снежный вальс». Всё-таки Давыдов молодец, за несколько уроков сильно продвинул мои вокальные данные.

Покинули училище довольно поздно. Напоследок обнял дядьку Игната. Не знаю, встретимся ли мы ещё когда-нибудь с ним, но пускай начальство знает, что он на короткой ноге с самим Ермаком. Да-а-а… Алкоголь мне противопоказан.

Следующую пару дней наслаждался отдыхом и семьей. Подполковник Герарди, который был заместителем начальника Дворцовой полиции генерал-майора Гессе и отвечавший в этой поездке за безопасность Михаила, исправно тащил службу, получая от меня ЦУ и ЕБЦУ[43].

Я же просто набирался сил, купаясь в любви жены, сына, сестры и племянников. Предчувствия говорили, что отдых скоро закончится. События в Русском Туркестане обязательно получат продолжение в ближайшее время.

В Красноярске по телеграфу получили информацию, что Лойя-джирга в Афганистане объявил джихад английским войскам на территории Афганистана.

Китченер не нашел ничего лучшего, как отдать распоряжение захватить афганских старейшин, князей северных и северо-восточных племён, а также Хабибуллу-хана, который также прибыл в город Дрош на совет.

Бои в городе шли несколько дней. Лучшие бойцы племен, входившие в охрану старейшин, князей и афганского эмира, отбивались от атак превосходящих сил британцев. Ночью по реке Ландай Син остатки афганцев вырвались из города и ушли в горы. Хабибулла-хан сдался британцам, а Лойя-джирга объявил джихад.

Эти новости принёс подполковник Корнилов, который присутствовал на Лойя-джирга в качестве представителя Белого царя и немало сделал, чтобы англичанам была объявлена священная война. Думаю, о том, как Лавр уцелел в мясорубке Дроша, а потом смог добраться до Ташкента, где находилась резиденция генерал-губернатора Туркестанского военного округа, можно написать не один приключенческий роман.

А через сутки в Омск от Николая II пришел приказ для меня о следовании в Ташкент для проведения операции «Карусель».

– Что это за операция, Тимофей Васильевич? Или опять секрет? – пытаясь скрыть заинтересованность, спросил меня великий князь Михаил Александрович, когда я ознакомился с телеграммой.

– Для вас нет, ваше императорское высочество. Но остальным лучше не знать… – ответил я, кладя телеграмму на стол. – Операция «Карусель» подразумевает смену правительства в Афганистане, Иране и, возможно, Турции. Раз поступил приказ на её проведение, значит, англы зашевелились в Средиземноморье и в Персидском заливе.

– Что значит смена правительства, Тимофей Васильевич? И как это сделать?! – сказать, что Михаил был удивлён, значит, ничего не сказать.

– В Афганистане власть передать Мухаммед-Исхак-хану, точнее, его сыну Исмаил-хану, который является правнуком Дост-Мухаммед-хана – первого эмира Кабульского эмирата и, соответственно, имеет полное право на афганский престол. Мухаммед-Исхак-хан при предварительном собеседовании сказал, что он стар для таких действий, а вот Исмаил-хан просто горит желанием занять место своего дяди Хабибуллы-хана. И с нашей помощью он сможет это сделать. Тем более что работа в этом направления велась более полугода. На складах Туркестанского военного округа подготовлено большое количество стрелкового оружия, включая пулемёты, для афганцев, проживающих как на нашей территории, так и на территории Афганистана и Британской Индии, – произнёс я и замолчал, собираясь с мыслями.

Михаил Александрович также молчал, глядя на меня, ожидая продолжения.

– А вот в Иране, да и в Турции придется организовывать революцию, – произнёс я и увидел, как глаза великого князя стали размером с чайное блюдце.

Глава 16. «Карусель»

– Разрешите войти, ваше превосходительство, – на пороге в кабинет, который мне выделили для работы в штабе Туркестанского военного округа, застыл по стойке смирно подполковник Корнилов.

– Заходите, Лавр Георгиевич. Заходи, казак, как я рад тебя видеть, – я вышел из-за стола, за которым просматривал бумаги, и обнял старого друга.

Мы с Корниловым не виделись с 1898 года, когда он, закончив Николаевскую академию, отбыл для дальнейшей службы в Туркестан. Перед началом русско-японской войны Лавр был назначен столоначальником Главного штаба. В том моём прошлом-будущем, насколько помню, так как специально изучал в инете материалы по несостоявшемуся диктатору России, он добился перевода в действующую армию на Квантун. Во время боев под Мукденом, организовав штыковую атаку, прорвал окружение и вывел свою уже считавшуюся уничтоженной стрелковую бригаду с приданными ей частями, с ранеными и знамёнами, сохраняя полный боевой порядок, на соединение с армией.

Был за это произведен в чин полковника «за боевые отличия», а «за личную храбрость и правильные действия» награжден орденом Святого Георгия IV степени и Георгиевским оружием.

Здесь же его судьба сложилась по-другому. Предполагая возможную активизацию британцев в Афганистане и Персии, Корнилова, как лучшего специалиста по этим регионам, вернули в Туркестан и поставили задачу наладить связи с недовольными английской политикой афганскими племенами и персами.

Поэтому, чувствуя некоторую вину перед Лавром за неполученные им в этой исторической сборке звание и награды, я искренне обнял старого друга и произнёс:

– Здравствуй ещё раз, Лавр, как же я рад тебя видеть. Давай-ка, как в старые времена, на «ты» и по имени, когда один на один.

Корнилов в ответ так же крепко обнял меня, а потом, разрывая объятия, сделал шаг назад и ответил:

– Нет уж, Тимофей Васильевич, на «ты» и по имени – если только у тебя дома за накрытым дастарханом, а в служебном кабинете, да у своего начальства только на «вы» и по имени с отчеством, если без чинов.

При этом глаза офицера смеялись, несмотря на серьезное выражение лица.

– Эх, чёрт ты азиатский. Будет тебе на «вы» и по имени с отчеством, – произнёс я, вновь заключая друга в объятия.

Наконец, уселись за стол.

– Ну, рассказывай, Лавр Георгиевич, как дела по «Карусели», и зачем я тут понадобился лично?

– Генерал-лейтенанта Субботича только десять дней назад утвердили генерал-губернатором Туркестана. Он до этого командовал вторым Туркестанским армейским корпусом и был начальником Закаспийской области.

– Я знаком с Деаном Ивановичем. Встречались во время Китайского похода в Благовещенске. Его тогда назначили начальником временного формирования из частей полевых войск Южно-Маньчжурского отряда, и в качестве последнего он командовал Мукденской операцией, взяв под контроль Южную Маньчжурию, до этого захваченную ихэтуанями, – я улыбнулся. – Мы тут вчера уже за чашкой чая повспоминали с ним о тех событиях по-генеральски.

Корнилов не выдержал и улыбнулся в ответ.

– И много бутылок чая было потрачено? – поинтересовался он с бесенятами в глазах.

– Никогда не думал, Лавр Георгиевич, что сливовица такой гадкий напиток. Но пришлось уважить генерал-губернатора. И где только он её нашёл?! – я невольно передёрнул плечами, вспоминая вчерашнюю сивуху.

– У генералов, да ещё и губернаторов, больше возможностей, чем у просто генералов, – усмехнулся Лавр. – А если серьезно, тут такой бардак после смерти генерала Иванова был, что ни о какой операции речи не шло. По слухам, вместо Иванова планировали назначить начальника Главного интендантского управления генерала от кавалерии Тевяшева. Интриги начались, а дела стояли на мертвом месте. Никто не хотел проявлять инициативу до прибытия нового генерал-губернатора. Меня даже в Афганистан не хотели отпускать. Вот я в обход начальства местного и передал информацию наверх в Аналитический центр, благо такое разрешение у меня было. А потом был разведвыход в Афганистан и весёлая Лойя-джирга в городе Дрош.

– Тяжело было? – искренне поинтересовался я.

– Уйти из города было тяжело, когда его войска англичан окружили. Китченер на Дрош два полка бросил. А ещё тяжелее было потом обратно вернуться. Этот «мясник», когда афганцы начали партизанские действия, решил повторить опыт бурской войны, применив тактику «выжженной земли» и концлагеря, в которые начали сгонять всех подряд. Я сам дважды попадал на фильтрацию и в лагерь. Оба раза пришлось ночью уходить по-джентльменски. В общем, Неистовый Горацио настроил против себя весь Афганистан. А попытка захватить старейшин и князей – это самая большая его ошибка, – Корнилов замолчал, а я воспользовался паузой, задав вопрос:

– Сколько сил сейчас у Исмаил-хана?

– Порядка пяти с половиной тысяч человек. Практически сформирована полнокровная кавалерийская дивизия из шести полков по четыре эскадрона. Плюс к этому конноартиллерийский дивизион с двенадцатью горными трехдюймовками в трех батареях, конная пулеметная рота с двенадцатью пулеметами Максима; на каждый эскадрон дополнительно восемь пулеметов Мадсена по два на взвод. Кроме того, при дивизии создан и обучается конный саперный дивизион, а также легкая колонна снабжения. Крепкая такая дивизия получилась с учетом опыта боев в Китае и в Корее, – Лавр посмотрел на стол, заваленный бумагами, под которыми лежала карта. – Их перебросили под Карши, где они проходят обучение. В этом направлении англичане продвинулись до Ширабада. А так линия соприкосновения, если смотреть с востока на запад, проходит рядом с населенными пунктами Ош – Курган-Тюбе – Кумкурган – Ширабад – Мерв. Здесь идут позиционные бои. Наши войска оседлали высоты, зарылись по самые уши и отбивают атаки британцев. У тех из-за диверсий афганцев и наших летучих отрядов начались уже перебои с боеприпасами и продуктами питания. Из всех населенных пунктов, которые могли занять британцы, жители уходили на север, забирая с собой всё что можно, остальное уничтожалось нашими отступающими войсками. Тактика «выжженной земли» – она обоюдная.

Я сдвинул с карты в сторону листы с донесениями, и Корнилов карандашом указал основные узлы сопротивления русских войск, кратко комментируя и рассказывая о сложившейся там обстановке.

– И где планируется переход Исмаил-хана в Афганистан? – спросил я, рассматривая карту, когда Лавр закончил доклад об общей ситуации в Туркестане.

– В районе Керки, – Лавр ткнул карандашом в точку на карте. – Сюда идет удобная дорога от Карши. Керкинская крепость до сих пор держится. В её районе Амударья с сильным течением и водоворотами. Переправу наладить непросто, вот англичане и топчутся там на месте. Плюс туда перебросили артиллерийскую бригаду новых трехдюймовок, вот она с закрытых позиций и не даёт британцам наладить переправу.

Лавр Георгиевич усмехнулся и показал на карте две точки, обозначив их наброском топографического знака – переправа.

– В этих местах недалеко от крепости можно вплавь на лошадях перебраться через реку, а каюками[44] переправить пушки. Орудия бригады, если что, поддержат переправу. Отсюда Исмаил-хан пойдет на Мазари-Шариф, где англичане разоружили афганский гарнизон крепости, а туркменские всадники ушли в горы сами. От них уже приходил представитель в Керкинскую крепость с предложением присоединиться к войскам Исмаил-хана. Насрулла-хана, командующего войсками Афганистана, они не поддерживают, так как тот отдал приказ не сопротивляться английским войскам. А туркмен служило у Хабибуллы-хана порядка десяти тысяч. И воины они хорошие. А если им подкинуть оружия, то, я думаю, Мазари-Шариф, Сарыкуль, Шабирган и Андхой скоро будут под рукой Исмаил-хана. Именно эти четыре округа в своё время поддержали Мухаммед-Исхак-хана в борьбе с Абдур-Рахман-ханом, отцом Хабибуллы-хана.

– Кстати, что там о нём слышно? В информации, которую до меня довели, говорится, что Хабибулла-хан сдался англичанам, – перебил я Корнилова.

– Пока ничего конкретного не знаем. Только слухи, и они противоречивы. Я могу только подтвердить, что в Дроше его охрана сражалась вместе с остальными против британцев. А на Лойя-джирга он призвал старейшин и князей объявить джихад, то есть священную войну, до тех пор, пока территорию Афганистана не покинет последний английский солдат. Те деньги, что эмир получил за подписанный договор с Англией, Хабибулла-хан был готов отдать на джихад. Это я слышал собственными ушами.

Признаться, от такой информации я несколько охренел.

– А почему ты ничего не сообщил об этом в донесении? – поинтересовался я.

– Потому что не известно, жив ли Хабибулла-хан или же мертв. Я склоняюсь ко второму варианту. Из города он не вышел, как и часть его охранников. О том, что хан сдался, заявили британцы, но никто из уважаемых афганцев ещё не подтвердил, что Хабибулла жив. Даже Насрулла-хан молчит. Хотя ему больше выгодна смерть Хабибуллы. Он имеет на престол больше прав, чем Исмаил-хан и старший сын эмира – тринадцатилетний Аманулла-хан. Да и ставку мы уже сделали на Исмаил-хана… – Корнилов замолчал и начал постукивать карандашом по столу, о чём-то размышляя.

– О чём задумался? – прервал я молчание.

– Да прикидываю варианты делёжки власти, если Хабибулла-хан всё-таки жив.

– И что получается?

– В принципе, для нас ничего не меняется. Афганцы уважают силу. У кого сила, у того и власть.

А у меня после этих слов мысленно перед глазами очень ярко возникли кадры из кинофильма, где главный герой рассуждает, положив пистолет на стол: «Вот скажи мне, американец, в чём сила? Разве в деньгах? Вот и брат говорит, что в деньгах. У тебя много денег, и чего? Я вот думаю, что сила в правде. У кого правда – тот и сильней. Вот ты обманул кого-то, денег нажил, и чего, ты сильней стал? Нет – не стал! Потому что правды за тобой нет! А тот, кого обманул, за ним – правда. Значит, он сильней. Да?!»

Хорошо рассуждать о правде, когда ты вооружен, в отличие от твоего оппонента. Все твои слова выглядят куда весомее. Так что в некотором смысле Лавр прав. У кого сила, у того и власть.

Корнилов же между тем продолжал говорить:

– Если к Исмаил-хану примкнут туркмены и солдаты гарнизонов, то его с большим удовольствием поддержат и старейшины, и князья Северного Афганистана. А генерал-губернатор Субботич при таком развитии ситуации планирует фланговый удар частями первого Туркестанского корпуса через Керки на Мазари-Шариф и дальше на Кабул, – Лавр хмыкнул. – Поддержим, так сказать, штыками нового законного эмира Афганистана.

– Поддержим, куда мы теперь денемся, – я тоже хмыкнул и улыбнулся. – С Афганистаном, в принципе, понятно. Что по Персии и Турции?

– Мозафереддин-шах, как новогодняя елка, продолжает собирать награды. В 1902 году он стал кавалером ордена Святого апостола Андрея Первозванного, ордена Святого Александра Невского, Белого орла, кавалером ордена Святого Станислава I степени и Святой Анны I степени с бриллиантами, плюс получил заем в двадцать четыре миллиона рублей[45] под пять процентов годовых на семьдесят пять лет. Гарантией займа стали таможенные доходы Ирана, плюс мы получили концессию на добычу нефти на юго-востоке Персии в районе Майдан-и-Нафтуна и сразу попали точно в десятку, в отличие от англичан, которые больше десяти лет искали, искали нефть и не нашли, – Корнилов задумчиво посмотрел на меня, а потом с какой-то хитрецой спросил: – Говорят, что информация об этом районе из Аналитического центра пришла? И к Манташеву приезжали «черные ангелы», после чего он заключил с Мозафереддин-шахом концессию за смешные пятьдесят тысяч рублей, а сейчас буквально в нефти купается.

Что я мог бы ответить Лавру правдиво? Очередное прозрение из прошлого-будущего? А дело было так. В Российскую империю с несколько неожиданным визитом прибыл Мозафереддин-шах. Встреча высокого гостя, обмен высшими государственными наградами, переговоры, во время которых и всплыла просьба главы Персии: денежек бы в долг лет на семьдесят, да побольше. Когда обсуждали, сколько дать, да под какие гарантии, перешерстили все сведения по Персии, что были в Аналитическом центре.

Тогда-то я и наткнулся на информацию, как в Персию проникал британский капитал. Первопроходцем был барон Пол Джулиус Рейтер, он же Изя Бер Йошафат из Касселя. Тот самый Рейтер из моей истории, который был основателем одного из крупнейших мировых информационных агентств – Reuters. Здесь он телеграфными линиями, кстати, тоже успешно занимается.

В 1872 году барону удалось каким-то образом получить от шаха Насера ад-Дина концессию, которая давала Рейтеру исключительные права сроком на семьдесят лет на все персидские недра и всю инфраструктуру: дороги, телеграф, фабрики, мосты, дамбы, железные дороги. Изя также получил на откуп персидские таможни на двадцать лет и преимущественное право на создание госбанка Персии в тот момент, когда он станет нужен правительству.

В общем, от такой концессии все вокруг охренели. В первую очередь – персидская элита, усмотревшая ущемление своих прав, а главное – покушение на их кошелёк-бюджет. В народе стали распространяться слухи, что шах продал Персию еврею, который проведет дьявольскую чугунку прямо по святым местам и могилам праведников и такое прочее.

Российская империя тоже была не в восторге от подобного «благоволения» к Великобритании в лице её подданного. Даже британская корона не особо сильно радовалась пронырливости своего подданного, справедливо полагая, что за банкет придется платить ей, и поддержки концессии не оказала.

В результате год спустя, в 1873-м, шах вынужден был концессию отменить, но барон Рейтер все же урвал от Персии кусок. В 1885 году он получил концессию на создание первого банка в Персии по европейскому образцу – Imperial Bank of Persia. А в 1889 году получил концессию на шестьдесят лет на поиск и добычу нефти. По условиям концессии она ликвидировалась, если в течение десяти лет нефть не будет найдена. Доля Персии в прибылях концессии должна была составлять 16 процентов. Рейтер создал под это дело специальную компанию Persian Bank Mining Rights Corporation, привлек больше миллиона фунтов стерлингов и за десять лет ничего не нашел. В 1899 году концессия была ликвидирована, а в 1901-м ликвидирована и компания.

Но свято место пусто не бывает. На место Рейтера приходит миллионер Вильям Нокс Д’Арси, который получил уже у Мозафереддин-шаха новую концессию на добычу, разведку, разработку, переработку, экспорт и продажу натурального газа и нефти в течение шестидесяти лет. Задачу поиска нефти д’Арси, предпочитавший не покидать пределов Европы, поручил инженеру Джорджу Рейнолдсу.

И вот здесь меня торкнуло. Как это уже бывало неоднократно, в голове всплыла информация, о которой я до этого никогда и не вспоминал. Был у меня одноклассник, ставший профессиональным нефтяником и работавший на больших должностях в «Газпроме». В двухтысячных он колесил по всему миру по своим рабочим делам, неоднократно бывал в Иране. И как-то за «чашкой чая» он мне показывал фотографии из своей командировки, где он с группой иранских, так сказать, товарищей позировал на фоне первой ближневосточной нефтяной вышки в городе, чье название переводится как «мечеть Сулеймана», реального названия я не вспомнил.

Да оно и не нужно было, так как этот город возник, можно сказать, вокруг этой первой нефтяной персидской скважины, которая дала нефть то ли в 1908-м, то ли в 1910 году. Точно я так и не вспомнил, но важным было то, что это богатейшее месторождение еще не нашли.

А из воспоминаний о том разговоре у меня всплыло, что рядом с этой вышкой есть развалины старого храма огнепоклонников. Мне мой друг целую лекцию тогда прочитал, что практически со всеми найденными крупными нефтяными месторождениями на Ближнем, Среднем Востоке, Прикаспии, в Средней Азии и на Кавказе рядом были или потом находили развалины древних храмов огнепоклонников.

Плюс к этому, рядом с этой первой нефтяной вышкой Персии есть город, в котором сохранилась дамба-мост, построенная пленными римскими солдатами императора Валериана в бог знает каком году.

Уточнив имеющуюся информацию, определил, что нефть надо искать рядом с городом Шуштар в районе развалин храма огнепоклонников, и отметил на карте пять перспективных точек. А потом, после доклада Николаю II, за господином Манташевым, который очень кстати оказался в Санкт-Петербурге, приехав на скачки, отправился «черный воронок».

Александр Иванович оказался понимающим человеком и согласился купить у шаха концессию на разведку и добычу нефти. А как было не согласиться, если я ему напомнил о его связах с кавказским комитетом РСДРП и партией «Гнчак», которых он финансировал для организации забастовок на предприятиях своих конкурентов Нобеля и Ротшильда. Напомнил и о его пожертвованиях Армянской революционной федерации, или Дашнакцутюну. Если той информации, которая уже имелась в небольшой папочке на господина Манташева, дать официальный ход, то можно было и под статью о помощи революционным организациям и саботаже подвести. А там вплоть до расстрела с конфискацией имущества.

Признаюсь, воспользовавшись ситуацией, договорился с господином Манташевым о небольших роялти в размере двух процентов от прибыли для нужд Аналитического центра в случае нахождения нефти в указанном районе. Центр тогда стремительно разрастался, и для некоторых тайных операций требовался «черный фонд». Не ходить же каждый раз с протянутой рукой к Николаю II.

Да, тогда Александр Иванович был расстроен, сильно расстроен таким сотрудничеством. Зато теперь Нефтепромышленное и торговое общество «А. И. Манташев и К°» вышло на первое место в мире по добыче нефти. Для вывоза уже получаемого объема нефти Манташеву пришлось заключать с Мозафереддин-шахом новую концессию на строительство железных дорог от месторождения до порта Махшехер в Персидском заливе, а через Тегеран до порта Энзели на Каспии и до Тебриза, что почти на границе с Россией.

Для охраны нефтяных промыслов, построенного керосино-масляного завода и строящейся железной дороги под рукой «А. И. Манташев и К°» на настоящий момент образовалась, можно сказать, частная военная компания, которая состояла из иранских дашнаков и представителей Астраханского, Кубанского и Терского казачьих войск. Последних, в основном степенных казаков от тридцати пяти и старше, то есть запасного разряда и отставников, привлекали хорошая плата и сменный график службы-работы. Три месяца дежурства, месяц отдыха.

И если всю эту ЧВК собрать, то чуть ли не полнокровная кавалерийская дивизия получалась. Но деньги у Манташева были, причём большие деньги, очень большие. Уже год как из порта Махшехр выходят груженные керосином Манташева восемь танкеров Маркуса Самуэля – британского рыцаря, баронета, целого лорд-мэра Лондона и владельца компании «Shell».

Предвидя гигантский, огромный потенциал торговли нефтью, в 1890 году хозяин «Shell» решил создать флот морских танкеров для перевозки керосина из Каспия по следующему маршруту: Баку – Батуми по железной дороге, далее по планируемому к постройке трубопроводу, а потом танкерами через Черное море – Средиземное – Суэцкий канал на Ближний и Дальний Восток. И уже в 1892 году танкер «Murex» отправился из России с грузом в 4000 тонн керосина для Сингапура и Бангкока.

Теперь танкеры принадлежат по документам голландской фирме «Royal Dutch Shell» и ходят под голландским флагом. Только вот контрольный пакет акций находится у английского баронета Самуэля и его компании «Shell».

Когда между Британией и Россией началась «холодная война» и британские активы на территории Российской империи могли быть конфискованы, то владелец компании «Shell», чтобы не потерять бизнес по перевозке российской нефти, договорился с голландской фирмой «Royal Dutch company» о слиянии, так была создана «Royal Dutch Shell».

А возить нефть из порта в Персидском заливе куда выгоднее, чем из России. И ерунда, что между Британской и Российской империей идёт необъявленная война. Деньги не пахнут. Точнее, большие деньги очень сладко пахнут. Тем более что Манташев зафрахтовал танкеры Самуэля на пять лет. До того момента, пока на николаевских верфях не будет построен первый десяток своих танкеров.

Всё это промелькнуло в голове за какие-то пару-тройку секунд, и я с невозмутимым видом ответил Корнилову:

– Какая только информация не водится в Аналитическом центре. Если честно, то один из привлеченных для работы умников-студентов выдвинул гипотезу, что рядом с большими месторождениями нефти должны быть развалины древних храмов огнепоклонников. Он там много всяких параллелей и доказательств приводил. Вот и решили за счет Манташева проверить эту гипотезу на юге Персии, где этот умник указал возможное место нефтедобычи. И не прогадали. Господин Манташев у нас теперь серьезный «агент влияния» на персидский капитал и аристократию, кошелек для дашнаков, федаинов и важное звено в операции «Карусель». О последнем он даже не догадывается.

– Темнишь, Тимофей Васильевич! Ой, темнишь ты с нефтью! – весело произнёс Корнилов, но глаза его оставались серьезными. – А то, что Манташев стал в Персии серьезной фигурой – это точно. Британский генеральный консул в Персии Артур Генри Гардиндж и его лучший друг – «главный визирь» Мозафереддин-шаха – зубами от злости скрипят, а сделать ничего не могут.

– Это который Атабак-Азам-Мирза и как-то там дальше…

Лавр рассмеялся и без запинки произнёс:

– Атабак-и-Азам Мирза Али-Ашгар Хан Амин-аль-Султан – так правильно и полностью звучит на персидском – премьер-министр Мирза Али Асгар Хан – Верный Султану, Высший правитель. Умнейший человек, но, к сожалению, сторонник Британии. Всеми силами нам мешает, хотя, несомненно, его решение задержать выплаты Персидской казачьей бригаде сыграло нам на руки.

– Как дела у генерала Косаговского? – тут же поинтересовался я.

– Владимир Андреевич хорошо увеличил штаты бригады. По сути это уже полнокровная казачья дивизия с приданными ей тремя артиллерийскими батареями, ротой станковых пулеметов. Структура та же, как у Исмаил-шаха. Это сейчас самая боеспособная часть персидской армии. Мозафереддин-шах очень доволен и не понимает, что пригрел змею на груди, – Корнилов усмехнулся. – Бригада выполнит любой приказ генерала. А с учетом того, что они несут караульную службу при консульствах, дипломатических миссиях, министерствах, арсеналах, отделениях банков, то им и захватывать ничего не придётся, так как они и есть охрана. Если английская средиземноморская эскадра придёт в Персидский залив с десантом, то Косаговский организует государственный переворот. Как и планировали, новым шахом становится внук Мозафереддин-шаха – пятилетний Султан Ахмат-шах, который сейчас находится в Тебризе. Объявляется положение о выборах в меджлис – парламент, к которому переходит реальная власть.

– Какие силы мы имеем на юге Персии в месте возможной высадки английского десанта?

– Самые боеспособные части там – это охранные подразделения господина Манташева, плюс ополчение бахтиарских племен, которые должен будет объединить вождь самого сильного из них – шейх Хазала. Манташев его хорошо профинансировал, чтобы купить лояльность племён к своему предприятию, а мы, если что, подкинем оружия. Плюс к этому, под видом усиления охранной структуры господина Манташева отправим пару полков терцев или кубанцев. Всё зависит от обстановки в Турции, – Лавр замолк и вновь начал постукивать карандашом по столу.

Как я заметил ещё в Николаевской академии, это означало, что он в уме быстро прокручивает варианты решения проблемы.

– А там что происходит? – спросил я после нескольких секунд молчания.

– В Турции англичане чрезвычайно активизировались. На дипломатическом уровне решают вопрос о перекрытии турками Черного моря и проливов для русских судов и кораблей. Обещают наше Закавказье, если османы выступят на стороне британцев, – начал Корнилов, но я перебил его:

– И что Абдул-Хамид Второй?

– Как всегда, Тимофей Васильевич, ведет свою «политику обещаний», охотно даваемых, постоянно изменяемых и никогда не исполняемых. Он прекрасно помнит, как русские войска стояли в шаге от Константинополя, а сам он готовился бежать, если русские начнут штурм столицы Османской империи. Так что ввязываться в новые разборки между Лондоном и нами Абдул-Хамид не сильно рвется. Опасается. Вот если в нашем противостоянии начнёт выявляться явный победитель, и им будет Британия – тогда да. Тогда он может и решиться на активные действия. Да и с армией у него проблемы. Там свили гнездо младотурки. Но, – Лавр тяжело вздохнул, – к сожалению, с ними у нас нет контакта, точнее, он не получился. Так что пришлось, по плану графа Воронцова-Дашкова, работать с дашнаками. В Турецкой Армении в Сасуне, Олту, Сарыкамыше, Кагисмане и Игдыре созданы отряды-дружины под командованием наших офицеров и унтер-офицеров. Но есть проблемы. Первая – малочисленность этих отрядов. Вторая – слабая вооруженность, несмотря на наши поставки оружия. Третья – в этих дружинах федаинов сильное влияние националистов и социал-демократов. Туда их много прибыло из Закавказья. Из последних особую активностью проявляют Камо и Коба.

«Товарищи Тер-Петросян и Джугашвили решили проявить себя в борьбе за независимость Турецкой Армении. Приятная новость», – подумал я про себя, а вслух произнёс:

– На успех восстания мы изначально не рассчитывали. Главное нанести как можно больше вреда и ущерба туркам и англичанам, отвлечь силы от российских рубежей. Так что будем считать, что и в Турции дела идут по плану. Меня, честно говоря, Лавр Георгиевич, сейчас, с учетом последней информации, Финляндское княжество и Прибалтийские губернии больше волнуют.

– А что там происходит? Про волнения в Финляндии я слышал, а что в Прибалтике?

– В княжестве активно формируют боевые отряды финнов-националистов, так называемые шюцкоры. Генерал Бобриков информирует государя о стремительном росте их количества за последние два месяца, а также о возросшем объеме поставок контрабандного оружия. Участились протестные митинги в столице и крупных городах княжества. Уже доходило до возведения баррикад и боевых столкновений с казаками и воинскими подразделениями. Все напоминает наши действия в Ирландии. Боюсь, если в княжестве вспыхнет восстание и финны объявят о создании независимого государства, то его быстро признают Англия и Франция. Заключат какой-нибудь договор и введут свои войска. Британия такого точно не упустит, – я замолчал, прокручивая в голове возможные варианты развития событий.

– Думаете, и Франция решится поддержать британцев в этой войне? – прервал мои раздумья Лавр.

– Как вы знаете, Лавр Георгиевич, в апреле этого года Великобритания и Франция подписали согласие, которое касалось в основном колониальных вопросов в Египте, Марокко, Сиаме, на Мадакаскаре, Гебридских островах и направлено в первую очередь против Германии. Но были там и секретные статьи, подписанные два месяца назад. Об их содержании до сих пор ничего неизвестно, но в Ревеле и Риге в последнее время появилось большое, я бы даже сказал, очень большое количество французских и английских отдыхающих с военной выправкой. В Либаве, кстати, тоже. А это основные наши порты на Балтике.

– Диверсии?

– И поддержка высадки десанта под прикрытием флота. Возможно, англо-французского. Потом из Финляндии и Прибалтики удар по Санкт-Петербургу, который не только столица, но и ключевой промышленный центр Российской империи. Дальше наступление на Москву вдоль железки. Балтийский флот без помощи кайзерлихмарине против британцев, а тем более вместе с французами, не устоит, – я, взяв со стола карандаш, который отложил Корнилов, начал, как Лавр, постукивать им по столешнице.

Корнилов тоже молчал, глядя на меня.

– Вот такие невеселые дела, Лавр Георгиевич. В Варшаве ещё начались волнения. В общем, обкладывают нас наглы со всех сторон. Хорошо хоть с Японией на время развязались.

– А что кайзер? – поинтересовался Корнилов.

– Кайзер два дня назад прибыл в Танжер. На торжественной встрече, устроенной марокканскими властями в его честь, произнес речь с резкой критикой англо-французского договора по Марокко. Говорил о свободной торговле в султанате, равенстве прав всех государств в Марокко, заявил, что он, Вильгельм Второй, желает иметь дело с марокканским султаном как с независимым государем. В конце пообещал султану свою поддержку и предложил заключить оборонительный союз.

– Гхм… – Корнилов подавился то ли воздухом, то ли слюной.

– Да, Лавр Георгиевич. Это можно считать чуть ли не объявлением войны Франции.

– Ой, какая каша заваривается, Тимофей Васильевич. Если Германию поддержит Австро-Венгрия и Италия, то считай, в военный конфликт втянутся все ведущие государства Европы, – Лавр повертел головой, будто бы ему жал ворот кителя.

– Мировая война на пороге, Лавр. И главные события будут развиваться не здесь. Поэтому хочу еще раз задать вопрос: я-то зачем здесь лично понадобился?

– Лойя-джирга хочет видеть личного представителя Белого царя, чтобы окончательно встать на сторону Исмаил-хана. Я для них незначительная фигура. Встреча назначена в Кундузе уже через неделю. Я же не поведу туда генерал-губернатора Субботича или генералов из штаба. У них возраст и положение не то, чтобы по горам скакать. Вот я и подумал, что в рамках контроля операции «Карусель» мы с тобой на встречу и сходим. Про тебя и старейшины, и вожди слышали.

Я стоял и молчал. Такого ответа я точно не ожидал. Но больше всего меня добило слово «Кундуз». Именно в окрестностях этого города во время проведения операции по перехвату каравана я получил осколком по голове и пулю в плечо. Шрамы на голове и по всему телу зачесались, сознание будто бы стало куда-то проваливаться, а перед глазами вспыхнуло яркое афганское солнце.

Глава 17. Кундуз

Афганское солнце. Не думал, не гадал я, что окажусь в Афганистане на самой настоящей войне. После окончания Псковской учебки по распределению «добровольно» попал служить в 1-й батальон 345-го гвардейского отдельного парашютно-десантного полка, который дислоцировался в Фергане. Остальной личный состав полка находился в Афгане.

Не прослужил и недели, как на меня положил глаз майор Борис Тукенович Керимбаев, который специально ездил по частям и гарнизонам ТуркВО и САВО, отбирая самых отчаянных и дерзких сорвиголов в формируемый с января 1981 года 177-й отдельный отряд спецназа ГРУ. Керимбаева больше всего привлекла моя внешность. Как потом шутили ребята в отряде, в афганской одежде меня было не отличить от пуштуна. Плюс к этому отличное знание английского языка, немного немецкого, ну и то, что я Псковскую учебку закончил с отличием, да ещё КМС по биатлону и с СВД хорошо знаком.

Так я попал в Капчагай на ещё один полугодичный учебный ад. Обучение было не просто интенсивным, а очень тяжелым, даже для меня. Ежедневные кроссы по двадцать-тридцать километров, полигоны, стрельбы, рукопашный бой, прыжки с вертолетов и самолетов, обучение минному делу и диверсионным операциям. Ежедневный труд до седьмого пота, тысячу раз «толкнуть землю»[46] в течение дня – обычное дело.

Был и спецполигон, где пришлось лично забивать и есть свиней, собак, копаться в месиве кишок, которые привозили с бойни и которыми набивали старую солдатскую форму. Учили там жрать ящериц и змей, выживать в пустыне и горах, не забыли и альпинистскую подготовку. В общем, много чему учили, как не учили в СССР до этого никогда.

Отсев кандидатов в отряд был колоссальным, ребята уходили, не выдержав интенсивности занятий или срываясь психологически на спецполигоне, но отряд постепенно формировался, превращаясь в единый боевой механизм.

29 октября 1981 года 177-й ооСпН ГРУ вошел в Афган. На границе и бойцы, и командиры поклялись, что в этот день каждый год будут собираться в Алма-Ате в парке имени 28 гвардейцев-панфиловцев. И, кстати, кто мог из выживших, тот обязательно потом приезжал туда в этот день.

Вошли в Афган с боем, уже в первые часы напоровшись на засаду. Если бы не наше сопровождение – мотострелковый батальон из Кундуза, то многих бы потеряли. Мотострелки приняли на себя удар душманов, предназначавшийся нам, и ценой своих жизней уберегли нас, тогда еще совсем зелёных салаг, не нюхавших пороха. Пусть земля будет пухом погибшим тогда ребятам.

Дальше до города Меймене, который был назначен пунктом нашей дислокации, дошли спокойно. Западнее аэродрома стали организовывать базу нашего отряда. А через неделю, седьмого ноября, понесли первые потери.

Духи устроили налет на местную тюрьму, где содержались пленные душманы и пара их полевых командиров. Думали, в праздник мы потеряем бдительность, но только сами лишились нескольких десятков человек. Во время этого боя были ранены Сашка Иванов и старший лейтенант Джуматаев. Сашка по дороге в госпиталь умер.

Спустя десять дней наш командир получил прозвище, под которым стал известен в Афганистане. А дело было так. Территорию, прилегавшую к городу Маймене, контролировал курбаши Мовлади-кара, способный выставить под ружье несколько тысяч бойцов.

Семнадцатого ноября на колонну, которую мы сопровождали, напал большой отряд этого курбаши. Непрерывный бой длился одиннадцать часов. Стволы пулеметов и автоматов раскалились до предела и начали просто плеваться пулями, в боевых машинах нельзя было повернуться из-за куч пустых гильз. Колонна все-таки прорвалась, потеряв всего один КамАЗ. Основные силы моджахедов были разбиты, но наш отряд потерял двоих убитыми и шесть человек ранеными, из которых двое были командирами рот.

После боя, когда уставшие бойцы курили, солдат-киргиз по кличке Ундук на ломаном русском сказал: «Вот усе кричат – Мовлади-кара. Е…л я итого Мовлади-кара. У мне свой Кара-майор исть». Так за Керимбаевым утвердилось прозвище Кара-майор, что значит «черный майор», а наш отряд с легкой руки водителей КамАЗов стали называть «бешеным отрядом». А потом духи добавили ещё прозвище «шурави иблис», что можно было примерно перевести, как «советские дьяволы».

Согласно тексту имама Риды, джинн Иблис изначально носил совсем другое имя. Звали его Харис, что переводится с арабского как «страж» или «труженик». Аллах сотворил Хариса из огня, и тот стал истово служить ему. Бог заметил это и приблизил Хариса к себе настолько, что джинн оказался своим среди небесных ангелов.

Но однажды, когда Аллах сотворил Адама и велел всем ангелам поклониться первому человеку, Харис отказался это сделать. Бог спросил Хариса, в чем причина его неповиновения. И Харис ответил, что считает себя выше и лучше Адама, так как тот сделан из обычной глины, в то время как Харис состоит из могущественного огня.

После этих слов Аллах низверг джинна с небес и дал ему новое имя – Иблис, что можно перевести как «отчаяние», «безысходность», «безнадежность». Напоследок Иблис попросил Всевышнего о том, чтобы тот отсрочил его наказание до Судного дня, а также пригрозил, что совратит как можно больше верующих. Так Иблис перешел в разряд шайтанов, главная миссия которых заключается в том, чтобы сбить человека с праведного пути и тем самым отдалить его от Аллаха.

Ну, это лирически-религиозное отступление. В общем, дальше начались боевые будни. Сопровождение колонн, налеты на караваны, засады. При этом старались провести операции так, чтобы столкнуть моджахедов между собой. Каждую ночь в темноту уходили небольшие группы нашего отряда для проверки полученной развединформации. Используя технику, которой у нас в отряде было больше ста единиц, мы колесили по всему Афганистану. Плюс за нами была закреплена вертолетная эскадрилья.

Допустим, получена или куплена информация, что по одной из троп пройдет караван с оружием. И духи на нахоженном неоднократно пути вдруг нарываются на итальянские мины. А дальше по ним стреляют не только из советского оружия, но и из американских М-21 и немецких НК G3 под натовский патрон. Из засады со стороны напавших слышатся крики на узбекском, таджикском или фарси, а то и на английском. Естественно, местный курбаши обвиняет в нападении конкурирующую банду, и между ними начинаются разборки, междоусобицы. В общем, веселились как могли.

Та операция в провинции Кундуз была, в принципе, ставшим уже рядовым выходом на перехват каравана. Информация была получена от своего агента, прикормленного советником ГРУ ГШ ВС СССР в Кундузе, и ей можно было доверять.

Конечно, к информации, полученной от афганских друзей, нужно было подходить с опаской. Для любого афганца, даже коммуниста, дух прежде всего соотечественник и соплеменник. Уже не раз группы нашего отряда пытались заманить в ловушку, подбрасывая дезинформацию о прохождении того или иного каравана, рассчитывая выманить нас в поле и уничтожить.

Но здесь информатором, донесшим на караван, владели старые как мир чувства – ненависть, жадность и, наверное, зависть. Информацию сообщил дуканщик-пуштун с рынка Кундуза. «Стукнул» потому, что караван был большим и смешанным, вместе с оружием и наркотой везли также гражданские товары, в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят. А заказал эти товары в Пакистане и уже их оплатил старый конкурент и кровный враг этого дуканщика, который решил устроить своему врагу-таджику праздник, лишив товара.

Дуканщик также сообщил, что охрана каравана будет состоять из хорошо подготовленного отряда моджахедов, которые прошли специальную подготовку в Пакистане, и это будет смешанный отряд из афганцев и арабских наемников. Караван крупный – больше пятидесяти ишаков.

На караван уходило семнадцать человек, два отделения, плюс командир группы. Боевиков ожидалось в три, а то и в четыре раза больше, но это мало кого волновало, мы порой воевали и при раскладе «один против десятерых».

Жратвы взяли сухпаем на три дня – весьма скромно, даже рискованно, учитывая, что точной даты прохождения каравана мы не знали. «День Ч» плюс двое-трое суток, а может, и больше, но предпочли взять больше патронов, которых бывает или очень мало, или просто мало, но больше уже не унести. Хотя пару дней можно и вообще поголодать, кроме патронов ещё большей проблемой здесь была вода, которой взяли с собой на все время выхода.

В этот раз вооружение группы было почти стандартным. Воевать будем с чужаками, поэтому никакого трофейного оружия под натовский патрон с собой не брали, на группу из семнадцати человек было два ПКМ, два РПК, десять АКМ с ПБС, четыре с ГСН-19 и три СВД, из которых одна у командира, который из нас стрелял лучше всех. К четырем автоматам и снайперским винтовкам были ночные прицелы. По меркам даже мотострелкового взвода упакованы мы были куда приличнее. А если посчитать, сколько МОНок и гранат несли с собой, то могли дать бой и целой роте.

Под вечер наша группа на «Пчеле»[47] под прикрытием двух «Шмелей»[48] вылетела в точку высадки. Летчик попался опытный, всю группу высадили на склоне, с ходу, по-десантному. Ребята отбегали от вертолета и залегали, накрывшись чадарами, занимая оборонительную позицию.

По плану операции таких вот заходов на посадку группа вертолетов должна была сделать семь. Иначе было нельзя, так как любое место посадки отследят, и вместо охотников сразу станешь дичью.

В провинции Кундуз активно действовали моджахеды Исламской партии Афганистана Гульбеддина Хекматияра, командовавшего многочисленными отрядами под управлением полевых командиров Холмурода, Тимур-шаха, Доктора Шамса, Суфи Паянда, Мулло Усмана, Самиулло и многих других. Были здесь и отряды Арифхана, Рахматулло, Бисмулло, Арбоба Хайдара, Джабара, которые относились к Исламскому обществу Афганистана под руководством Бурханутдина Раббани.

В общем, духов в провинции Кундуз было, как блох на барбоске. Вот и приходилось скрывать, как только можно, выходы спецназа. А тут попробуй, разберись, где именно вертолёты высадили группу. У нас, кстати, был пятый заход на посадку.

Когда шум лопастей затих, растворившись среди горных хребтов, все встали, откинули чадары, которыми укрывались на склоне. Такое покрывало было у каждого пуштуна, накрывшись им, он словно растворялся в горах, и уже с пятидесяти шагов его сложно было заметить. Только если достоверно знать, что здесь кто-то есть. Наш батя Керимов очень быстро ввел эти чадары или пату в наше снаряжение. Очень удобная и полезная вещь в горах.

– Строиться! – подал команду командир группы старший лейтенант Ахметов с позывным Хан.

Несколько секунд – и мы застыли в двухшереножном строю.

– Головной дозор: Ермак, Яма, Муха! Удаление пятьдесят метров!

Я со снайперской винтовкой, Виталий Погребной (позывной Яма) с ПКМ и Оспанов Мухтар (позывной Муха) с автоматом, оснащенным глушителем, молча двинулись по склону вверх.

– Замыкающий дозор: Бек, Ундук. Удаление – тридцать метров. Остальные – в колонну по одному. Марш! – услышал я за спиной.

Выстроились в волчью цепочку и осторожно двинулись к намеченному месту засады. Высадка высадкой, а чтобы совсем никто не догадался, как в операции «Ы», за ночь нам предстояло пройти кишлачную зону в окрестности Кундуз и выйти к небольшому кишлаку Чокай, который располагался в горах между Ханабадом и Талуканом. Недалеко от него и будет организована засада. Километров двадцать по прямой идти. Сколько реально – не известно, и большую часть ночью. Наш синоптик обещал лунную ночь, но это же прогноз погоды. Так что лучше готовиться к худшему.

Также осложняло скрытый переход большое количество охраняемых маковых полей в этой зоне. И Хекматияр, и Раббани занимались поставками опиума и героина в Иран, Пакистан и в СССР тоже. Упрощало же задачу по переходу в заданную точку то, что ночью афганцы спали, так как Аллах велел ночью спать, а собак, способных предупредить о приближении чужаков, афганцы дома не держат.

Собаку по исламу запрещено держать верующему мусульманину, кроме как для нужды (например, чтобы пасти стадо). Это мне боец отряда татарин Камиль рассказал, когда я его спросил, правда ли, что в Коране написано о том, что укушенный собакой мусульманин не попадает в рай.

Тот посмеялся и сказал, что нет. В Коране такого точно нет. Это всё связано с суевериями из-за того, что раньше собаки часто становились разносчиками бешенства, а собаки черного цвета считались шайтанами, поэтому их не любили и убивали. Как пример привёл суеверия про чёрную кошку у русских. Дед у Камиля был хафизом, хранителем Корана, который запоминает его наизусть, и много чего рассказывал своему внуку.

Поэтому и не было в афганских домах никогда четвероногих друзей человека, способных сильно осложнить жизнь спецназу. Еще в кишлачной зоне и рядом с маковыми полями не стоило опасаться мин и растяжек – афганцы их не ставили, боясь подорваться самим.

Тем не менее шли осторожно, стараясь не шуметь. Горы не любят торопливости и наказывают за любую ошибку. Часто это наказание – смерть.

Быстро смеркалось. Темп движения группы ещё больше снизился. В этот момент послышался далекий гул вертолета. Все без команды залегли, укрывшись накидками и превратившись в бесформенные кучки-валуны.

Вертолеты, конечно, наши, другие здесь не летают, но весь вопрос заключался в том, что выход-то у нас секретный, а летуны запрашивать не будут, чей этот неизвестный вооруженный отряд идёт по склону горы. Если у них нет информации по передвижению наших групп в этом районе, то саданут из ПТУР «Штурм» или НУРСами, и будет лунный пейзаж на склоне горы. О том, что мы можем находиться в этой точке, вряд ли им сообщили.

Можно, конечно, опознаться на волне летунов. Есть специальный позывной для таких случаев, но тогда можно на операции ставить крест. Информация, что группа спецназа находится в таком-то квадрате, как правило, как-то утекала к духам.

Шум нарастал. К завывающему вою турбин прибавились характерные хлопающие звуки винтов, судя по которым, над нами пролетали два «Шмеля», вернее всего, из 164-го отдельного вертолётного отряда, расположенного на кундузском аэродроме.

Увидев раскраску пронесшейся над нами тройки вертолетов МИ-24Д, убедился в правильности своих предположений о 164-м отряде, вертолеты которого за камуфляж прозвали «полосатыми».

Помимо спецназовцев охоту на караваны осуществляли и вертолетчики, в частности, ребята Кундузского отдельного отряда. Ходили они на охоту, как правило, ночью, по три вертолета и больше, потому что именно ночь использовали моджахеды для скрытного пересечения границы и передвижения. С другой стороны, ночь давала возможность вертолетчикам не спутать военную цель с гражданской, так как в это время суток все передвижения были запрещены.

Увидев караван, сбрасывали ФОТАБ, и пока она, покачиваясь под парашютом, заливала окрестности нереальным, иссиня-белым светом, вставали в круг и долбили караван из курсовых и бортовых пулеметов. Если караван сильно огрызался, пускали в ход НУРСы, потом приземлялись для досмотра и сбора трофеев, по которым составлялась отчетность об эффективности проведённой операции.

«Шмели», вспоров воздух над нами, ушли в сторону Арчи, небольшого городка провинции Кундуз, который располагался рядом с границей СССР по реке Пяндж и являлся перевалочным пунктом наркоты у духов.

По данным разведки, здесь караваны с наркотой делились на мелкие группы и в разных местах переходили границу. Даже если удавалось переправить только каждый пятый килограмм опия и тем более героина, то все затраты окупались, принося душманам значительную прибыль, заодно приучая граждан СССР к «белой смерти».

Вертолеты ушли, но группа ещё минут десять лежала, не шевелясь, и только потом по команде командира двинулась дальше. Практически совсем стемнело, но Муха уверенно шёл по склону, каким-то чутьем выбирая путь. Мухтар был родом из Семипалатинска, по меркам Союза мы с ним были почти земляки. В детстве Муха часто гостил у деда в предгорьях Тянь-Шаня. А дед у него был мастером спорта по альпинизму. И не удивительно, что к срочной службе у Мухи было за плечами два семитысячника и огромный опыт хождения по горам.

Уже при свете луны вышли к небольшому кишлаку и аккуратно стали обходить его стороной. Хоть Аллах и предписывает правоверному ночью спать, но всегда может найтись полуночник, который может заметить нашу группу. И тогда вся операция полетит к чертям.

Мы находимся на чужой территории. Любой встречный (пастух, путник, бача, дервиш), кому мы попались на глаза, тут же сообщит первому же увиденному моджахеду о шурави, вне зависимости от партии и отряда, к какому тот принадлежит.

Когда происходит такая встреча, возникает вопрос, что с этими «зрителями» делать. Казалось бы, самый простой выход – в расход. Только то, что было возможным во время Великой Отечественной войны, здесь не подходило. Здесь мы исполняли интернациональный долг, здесь мы защищали афганский народ, а не воевали с ним, несмотря на то что для большей части этого народа, особенно в сельской местности, мы были чужаками, которые с оружием в руках пришли на их землю. Да к тому же еще и неверные. Поэтому сам не можешь убить, расскажи о шурави тем, кто сможет.

В такой обстановке при таких встречах поступали по-разному. Кто-то брал пленников с собой, чтобы отпустить перед эвакуацией. Кто-то связывал и уходил из квадрата, путая следы. Кто-то сразу вызывал эвакуационный вертолет. Из последних пяти выходов на караван, в которых я участвовал, два раза из-за мелких пацанов, которые непонятно что делали в горах, пришлось эвакуироваться, прекращая операцию. Другие действия с большой вероятностью привели бы к боевым потерям.

На точку пришли уже под утро. Хорошее место для лежки группы нашел Муха. На него, правда, претендовала большая гюрза, выбравшаяся на камень под первые лучи солнца. Серое, словно припорошенное пылью, кургузое туловище, свернутое в тугую пружину, выразительная голова, похожая на заржавленный наконечник тяжелого копья, немигающие глаза с вертикальным зрачком холодно разглядывали «заклятого врага».

Мухтар, недолго думая, навел на змею ствол автомата с ПБС. Звук затвора и удар пули о камень был громче самого выстрела. Отстрелив змее голову, Муха ловко подхватил свободной рукой дергающееся в конвульсиях обезглавленное тело, направив струю красной крови в рот. Сделав пару глотков, передал змею мне. Я не стал отказываться. Кровь змеи – это и питье, и еда. Виталий добил остатки.

Муха забрал у Ямы тело змеи и достал из разгрузки нож:

– Сейчас кожу сниму, потом ремень сделаю.

Пока к месту стоянки подтягивалась группа, Мухтар уверенно снял кожу чулком, а мясо быстро разделил на весь отряд как приятное дополнение к сухому пайку. От мяса не отказался никто, съели сырым, даже без соли. Кстати, не такое уж и плохое мясо, даже вкусное. Командир, выставив дозоры, приказал остальной группе отдыхать два часа.

Я, перед тем как лечь, решил осмотреть место для засады, которое выбрали до этого по карте. Скрываясь за валуном, начал осмотр, предварительно прикинув, что место было очень хорошее. В этот момент ко мне осторожно подобрался командир.

– О чём думу думаешь, Ермак? – шутливо, но очень тихо задал он вопрос.

– Прикидываю, как засаду организовать, товарищ старший лейтенант. Пулеметы здесь, здесь, здесь и здесь, остальные – широким фронтом по этому балкону. Сюда ставим МОНку для головного дозора. Дальше – десять МОНок для каравана. Одновременный подрыв – и дальше свободная охота. Забьем всех, они у нас будут как на ладони. Склон заминируем растяжками и картошкой[49], чтобы не смогли к нам подобраться наверх. Так и забьем.

– Не плохо, Ермак, но поступим по-другому. Расположимся не здесь, на балконе, а на противоположной террасе. До тропы, по которой пойдет караван, будет всего метров сто пятьдесят – двести. Разбиваемся на две группы по восемь человек с расстоянием между ними в двести метров. Там и там, – Хан показал пальцем на точки террасы, где планировал разместить отделения спецназа. – В этом случае первое отделение будет бить в лоб каравана, второе – в хвост. Организуем что-то вроде огневых клещей. Когда духи поймут, что по центру относительно безопасно, то пойдут там в атаку, где их встретит минное поле, которое на тебе.

План был рискованным, но старший лейтенант Ахметов зарекомендовал себя удачливым и грамотным командиром. Потери тех групп, которые он водил на задания, были самыми минимальными в отряде. Во всяком случае, двухсотых грузов за ним пока не числилось. Трехсотые были, но очень редко. Хан берег своих бойцов.

Я достал из разгрузки блокнот с карандашом и начал быстро составлять схему минирования. Командир внимательно смотрел за моими пометками.

– Ты МОНку для головного дозора хочешь в тех кустах поставить?

– Да.

– А если дозор их проверит?

Я задумался и ещё раз внимательно осмотрел тропу.

– Товарищ старший лейтенант, дайте бинокль.

Осмотрел тропу и террасу через оптику.

– А если под тот валун подложу «громыхалку»? Подрыв как начало атаки. Валун за собой камнепад вызовет, который накроет головной дозор. Дальше вдоль тропы с удалением десять метров высаживаем МОНки в одну строчку, с интервалом метров двадцать, а склон минируем растяжками и картошкой, – предложил я новый вариант, быстро рисуя схему.

Командир осмотрел через бинокль тропу, террасу. Задумчиво потёр указательным пальцем нос.

– Хороший вариант. Сколько времени на минирование понадобится?

– За пару часов управимся, – ответил я, имея в виду себя и ещё пару человек из группы, которые будут помогать мне устанавливать смертельные гостинцы.

Караван пришел только через двое суток. Двое суток, когда днем изнываешь от жары, а ночью зубы начинают от холода выбивать чечетку. Я уже даже начал сомневаться, что караван придёт вообще, но он пришёл. И это был не караван, а караванище. Через оптику СВД я насчитал почти сотню ослов с погонщиками, которых охраняло больше сотни моджахедов, и каких.

За время боев удалось повидать разные душманские отряды. В своей основе это были племенные ополчения, одетые кто во что горазд и вооруженные по-разному. Кто древними БУРами производства еще прошлого века, некоторые по вооружению не уступали афганским правительственным войскам, но таких было очень мало.

Один раз пришлось пережить нападение на колонну фанатиков-смертников. Осужденные шариатским судом за какие-то прегрешения, они в составе штрафных отрядов нападали на хорошо укрепленный советские гарнизон или охраняемую с танками и вертолетами колонну, чтобы, если повезет, героизмом и пролитой кровью заслужить милость Аллаха и прощение правоверных.

Местные совершенно по-иному относились к смерти, нежели мы. Да, многие советские офицеры и практически все спецназовцы всегда имели при себе «последнюю гранату», чтобы не попасть в плен к духам. Многие солдаты, окруженные, сражались до последнего патрона, иногда шли на верную смерть, прикрывая отход остальных, но безумно в рост идти на пулемет, без вариантов остаться живым?!

А эти тогда шли, шли и шли в безумные атаки на колонну, прикрытую «Шилками», БТР и танками, шли под градом пуль, из которых крупнокалиберные разрывали их на куски. Когда потом осматривали поле боя, то увидели, что вооружены смертники были дешевыми китайскими АК, отказывающими после пары сотен выстрелов. А у многих не было и этого, лишь пара дешевых, кустарного производства гранат и большой нож.

Здесь же если погонщики ослов выглядели, как племенное ополчение, то охрана?! Охрана была единообразно одета в черную форму, очень похожую на форму пакистанских пограничников, вооружены в основном немецкими НК G3, некоторые – американскими М-21. У многих за плечами – ручные гранатометы, в основном РПГ-7, вернее всего, китайского производства.

И охрана эта действовала очень грамотно. Впереди шёл клином головной дозор из восьми человек, двое из которых были вооружены нашими РПК. Были и боковые дозоры из двух-трех человек. Если бы мы остались на балконе, как предлагал я, то засаду бы уже обнаружили, подорвавшись на растяжке или картошке.

«Почти пятнадцать рыл на брата получается», – подумал я, аккуратно откладывая в сторону винтовку и беря в руки подрывную машинку, при этом не сводя взгляда с головного дозора противника.

– Минута до подрыва, – тихо произнес я, повернув голову в сторону командира. Лежал я с ним рядом, на своем законном месте, ибо в бою из засады минер наносил удар первым.

– Сработай как надо, Ермак! – приглушенно произнес старший лейтенант.

Когда он повернул лицо ко мне, я увидел, что оно багрового цвета, а правое верхнее веко у него дёргается. Как ни старался Хан выглядеть спокойным, но нападать семнадцатью бойцами на такой караван, с такой вооруженной охраной нам ещё не приходилось.

Я мысленно начал отсчёт, глядя, как головной дозор духов подходит к точке подрыва. Старлей слегка пошевелил цевьем своей СВД, переводя прицел дальше, на основную колонну, в середине которой наверняка был командир моджахедов.

Пора. Сработала «громыхалка», и огромный валун, увлекая за собой груду камней, накрыл тропу и головной дозор. Цепочка вспышек, одна за другой, разорвала колонну на тропе, словно бегущий карьерный заряд. МОНки отработали на все сто. Большая часть каравана перестала существовать.

Заработали пулемёты. Звуков автоматов не было слышно, но и они вносили свой вклад в кровавую жатву. Рядом раздался хлесткий выстрел СВД. В бой включился командир, работая из снайперки, как метроном. Руководить боем пока было не надо, так как каждый знал, что ему надо было делать.

Первые секунды после подрывов, когда противник растерян и не понимает, что происходит, наша группа использовала на все сто. Каждый из спецназовцев сделал как минимум по два точных выстрела, а кто-то успел и по три. Когда духи поняли, что на них напали, то быстро оправились от первоначального шока и начали оказывать сопротивление, и тут сказался их численный перевес, да и подготовленными они оказались очень хорошо.

Буквально на пятой секунде боя оставшиеся в живых духи открыли массированный огонь по нашим позициям. На расстоянии сто пятьдесят – двести метров начало сказываться преимущество автоматических винтовок за счет точности боя. А потом ударили РПГ.

Одна из гранат разорвалась рядом со мной. Слава богу, что заряд кумулятивный, а не термобарический или осколочный, которые будут изобретены позже. Но мало все равно не показалось. Кажется, меня контузило, так как рывок духов в атаку я проморгал, а потом поторопился нажать кнопку подрыва. В результате МОНки сработали не так эффективно, как хотелось бы.

Теперь от меня как сапера ничего уже не зависело, и я взял СВД. Проверил её состояние, не сбился ли прицел. А потом начал дышать так, как меня обучал мой тренер по биатлону в ДЮСШ, которого мы, пацаны, между собой называли дед Костян.

Любой биатлонист должен уметь на огневой позиции мгновенно погасить свои эмоции, восстановить дыхание и забыть обо всем, что не связано с предстоящим выстрелом. И дед Костян тех, кто был перспективен для спортивной карьеры, учил не просто стрелять, а передавал искусство стрельбы, основанное на слиянии со своим оружием в одно целое.

Это было похоже на ябусамэ – японское искусство стрельбы из лука со скачущего коня, которое помогало самураю научиться концентрации, дисциплине и точности выстрела. Оно обучало методам дыхания для стабилизации ума и тела, придавая ясность и сосредоточенность. Уметь спокойно натянуть лук, прицелиться и выстрелить в пылу битвы, а потом повторить было признаком настоящего самурая, который овладел этим искусством и своим страхом.

Для впадения в транс каждый по совету тренера выбирал себе ключ. У меня были слова: «Золотой ключик – ключик золотой».

Золотой ключик. Вдох-выдох. Ключик золотой. Вдох-выдох. Если я вижу цель – значит, я попаду.

Поймав промежуток между выдохом и вдохом, нажал спусковой крючок, целясь в моджахеда, который поднимал на плечо РПГ. Не чувствуя отдачи винтовки, не слыша загрохотавшего рядом пулемёта Ямы, перевёл прицел винтовки дальше, нажал на спуск еще раз. Потом еще и еще. Золотой ключик – ключик золотой.

– Ермак! Ермак! Мать твою!!!

Я почувствовал, что меня кто-то трясет за плечо. С трудом выходя из транса, понял, что это Виталий Погребной.

– Командир ранен, у меня ПКМ накрылся. Пуля в ствольную коробку попала, затворную раму заклинило. Снайпер откуда-то бьёт.

Яма тараторил, как из пулемёта. Было видно, что его ощутимо потряхивает от адреналина.

– Ну ты даешь, Ермак. Если бы сам не видел, ни за что бы не поверил. Ты с двух обойм минимум двенадцать духов положил за пару минут. Я пулемет не успевал перевести на новую цель, – Виталий как-то истерично захохотал.

В этот момент раздался свист, и над позициями второго отделения, который долбил хвост каравана, расцвели разрывы мин.

– Эм два[50], судя по всему, работают. Ещё, что ли, один караван следом шёл? – произнёс сползший на дно огневой позиции Хан, выдавливая тюбик-шприц промедола, который вколол себе в бедро.

Предплечье командира было перетянуто жгутом, под которым была видна кровоточащая дыра раны.

– Тогда нам хана, товарищ старший лейтенант, – продолжая улыбаться, произнес Погребной.

– Яма, быстро к радисту. Вызывайте открытым текстом 164-й вертолетный отряд из Кундуза. Попробуем продержаться до их прибытия, – старлей выдернул шприц-тюбик и отбросил его в сторону.

Виталий, понятливо кивнув, начал выбираться из укрытия и почти сразу скатился назад, зажимая правой ладонью рану на макушке.

– Снайпер, сука, – пробормотал он, пытаясь достать левой рукой бинт из разгрузки.

Я вставил новую обойму в винтовку и ползком полез в обход валуна, за которым скрывалась наша позиция. Мины продолжали рваться на позициях второго отделения. Духи, шедшие в атаку, откатились назад на тропу и спрятались за трупами ишаков и камнями. Оттуда звучали редкие выстрелы.

«Где же ты, сука», – думал я, водя прицелом по местам, где бы спрятался и сам.

Что-то мелькнуло за валуном на балконе противоположного склона, но среагировать я не успел. Удар в предплечье, ниже приклада, заставил выронить винтовку, а следом раздался свист мины. Взрыв, удар в голову и темнота.

Спасли нас тогда вертолетчики 164-го отдельного отряда. Их, оказывается, отправили на перехват какого-то другого каравана, а они услышали нашу рацию. Скворец, наш штатный радист, сориентировавшись в обстановке, без приказа открытым текстом начал запрашивать помощь.

Летуны вывезли всю нашу группы, раздолбав звеном Ми-24 оба каравана. Как оказалось, духи шли по тропе двумя группами. Последняя везла на ишаках минометы. И там все моджахеды также были одеты в форму пакистанских пограничников.

С учетом экстренной эвакуации из-за большого количества раненых (двухсотых было трое, а ранены в основном осколками мин практически все), подтверждения, что мы вместе с вертолетчиками забили два суперкаравана, у нас кроме слов практически не было.

Пока до места боя добралась досмотровая группа, кто-то успел его хорошо подчистить. Кроме трупов ослов, да и то не всех, стреляных гильз там мало что осталось. Тем не менее группу и вертолетчиков наградили. Мне тогда перепал орден Красной Звезды.

* * *

– Тимофей Васильевич, Тимофей, что с тобой?!

Я вновь почувствовал, что меня кто-то трясет за плечо. Придя в себя, я не сразу смог понять, где я и кто передо мной. Такой провал в прошлое-будущее был у меня в первый раз. Оказывается, можно, судя по всему, за несколько мгновений пережить целый боевой выход, который длился тогда почти трое суток. И если честно, то меня такое состояние напугало. Последствия контузии?! Или особенности работы человеческого мозга?!

– Извини, Лавр Георгиевич, но что-то мне поплохело. А что произошло? – произнес я непослушными губами.

– Я сказал, что нам надо будет попасть через неделю в Кундуз на Лойя-джирга, а ты побледнел и застыл с остекленевшими глазами. Я тебя зову, а ты не слышишь. Пришлось трясти тебя за плечо, – от волнения Корнилов перешел на «ты». – Что с тобой?!

– В Кундуз говоришь?! Можно и сходить.

Глава 18. Лойя-джирга

Рынок Кундуза, как и любой восточный рынок, имел свои особые черты. Начинался он большой площадкой, где стояли пригнанные для продажи бараны, и тут же вперемежку с верблюдами и лошадьми толпились продавцы и покупатели, которых интересовал только этот товар.

Пройдя это столпотворение, попали в первый ряд низких торговых лавок, заставленных товарами, причем в каждой из них на разостланном ковре прямо на земле восседал сам хозяин, окруженный предметами своей торговли.

Я, Корнилов и его верный спутник Худайкули сын Нарлы из Сиягырта пробирались через плотную рыночную толпу, которая шумела, толкалась и, казалось, ни на кого не обращала внимание. Но это было не так. Чужаков эта толпа определяла сразу.

Понятно, что десяток сипаев, сопровождавший британского офицера, сразу бросался в глаза. Да и толпа расступалась перед ними, провожая мрачными взглядами, тихо бросая проклятья в спину. Наша тройка, оказывается, тоже привлекала внимание, как ни старались мы слиться с окружающей средой.

Генерал-губернатор Субботич, который был очень против этого выхода в Афганистан, как довод приводил факт, что не может быть в одной группе туркмена, киргиза и пуштуна (это он про меня). Корнилов возражал, но, как оказалось, Деан Иванович был прав. Наша тройка, видимо, выделялась, привлекая внимание местных.

Мы с Лавром долго думали, под какой личиной идти в Афганистан. В конце концов, решили, что торговец с работниками, не говоря уж про дервишей, нам не подходит. Мои знания пушту, фарси и дари, практически забытые, просто просили для меня роль глухонемого. Только кому такой работник нужен.

Выручил Худайкули, предложив стать нам бригадой по рытью кяризов. Кто не знает, кяриз – это очень сложное гидротехническое сооружение, представляющее собой систему колодцев, соединенных подземными галереями. Строительство кяризов, глубина которых доходит до нескольких сотен метров, а длина галерей – километров, является чрезвычайно трудоемким делом.

При этом мастера роют колодцы снизу-вверх, что является очень опасным занятием, так как довольно часто случаются обвалы. Строительство одного кяриза растягивалось на годы, порой даже десятилетия, но извлеченная из них вода орошает потом десятки гектаров ставших плодородными земель.

Поэтому кяризгены являются очень уважаемыми людьми и считаются неприкасаемыми, в том смысле, что их не трогают ни бандиты, ни противоборствующие стороны во время вооруженных конфликтов. Вода нужна всем.

Так Худайкули стал главным мастером – кяризгеном, а мы его помощниками. Туркмены ещё во времена Александра Македонского славились как лучшие мастера по рытью колодцев. Да и само слово «кяриз» или «кяргиз» – древнее туркменское слово, обозначающее «подземный переход (тоннель) для водоотвода».

В общем, отправились мы в наше путешествие как кяризгены. Пара осликов тащила кирки, небольшие лопаты, защитную доску, кожаные мешки и главную драгоценность – специальный ворот с крепкими веревками, который применялся для спуска и подъема мастеров, мешков с землей, инструментов.

Всё бы ничего, да только вот я и Лавр Георгиевич, видимо, на помощников кяризгена Худайкули плохо были похожи. Военную выправку, вбитую годами, тяжело скрыть. Хотя мы с Корниловым и старались, горбились, шаркали ногами при встрече с другими людьми. Я ещё и глухонемого дебила изображал, почти как Бельмондо в фильме «Чудовище». Только не инвалида, а физически сильного дебила, которого за это и использовали в качестве работника. Плюс одет был в обноски и рванину.

Во всяком случае, до Кундуза добрались, пройдя шесть проверок англичан по дороге. Те ничего не заподозрили и не тронули, как ценных специалистов, которые идут в Кундуз по приглашению уважаемого человека, чтобы рыть колодец. А сейчас мы шли на встречу с лавочником, который должен был нас переправить на место встречи со старейшинами.

Чем ближе к центру рынка, тем гуще толпа народа, тем ярче и богаче становятся халаты. Проходим мимо чайхонэ, из которой идёт умопомрачительный запах готового плова и жарящегося шашлыка. Мой живот, не выдержав такого издевательства, громко заурчал. С утра ничего не ели, а солнце уже на закат пошло.

Худайкули, который шел впереди меня, услышав призыв моего желудка, обернулся и оскалился в белоснежной улыбке. Я в ответ скорчил ему дебилистическую рожу, краем глаза наблюдая, как работник чайхонэ переворачивает шашлык из бараньей печени и курдючного сала, присыпая их специями. Запах пошел такой, что мой живот вновь напомнил всем окружающим, что не ел с утра, вызвав их смех и грубые шутки. Почему бы не поиздеваться над убогим.

Рядом с чайхонэ разместились груды арбузов, дынь, урюка и гранат, испускающих под жгучими лучами солнца невыносимый, одуряющий аромат. И всё это, смешиваясь с запахом плова, шашлыков и лепешек, создавало неповторимую, густую воздушную смесь восточного рынка, которую буквально глотаешь, как воду, а не дышишь.

Дальше нам путь перекрыла конная группа, судя по одежде, туркмен, дорогу которым загородила арба, запряженная в одну лошадь, на спине которой, оперевшись ногами на оглобли, сидел погонщик-пуштун, невозмутимо выслушивая ругань всадников. Рядом оборванные дервиши, став в ряд, монотонно распевали стихи Корана, не обращая внимания на возникший спор.

С трудом обогнув этот затор, добрались до плотной толпы и встали. Как оказалось, народ слушал музыкантов. Заунывные звуки извлекались из конструкции, похожей на что-то среднее между балалайкой и домброй, но с огромным, в два аршина грифом, на котором натянуты три струны.

Старик-сарт с длинной седой бородой, закрыв глаза, сосредоточенно бренчал струнами и что-то тихо напевал-говорил себе под нос. Его музыкально поддерживала ещё пара человек, один из которых играл на чём-то похожем на скрипку, гриф которой был прикреплен к выделанной, небольших размеров тыкве с пустотой в середине. А второй стучал в бубен.

Однообразная мелодия с небольшими вариациями, речитатив старика, видимо, рассказывающего какой-то эпос, задержали нас минут на пятнадцать-двадцать. Довольный Худайкули, как и многие другие слушатели-туркмены, бросил музыкантам несколько медных пулов, когда те закончили, и мы смогли двинуться дальше.

Наконец-то достигли нужной точки рынка, где, разложив на кошмах горки мелкой серебряной и медной монеты, сидели менялы, занимаясь разменом афганских рупий на бухарскую теньгу, хорезмскую таньгу или тибетскую тангку. Рядом с менялами должна быть лавка, в которой нас ждут.

В этот момент я почувствовал толчок в спину. Развернувшись, готовясь отразить нападение, увидел всего лишь водоноса, который протягивал мне медную чашку с мутной водой.

– Су, су, су[51], – произнёс он, выжидательно глядя мне в глаза.

Я похлопал рукой по небольшому бурдюку, который висел у меня на боку, и отрицательно повертел головой.

Аллах его знает, где он набрал эту воду, лучше пить проверенную и самим прокипяченную.

– Кирам ту бачигият, – пробормотал себе под нос водонос и двинулся дальше.

«Трахни своё детство, – перевел я про себя. – Оригинально».

Вслух же ничего не промычал, ограничившись дебильной улыбкой.

Если верить описанию, вот и необходимая нам лавка. Небольшие головы сахара подвешены к потолку, по сторонам лавки – открытые ящики с различными сортами конфектов[52], керосиновые лампы, куски материи, связки нагаек и различные мелкие железные изделия: замки, ножи, подковы, гвозди и прочая мелочь.

На богатом ковре, поджав под себя ноги, важно сидит владелец лавки, судя по одежде, пуштун лет сорока-пятидесяти. Перед ним, как и перед многими другими торговцами, три небольших чайника с горячею водою и заваренным зеленым чаем. Как я уже успел убедиться, те, кто имеет такую возможность, для утоления жажды в течение дня употребляют неимоверное количество чашек зеленого кок-чая, особенно любимого торговцами.

Худайкули, передав повод от узды осла, направился к лавке.

– Ассаляму алейкум, – произнёс он, прикладывая правую руку к сердцу.

– Ва-алейкум ас-салям ва-рахмату-Ллахи ва-баракятух, – ответил купец и в знак приветствия погладил правою рукою свою густую бороду. При этом зорко оглядел и меня, и Корнилова.

Худайкули садится на землю напротив купца и, получив от него чашку зеленого чая без сахара, сосредоточенно втягивает в себя горячую влагу.

Степенно, не торопясь, он начал разговор о стоимости товара, о новостях, о семейных делах и лишь минут через двадцать купил два аршина красного ситца и большую, фунтов в пять-шесть, голову сахара, осмотрев которую, попросил продать ему ещё десять таких же и хороший мешок под них. Это был пароль.

Купец замер и вновь внимательно осмотрел нашу троицу. Погладив бороду, развернулся в глубь лавки и что-то гортанно быстро прокричал. Из-за занавеса появился молодой пуштун.

– Билал проводит вас ко мне домой. В лавке нет такого количества сахара, – произнес купец отзыв-пароль и взял в руки чашку с чаем.

При этом он внимательно смотрел на меня, а мне показалось, будто в его глазах мелькают цифры так же, как бежали строки на компьютере в фильме «Матрица». Судя по всему, наш связной пытался просчитать, являюсь ли я тем самым посланцем Белого царя, которого ждут на Лойя-джирга. Признаюсь, я бы и сам усомнился, если бы передо мной предстал такой посланник – дебил в обносках. Из образа я не выходил.

Минут через двадцать, пробившись сначала через рыночную толпу, мы оказались перед воротами большого дома, обнесенного высоким дувалом. Наш проводник, постучав, через несколько секунд, что-то тихо произнес, и ворота приоткрылись. Пригласив жестом проходить, молодой пуштун вошел внутрь, за ним прошли и мы вместе с нашими двумя ослами.

Я непроизвольно перед входом проверил свои два метательных ножа на левом предплечье и мысленно прикинул, как буду действовать, если внутри нас ждёт засада. Кроме двух ножей на лодыжках у меня были две кобуры с револьверами «Галана Тё-Тё». Десять выстрелов есть. Точнее, девять – десятый мой.

Открывшийся взору двор был большой и пустой, если не считать нашего проводника и ещё одного молодого пуштуна, который открыл ворота. Но мой взгляд сразу прикипел к черному как смоль ахалтекинцу. Такого красивого жеребца я не видел никогда в жизни.

– Вижу, вам, генерал, понравился мой Асвад, – услышал я справа от себя чей-то голос, говорящий на русском языке с небольшим акцентом.

Резко развернувшись, я увидел сухощавого, среднего роста, богато одетого мужчину лет пятидесяти, который стоял в небольшой нише дувала. Весь его вид говорил о том, что он из тех, кто привык отдавать приказания и добиваться их исполнения.

– Кто вы? – задал я вопрос, распрямляя плечи и скидывая с себя так надоевшую личину глухонемого дебила.

Сейчас бы, как в фильме «Свадьба в Малиновке», скинуть с себя солдатскую шинель, а под ней… Моя форма генерал-майора Свиты Е.И.В. со всеми орденами. К сожалению, чего нема, того нема. Под рваниной только грязное и давно не мытое тело. Остается только этим телом показать военную выправку, тем более незнакомец уже обозначил, что знает, кто я такой.

– Тимофей Васильевич, можете называть меня Курбад-ханом. Двадцать лет назад мой отец Юсуф-Али-хан был миром Шугнана, а я – миром Рушана. Но афганскому эмиру Абдур-Рахман-хану не понравилось, что мой отец провозгласил себя вполне независимым правителем Шугнана, также не понравились и его переговоры с русским правительством о переходе этих горных провинций Памира под протекторат Российской империи. Он направил свои войска, и после непродолжительной битвы, так как силы были несопоставимы, мой отец и вся семья оказались в плену. Об их дальнейшей судьбе мне ничего не известно, но предполагаю, что они давно мертвы. Я же в том бою был ранен, но смог спастись благодаря преданности верных нашей семье аскеров. Я остался жив, но стал изгоем, так как правителем Шугнана и Рушана Абдур-Рахман-хан назначил генерала Гульзар-хана, который много бед принёс моему племени, – бывший мир или князь Рушана замолчал, а ноздри его орлиного носа затрепетали.

Было видно, что мужчина с трудом сдерживает свой гнев. И я его понимал. Перед этой «турпоездкой» изучил в штабе округа материалы по обстановке в той местности, где нам предстояло действовать.

Река Пяндж с 1895 года стала границей, за которой были Афганистан, Британская Индия и Китай. Сливаясь с Вахшем, Пяндж образует Амударью и занимающий её бассейн Бадахшан, который не что иное, как древняя Верхняя Бактрия. Здесь когда-то проходил «великий шёлковый путь», сменяли друг друга бактрийцы, иранцы, греки, арабы, кочевники, и разве что в шестнадцатом веке этот край ненадолго выбился из истории Средней Азии, оставшись за Тимуридами в их индийской вариации Великих моголов.

Но в горной части Бадахшана власть любых правителей равнины была условной. Здесь сохранилась древняя сеть мелких племенных княжеств-миров, из которых когда-то состояла вся Бактрия. Но если Чаганиан, Кабодиан или Шуман ещё при арабах успели привести к общему знаменателю, то горные Дарваз, Рушан, Шугнан и Вахан так и висели до середины девятнадцатого века над равниной орлиными гнёздами маленьких, но гордых и независимых княжеств.

В результате Большой игры между Британией и Россией за влияние и контроль над Средней Азией, в конце концов, добрались и до этих маленьких «монархий». Соединенное королевство наступало с юга, из своих индийских владений, Россия давила с севера. До прямых военных столкновений не доходило, но с каждым десятилетием стороны подбирались все ближе друг к другу.

Англичане к 1892 году завоевали весь Каракорум, соседний с Памиром горный массив, и несколько раз неудачно пытались покорить Афганистан. Россия к этому времени установила протекторат над Хивинским ханством и Бухарским эмиратом. Земли Кокандского ханства и прикаспийские территории присоединили напрямую к Российской империи.

В результате Британия и Россия десятилетие назад решили не доводить противостояние до войны и договорились оставить Афганистан в качестве буферной страны между империями. Оставалось только согласовать границы. Для этого пришлось разделить народы с одинаковым культурным и ментальным бэкграундом, говорящие на одних языках.

Высокогорный Бадахшан не стал исключением, его по соглашению России и Британии разделили по реке Пяндж почти на равные части. Правобережные части Шугнана, Рушана и Вахана стали бекствами Бухарского эмирата, а левобережная часть осталась за Афганистаном и Британской Индией.

А я сейчас вижу перед собой одного из тех, по кому эта Большая игра проехалась, как паровой каток.

– Приятно познакомиться, Курбад-хан. Но позвольте узнать, откуда вы меня знаете?

Услышав наш разговор, Корнилов и Худайкули подошли ко мне ближе, встав по бокам.

– Ассаляму алейкум, Лавр Георгиевич, и ты, Худайкули сын Нарлы, – невозмутимо произнёс бывший или действительный князь.

– Ва-алейкум ас-салям, – хором ответили те, при этом туркмен ещё и поклонился.

– Лойя-джирга направил меня в Туркестан, чтобы я выяснил, кто будет посланником Белого царя. Я родился и вырос в Хороге. Знаю все горные тропы, по которым можно незаметно пройти до Душанбе-Курган, а от него добраться до Ташкента, – Курбад-хан усмехнулся. – Лично знаком с командиром Хорогского отряда капитаном Кивэкэсом.

Князь запнулся, с трудом произнося финскую фамилию.

– Знаком и с капитаном Снесаревым, который старший военный в Миргабе. Да и в Ташкенте есть люди, которые ещё помнят мира Рушана и готовы оказать ему помощь, – продолжил он. – О прибытии в город генерала Аленина из ближнего круга Белого царя говорили во всех чайхонэ города. Я несколько раз видел вас у штаба Туркестанского военного округа, как и Лавра Георгиевича. А вот о том, что вы, Тимофей Васильевич, стали помощником кяризгена Худайкули – верного аскера полковника Корнилова, узнал только здесь. Мои люди опознали вас, когда вы пришли в лавку Абдул-Мумина. В этом доме вы можете привести себя в порядок. В ночь мы уйдём в горы. Лойя-джирга пройдёт в одном из горных кишлаков, в который не каждый знает дорогу. Идти туда три дня. Всё необходимое для перехода вы получите.

* * *

Лойя-джирга (в переводе с пушту «большой круг» (людей), совет старейшин в основном пуштунских племен) – высший орган власти в Афганистане.

На этот раз, с учётом оккупации Афганистана английскими войсками и предыдущей попытки захватить старейшин и князей, Лойя-джирга тайно собрался высоко в горах, в небольшом кишлаке, который раннее входил в княжество Рушан. Курбад-хан исполнял роль хозяина, встречающего гостей, которых набралось достаточно много. Вместе с охраной больше трех сотен, и всех надо было накормить и напоить.

На место встречи мы пришли вместе с Курбад-ханом, который не только сопроводил со своими людьми нас до кишлака, но еще и переодел в соответствующую для встречи одежду, сменив мои обноски на богатый рушанский наряд.

После прибытия всех старейшин и продолжительного застолья под открытым небом уже в начинающихся сумерках, при свете костров начался совет. Наблюдались некоторые трудности с переводом, так как кроме представителей пуштунских племён в большом круге участвовали старейшины округов Мазари-Шариф, Сарыкуль, Шабирган и Андхой, а это в своей основе таджики, узбеки и хазарейцы. Несколько князей севера, племена которых говорили на своих языках. Так, рушанский язык сильно отличался от шугнанского и таджикского.

В общем, как в Дагестане, где четырнадцать языков признаны государственными в том моём прошлом-будущем, а сейчас жители соседних аулов могут говорить на совершенно разных языках. Переводчиками для меня выступали Корнилов и Курбад-хан.

Если кратко, то первые два часа прошли в уточнении уже как бы решенного вопроса об объявлении войны Великобритании – третьей по счету. Споры шли о том, как воевать, кто сколько выставит воинов и с каким оружием, кто будет командовать. И вот тут начались горячие прения, каждый мнил себя великим главнокомандующим, так как эмир, как глава государства, на совете отсутствовал, и его судьба была до сих пор неизвестной.

По своей сути Афганистан – многонациональное государство, находящееся, по теории формаций Карла Макса, даже не в феодализме, а в родоплеменном строе, где эти племена самозабвенно резались и режутся друг с другом за ресурсы. Плюс существовали религиозные разногласия между суннитами, шиитами, исмаилитами, буддистами и даже еще оставшимися огнепоклонниками и другими язычниками. Объединить афганцев мог только внешний враг, которым в последние годы стала Британия.

Уже дважды афганцы вели боевые действия против англичан, ведя в основном партизанскую войну. Когда-то давно война была намного проще, чем она есть сейчас, а тем более станет в будущем. Два основных вида вооруженных сил: пехота и конница. Плюс осадные орудия, колесницы, как экзотика – боевые слоны, потом пушки появились. Но суть войны до XIX века была одинаковой.

Армия одного государства вторгалась на территорию другого государства, армия которого должная была его защищать. Мелкие стычки, и наконец, армии встречались на удобном для битвы месте, и происходило генеральное сражение, в котором одна из армий побеждала, а другая терпела поражение. В зависимости от результата сражения определенные земли переходили в собственность от одного государства другому, плюс контрибуция и награбленное добро.

Первой ласточкой нового типа войны стала война 1812 года. Сейчас это выглядит смешным, но Наполеон Бонапарт обратился к императору Российскому Александру I с жалобой на незаконные методы ведения войны, на то, что некомбатанты – простые крестьяне нападают на его фуражиров и убивают их.

События 1812 года вошли в историю под названием «Отечественная война» и стали первым грозным предупреждением всем, что, посягая на Россию, придется иметь дело не с государством и его армией, как раньше, а с целым народом.

Не только для Наполеона, для всей просвещенной Европы это было дикостью и варварством. Во время войны земли переходили из рук в руки, менялись короли и государства, но никто не начинал против чужого короля и его армии войну на тотальное уничтожение всем населением.

Россия же всегда жила «не так, как все», и, возможно, поэтому в Крымскую, ставшую фактически ещё одной войной всей Европы против России, иноземные захватчики так и не рискнули идти в глубь страны, какой бы слабой она в тот момент ни казалась. Остановились, вспомнив опыт нашествия наполеоновской двунадесятиязычной армии. В противном случае, думаю, была бы Вторая Отечественная война, и нет сомнений, чем именно она бы закончилась.

Так вот, афганцы чем-то похожи на нас, русских. При вторжении на их территорию внешнего врага все межплеменные и религиозные дрязги забываются, народ объединяется и дружно начинает колотить пришельцев везде, где только можно, не жалея своей жизни и чужой крови.

Во время первой англо-афганской войны командующий британскими войсками в Афганистане генерал Уильям Эльфинстон во время общенационального восстания в Кабуле в 1841 году был вынужден во главе отряда из шестнадцати тысяч человек (военнослужащих и нестроевого гражданского персонала), спасаясь, уходить в сторону Индии. Однако под Джелалабадом Эльфинстон был разбит. Те британцы, которые не погибли в бою, умерли от голода и лишений. Выжил только доктор Брайден, который добрался до британских частей в Джелалабаде и рассказал о случившемся. Один человек из шестнадцати тысяч. В этом афганцы превзошли русских по результатам сражения 1812 года на реке Березине.

В 1878 году недовольные политикой афганского эмира англичане начали вторую англо-афганскую войну. Корпус под командованием генерала Фредерика Робертса захватил Кандагар, Джелалабад и Кабул. Шир-Али отрёкся от престола в пользу своего сына Якуб-хана и бежал в Россию.

Новый эмир в 1879 году заключил с британцами мир, уступив им часть территории и приняв в Афганистане английского резидента сэра Пьера Луи Каваньяри. Однако вскоре афганцы вновь подняли восстание и убили его. Опасаясь за свою жизнь, Якуб-хан бежал под защиту англичан. Около ста тысяч афганцев развернули против Великобритании партизанскую войну. Несмотря на отдельные победы, англичане так и не смогли взять страну под свой контроль.

Эти две войны были чем-то похожи друг на друга. Обе начала Британия из-за страха перед Россией, в обоих случаях без понимания характера будущей войны, её длительности и стоимости. Как это не понял и Наполеон, когда вторгся в Россию.

Обе начались с войны против правителя, а закончились войной со всем народом, в обеих имели место инциденты, несовместимые с британскими представлениями о чести и гуманизме. Каждая не достигла своей цели: вместо того чтобы установить в Афганистане власть лояльного к Британии правителя, пришлось в первом случае вернуть того самого эмира, с которым война началась, а во втором случае – привести к власти наименее подходящего для этого человека, который был склонен более доверять России, чем Британии.

И сейчас англичане в третий раз наступили на те же грабли. Опять начиналась война английских экспедиционных войск против всего народа Афганистана. Только в этот раз Российская империя в стороне стоять не будет, так как наглы ведут войну уже и на нашей территории.

Вопрос Ахмад-хана, одного из старейшин самого большого племени Дуррани, прервал мои размышления:

– Генерал, а что будет делать Белый царь, когда мы начнём полномасштабную войну с англичанами?

– Уважаемый Ахмад-хан, старейшины и князья, англичане использовали земли Афганистана, чтобы через них вторгнуться на территорию Российской империи. Почти сто тысяч войск Британской Индии тремя потоками ворвались на наши земли. В настоящий момент бои идут рядом с населенными пунктами Ош – Курган-Тюбе – Кумкурган – Ширабад – Мерв. Наши войска, пропустив англичан в долины, отбивают все атаки британцев на заранее подготовленных позициях и не допустят дальнейшего продвижения их войск вперёд. Очень скоро, измотав противника в обороне, нанеся ему огромные потери, мы пойдём вперед, изгоняя противника с нашей территории. Сил для этого у нас хватит. Уже началась переброска закаленных победными боями войсковых подразделений из Кореи… – я сделал паузу, чтобы Лавр Георгиевич перевел мои слова, после чего продолжил: – Как вы знаете, на территории Российской империи проживает много афганцев, которые покинули свою страну во времена эмира Абдур-Рахман-хана. Теперь они собираются под зеленым знаменем Исмаил-хана – правнука Дост-Мухаммед-хана – первого эмира Кабульского эмирата. На настоящий момент более пяти с половиной тысяч всадников с пушками и пулемётами находятся в районе Керки. Они готовы в любой момент идти на Мазари-Шариф. Там к Исмаил-хану должны присоединиться десять тысяч всадников-туркмен и бывший гарнизон крепости.

Про гарнизон я несколько преувеличил, так как такой договоренности ещё не было.

– Также мы рассчитываем, что жители провинций Мазари-Шариф, Сарыкуль, Шабирган и Андхой поддержат Исмаил-хана в его походе на Кабул, – я замолчал и обвёл глазами первый ряд Джирги, где сидели наиболее влиятельные племенные старейшины, включая и названных мною провинций.

– Сарыкуль[53] пойдет за правнуком Дост-Мухаммед-хана, – произнёс один из старейшин, чья чалма зеленого цвета говорила о том, что он совершил хадж в Мекку.

Достойное уважения деяние. Где Сарыкуль и где Мекка?! Даже по прямой больше двух тысяч километров. И самолеты сейчас туда не летают, и железные дороги не проложены. Весь путь в основном ножками.

– Шабирган и Андхой поддержат Исмаил-хана. К десяти тысячам туркменских всадников, которые сейчас скрываются в наших провинциях, присоединится ещё десять тысяч аскеров. Если Белый царь даст нам оружие, то мы готовы выставить двадцать и даже тридцать тысяч храбрых воинов, – произнес другой старейшина и впился в меня требовательным взглядом.

– В Карши завезено пятьдесят тысяч винтовок Бердана со ста патронами на каждую. Всё это Белый царь готов передать храбрым воинам Афганистана. Кроме того, генерал-губернатор Субботич при поддержке северными провинциями Исмаил-хана готов нанести удар частями первого Туркестанского корпуса через Керки на Мазари-Шариф и дальше на Кабул, – твердо ответил я, не отводя взгляда от глаз старейшины.

По рядам старейшин, когда дождались перевода, покатился гул.

– Что хочет Белый царь за оружие? – задал вопрос Ахмад-хан.

И вновь все молча уставились на меня, буквально прожигая взглядами.

– Белый царь хочет помочь афганскому народу освободиться от гнёта англичан, чтобы пуштунские племена вновь жили в одном государстве. Пятьдесят тысяч винтовок и патроны к ним он даёт в подарок. В Самарканде есть ещё пятьдесят тысяч винтовок Бердана и пятьдесят тысяч винтовок Крнка и по две сотни патронов на каждую. Их тоже Белый царь готов отдать в подарок на джихад против англичан, – ответил я и осмотрел ряды старейшин и племенных вождей перед собой.

– А что будут делать русские войска в Афганистане, когда мы победим англичан? – задал вопрос один из князей.

Я дождался перевода Курбад-хана и ответил:

– Мы уйдём. Белый царь хочет видеть в Афганистане доброго соседа. Многие из вас знают, что мы закончили войну с Японией. Закончили её, захватив территорию Корейской империи и японский остров Хоккайдо. После капитуляции Японии мы вывели свои войска с острова и начали постепенный вывод военных частей из Кореи. Нам не нужны эти земли, у нас достаточно своей. Император Коджон просит Российскую империю стать протектором его государства, и Белый царь пока не решил, как ему поступить в этом вопросе. Но по Афганистану от его имени могу заверить. Наши войска пересекут границу, если Лойя-джирга попросит Белого царя это сделать. И мы уйдём потом из Афганистана, как только англичане покинут его, – я замолчал.

Основное было сказано. Оставалось ждать, какое решение примет Лойя-джирга. Но как оказалось, я рано радовался.

– Белый царь хочет, чтобы эмиром Афганистана стал Исмаил-хан? А как же Хабибулла-хан и его сын Аманулла-хан? Или брат эмира Насрулла-хан? – перевел мне вопросы одного из старейшин Лавр Георгиевич.

– Только Лойя-джирга имеет право выбирать главу Афганского эмирата. Это ваше право и ваша воля. Белый царь поддерживает Исмаил-хана в его борьбе с англичанами, как и любого другого афганца. Быть ли ему эмиром Афганистана – решать только вам.

«Вот это я загнул, аж самому понравилось. Глядишь, так и дипломатом стану. Не только же мне стрелять да шашкой махать», – с сарказмом подумал я про себя, замолчав.

– А что будет с народом Рушана и Шугнана, который современная граница разделила пополам? – не выдержав, задал вопрос Курбад-хан.

– Уважаемый Курбад-хан, я не готов ответить на ваш вопрос, потому что не знаю ответа. Если Рушан и Шугнан восстановить в прежних границах и вернуть их Афганистану, то обидится бухарский эмир. Если же они перейдут под протекторат Российской империи, то недовольным будет афганский эмир и Лойя-джирга. Но если они останутся под пятой англичан, то недовольны будут все, кроме британцев. Для начала надо решить вопрос с англичанами. Из-за них граница прошла через Пяндж, разделив твоё племя и племена других князей. Белый царь этого не хотел… – Я сделал небольшую паузу и продолжил: – Но ты сам видел, насколько лучше стали жить люди в том же Хороге или Мургабе!

– Хорога больше нет, генерал. Англичане его уничтожили. Слишком большие потери они понесли на перевале Шит-Рака от воинов Хорогского отряда. Хорошо, что хоть большинство жителей ушло с русскими войсками в Туркестан, а остальные спрятались в горах, – мрачно произнёс князь.

– Курбад-хан, генерал прав, говоря о том, что сначала надо разобраться с англичанами, а потом будем думать о целостности Рушана и Шугнана, – степенно произнёс Ахмад-хан, всем своим видом показывая, кто тут старший.

Старейшины пуштунских племен поддержали его согласным гулом. Зато некоторые князья недовольно поморщились.

– Предлагаю голосовать. Кто за то, чтобы принять в подарок оружие от Белого царя? – продолжил Ахмад-хан и поднял вверх свой посох.

Было бы странно, если бы кто-то проголосовал против. Получить столько винтовок и патронов к ним на халяву. В России списанные берданки после небольшой переделки продавались как охотничьи ружья, и они шли по восемнадцать рублей, а патроны с бездымным порохом стоили по десять рублей за сто штук. Вот и посчитайте стоимость только первого подарка, где большинство винтовок было из складских запасов. Почти полтора миллиона рубликов получается, не учитывая местных цен, по которым эту сумму смело можно умножать на три, а то и на пять.

– Кто за то, чтобы разрешить войскам Белого царя войти на территорию Афганистана и помочь освободить Кабул? – задал вопрос Ахмад-хан, когда голосование по первому вопросу закончилось.

По этому вопросу единства не получилось. После некоторых уточнений по поводу состава и количества русских войск данное предложение было принято двумя третями голосов.

– Чтобы голосовать по следующему вопросу, попрошу сначала уважаемого Азизуллу-хана довести до всех информацию, которая стала известна только сегодня, догнав его в пути из Кабула, – произнёс Ахмад-хан.

После этих слов на ноги поднялся один из старейшин и произнёс:

– Насрулла-хан вчера вечером объявил себя новым эмиром Афганистана. Аманулла-хан убит его людьми. Хабибулла-хан, по заявлению нового эмира, мертв. В Кабуле английский гарнизон усилен двумя полками сипаев. Это всё.

Ох, какой гвалт тут поднялся. Я выхватывал отдельные слова, из которых становилось понятно, что многие сомневаются в правдивости этой информации, а также возмущаются, почему её не довели сразу, в начале Лойя-джирги.

Ахмед-хан поднялся с земли и, повысив голос, попросил тишины. Та энергетика, которая попёрла от этого невысокого пуштуна, сразу дала понять, почему именно он является старейшиной и вождём одного из самых крупных и сильных племен Афганистана – попальзаев, одной из основных ветвей племенного союза Дуррани.

– Уважаемые вожди и князья, если бы эта информация стала известна в начале круга, мы бы до сих пор обсуждали её и не приняли бы никакого решения из тех, что уже обсудили и решили, – почти синхронно переводил мне Корнилов речь Ахмед-хана. – Усомниться же в правдивости слов Азизуллы-хана – вождя «королевского» племени мухаммадзаи – значит нанести всему племени оскорбление, которое смывается только кровью.

После этих слов наступила гробовая тишина. Племенной союз Дуррани составлял больше одной трети всех пуштунов на территории Афганистана. Дост-Мухаммед-хан был из рода мухаммадзаев. Эту информацию до меня быстро довел Корнилов, поясняя расклад сил на совете.

– Насрулла-хан, объявив себя новым эмиром Афганистана без решения Лойя-джирги, плюнул нам в лицо. Поэтому предлагаю, – Ахмад-хан обвёл окружающих тяжёлым взглядом, – его эмиром не признавать, а объявить новым эмиром Афганистана Исмаил-хана.

Я про себя отметил, как чётко Ахмад-хан подводил мнения большого совета под необходимые ему решения. Чувствовался огромный опыт управления людьми.

В общем, окончился Лойя-джирга с принятием и отображением на бумаге следующих решений: объявлена война Великобритании, Исмаил-хан выбран новым эмиром Афганистана, афганцы принимают помощь Белого царя в виде оружия и боеприпасов, русские войска могут войти на территорию Афганистана для помощи в разгроме англичан, после чего обязаны уйти назад.

Я тоже поставил на всех экземплярах решения совета, включая и тот, что достался мне, свою печать, которую по совету Корнилова изготовили в Ташкенте и провели приказом по штабу Туркестанского военного округа. Бюрократия, однако!

Казалось бы, только сомкнул глаза и заснул, как был разбужен довольно-таки невежливым тычком в плечо.

– Вставайте, генерал. Англичане сюда идут, – услышал я голос Курбад-хана.

Глава 19. Осада

Когда слова про то, что сюда идут англичане, дошли до моего ещё не до конца проснувшегося мозга, тело начало действовать самостоятельно, по вбитым ещё в Псковской учебке рефлексам. Буквально несколько секунд – и я, уже полностью одетый, благо спали в одежде, с одним из револьверов «Галан Тё-Тё» в руке, стоял перед Курбад-ханом.

– Где англичане? – задал я вопрос, пытаясь оставаться спокойным.

– Две тропы, по которым можно подняться в кишлак, перекрыты сипаями. На каждой около двух батальонов солдат и по четыре семифунтовые горные пушки. Прорваться практически невозможно. Или с очень большими потерями. К нам идёт офицер-парламентер под белым флагом. Старейшины и князья собираются на площади, – ответил князь и вышел из небольшой комнаты, в которой мы ночевали с Корниловым, заканчивавшим одеваться.

Такое удобство, как крыша над головой, мы получили как представители Белого царя. Большинство старейшин ночевали под открытым небом.

Когда мы с Лавром подошли к месту проведения вчерашнего совета, там уже находилось большинство его представителей из тех, кто был на круге и принимал решения. Остальные быстро подходили. Лица почти у всех были невозмутимы, но движения несколько дёрганые, что выдавало волнение и напряжение.

Я подошёл к Ахмад-хану, которому что-то докладывал здоровенный, бородатый и вооруженный с ног до головы пуштун. Кроме винтовки Ли-Метфорда тот имел на поясе за кушаком два револьвера, хайберский нож в ножнах, и ручка ещё одного кинжала торчала из-за голенища сапога. На его груди перекрещивались два патронташа с патронами для винтовки и револьверов. Этакий воин-пехливан, ростом почти под два метра, что было для пуштунов редкостью.

Рядом стояли Курбад-хан и ещё несколько, как я понял, самых уважаемых старейшин, которые внимательно слушали говорившего. Увидев меня и Корнилова, Ахмад-хан произнёс на очень хорошем английском:

– Вы уже в курсе нашей проблемы, генерал?

– Да, уважаемый Ахмад-хан. Но как англичане узнали об этом кишлаке? И о том, что именно здесь будет проходить Лойя-джирга?

– Всё очень просто. Мы приглашали на совет Насруллу-хана. О Хабибулле-хане не было никаких известий, а его брат является не только главнокомандующим афганской армии, но эмир несколько месяцев назад назначил его наследником престола вместо своего собственного сына. Мы думали, что Насрулла-хан поддержит нас, но он выбрал другую сторону, предав собственный народ. Убрав руками англичан членов совета, он сможет добиться разлада в племенах, потери единства афганского народа и имеет все шансы, чтобы установить свою диктатуру под протекторатом британцев, – хан замолчал, а несколько старейшин, которые понимали английский язык, согласно закивали.

«Какие-то они наивные иногда. Неужто тяжело было просчитать действия Насруллы-хана, если его старший брат мёртв. Хотя это примерно то же самое, как если бы Михаил после смерти Николая переметнулся на сторону англичан», – от этих мыслей я аж передернул плечами.

– Что будем делать? – вслух произнёс я.

– Найдутся воины, которые смогут донести решение Лойя-джирга до племён. Они смогут пройти в горах там, где их никто не ждёт. А остальные будут держать оборону, пока не придёт подмога, – решительно произнёс Ахмад-хан.

Окружающие поддержали старейшину согласным гулом.

– Есть две проблемы, уважаемый Ахмад-хан, – тихо произнёс Курбад-хан и, дождавшись, когда на нём скрестятся взгляды, продолжил: – Вода и продовольствие. Особенно остро встает вопрос с водой. Колодец, который есть в кишлаке, не сможет удовлетворить всех тех, кто сейчас есть в селении. Слишком много коней и ослов. Мы сделали запас воды для них на время проведения круга, но он почти закончился. С продовольствием также проблемы. До нового урожая ещё далеко. Запасы подъели. Я закупил продукты на время совета, но их осталось немного. Особенно корма для коней и ишаков.

Князь замолчал, и наступила звенящая тишина. Лошадь, особенно хороший, породистый жеребец, была огромной ценностью в Афганистане, так как ее содержание требовало больших расходов. Поэтому коней имели старейшины, князья, богатые купцы, подчеркивая тем самым свой статус.

А сейчас в кишлаке собралось под сотню коней, большинство из которых стоили бешеных денег. Я даже не мог себе представить, сколько стоит ахалтекинец Асвад, принадлежавший Курбад-хану. Если мой дончак в имении обошёлся в двести рублей, то цена на ахалтекинцев начиналась от пары тысяч золотом. И такой красавец был не единственным сейчас в кишлаке. Понты – это наше всё, не только для кавказцев. Афганцы этому подвержены не меньше.

– Ослов можно будет пустить под нож. Вот и продовольствие, – мрачно произнёс Ахмад-хан. – До коней, надеюсь, дело не дойдёт. Надо быстрее отправлять гонцов. И в первую очередь в Кундуз и его окрестности. Там есть кому нас поддержать. Курбад-хан, ваши люди смогут провести посланников через горы?

– Да, – кратко ответил князь.

– Тогда готовим гонцов и после того, как поговорим с англичанином, отправляем их, а сами готовимся драться. Кто за?!

Пока шёл этот разговор, на площадке собрались практически все члены совета, занимая свои места, как на предыдущем круге. Поэтому предложение Ахмад-хана слышали почти все, кто принимал решение за афганский народ. И это решение стало единым – драться до конца.

На площади начался круговорот, раздались гортанные команды. Я же с Корниловым последовал за Курбад-ханом.

– Уважаемый Курбад-хан, не найдется ли проводник для нашего гонца к Белому царю? И найдутся ли для нас с полковником Корниловым винтовки с патронами? – задал я вопросы князю, когда мы вошли во двор дома, где тот разместился.

– Вы хотите отправить посланцем Худайкули? А сами не пойдёте и останетесь здесь? – Удивлению Курбад-хана не было предела.

– Было бы предательством вашего народа, если бы посланники Белого царя ушли из осаждённого кишлака, бросив членов Лойя-джирга, – произнёс я и тяжело вздохнул. – А если быть до конца откровенным, то почти четыре месяца назад врачи поставили на мне крест после ранения шрапнелью в грудь. Я с трудом выжил и думаю, что моё физическое состояние не позволит осилить путь через неприступные горы. Сюда-то с трудом добрался. Но даже если бы и мог уйти, то не ушёл бы. Воины так не поступают.

За моей спиной хмыхнул-кашлянул Корнилов.

– Вы не согласны со мной, Лавр Георгиевич? – повернулся я к подполковнику.

– Полностью согласен, ваше превосходительство. Просто как-то… – Корнилов замялся.

– Несколько пафосно прозвучало?! – помог я другу.

– Ну-у-у… Да, – смущенно произнёс Лавр.

– Генерал, я вас понял. Оружие для вас я найду. И хорошее оружие, – перебил нас князь, склонив голову, и в его взгляде я успел увидеть уважение.

* * *

– Наводи, Лавр.

– Вправо, десять. Офицер.

Я сместил прицел, поймав в перекрестье красный мундир в районе груди. Поправка. Выстрел. Британец упал, опрокинувшись назад. Готов.

– Дальше пять сажень, сипай в черной чалме, – спокойно произнес Корнилов.

Ловлю в прицел ту самую чалму. Рискованно, расстояние больше шестисот метров, тем не менее, приняв поправки, мягко тяну спуск. Выстрел. Попал. Золотой ключик – ключик золотой. Я един с винтовкой. Каждый мой выстрел несёт смерть. Я и есть сама смерть.

– Влево, пятнадцать. Офицер.

Выстрел. Готов. Передернуть затвор. Ещё десять выстрелов, меняя обоймы по пять патронов, каждый из которых нёс гибель противнику, и атака англичан захлебнулась. Не смогли офицеры и унтер-офицеры поднять сипаев в самоубийственный рывок вверх по склону. Не смогли, так как вновь закончились. Это была уже третья попытка британцев.

Я сполз с позиции вниз, выщелкнул два оставшихся патрона и вставил новую обойму в «Маузер 98». У Курбад-хана нашлась эта охотничья винтовка с четырехкратной оптикой «Телорар» от Карла Калеса. Жалко только, патронов было всего сто штук, почти половину из которых я уже потратил. Пять на пристрелку, а остальные – в цель. Знатно пополнил свой счёт. Меня начало потряхивать, начался откат от транса, в который я себя вогнал уже в третий раз.

Рядом спустился Корнилов, сложил подзорную трубу и с каким-то непонятным выражением уставился на меня.

– Чего смотришь, Лавр?! – с трудом произнёс я.

– Удивляете вы меня, ваше превосходительство. Где же генерал-майор научился так стрелять? Сорок три выстрела на расстоянии в полверсты и ни одного промаха. Шестнадцать офицеров. Ты понимаешь, Тимофей?! Черт тебя побери! В этом батальоне не осталось командиров! – Корнилов шепотом шипел-кричал, а его темно-карие глаза буквально буравили меня сквозь узкие прорези век.

– Значит, Лавр, нам легче будет держать оборону с этой стороны. Надо будет и на другом участке поохотиться, пока патроны есть.

– Да ну тебя! Шутит он! У тебя вообще нервы есть? Полсотни человек почти на тот свет отправил за три часа, – Корнилов попытался сплюнуть, но у него не получилось.

Видимо, как и у меня, во рту пересохло. В подзорную трубу с двенадцатикратным приближением он мог и черты лица рассмотреть, и то, какой урон мои выстрелы наносили. А это не очень приятная картина.

– Нервы есть, Лавр. Куда же они денутся, – я вытянул руку вперед и развел пальцы.

Как ни странно, они не дрожали, а тело между тем трясло.

– Тимофей, боюсь спросить, а сколько на тебе покойников?!

– Не знаю, Лавр. Я ещё до поступления в Иркутское училище после тридцати перестал считать, а то с ума сойдёшь, – ответил я, про себя подумав, что только в масонском храме под сотню было.

А когда три сотни хунхузов положили на Амуре, то не меньше пятидесяти за мной было. Я тогда из пулемета Максима стрелял. Так что счет был большим, но кровавые мальчики, слава богу, мне не снились.

– Кстати, последний из офицеров, которого я подстрелил, как мне показалось, был парламентером, – я вопросительно посмотрел на Корнилова.

– Да. Это был тот самый майор. Я его узнал. Правда, надменным он уже не выглядел, – Лавр усмехнулся.

Я же вспомнил, как вёл себя с членами Лойя-джирга офицер-парламентёр, и вновь подумал о том, что худшего человека нельзя было бы подобрать. Он смотрел на афганских вождей, за которыми стояли многотысячные племена, как на грязь на своих сапогах. Хотя есть вариант, что он вёл себя так специально, чтобы у старейшин и князей не оставалось другого выхода, как только оказать вооруженное сопротивление, во время которого они все будут перебиты. Соответственно, Насрулла-хан избавлялся бы от наиболее авторитетных племенных правителей.

На парламентёра и его разговор с членами совета я и Лавр смотрели из толпы зрителей. Как говорится, береженого Бог бережёт. Ни к чему англичанам знать о том, кто был представителем со стороны Белого царя на совете. Я себя, конечно, не считаю особо известной личностью, но не удивлюсь, если моё фото или портрет у британцев имеется. Так что лучше перебдеть.

Когда британский майор получил ответ и под грозное молчание покинул совет, отправившись по тропе назад, Курбад-хан привёл меня и Корнилова в свои закрома, где нам представили неплохую коллекцию оружия на выбор. Как я понял, у него в таких глухих горных кишлаках были небольшие схроны различного вооружения. Охотничий «Маузер 98» с оптикой и пулемёт Мадсена, причём последней модификации, выделялись из предложенного, как породистые скакуны в стаде ослов или мулов. Десяток винтовок Ли-Метфорда, пара карабинов Мосина, три охотничьих Манлихера, один также с оптикой, и насколько я понял, это не всё, что было у князя.

Что я выбрал, думаю, говорить не надо. Маузер с оптикой – мне, Манлихер с оптикой – Корнилову. Пулемёт Мадсена и десять снаряженных магазинов к нему как последний аргумент для отражения атаки на последнем же рубеже обороны кишлака. Это тоже для меня. Убедил князя, что я смогу вензель Белого царя нарисовать на мишени из Мадсена и знаю этот пулемет как никто другой.

Правда, до этого пришлось доказывать, что я хороший стрелок по афганским меркам, задействовав Лавра как наблюдателя-корректировщика, так как у Курбад-хана нашлась отличная подзорная труба. Кроме того, Лавр также очень хорошо стрелял.

Принято считать, что снайперы работают по одиночке. В действительности, ещё во времена Великой Отечественной войны советские снайперы обычно работали парами, а иногда и целыми снайперскими группами. На это было несколько причин.

Во-первых, для производства точного выстрела необходимо учесть десятки различных показателей, начиная от скорости и направления ветра и заканчивая расстоянием до цели. Производить такие расчёты одновременно с прицеливанием сложно. Поэтому эта задача ложилась на напарника, который выполнял роль наблюдателя и корректировщика.

Во-вторых, работа в парах позволяла снайперам в случае необходимости уничтожить несколько целей одновременно. Довольно сложно произвести несколько последовательных точных выстрелов, переводя прицел с одной цели на другую. Синхронный выстрел двух, а то и трёх стрелков позволяет поразить сразу все необходимые цели.

В-третьих, в том моём прошлом-будущем в 1943 году было принято решение о создании «личных книжек снайперов», в которые заносились данные о всех пораженных целях. Одного слова стрелка было недостаточно. Уничтожение цели должно было быть подтверждено наблюдателем. В его качестве мог выступать как наблюдатель в окопе, так и напарник-снайпер.

В общем, кратко объяснив Корнилову его действия, сделал два пристрелочных выстрела метров на шестьсот, а потом поразил цели в виде валунов, которые Курбад-хан заранее выбрал как мишени и показал их Лавру. Точностью выстрела на такое расстояние могли похвастаться многие афганцы и не только пуштуны. Но вот скоростью, с какой я поразил их, князь был впечатлён, как и Корнилов, который наводил на цели. А потом было три атаки британцев, и, по подсчетам Лавра Георгиевича, моя копилка пополнилась сорока двумя трупами.

Конечно, стрелял не только я. По моему совету афганцы отобрали самих метких стрелков, которые, как и я с Лавром, разместились на замаскированных позициях на склонах вдоль тропы. Их задачей было выбивать противников, находящихся возможно дальше от линии первой цепи противника. И поражать в первую очередь офицерский и унтер-офицерский состав. Меткий выстрел «ниоткуда», поразивший человека, чувствовавшего себя в полной безопасности, повергает других солдат противника в состояние шока и ступора.

Как я понимаю, на этой тропе можно сегодня наступления не ждать, и надо сходить узнать, как дела на другой тропе. Оттуда ружейная канонада продолжалась, и даже было несколько выстрелов из орудий. Здесь же трое пуштунов, забравшись без всякого альпинистского снаряжения на горный карниз, оттуда перестреляли обслугу орудий, которые сипаи пытались установить на единственной возможной для этого удобной позиции для обстрела кишлака с дальней дистанции.

Храбрецы оказались отрезанными от всех на этом карнизе, но как сказал Курбад-хан, у них хватит патронов и провизии, чтобы неделю, а то и больше не давать покоя англичанам. Сковырнуть их с того карниза можно было только прямым попаданием артиллерийского фугаса. Только вот стрелять из пушек было уже некому.

– Ну что, Лавр Георгиевич, пойдём узнаем, не нужна ли наша помощь на другой тропе, – произнёс я и, развернувшись, пополз к валуну, за которым можно было уже передвигаться пригнувшись.

* * *

– Значит, Лойя-джирга объявил Исмаил-хана новым эмиром Афганистана и не признал Насруллу-хана? – Генерал-губернатор Субботич, оторвав взгляд от листа бумаги, который держал в руках, посмотрел на уставшего и еле стоящего на ногах Худайкули.

– Да, ваше превосходительство. Лойя-джирга объявил джихад англичанам, который должен возглавить Исмаил-хан как новый эмир Афганистана. В провинциях Мазари-Шариф, Сарыкуль, Шабирган и Андхой ждут прихода его дивизии, а также оружие, которое обещал Белый царь. Афганцы готовы выставить только под Мазари-Шариф до двадцати тысяч всадников для поддержки нового эмира, а потом ещё тридцать тысяч и даже больше, – Худайкули покачнулся и неожиданно, широко открыв рот, зевнул. – Извините, ваше превосходительство, я больше двух суток не спал, проведя их в седле.

– Генерал Аленин-Зейский и полковник Корнилов остались в кишлаке? Как долго они могут продержаться в осаде? – не обратив внимания на извинения гонца, быстро задал вопросы Деан Иванович.

– Полковник Корнилов сказал, что не больше двух недель, если к англичанам не подойдёт помощь. В кишлаке мало воды с продовольствием, и одна неделя уже прошла, ваше превосходительство.

– Хорошо, Худайкули. Иди отдыхать. Мой адъютант разместит тебя на квартире полковника Корнилова.

Дождавшись, когда шатающийся и смертельно уставший туркмен выйдет из кабинета, Субботич вновь посмотрел на лист бумаги. Если честно, никто не рассчитывал, что Лойя-джирга примет такое решение. Признание Исмаил-хана новым эмиром, разрешение русским войскам войти на территорию Афганистана, согласие принять оружие и вести совместные боевые действия против англичан меняли военно-политический расклад в Русском Туркестане и в Афганистане кардинально. Такого подарка от совета никто не ожидал.

Генерал-губернатор смотрел на лист бумаги, весь в печатях и подписях, а в голове уже скакали мысли о том, какие распоряжения необходимо отдать для начала боевых действий на территории Афганистана. Жаль только, что за неделю прийти на помощь к Ермаку и Корнилову воины Исмаил-хана и русские части не успеют. Вся надежда на жителей провинции Кундуз, где начались два дня назад волнения.

* * *

– Да, Лавр Георгиевич, конину есть приходилось, а вот осла вкушаю в первый раз, – произнёс я, после чего по примеру Корнилова впился зубами в жесткую, как подошва, полоску вяленого мяса, аккуратно обрезав её кинжалом у самых губ.

Просто откусить таким образом приготовленное мясо было очень проблематично. А чего вы хотите? Воды нет, только попить и то не досыта, большая часть её уходила для оставшихся ещё в живых коней. Дров нет, готовить не на чем. Поэтому на выбор или сырое, или вяленое мясо. Вяленое, даже не соленое, всё-таки лучше. Шёл уже тринадцатый день осады. Англы потеряли больше батальона только убитыми, про раненых и говорить нечего. Но заканчивалось всё: и еда, и патроны, и люди. А помощи всё не было. Точнее – помощь подошла к британцам. Ещё две батареи горных, но уже десятифунтовых орудий, из-за которых осажденные откатились к последнему рубежу обороны, потеряв убитыми и ранеными почти половину защитников кишлака. Эти пушки били шрапнелью почти на три километра, а орудийная прислуга состояла из сикхов, которые оказались куда лучшими артиллеристами, чем сипаи.

– Ну что, Лавр, кажется, как поется в «Интернационале»: это есть наш последний и решительный бой, – я похлопал по стволу «мадсена». – Триста патронов – и амба. Если ещё удастся их выпустить.

– У меня ещё в кольте семь патронов осталось и для Ли-Метфорда две обоймы, – не переставая жевать, ответил Корнилов.

Вся цивилизация за эти дни слетела с нас, как шелуха. Сидели и набивали пузо два матерых хищника, на счету которых за эти дни набралось столько убитых, что афганцы смотрели на нас с некоторым испугом. Жаль, патроны к винтовкам с оптикой закончились ещё десять дней назад, но и потом мы неплохо работали в паре. Корнилов даже сказал, что если останемся живыми, то обязательно обобщит на бумаге опыт этих боев по работе пары снайперов.

– Не помешаю?! – задал вопрос подошедший Курбад-хан.

– Садитесь, куда хотите, князь, – я указал на парочку валунов, на которые можно было присесть. – Мясо вяленое будете?

– Спасибо, в горло не лезет. Да и не хочется перед боем, – Курбад-хан сел на валун. – Сколько ещё продержимся, генерал?

– Одну атаку должны ещё выдержать с этой стороны, – я вновь похлопал по стволу «мадсена». – А вот на другой тропе не знаю. Надо туда больше народа поставить, у кого патронов ещё много. Можно и отсюда часть людей снять с позиций. Сегодня англичане познакомятся с тем, насколько хороший пулемёт сделал генерал-майор Мадсен.

– Слышал, и вы, генерал, приняли в этом участие?

– Было дело, князь. Хотя я бы сейчас не отказался от парочки пулемётов Максима – и к ним много, много патронов. Тогда бы точно продержались столько времени, пока патроны не кончились бы или стволы пулемётов не расстреляли… – Я посмотрел на кусок мяса и задумался, отрезать ещё или достаточно насиловать свои зубы и горло, через которое еле-еле прошла последняя порция.

– Кто же знал, что Насрулла-хан так поступит. Ему теперь в любом случае не удержаться на троне. Племена не простят ему гибель такого количества старейшин и князей, пускай и от рук англичан, – Курбад-хан грустно улыбнулся.

– Кто-нибудь из проводников вернулся ещё? – задал вопрос молчащий всё это время Корнилов.

– Пять дней никого не было. Но я не верю, что они все погибли. Они были лучшими в этом селении. Должны были пройти и вернуться, – как бы убеждая себя, произнёс князь.

Я хотел что-то сказать, но в этот момент чуть в стороне в воздухе вспух разрыв шрапнельного снаряда, а за ним другой. Я скатился с валуна, на котором сидел, по дороге не забыв свалить Курбад-хана. Хотя это мало помогло бы от шрапнели, которая летит сверху, но несколько больших камней, между которыми была оборудована одна из позиций для пулемёта, должны были прикрыть от несущихся сверху шариков смерти.

– Благодарю вас, генерал. Но не могли бы вы слезть с меня, – приглушённо произнес князь, которого я, оказывается, не только снёс с валуна, но и подмял под себя.

– Простите, князь, рефлексы, – я скатился с Курбад-хана и, прихватив пулемёт и сумку с магазинами, пополз на позицию.

Установив пулемёт на сошки, я повёл стволом вправо-влево. Замечательно. Большой участок тропы метрах в двухстах находился под моим обстрелом, а сам я был прикрыт от шрапнели нависшим козырьком большого валуна.

Практически все наши потери были в основном от орудий, которые сикхи располагали на расстоянии, на котором мы не могли их достать из винтовок. Вот и сейчас англичане начали атаку с артиллерийского обстрела, как и последние пять дней, с закрытых позиций. В небе то и дело вспухали разрывы шрапнели, и стальной дождь обрушивался на землю.

Наученный горьким опытом народ прятался от обстрела, пережидая его и моля Аллаха и других богов, чтобы шарик-смерть не нашёл свою цель.

– Генерал, я заберу несколько аскеров с ваших позиций на другую тропу. Да поможет нам Аллах отбить и эту атаку, – Курбад-хан посмотрел мне в глаза, когда я повернул голову в его сторону. – Я горжусь, что воевал вместе с вами против англичан.

– Да поможет нам Бог, князь. Удачи.

Глава 20. Революция

– Тимофей Васильевич, вы даже не представляете, как я рад видеть вас! Честно говоря, даже не чаял, что вы останетесь живы, – генерал-губернатор Субботич, подойдя ко мне, порывисто обнял и трижды расцеловал.

– Признаюсь, Деан Иванович, я и сам не надеялся в живых остаться. Ещё бы одна атака британцев – и всё. Пришлось бы идти в рукопашную, так как патронов практически не осталось, а сипаи были очень сильно разозлены потерями, – ответил я, когда генерал освободил меня из своих объятий.

Перед глазами встала картина последнего боя. Едва закончился артиллерийский обстрел, как на тропе к кишлаку из-за небольшого поворота, который разделял противоборствующие стороны, попёрла колонна сипаев. Такое ощущение, что предыдущие атаки так ничему и не научили противника.

Ширина тропы на этом участке и склон позволили бы передвигаться цепями человек по пятнадцать-двадцать, что создало бы трудности для нас, если бы британцы шли волна за волной, поддерживая друг друга огнём. Вместо этого сипаи опять шли плотной колонной, будто бы сейчас не двадцатый век, а время наполеоновских войн. Хотя, может быть, такая атака происходила из-за того, что офицеров и унтер-офицеров, которые могли что-то поменять, у британцев практически не осталось. В бой, можно было сказать, шла озверевшая и вооруженная толпа индусов, которые хотели отомстить за смерть своих товарищей.

Вот первая шеренга колонны дошла до трупов, которые остались на тропе после предыдущих атак, и двинулась дальше, подминая их ногами. Шлеп, хлюп, шлеп, хлюп. Это моё воображение, или действительно раздались такие звуки?! Всё-таки многие из тел уже больше трех дней лежат здесь. И сладкий запах тлена досаждал уже изрядно защитникам, когда ветер дул с той стороны.

Раздались первые выстрелы со стороны афганцев, как всегда меткие. Один выстрел – один труп или раненый. Огонь обороняющихся усиливался, но сипаи шли вперёд, будто не замечая потерь. Место павшего сразу же занимал следующий боец, и колонна неумолимо двигалась вперёд.

Дождавшись, когда первая шеренга дойдёт до отметки, которую наметил для себя для открытия огня, я нажал на спусковой крючок. Выстрел, чувствительная отдача в плечо. По тому, как упал тот, в которого целился, попал я ему в голень. Чуть поправил прицел, ещё выстрел. В этот раз попал в грудь, но каждый раз брать поправки – это не дело. Чуть-чуть сдвинул прицельную рамку. Новая цель. Выстрел. Вот це дило. Поправок больше брать не надо. Теперь работать.

Первый магазин добил одиночными. Кажется, ни один выстрел не прошёл мимо. Но сипаи как пёрли вперед, так и шли, несмотря на то что бойцов шестьдесят-семьдесят, а то и больше, мы приземлили. Рёв, который они издавали, заставлял сжиматься сердце и не только сердце. Этот были уже не люди, а какие-то звери, жаждавшие нашей крови.

Рядом редко стрелял Корнилов, выбирая подолгу только ему понятные цели, да и было у него, как он сказал, всего две обоймы для Ли-Метфорда. Хотя, как мне показалось, он уже сделал больше десяти выстрелов, после чего перезарядился. Значит, Лавр говорил, что у него осталось обойм на два магазина. В любом случае, у него меньше десяти выстрелов имеется, как и у многих других защитников кишлака. А сипаи прут и прут, и останавливаться, судя по всему, не собираются.

Вставив следующий магазин, я поставил переводчик огня на автоматический и, прицелившись, потянул спуск, поведя стволом. Как говорится, гулять, так гулять – бутылку водки и ведро каши. От первой очереди свалилось человек пять-семь. Ещё одна очередь, примерно столько же упало. Вновь нажимаю на спуск. Выпустил патронов пять, и пулемет замолк. Новый магазин, и ещё одна очередь патронов на десять-пятнадцать. Потом ещё одна очередь до конца магазина, и новая перезарядка. Следующий магазин, иди сюда.

Рядом свистнуло несколько пуль, когда я менял магазин.

– Не отвлекайся, Ермак. Дави их огнём, – услышал я возглас Корнилова.

Скосил взгляд. Лавр кого-то выцеливал. Выстрел, перезарядка, ещё один. Вроде больше ничего рядом не свистит. Вот значит, по кому стреляет Лавр Георгиевич. Меня прикрывает от охотников за моей тушкой. В душе вспыхнул огонёк благодарности, но отвлекаться действительно было некогда.

Даже плотный пулемётный обстрел не остановил сипаев. Те шли вперёд как сумасшедшие, хотя огонь с нашей стороны ещё больше усилился. Тем не менее представители войск Британской Индии уже продвинулись за ближайшую до этого линию к нашей обороне, где лежали трупы их коллег, которых мы положили в предыдущей атаке. Метров сто до нас осталось. Ещё один их рывок – и всё! Придёт в гости такой полный пушистый зверёк по имени песец!

Прикинув расстояние, я сдвинул прицельную рамку и выдал очередь на полмагазина. Повел стволом, скорректировал прицел – и ещё одна очередь, добивая магазин. Первые две шеренги сипаев словно корова языком слизнула, да и третьей с четвертой досталось. Остроконечная пуля калибром семь и шестьдесят два миллиметра на таком расстоянии пробивала тело противника насквозь и поражала бойцов из следующей шеренги.

Новый магазин, и снова две очереди. Ещё один. Кажется, у меня сейчас отвалится плечо. Оно уже точно сплошной синяк. Ещё один магазин. И тут сипаи дрогнули. Остановились, а потом гурьбой бросились назад. Я добил им вслед седьмой магазин и, чуть сползя вниз, уткнулся лбом в приклад. Кажется, отбились.

– Тимофей, ты как? Живой? – сквозь какой-то гул в ушах услышал я голос Корнилова.

– Живой, Лавр. А ты?

– Промахнулась дама с косой в этот раз, – чумазый и осунувшийся лицом Корнилов разместился рядом. – У меня два патрона для винтовки только осталось. Ещё одна атака – и всё.

– У меня три магазина – и тоже всё, – я прислушался.

Если у нас бой, можно сказать, закончился, то на другой тропе к кишлаку, судя по канонаде, он только усиливался.

– Кажется, нам надо туда, – тихо произнёс я и повел правым плечом, который, казалось, пульсировал болью при каждом ударе сердца. А так как сердце выдавало больше ста ударов в минуту, то больно было, можно сказать, постоянно.

– Надо у сипаев патронов набрать, – произнёс Лавр, кивнув в сторону свежих трупов.

– Давай, организуй всё, только быстро. Я вас прикрою, – произнёс я, подаваясь вперёд к пулемёту, и отстегнул израсходованный магазин, меняя его на новый.

Управился Корнилов довольно быстро. Что-то прокричав на пушту, я уловил только слова «патроны», «оружие», он устремился на тропу, а за ним туда бросились оставшиеся в живых на этом направлении защитники кишлака.

Последние несколько дней мы воевали за счет собранных трофеев, за которыми ползали в основном ночью. Но в этот раз, как и вчера, изгиб тропы позволял собрать ружья и патроны, можно сказать, в полной безопасности, если не считать возможный обстрел артиллерии, и в дневное время. Только вот и у сипаев в подсумках к этому дню патронов было не особенно много. Видимо, и у них были проблемы с боеприпасами, и это внушало некоторый оптимизм.

Минут через пять ко мне вернулся Лавр.

– Тимофей, давай быстрее. Чувствую, на той тропе жарко приходится.

Я полностью был согласен с Корниловым. Стрельба оттуда усиливалась, как и крики. Только вот моих знаний пушту, дари и фарси не хватало, чтобы конкретно разобраться, что же там происходит.

Я, пригнувшись и смотря под ноги, быстрым шагом направился по склону к кишлаку, моля про себя Бога: не споткнуться и не упасть. А то катиться долго придётся. Корнилов последовал за мной, периодически контролируя взглядом тропу. Вот и кишлак.

Идём по улице, где лежат трупы и раненые от сегодняшнего артобстрела. Но времени оказывать медицинскую помощь нет. Если не удержим вторую тропу, то индусы вырежут всех, перед этим ещё и помучив. Они на это большие мастера. Как я понял из рассказов Лавра, «красный тюльпан» афганцы переняли от них. Так что пускай раненые молятся своим богам, чтобы мы смогли удержать сипаев, не дав им ворваться в поселение. Может быть, и проживут ещё сутки. Следующей атаки мы точно не выдержим.

Вот последние дома кишлака перед спуском по второй тропе. Стрельба, крики, звон холодного оружия уже рядом. Выглядываю из-за дувала и понимаю, что нам пришёл конец. Бой идёт уже в селении, причём бой рукопашный.

Взгляд прикипел к двухметровому охраннику-пехливану Ахмад-хана, который перехватил левой рукой за цевье винтовку сипая, пытавшегося заколоть штыком силача, а правой рукой с зажатой в ладони рукояткой револьвера нанёс удар сверху своему противнику. Голова индуса, несмотря на чалму, лопнула, как спелый арбуз.

Пехливан, развернувшись на сто восемьдесят градусов, махнул перед собой захваченной винтовкой, как дубиной, сметя двоих сипаев с ног, которые пытались со спины поднять на штыки Ахмад-хана. Тот в это время ловко отбивался пульваром[54] от наседавших на него ещё двух индусов, которые неуклюже тыкали в Ахмад-хана винтовками с примкнутым штыком.

Телохранитель хана взревел, выбросил винтовку, у которой отвалился приклад, и револьвер, выхватив из-за пояса чуть ли не метровый хайберский нож, прыгнул к нападавшим на его хозяина сипаям. Резкий взмах ножом в воздухе, приземление на ноги, и за это время голова одного из индусов упала на землю. Со вторым противником покончил сам Ахмад-хан, развалив ему наискосок грудь рубящим ударом от левого плеча до печени.

Я очнулся от созерцания этой сцены боя и, выйдя из-за дувала, поднял пулемёт, вдавил в ноющее плечо приклад и открыл одиночный огонь. После третьего выстрела я почувствовал, что вхожу в транс без всякого слова-ключа. Моё тело словно окатила волна энергии, наполняя его силой, движение вокруг замедлилось, зрение обрело необычную остроту и ясность. Мне показалось, что я вижу полёт каждой пули и предугадываю движения противников, неся им смерть каждым выстрелом.

Боёк щелкнул вхолостую, я быстро перезарядил пулемёт и вновь открыл огонь, продвигаясь вперёд, словно плывя над землёй. Выстрел, небольшой поворот корпусом, новая цель – выстрел. Вот унтер-офицер или сержант, судя по нашивке на предплечье, начинает делать выпад вперед, чтобы воткнуть штык винтовки в спину Курбад-хана, который с ещё двумя защитниками кишлака отбивался чуть в стороне от наседающих на них шестерых солдат. При этом князь орудовал такой же винтовкой, как у его противников, демонстрируя отличные навыки и умения штыкового боя.

Выстрел. Голова хавильдара (вспомнил, как называется это звание в армии Британской Индии) дёргается. С неё слетает чалма, а сам индус падает, так и не дотянувшись штыком до хозяина кишлака. Ещё выстрел, ещё, и Курбад-хан с двумя воинами остаются уже только против трёх сипаев.

Разворот левее, и добиваю магазин в накатывающую по тропе толпу индусов. Смена магазина. Тридцать патронов, плюс десять в двух «Тё-Тё», два метательных ножа, а потом…

А потом пригодится вон та неплохая сабля, которую держит в руках субедар, или первый лейтенант в британской армии, что соответствует у нас есаулу у казаков или капитану в пехоте.

«Надо же, и звания вспомнились», – подумал я, передернув затвор и вновь вжимая приклад пулемёта в многострадальное плечо.

Выстрел, выстрел, выстрел. Время продолжает течь замедленно. Движения противников какие-то текучие. Словно они двигаются под водой. Я намного быстрее их. Поэтому выстрел, выстрел, выстрел, пока не ушло это прекрасное чувство всемогущества. Я могу всё. Щелчок бойка.

Бросаю пулемёт и выхватываю револьверы. Принимаю стойку для стрельбы по-македонски. Двигаюсь, качая маятник, на врага и стреляю. Ещё раз. Выстрел, выстрел, выстрел. В чей-то голове появляется третий глаз, кто-то рухнул как подкошенный, держась за грудь. Правый револьвер – всё. Ещё один выстрел с левой руки, и «Тё-Тё» летят на землю. Первый нож отправился в полёт. Удачно попал в горло субедару, к которому я и пробивался. Второй нож – в правую руку, и прыжок вперёд. Выхватываю левой рукой у падающего субедара саблю. Отпрыгнул назад, отбив ею в сторону штык, на который меня попытался насадить один из сипаев. Но ему не повезло. Боец провалился в выпаде, а я, довернув корпус, полоснул его по сонной артерии ножом. И снова отскок назад, разрывая дистанцию.

Сипаи, потерявшие офицера, остановились, глядя на меня с каким-то ужасом в глазах. Я, утвердившись на ногах, глубоко выдохнул и взмахнул саблей, пробуя её баланс. Не моя любимая шашка, но сойдёт. Поменял в руках саблю и нож местами. А теперь потанцуем. Живым точно не дамся. Да и не будут индусы брать нас живыми. Вон как озверели. Прут вперёд, несмотря на такие потери. Хотя сейчас встали. Мало того, и задние ряды остановились, а многие оглядываются назад.

И тут у меня будто включился слух. До этого я чётко слышал только, как бухало моё сердце. Все остальные звуки доносились словно сквозь вату. Даже грохот выстрелов от своего пулемёта я практически не слышал. А сейчас, перекрывая отдельные выстрелы, откуда-то снизу по тропе доносился рёв, с каким обычно идут в атаку.

Оглянулся назад. Как оказалось, я довольно-таки далеко продвинулся вперед. За мной на тропе лежала груда тел сипаев, по которым ко мне приближались оставшиеся в живых защитники кишлака. Их оставалось не так уж и много, и большинство из них были ранены, тем не менее в их глазах горела решимость продолжить бой. С облегчением для себя я увидел, что и Корнилов, и Ахмад-хан, и Курбад-хан были живы и целы. Также живым был тот старейшина, который имел зеленую чалму хаджи, и ещё несколько старейшин и князей.

Всего здесь собралось чуть больше полусотни афганцев, которые держали в руках в основном холодное оружие. Но и против нас было сипаев не больше. Моя атака значительно проредила их ряды. И вот теперь те, кто стоял перед нами, смотрели на нас, а задние ряды индусов глядели назад на тропу, по которой наверх к кишлаку быстро поднималась толпа вооруженных афганцев, которая сносила всё перед собой, добивая по ходу раненых индусов и англичан, пытавшихся самостоятельно спуститься вниз.

Один из сипаев с нашивкой хавильдара посмотрел мне в глаза, а потом произнёс на хорошем английском:

– Господин, если вы сохраните нам жизнь, то мы сложим оружие.

В этот момент ко мне подошёл Ахмад-хан.

– Генерал, вы выиграли этот бой, вам и принимать решение.

Я посмотрел в глаза хана. Тот таращился на меня… Я так и не смог понять, с чего так он смотрел на меня. Ну не восторженная же он гимназистка, которая увидела героя своего романа и не может в это поверить.

– Я гарантирую вам жизнь, хавильдар, и вашим солдатам! – громко произнёс я.

Сержант что-то прокричал и первым бросил на землю винтовку, будто та жгла ему руки. Следом за ним побросали оружие и остальные сипаи, после чего отошли в сторону, освобождая тропу и вход в кишлак. Несколько минут – и перед нами остановились передовые бойцы отряда, пришедшего на помощь и, судя по всему, разгромившего англичан, которые перекрывали тропу внизу.

– Мы пришли, мой хан! – громко крикнул один из афганцев, обращаясь к Ахмад-хану и потрясая винтовкой над собой. – Все англичане и индусы внизу убиты, а этих мы сейчас добьём!

– Нет, мой верный Бахтияр, я обещал им жизнь, – громко произнёс Ахмад-хан, покосившись на меня. – И ты забыл приветствовать хозяина этих мест.

Рядом с Ахмадом и мной стоял Курбад-хан, в котором тяжело было признать князя и бывшего мира Рушана, настолько замызганной и грязной была его одежда. Да и лицо было, можно сказать, черным от пыли и пороховой копоти. Только осанка, украшенные драгоценными камнями рукоять кинжала, торчащего за поясом, и рукоять сабли, которую он держал в правой руке, говорили, что перед вами стоит князь.

– Аллахумма, Рабба-с-самавати-с-сабґи ва ма азляльна, ва Рабба-ль-ара-дына-с-сабґи ва ма акляльна, ва Рабба-ш-шайатына ва ма адляльна, ва Рабба-р-рияхи ва ма зарайна, асґалю-кя хайра ха-зихи-ль-карйати, ва хайра ахли-ха ва хай-ра ма фи-ха, ва аґузу би-кя мин шарри-ха, ва шарри ахли-ха ва шарри ма фи-ха![55] – пожелал счастья селению и всем, кто здесь обитает, Бахтияр точно так, как это должен был сделать любой правоверный, входя в незнакомое селение.

– Баракя-Ллаху фи-кя![56] – произнёс Курбад-хан. – Я рад видеть тебя, Бахтияр, и рад тем вестям, что ты принёс.

– Это ещё не все новости, мир. Аллах велик, по воле Аллаха и с именем Аллаха на устах, мы покарали неверных в городе Кундуз. В Мазари-Шариф вошёл Исмаил-хан, и народ признал его эмиром. Вместе с русскими войсками новый эмир идёт на Кабул. Насрулла-хан, да будет ему пристанищем геенна, а ложем – злые, кусающие его скорпионы и змеи, бежал в Пешавар. А вместе с ним сгинуло немало мунафиков[57] и муртадов[58] из тех, что боятся убытка в делах своих. Эти предатели припадают к земле, когда раздается клич идти на джихад, и встречают время намаза на базаре, торгуя запретным и не отдавая ни одного раката из положенных Аллаху, – глаза Бахтияра сверкали.

Я же почувствовал, что из меня будто вынули стержень. Хотелось присесть, а ещё лучше прилечь.

В этот момент я вынырнул из воспоминаний. Субботич вновь меня обнимал. Значит, прошло всего ничего времени, а мне показалось, что я вновь пережил последний бой в том горном кишлаке. Второй раз такое со мной происходит. Будто бы длинный сон наяву за очень короткое в реале время.

Генерал-губернатор между тем во второй раз оторвал меня от своей груди.

– Наслышан, Тимофей Васильевич, наслышан об этой осаде. Весь Туркестан и Афганистан гудит. Больше двух недель продержаться против полка четырехбатальонного состава с тремя артиллерийскими батареями горных пушек в каком-то кишлаке. Это я вам скажу… – Субботич эмоционально помотал головой, подбирая слова. – У меня, в общем, нет слов. А то, что рассказывают о ваших подвигах?! Но… Самое главное, какое решение принял Лойя-джирга и каких успехов мы добились в Афганистане!..

Да, успехи были действительно колоссальными. Весь север Афганистана был за нами. Провинции Мазари-Шариф, Сарыкуль, Шабирган, Андхой, Кундуз и княжество Вахан были заняты восставшими афганцами, уничтожившими английские гарнизоны и перекрывшими все дороги и перевалы, по которым осуществлялось снабжение британских войск.

Ударная дивизия Исмаил-хана, к которой присоединилось больше двадцати тысяч туркменских и афганских всадников, при поддержке 1-й Туркестанской казачьей дивизии из пяти казачьих полков уже взяли Кабул и двигались в сторону Пешавара.

В результате этих боевых действий почти пятьдесят тысяч британских войск оказались отрезанными от своих коммуникаций в Русском Туркестане. А дальше попробуй повоюй, когда нечего есть, а боеприпасы закончились. Некоторые подразделения именно англичан начали сдаваться в плен «русским варварам». Лучше к ним, чем к местным «туземцам» или афганцам.

– Да, Деан Иванович, можно сказать, что первый этап операции «Карусель» успешно проведён. В Афганистане мы теперь имеем лояльного нам нового эмира, а также старейшин и князей. Признаюсь, я и сам не ожидал такого успеха. И огромную роль в этом сыграл подполковник Генерального штаба Корнилов. Во многом, это его заслуга, – произнёс я, стараясь толсто намекнуть Субботичу, что надо достойно наградить Лавра.

– Вы ошибаетесь, Тимофей Васильевич. Во-первых, Лавр Георгиевич уже полковник Генерального штаба и кавалер ордена Святого Георгия IV степени. Ещё покойный генерал-губернатор Иванов представление отправил за совокупность заслуг. Я со своей стороны представил полковника к ордену Святого Владимира IV степени с мечами. А во-вторых, если бы не вы и ваше участие в защите кишлака, где проходил Лойя-джирга, то старейшины и князья Афганистана, те, что остались в живых, не были бы так радушно настроены к воинам Белого царя и к нему самому. Про вас сказки и легенды рассказывают по всему Северному Афганистану. Будто бы генерал Ермак лично больше двух сотен британцев уничтожил, – Субботич усмехнулся, а я про себя подумал, что побольше трех сотен будет за всё время осады.

– Деан Иванович, а как у нас дела в Персии обстоят? А то я только успел привести себя в порядок после десятидневной дороги – и сразу к вам, – задал я очень сильно интересовавший меня вопрос.

Если в Афганистане всё прошло как надо, даже лучше, чем ожидалось (а сложившуюся ситуацию я видел воочию, пока добирался до Ташкента под охраной сначала пары сотни афганцев, а потом казаков), то вот о том, что происходит в Персии, я знал на уровне слухов, ходивших в армии и среди гражданского населения. И теперь надеялся получить достоверную информацию из первых рук и уст.

– Там у нас дела также обстоят очень хорошо. Мы не стали ждать Средиземноморской эскадры англичан с десантом в Персидском заливе, как планировали раньше. Две недели назад по приказу императора в Тебриз и Энзели была направлена вторая бригада первого Кавказского корпуса в составе Кубинского и Елисаветпольского пехотных полков, а также первый, второй и третий Кубанские казачьи полки. Причина – просьба персидского парламента защитить вновь зарождающуюся конституционную монархию Великой Персии, – Субботич усмехнулся. – Вот уж никогда не думал, что вместе с графом Воронцовым-Дашковым буду содействовать и охранять принятие в Персии конституции. С ума сойти можно.

Я в ответ тоже усмехнулся. Когда составлялся план операции «Карусель», мы учитывали, что север Персии, по сути, представляет собой Иранский Азербайджан с древней историей, культурой и с начинающим формироваться национальным самосознанием. Тебриз на настоящий момент был коммерческим центром Ирана, где обосновалась, по теории Маркса, верхушка всей персидской буржуазии. Она имела деньги и хотела получить власть, с которой династия Каджаров не хотела делиться.

Губернаторами практически всех провинций Ирана были представители династии или их ближайшие родственники. Чтобы вести привычный роскошный образ жизни и оставаться на троне, Мозафереддин-шах занимал деньги у кого только можно, продавал концессии иностранным государствам и их представителям на кабальных для своей страны условиях. Кроме того, не имея под собой реальной социальной базы, шах был вынужден крутиться между племенными, аристократическими родами, стравливая их по принципу: сегодня я дружу с родным братом против двоюродного, а завтра с троюродным против родного, который ослаб во время первой «дружбы».

Как результат, власть в стране фактически стала конгломератом племен и правителей, связанных только родовыми и личными узами. Страна поделена между Россией и Великобританией. Промышленный север – за нами, столица и юг – за британцами. Национальная буржуазия, можно сказать, в корне задушена иностранными монополиями. Своего промышленного производства практически нет, но при этом в стране огромные налоги и астрономические долги.

Возникшая три года назад «холодная война» между двумя империями обострила все подковёрные игры и интриги в Иране. На пике нового противостояния Манташев с моей помощью нашел нефть на подконтрольном англичанам юге, где они искали её уже несколько десятилетий. А тут тебе и нефть, которой хоть залейся, и концессии на строительство железных дорог от месторождения до порта Махшехер в Персидском заливе, а через Тегеран до порта Энзели на Каспии и до Тебриза, что почти на границе с Россией. А дальше можно и к Чёрному морю ветку протянуть.

Для охраны нефтяных промыслов, построенного керосино-масляного завода и строящейся железной дороги под рукой «А. И. Манташев и К°» образовалась, можно сказать, частная военная компания, состоящая из иранских дашнаков, фидаев и представителей Астраханского, Кубанского и Терского казачьих войск. Численность этой ЧВК составляла порядка четырех тысяч человек, то есть почти полнокровная дивизия четырехполкового состава. Для Персия это была внушительная сила.

Кроме того, Манташев в короткий срок стал знаковой фигурой среди представителей азербайджанской буржуазной прослойки, которая, как я уже говорил, спала и видела себя у власти. А для этого надо было совершать революцию. Небольшую такую революцию – объявить Персию конституционной монархией, для чего образовать парламент, или меджлис по-местному, а потом разработать и принять Конституцию, по которой правящая верхушка поделилась бы частью власти, а соответственно и денежкой или возможностью эту денежку заработать, не надрывая пупок.

В общем, в узком кругу при императоре Николае II было принято решение поддержать стремление азербайджанской буржуазии, которая была пророссийски настроена, и в случае ввода на территорию Ирана английских войск организовать конституционную революцию.

– В общем, Тимофей Васильевич, чуть больше месяца назад генерал-губернатор Тегерана отдал приказ об аресте нескольких купцов, которые сотрудничали с Манташевым, которых обвинили в нарушении таможенных правил и приговорили к огромным денежным штрафам, плюс битью палками по пяткам. В ответ на это в Тебризе и Энзели прошли митинги протеста с требованиями прекратить чиновничий беспредел, создать судебную палату, перед которой все будут равны, также требовали отставки премьер-министра и главы таможен. И самое главное – прозвучали требования принятия Конституции и созыва меджлиса – парламента. Через несколько дней начались массовые митинги в самом Тегеране. Многотысячная толпа подошла к шахскому дворцу, дорогу им преградила казачья дивизия генерала Косаговского, которому был отдан приказ разогнать демонстрантов. И в этот момент Мозафереддин-шаха хватил апоплексический удар, и он через пару часов умер, – Субботич разгладил ладонью свою шикарную бороду, после чего предложил сесть и, вызвав адъютанта, попросил принести чай и сливовицу со всем положенным, заставив меня внутренне содрогнуться.

Сливовица – это, я вам скажу, что-то с чем-то. Лучше уж адмиральский чай. После первой рюмки, которую осушили за моё возвращение, генерал-губернатор продолжил повествование, из которого выходило, что новость о смерти шаха заставила в тот день демонстрантов разойтись. Всё-таки Мозафереддин-шах пользовался у народа некоторым уважением и даже любовью, чего нельзя было сказать про его сына. А дальше события понеслись вскачь.

Наследник престола Мохаммед Али-шах срочно выезжает на похороны отца из Тебриза в Тегеран и пропадает вместе со своей немногочисленной свитой в горах, не доезжая до Зенджана.

Кто-то в этом исчезновении обвиняет разбойников-курдов, а кто-то грешит на дашнаков и фидаев, которые используют территорию Персидской империи как плацдарм для организации самообороны армян на османской территории. Они целиком поддерживают требования иранцев о созыве меджлиса, где надеются получить места. А работают эти ребята, как правило, очень радикальными методами.

В общем, после смерти шаха и его наследника среди Каджаров началась грызня за престол. По идее в такой ситуации наследным шахом Персидской империи должен был стать Султан Ахмад-шах – пятилетний сын Мохаммеда Али-шаха и внук Мозафереддин-шаха. Но ещё жив и в добром здравии старший брат Мозафереддина Массуд-Мирза, который был рожден от матери нецарской крови, но до рождения Мозафереддина считался наследником Насреддин-шаха – четвертого шаха Персии, который правил долгих сорок семь лет и наплодил достаточное количество детей.

Кроме Мозафереддина и Массуд-Мирзы есть ещё Зилль ас-Султан – третий сын Насреддин-шаха. Он губернатор Исфахана, Йезда, Буруджирда, Эрака, Хузистана и Луристана, считай всего юга Персии, и он большой друг англичан. Ещё один сын, Кямран Мирза – военный министр и министр торговли, также губернатор Тегерана и многих других городов и областей. Его дочка была замужем за Мохаммедом Али-шахом, и теперь тесть наследника престола рассчитывает как минимум получить должность регента при малолетнем внуке Султан Ахмад-шахе. Точнее, он уже подписывает документы как регент.

Также жив и здоров младший брат Мохаммеда Али-шаха Малек Мансур Мирза Шуа ас-Салтане, который тоже не против примерить корону шаха Ирана.

В этой ситуации быстренько сориентировались сторонники конституционной революции, которые довели до партии Султан Ахмад-шаха и Кямран Мирзы, что готовы поддержать их, если регент малолетнего шаха подпишет указ о создании меджлиса, а потом примут Конституцию, которую парламент разработает.

Дополнительным фактором, сыгравшим в пользу конституционистов, стало то, что Персидская казачья дивизия, а точнее её командир генерал Косаговский выступил на стороне Султан Ахмад-шаха и Кямран Мирзы.

Подразделения его дивизии в Тегеране быстренько блокировали консульства и дипломатические миссии, беря их под «охрану». Под неё же заняли министерства, арсенал, отделения банков, телеграфов и другие важные и стратегические точки. В общем, Владимир Андреевич действовал решительно и в соответствии с ранее разработанным планом по наведению конституционного порядка в Иране. А его персидские казаки безропотно исполняли все приказы своего командира.

Как следствие, указ о создании меджлиса был подписан, но сторонники Малека Мансура, Массуд-Мирзы, а особенно Зилль ас-Султана стали его оспаривать, в результате чего начались настоящие боестолкновения как в Тегеране, так и в других городах Персии.

Если в столице «Персидская дивизия» в течение трёх дней прекратила все беспорядки, а на севере их практически не было, так как Султан Ахмад-шах и его сторонники в основном находились в Тебризе, то на юге, в племенных зонах, они разгорались всё ярче. Плюс к этому зашевелились наглы, почувствовав, что теряют своё влияние в стране.

И тут, словно гром среди ясного неба, просьба большинства членов наспех собранного меджлиса, с которой они обратились к Николаю II. А просили они и регент Кямран Мирза о вводе российских войск в Тебриз, Энзели, Тегеран для охраны вновь создаваемой конституционной монархии Ирана. И каково же было удивление всего «просвещенного мира», когда российский император принял положительное решение по просьбе персидского парламента. А как же подавление Венгерской революции?!

Слушал я Субботича и потихоньку охреневал. Вот это удачно сложились звёзды. Точнее, очень вовремя Мозафереддин-шах отправился на встречу с Аллахом, да и его сын тоже. Вопрос только, кто ему так помог? Может быть, дядя Кямран Мирза, который в принципе становится правителем Персии до совершеннолетия Султан Ахмад-шаха?

А что касается парламента и Конституции, то британцы давно живут в конституционной монархии, и власть имущие спокойно себя чувствуют. Николай Александрович, который Романов и император Всея Руси, тоже собирается вводить Конституцию и парламент. Или Думу? До моего последнего отъезда на Дальний Восток окончательно ещё не было решено, как назвать этот орган власти.

А выборы в меджлис, парламент или Думу что в Персии, что в России особой роли не играют. Как уже сказал или ещё не успел сказать Марк Твен: «Если бы от выборов что-то зависело, то нам бы не позволили в них участвовать».

Главное, что к власти в Персии пришли пророссийски настроенные люди, которые сделали свой выбор. И наши войска, можно сказать, на законных основаниях вошли в Персию, так же как до этого вошли в Афганистан.

От этих мыслей я даже с удовольствием поднял третью рюмку чая, поддержав Деана Ивановича, когда он предложил выпить за наши успехи в Персии. За успех!

Эпилог

После третьей рюмки Деан Иванович довел до меня информацию, что охранные подразделения господина Манташева вместе с воинами шейха Хазала успешно противостоят отрядам Зилль ас-Султана на юге Персии. К ним в помощь и пойдут три Кубанских казачьих полка.

– Таким образом, Тимофей Васильевич, на сегодняшний момент, по имеющимся у меня данным двух-трехдневной давности, наши гарнизоны стоят в Тебризе, Ардебиле, Энзели, Реште, Зенджане и Тегеране. Порт Махшехер контролируется одним из охранных отрядов Манташева. Кубанские полки двигаются на Исфахан, где сосредоточены основные силы Зилль ас-Султана. С его взятием, что, несомненно, сделают казаки, весь север Ирана и столица будут под нашим контролем, – Субботич замолчал и, взяв в руку бутылку со сливовицей, вновь наполнил рюмки.

Я вновь мысленно содрогнулся. Деан Иванович, как истинный серб, употреблял этот напиток только двойной перегонки, и он был крепостью где-то под семьдесят градусов или даже больше. Нет, я и чистый спирт в той жизни неразбавленным пил, всякое случалось, но, честно говоря, крепкие напитки не любил, предпочитая хорошее вино или ликеры. Из-за чего сослуживцы надо мной часто подшучивали, мол, употребляю женские напитки.

Но делать нечего, пришлось поддержать генерал-губернатора, который после этой процедуры продолжил рассказ:

– Проблемой для нас являются порты Бушер и Аббас, особенно последний. Если англичане и будут высаживать войска в Персии, то именно там. А мы его удержать не сможем, слишком уж он далеко от наших границ, да и смысла особого нет. Британцы из него смогут ударить только по Афганистану на Герат и Кандагар, но с таким плечом доставки войск и боеприпасов они вряд ли смогут сформировать сильную группировку. Да и не слышно пока о том, что они готовят десант. К тому же ещё пары недель, и те английские и индийские части, которые окружены в Туркестане, начнут капитулировать. И я, честно говоря, не представляю, куда буду девать эту массу народа. Тысяч сорок ведь наберется…

Субботич уставился перед собой каким-то невидящим взглядом, задумался и я. Такого количества возможных пленных не ожидал никто, потому что никто не предполагал, что афганцы намертво оседлают перевалы Памира и не дадут британским войскам вернуться через горы назад в Афганистан, а потом в Индию. И держали перевалы афганцы крепко, несмотря на массовые атаки англичан.

В это же время Исмаил-хан с присоединившимися туркменами, афганцами, при поддержке 1-й Туркестанской казачьей дивизии разгромил тридцатитысячную западную группировку британских войск, взял Кабул и выдавливая при активной поддержке населения Афганистана англичан с территории своего государства. А для тех, кто держал перевалы, были отправлены караваны с оружием, включая пулемёты вместе с пулемётными командами. Про артиллерию тоже не забыли. На перевалы ушли 1-я и 2-я Оренбургские казачьи батареи, плюс Туркестанская конно-горная батарея.

Большую помощь, мягко говоря, Исмаил-хану в организации боевых действий оказывает командир 1-й Туркестанской казачьей дивизии генерал-лейтенант Шпицберг. У Евграфа Владимировича большой боевой опыт, он был участником всех Туркестанских походов с 1866 года, за тринадцать лет пройдя путь от поручика до полковника. А это говорит о многом. Такие взлёты по служебной лестнице происходят очень редко в Российской императорской армии.

Эти мысли пронеслись в голове, вслух же я произнёс:

– Сформируем из пленных строительные отряды для постройки Транссиба. Насколько я знаю, комиссия подтвердила целесообразность строительства этой железной дороги.

– Это сколько же денег потребуется, чтобы их содержать?! – Субботич зажмурился и помотал головой.

– Всё дешевле, чем нанимать рабочих. В Корее пленные японцы сейчас активно занимаются разборами разрушенных домов и строительством новых. Причём на добровольной основе. Если в начале их было немного, то когда после подписания мирного договора эти стройотряды были в первую очередь отправлены домой, от желающих отбоя не стало. Отработал определенный объём работ – и домой с чистой совестью за счет доброго русского царя-батюшки. У микадо-то денег и судов нет на то, чтобы своих же граждан перевезти домой, – я усмехнулся. – Не поверите, но некоторые отряды даже не охраняются. Старшему отряда, как правило офицеру, устанавливается объем работы, выделяются продукты, определяют место проживания, и те начинают работать. Закончили – и с документами своим ходом в Мозампо или Пусан, откуда их на наших кораблях перевозят в Японию.

– Лихо. И кто такое придумал? – заинтересованно спросил генерал-губернатор.

– Честно говоря, не знаю, мне Павел Карлович написал как о курьёзе. Но можно использовать этот опыт. Особенно с индусами.

– А вы состоите в переписке с генералом Ренненкампфом, Тимофей Васильевич? – как-то резко сменил тему Субботич.

– Очень редкой. Я просил его вернуть в Аналитический центр инструкторов, которые придавались его дивизии перед началом войны. Он их ещё по Китайскому походу знал.

– Про ваших братов мы тоже наслышаны. А Павел Карлович, если верить слухам, вернее всего, Святого Георгия II степени получит за свои действия в Корее, – с некоторой завистью произнёс Деан Иванович, который за Китайский поход получил Святого Георгия IV степени, а Ренненкампф и четвертой, и третьей.

А я про себя подумал, что так, наверное, и будет. Заслуги сводного казачьего корпуса под командованием Ренненкампфа в русско-японской кампании в Корее трудно не оценить. Я бы точно дал Георгия II степени. А там, глядишь, Павел Карлович может стать пятым кавалером ордена Георгия всех четырёх степеней. Правда, четыре имеющиеся – все генерал-фельдмаршалы, но Ренненкампфу два шага осталось до этого звания, а ему только пятьдесят. А впереди, судя по всему, у нас мировая война, и, возможно, намного раньше 1914 года. Так что Павлу Карловичу есть куда расти.

– Всё может быть, Деан Иванович. Я бы наградил. Его дивизия прорвала оборону японцев на реке Ялу, потом Павел Карлович отличился под Сеулом и Тэгу. Во всех боях его казаки были на острие атаки. Да и трех японских генералов, включая двух командующих японскими армиями, захватили его казаки.

– Если быть более точным, то захватили инструкторы Аналитического центра, временно откомандированные в Забайкальскую казачью дивизию. То есть ваши подчинённые, Тимофей Васильевич, – прервал меня Деан Иванович. – За что я и предлагаю выпить.

Судя по румянцу, выступившему на видимой из-под бороды части щёк генерал-губернатора, четыре небольшие рюмки крепкой сливовицы, практически без закуски, подняли настроение Субботича. Я же от такого предложения вновь передёрнулся.

Деан Иванович разлил по рюмкам, потом колокольчиком вызвал адъютанта и сказал ему, что на сегодня все приёмы отменяются. Дождался, когда тот покинет кабинет, после чего предложил выпить за моих братов, которые смогли захватить в плен трех японских генералов.

Выпили, я мысленно помянул Женьку Савина. Закусили. В этот раз сербской «мешено месо», то есть мясной тарелке с несколькими разными блюдами из мяса, я уделил куда больше внимания, отправив в желудок пару кусочков мясного «печенья», бутерброд со сланиной (аналог сала) и ещё один с чварци (шкварками). Субботич смотрел на это с улыбкой, но и сам в этот раз закусил неплохо.

Как мне ещё в прошлый раз объяснил Деан Иванович, мясо – это первая и главная составляющая рациона сербов. Мясо на завтрак, обед и ужин. Мясо на перекус, на главное и в качестве закуски. Жареное, вяленое, тушеное, печеное. Мясо, мясо, мясо. И в этот раз, когда адъютант принёс к сливовице что-то закусить в мясной тарелке, там было где-то шесть видов мяса, общим весом больше килограмма точно.

– Деан Иванович, а что у нас в Турции? Есть какие-нибудь новости? – задал я вопрос, после того как и сам, и генерал-губернатор в уделили закуске достаточное количество времени.

– По этому региону, Тимофей Васильевич, информации у меня мало. Сами понимаете, где Туркестан и где Турция. Могу только сказать, что по плану Иллариона Ивановича на третьем этапе операции «Карусель» увеличены поставки оружия в Турецкую Армению: в Сасун, Олту, Сарыкамыш, Кагисман и Игдыр. В созданные в этих городах отряды фидаев тайно переправляются добровольцы из наших офицеров, унтер-офицеров и солдат армянского происхождения.

Я, глядя на Субботича, улыбнулся про себя. Всё-таки Российская императорская армия по составу национальностей была какой-то уникальной. Кто только в ней ни служил. Но все они были нашими – русскими. Вот передо мной яркий пример. Генерал-серб, говорит про армян, служащих в русской армии, как про наших. И сам себя не отделяет от русских. Или всё-таки от русского духа – того миропонимания, набора эмоций и чувств, характерных только русским: открытость и готовность прийти на помощь, забота об окружающих, готовность прислушиваться и учитывать чужие интересы.

Как говорил один мой знакомый кореец в том моём прошлом-будущем: «Русский дух заразен. Стоит пожить среди вас лет пять-десять, и начинаешь чувствовать себя русским».

– Из Ирана несколько отрядов армянских федаинов ушли в Турцию, среди них гайдуцкий отряд Епрема Давтяна, а это означает, что скоро в Турецкой Армении закрутятся дела, если уж Давтян туда ушёл.

– А чем известен этот Давтян? Вы, Деан Иванович, про него с каким-то одобрением в голосе говорите? – воспользовавшись небольшой паузой, задал я вопрос.

– О-о-о, это довольно-таки известная личность. Епрем Давтян родился в Елизаветпольской губернии. В девятнадцать лет уехал в Турецкую Армению, где организовал партизанский отряд, названный по балканскому примеру гайдуцким. Отряд был небольшим, но быстро завоевал уважение у армян и ужас у турок из-за успешных нападений на оккупантов в окрестностях Муша, Сасуна и Вана. Когда их сильно прижимали турки, то отряд уходил на территорию Российской Армении. В сентябре 1890 года Давтян со своим отрядом в очередной раз пытался проникнуть в турецкие пределы из Российского Закавказья, но был арестован казачьим разъездом в Карсской области. По требованию турецкой стороны, на основании переданных документов, как подданный российского императора, Епрем был осуждён и сослан на Сахалин. Летом 1895 года он организовал групповой побег с каторги. Двое армян, грузин и русский семнадцать дней скитались по тайге, пока не вышли к Татарскому проливу. Там, на их счастье, находилась шхуна, которой командовал бывший ссыльный поляк, который доставил беглецов до Хабаровска. В общем, больше чем через год этот гайдук добрался до Ирана и осел в Тебризе, где нашёл многих своих побратимов из гайдуцкого отряда. Летом 1897 года Давтян вместе с побратимами участвовал в набеге армянского отряда на долину Хансор – гнездо курдского племени мазрик. Вождь этого племени Шариф-бек – полковник турецкой кавалерии – нёс ответственность за множество преступлений против мирного армянского населения. Небольшой отряд гайдуков в количестве двухсот пятидесяти бойцов уничтожил почти две тысячи аскеров Шариф-бека, пощадив женщин и детей. Сами гайдуки потеряли только двадцать человек. Об этом походе в Турецкой Армении слагают песни, – глаза Субботича сверкали какими-то огненными сполохами, несмотря на то что были темно-карего цвета.

Каким бы он не стал по духу русским, но сербские гены просто вопили о давней его ненависти к османам, которые больше четырех веков держали в оккупации Сербию и считали её жителей людьми второго сорта. Соответственно, у сербов гайдуки были народными героями, которые боролись против турецкого деспотизма. Недаром у них говорили, что «пока есть в лесу гайдуки, до тех пор будет и правда».

Деан Иванович между тем продолжал свой рассказ:

– Потом его отряд неоднократно ходил через персидско-турецкую границу, наводя ужас среди курдов и турок. За его голову даже награду назначили в тысячу золотых курушей. Потом он встретился с Манташевым, был у него одним из командиров охранных отрядов. Но как выяснилось, в большей степени закупал через Александра Ивановича оружие, которое шло к фидаям в Турецкую Армению. Мы этому не препятствовали, так как это соответствовало нашим целям и задачам, несмотря на то что Давтян и по сей день числится беглым каторжником и находится в розыске. А десять дней назад появилась информация, что Епрем со своим отрядом гайдуков ушёл на турецкую сторону с большим обозом. Поинтересовались у Манташева, тот сказал, что Давтян повёз большую партию оружия, включая пулемёты. И прощаясь, Епрем сказал, что скоро появится независимая Армения. Так что в западной Армении скоро начнётся третий этап операции «Карусель».

Субботич замолчал и потянулся к бутылке. Я, вздохнув, пододвинул рюмку на столе, чтобы удобнее было наливать.

– Давайте, Тимофей Васильевич, выпьем за всех тех, кто сложил голову в борьбе за независимость от владычества Османской империи. Мои предки и по материнской, и по отцовской линии бились на Косовом поле. Участвовали во многих восстаниях против турок. Я, может быть, и в русскую армию пошел только из-за того, что был уверен в неизбежности русско-турецкой войны, по результатам которой Сербия наконец-то обрела независимость, – генерал замолчал, а потом резко опрокинул в рот рюмку.

Я поддержал Деана Ивановича, потом закусили, а потом генерал-губернатор продолжил вводить меня в окружающую обстановку.

– Я не знаю, Тимофей Васильевич, известно ли вам, но на генерал-губернатора Финляндии Бобрикова совершено новое покушение, и на этот раз удачное для революционеров-националистов, – произнёс Субботич, а я застыл с вилкой в руке, которой подцепил кусок вяленой грудинки.

– Как это произошло? – ошеломленно спросил я.

– Николай Иванович вышел на крыльцо Финляндского сената, и тут раздался выстрел. Пуля попала ему в левую бровь, пробив голову насквозь.

– А как же охрана? Её что, не было? – возмутился я.

– Была, Тимофей Васильевич, была. Только стреляли через залив Тёёлёнлахти, метров с шестисот-семисот из леса. Очень точный выстрел, и всего один. Никаких следов стрелявшего потом не нашли.

– Вот это новость! Огорошили, так огорошили, Деан Иванович, – произнёс я и, потрясенный известием, замолчал, переваривая услышанное.

В голове роем проносились мысли. Кто? Зачем? Каким образом? Какие будут последствия? Надо усилить охрану императора! А как? Произошло то, чего я боялся. Начался отстрел издалека. Надо срочно связаться с центром, дать задание Лису.

– Я смотрю, вы потрясены этой новостью? – прервал молчание генерал-губернатор.

– Да, Деан Иванович, потрясен. Особенно способом покушения. Так же издалека в Лондоне убили премьер-министра Артура Бальфура, и тоже через водную преграду, и также метров с семисот, – я замолчал, придавленный пришедшей мыслью.

– Что случилось, Тимофей Васильевич? Вы побледнели?

– Сегодня двадцать девятое?

– Да, двадцать девятое сентября. А что? – недоуменно спросил Субботич.

– Сегодня четыре года, как умер император Александр Третий. И сегодня император Николай Второй со всем своим семейством обязательно посетит Петропавловский собор. Пойдут пешком через Иоанновский мост, как и всегда. От Иоанновских ворот до Летнего сада через Неву те же шестьсот-восемьсот метров.

– Вы серьёзно, Тимофей Васильевич? – Субботич трезвел на глазах.

Да и из меня хмель будто вылетел. Я достал часы. По единому петербургскому времени там уже три часа пополудни. Поминальная служба уже должна закончиться, и императорская семья должна находиться в Зимнем дворце, где будет проходить поминальный обед.

В этот момент дверь в кабинет распахнулась, и на пороге застыл адъютант генерал-губернатора, имевший бледный вид и вытаращенные глаза.

– Что случилось?! – одновременно и одними и теми же словами взревел я вместе с Деаном Ивановичем.

Сноски

1

На современных картах остров Коджедо.

2

Штатная структура группы спецназа включает в себя командира группы (капитан) и три отделения.

3

На современных картах остров Кодже.

4

Официальная должность переводчика и посредника между ближневосточными и азиатскими державами и европейскими дипломатическими и торговыми представительствами. Должность предполагала как переводческие, так и дипломатические функции.

5

Сукины сыны!

6

Заднице.

7

Японский ритуальный прямой тонкий меч для сэппуку.

8

Русско-японская война, т. VIII, Оборона Квантуна и Порт-Артура, ч. II. Работа военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. – С.-Петербург, 1910. 370 с.

9

Да-Лань-Вань – бухта Ляодунского залива Желтого моря, где расположен порт Дальний.

10

Красная рыба солилась пластами, при подаче на стол пласт отжимали в салфетке и нарезали ломтиками. Так же делалась и черная салфеточная икра.

11

В японской мифологии «небесный меч из кучащихся облаков» – одна из трех священных императорских регалий, которую вместе с магатама и зеркалом богиня Аматэрасу передает своему потомку, богу Ниниги, при его схождении на землю.

12

ППС – пистолет-пулемет специальный, разработанный Мосиным – Федоровым – Токаревым – Дегтяревым, принят на вооружение отдельных подразделений в 1902 году.

13

Небольшой городок, расположенный на левом берегу реки Пэйхо, с пристанью и станцией Китайской Императорской железной дороги, ведущей через Тяньцзин на Пекин.

14

Стихи Н. Букина, музыка Е. Жарковского.

15

Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, 5-й маркиз Лансдаун сменил на посту министра иностранных дел маркиза Солсбери, убитого во время лондонских событий с участием Ермака в 1901 году.

16

Военный совет, высший орган империи Цин.

17

Звание соответствовало званию полковника в Российской императорской армии начала ХХ века.

18

Пхёнан – современный Пхеньян.

19

ППС – пистолет-пулемёт специальный.

20

«LEF» – финансовая пирамида в САСШ, созданная в 1901 году агентом Аналитического центра с позывным Финансист. Цель создания пирамиды – получение денег для финансирования тайных операций Аналитического центра за рубежом.

21

В реальной истории Янис Янсон-Браун в январе 1905 года сообщил японскому консулу в Копенгагене о содержании своего интервью с вице-адмиралом А. А. Бирилевым. Речь шла о состоянии и сроках отправки на Дальний Восток 3-й Тихоокеанской эскадры под командованием контр-адмирала Н. И. Небогатова. Бирилев руководил подготовкой, вооружением и снабжением этой эскадры. Донесение консула в Копенгагене послу Японии в Гааге. 11 января 1905 года.

22

Современный Нампхо.

23

Хризантемный чай также нормализует давление.

24

Óни – в японской мифологии злобные клыкастые и рогатые человекоподобные демоны с красной, голубой или чёрной кожей, живущие в Дзигоку, японском аналоге Ада.

25

Кю-гунто – «первый боевой меч» (именно так и переводится название «кю-гунто») был принят на вооружение офицерского корпуса японской армии в 1875 году. Мечом кю-гунто во время русско-японской войны были вооружены все генералы, офицеры и даже унтер-офицеры японской армии (от звания владельца оружия зависело количество декора, украшавшего рукоять меча).

26

Гэнро – название девяти японских государственных деятелей, которые служили в качестве неофициальных советников императоров эпохи Мэйдзи, Тайсё и Сёва.

27

Буракумины – потомки особой средневековой касты «эта», члены которой традиционно занимались забоем скота, выделкой кожи, уборкой мусора и другими грязными работами. Поскольку эти занятия по представлениям того времени считались нечистыми, все принадлежавшие к касте «буракуминов» должны были проживать отдельно от остальных жителей Японии в предназначенных специально для этого местах; им было запрещено вступать в брак с представителями иных сословий.

28

Патта-Гиссаре – небольшой кишлак около развалин древнего Термеза, рядом с которым строился русский военный городок, который в настоящее время и есть город Термез.

29

Надо сказать, что для иностранцев фамилия Ионов звучит как Янов. Поэтому в литературе или на географической карте можно увидеть и такой вариант – Ianov (Янов).

30

Мир вам.

31

И вам мир, милость Аллаха и его благословение.

32

У туркмен до двадцатых годов ХХ века отсутствовали отчество и фамилия. Обычно говорили имя – сын такого-то и из какого поселения родом. Только после установления Советской власти при выдаче паспортов имя отца становилось фамилией. Так, Худайкули сын Нарлы стал бы Худайкули Нарлыевым.

33

Таксыр – господин (араб.).

34

Великий воин.

35

Во имя Аллаха, милостивого, милосердного.

36

Соответствует поручику в российской армии.

37

Перевал в Восточном Гиндукуше, по хребту которого проходила индо-афганская граница. От этого перевала до бухарского (русского) кишлака Наматгута в уезде Вахань был суточный горно-пеший переход, то есть около двенадцати-пятнадцати вёрст.

38

Генерал-адъютант Бобриков Николай Иванович – финляндский генерал-губернатор и командующий войсками Финляндского военного округа с 1898 года.

39

Собрание афганских вождей.

40

Соответствовало поручику в Российской императорской армии.

41

Примкнуть штыки! Вперед! Бегом!

42

На современных картах остров Коджедо.

43

Ценные указания и ещё более ценные указания.

44

Каюк – большая лодка.

45

Около 1 миллиарда долларов по современному курсу.

46

Отжаться от земли.

47

Вертолет Ми-8.

48

Вертолет Ми-24.

49

Это граната с выдернутой чекой, присыпанная землей или камнями так, чтобы спусковой рычаг на честном слове держался. Ногой задел – взрыв.

50

Шестидесятимиллиметровый миномет М-2 армии США.

51

Су – вода.

52

Фрукты томятся в печи больше суток, в результате чего получается нечто среднее между сухофруктом, цукатом и фруктовой пастилой. Потом сверху вся вкуснотища посыпается сахаром, чтобы конфекты стали еще слаще.

53

Современный Сари-Пуль.

54

Афганская изогнутая сабля с металлической рукоятью и дискообразным навершием эфеса.

55

О Аллах, Господь семи небес и того, что они собой покрыли, и Господь семи земель и того, что они несут на себе, и Господь шайтанов и того, что они сбили с пути, и Господь ветров и того, что они развеяли, прошу Тебя о благе этого селения, и благе тех, кто его населяет, и благе того, что в нём есть, и прибегаю к Тебе от зла его, и зла тех, кто его населяет, и зла того, что в нём есть! – Ду’а, произносится при входе в любое селение.

56

Да благословит тебя Аллах!

57

Лицемер.

58

Вероотступник.

Content

Игорь Валериев
Ермак. Война: Война. Интервенция. Революция

Война

Пролог

Глава 1. Инспекция

Глава 2. Владивостокская крепость

Глава 3. Старые знакомые

Глава 4. Операция «Цунами»

Глава 5. Док

Глава 6. Мозампо

Глава 7. Бой

Глава 8. Прорыв

Глава 9. Финал

Глава 10. Месть

Глава 11. Нечаянная встреча

Глава 12. Старый знакомый

Глава 13. Порт-Артур

Глава 14. Еще один знакомый

Глава 15. Невидимый фронт

Глава 16. Эскадра

Глава 17. Желтое море

Глава 18. Неожиданность

Глава 19. События

Глава 20. Переворот

Эпилог

Интервенция

Пролог

Глава 1. Союзники

Глава 2. Дипломатия

Глава 3. Переговоры

Глава 4. Переправа

Глава 5. Приказано выжить

Глава 6. Инкоу

Глава 7. Макаров

Глава 8. Рейд

Глава 9. Возрождение

Глава 10. Разговор

Глава 11. Оружие

Глава 12. Фении

Глава 13. Цусима

Глава 14. Ответ

Глава 15. Социология революции

Глава 16. Акаси

Глава 17. Ялу

Глава 18. Корея

Глава 19. Хоккайдо

Глава 20. Что делать?

Эпилог

Революция

Пролог

Глава 1. Новости

Глава 2. Тэгу

Глава 3. Противостояние

Глава 4. Памир

Глава 5. Дела житейские

Глава 6. Переговоры

Глава 7. Неожиданность

Глава 8. Встреча

Глава 9. Бой

Глава 10. Грань

Глава 11. Шит-Рака

Глава 12. Бизнес

Глава 13. Война

Глава 14. Мир

Глава 15. Домой

Глава 16. «Карусель»

Глава 17. Кундуз

Глава 18. Лойя-джирга

Глава 19. Осада

Глава 20. Революция

Эпилог

Сноски