Иванов Антон Давидович

Устинова Анна Вячеславовна

Ответы на засыпку

Антон Иванов, Анна Устинова

ШКОЛА У СРЕТЕНСКИХ ВОРОТ

(школьные истории)

Школа у Сретенских ворот — цикл из шести повестей («Уроки без правил», «Контрольная для друзей», «Дурак ты, Сидоров», «Работа над ошибками», «Уравнение со всеми известными», «Ответы на засыпку») о московских школьниках, написанный Антоном Ивановым и Анной Устиновой. Школьные истории рассказывают об взаимоотношениях ребят между собой, а также с учителями и родителями. Главных героев пятеро. Каждая книга рассказ от лица одного из них; о себе, о друзьях, о школе, о любви, предательстве, радостях и несчастьях и еще о многом, многом другом, из чего, собственно, и складывается жизнь любого человека.

ОТВЕТЫ НА ЗАСЫПКУ

Долгожданное первое сентября не принесло мне никакой радости. Во-первых, Клим, с которым я дружила с первого класса и играла главные роли в театральной студии, стал меня избегать. Более того, он при всем классе заявил руководительнице студии, что в этом году не будет ее посещать. Мог бы предупредить меня заранее. А во-вторых , моя подруга Зойка подслушала разговор между Танькой Мити́чкиной и Поповой. Выяснилось, что Танька пригласила на свой день рождения Клима и Тимку. Но почему Клим скрыл это от меня? Зойка о всех событиях изложила мне на уроке в тетради, переписку в которой мы решили вести на память о школе. Зойка намерена подложить подлой Таньке свинью и сорвать день ее рождения. Но кое-кто оказался изобретательнее ее...

Глава I. ДУРНЫЕ ПРЕДЧУВСТВИЯ

Вот и снова первое сентября. А значит, мы уже целый год проучились в новом здании нашей старой школы или, как называют ее в народе, Школы у Сретенских ворот. Теперь я девятиклассница.

Войдя на школьный двор, я огляделась. Вообще-то народу уже полно, но наших что-то не видно. И Зойки Адаскиной, моей близкой подруги, тоже нет. Куда она подевалась? Мы ведь вчера вечером договорились пораньше встретиться у ворот. Может, кого-нибудь встретила, и они во дворе болтают?

Я обошла двор, но Зойку так и не обнаружила.

Тогда я вернулась к воротам, чтобы не разминуться с ней.

— Дольникова, привет, — окликнул меня незнакомый голос.

Я повернулась и обалдела. Это был... Тимка Сидоров. Я его с трудом узнала. Во-первых, он вытянулся за лето как минимум на полголовы. Во-вторых, у него теперь росли усы. И голос у него полностью изменился. Наш Сидор стал говорить жутким басом. Видимо, на моем лице отразилось сильное изумление, потому что Сидоров недовольно спросил:

— Дольникова, чего ты на меня таращишься, как на пальму в тундре?

Я замялась. Глупо ведь говорить человеку: мол, как ты вырос. К счастью, Тимку волновало совсем другое.

— Ты Клима не видела?

— Нет еще, — с большим облегчением произнесла я. — Вообще никого из наших пока не видно. Я сама Зойку ищу.

— Вот уж кого бы в жизни не стал искать, так это Адаскину, — немедленно заявил Тимур.

Это вечная история. У них с Зойкой антагонизм. Просто терпеть друг друга не могут. Клим однажды даже сказал, что если Сидоров и Адаскина случайно попадут на необитаемый остров, то очень скоро от них ничего не останется, ибо они друг друга съедят.

Но, как всегда бывает в подобных случаях, не успел Сидоров упомянуть о Зойке, и она тут же возникла перед нами.

— Ах! — всплеснула она руками. — Как вырос наш мальчик! — приторным голосом пропела она. — Ну, прямо красавец!

Тут меня ожидал еще один сюрприз. Скажи такое Зойка в прошлом году, Тимка немедленно бы или отвесил ей подзатыльник, или отпустил бы какую-нибудь злобную шуточку. Однако сейчас он повел себя совсем по-другому. Он молчал и растерянно таращился на мою подругу, точно так же, как я недавно пялилась на него.

Зойка за лето сильно изменилась. И дело не в том, что она выросла. Да она никогда высокой и не будет. И мама у нее небольшого роста. А Зойка просто копия тети Лиды. А за лето их сходство сделалось еще больше. Подруга моя за три месяца как-то сразу и резко внешне повзрослела. Я попыталась взглянуть на нее глазами человека, который никогда раньше ее не знал, и поняла: ей теперь запросто можно дать восемнадцать лет. А, может, даже и все двадцать. Наверное, это и произвело такое впечатление на Сидора.

— Ну, что же наш большой мальчик все молчит и молчит? — просюсюкала Зойка.

И на сей раз Тимка густым басом ответил:

— Дура ты, Адаскина.

Из Зойкиной груди вырвался вздох облегчения:

— Ой! Я уж испугалась, что ты онемел. Все в рост пошло. Но теперь вижу: изменения только внешние, а внутри сидит тот же маленький, злобненький Сидоров. И это меня успокаивает. На земле обязательно должно оставаться что-то вечное.

На лице у Сидорова и впрямь немедленно отразилось «что-то вечное». Кажется, Зойка была права: внутри дремал маленький, злобненький Тимка. Еще мгновение, и ей бы не поздоровилось. По-моему, она даже приготовилась, как в прежние годы, спасаться бегством. Однако ее спасло появление Клима Круглова и Митьки Будченко. Подошли они одновременно. И хором воскликнули:

— Привет, что обсуждаем?

— Тимурчика, — немедленно продолжила Зойка. — Видите, как наш мальчик вырос?

Внимательно посмотрев на Сидора, я украдкой ткнула подругу в бок и едва слышно прошептала: «Смотри, не перестарайся».

Однако мои опасения были напрасны. Едва увидев Клима, Тимур с заговорщицким видом уволок его в сторону. Я посмотрела им вслед. Странно все-таки! Сидоров за лето так изменился, а вот Клим — совершенно нет. Даже, по-моему, совсем не вырос. А я, например, очень сильно вытянулась. И теперь мы с ним были практически одного роста. А в прошлом году он ведь был гораздо выше меня. Неужели он теперь таким навсегда останется? Хотя, говорят, мальчики дольше растут, чем девочки. Да и родители у него высокие. И старшие сестры, Олька и Женька, — тоже. А про близнецов Мишку и Гришку пока трудно сказать. Правда, для своего возраста они совсем не маленькие.

Кстати, Будка, по-моему, тоже остался таким же, как в прошлом году. Разве только еще худее стал. Наверное, прабабушка, у которой он обычно живет летом в деревне под Саратовом, плохо его кормила. Зойка, словно прочитав мои мысли, как раз в это время осведомилась у Будки:

— Ты чего, Митька, такой тощенький? На диете сидел или с прабабушкой вышел конфликт?

— Какая диета, какой конфликт? — отмахнулся тот. — Работал я.

— Зачем? — удивилась моя подруга. — Каникулы ведь. Да и кому ты там нужен! Ведь ничего не умеешь.

— Вот это ты зря, — обиделся Будка. — Кое-чего, между прочим, можем.

— И чего же мы «кое-чего можем»? — передразнила его Зойка.

— Дрова колоть, копать, — с важностью изрек Митька. — Видела бы ты, какую я там одному фермеру канаву забацал!

— От тебя, Будка, я такого не ожидала! — с искренним изумлением воскликнула Зойка.

— Жизнь заставит — всему научишься, — многозначительно произнес он.

— Ты что же, все лето ему канавы копал? — поинтересовалась я.

— Да нет. Всего неделю, — пояснил Митька. — А потом началась прополка. И вообще, ему там обустраиваться надо было, ну, я ему во всем и помогал.

— Ох, не знала я, Митенька, что ты так сельское хозяйство любишь, — закатила глаза Зойка.

— Я деньги люблю, — с душевной простотой ответил ей Будка. — А фермер мне платил. Не очень много, но платил.

— И сколько же ты заработал? — поинтересовалась Зойка.

— А это коммерческая тайна, — отрезал Будка. — Сколько ни есть, все мои.

— Да я, собственно, и не претендую, — хихикнула Зойка. — Не хочешь — не говори. Я просто из вежливости спросила.

— Все равно не скажу, — уперся Митька, но слова его заглушила громкая музыка.

Весь школьный двор пришел в движение. Народ заметался в поисках одноклассников, чтобы выстроиться на торжественную линейку. Кстати, в прошлом году мы, все пятеро, ее пропустили. Так получилось. А потому мне хотелось, наконец, увидеть, как это происходит первого сентября.

Правда, в прошлом году приезжал мэр города собственной персоной. И не просто чтобы поздравить нас с началом нового учебного года, а чтобы открыть новое, свежепостроенное и оснащенное по последнему слову техники здание нашей школы. Те, кто видел, говорят: было очень торжественно. В этом году, разумеется, будет проще. Но все равно интересно.

Однако я ошиблась. На торжественной части не произошло ничего примечательного. Мы довольно быстро нашли всех наших, которые уже выстроились под руководством Марии Владимировны Предводителевой — или, как мы называем ее, Предводительницы.

— Скорей, скорей, — увидав нас, скомандовала она.

Мы стали в строй.

— Слушай! — ткнула меня в бок Зойка. — А Винокур-то еще вытянулся.

Я посмотрела. Серега Винокуров и впрямь возвышался над всеми.

— Сечешь? — продолжала Адаскина. — Если так дальше пойдет, он скоро мячик будет просто так, без усилий, в корзину класть.

— И действительно станет звездой баскетбола, — подхватила я.

— Вот-вот, — усмехнулась моя подруга. — А мы все, незнаменитенькие и скромненькие, будем гордиться, что с ним в одном классе учились.

— Пусть сперва еще вырастет, — не торопилась я с выводами.

Наш директор Виктор Владимирович Макарихин (или попросту Макарка В.В.) начал толкать торжественную речь. Вслед за ним слово взял завуч Николай Иванович Камышин (Ника). И то и другое, естественно, было жутко скучно. Мы и без Макарки с Никой знали, что школа у нас образцовая, учиться в ней — «большая честь и ответственность», а «старшеклассникам нужно в этом году особенно подтянуться», потому что они стоят «на пороге самостоятельной жизни». Такими торжественными речами нас потчуют чуть ли не с первого класса, но почему-то говорят обо всем этом с таким многозначительным видом, будто никто никогда еще такого не слышал.

К тому времени, как слово взяли учителя, мы окончательно скисли. В особенности это было видно по Винокуру, который от нечего делать переминался с носка на пятку, и коротко стриженная его голова, как маятник, раскачивалась над строем.

Посмотрев на Серегу, Зойка несколько раз зевнула. Затем голубые ее глаза неожиданно блеснули, и она, дернув за рукав Сидорова, громко произнесла:

— Ой, Тимочка, извини. Совсем забыла поздравить тебя с рождением братика.

Обычно, когда людей с чем-нибудь поздравляют, они вроде бы радуются. Сидор, однако, повел себя совсем по-другому. Затравленно взглянув на Адаскину, он буркнул:

— Спасибо.

После чего спешно отвернулся. Я кинула выразительный взгляд на Зойку. Предупреждала ведь ее еще по телефону: «Оставь, пожалуйста, Сидорова в покое по поводу его братика!» Так нет ведь: прямо распирает ее. Ну, чего, спрашивается, травить человека? Она же в курсе ситуации. Я ей рассказала то, что мне Клим сообщил. У Тимки на почве рождения младшего брата настоящая депрессия. Братик появился в самом конце июля. Назвали его Гавриилом. Тимке это ужасно не понравилось. Потому что сам он предлагал назвать ребенка Петром, ну, в крайнем случае, Павлом. Однако предки не захотели, У них чего-то там неприятное связано с этими именами. А Тимка по этому поводу Климу сказал:

— Ну ни о чем родители не думают! Как, скажи на милость, нормальному человеку жить с таким именем? Сам, Круглый, прикинь. Детский сад — еще ладно. Но вот пойдет он в школу Гаврилой. Его с первого класса на смех поднимут. И после будут над ним дико ржать всю дорогу. Я предкам об этом твердил, а они возражают: «Ничего подобного. Замечательное имя. И архангел такой есть». Представляешь, Круглый? Это тот самый архангел, который должен своей иерихонской трубой возвестить о конце света! Назвали ребеночка! А как назвали, так и пошло. Иерихонской трубы у брательника моего, правда, нет, но это все фигня. Он безо всякой трубы обходится. Своей собственной глоткой.

В общем, этот Гавриил Сидоров, по словам Тимки, орет постоянно с утра до вечера. Вернее, с вечера до утра. С наступлением дня он как раз выдыхается и засыпает. А ночью со свежими силами наверстывает упущенное. Тимка от этого совершенно дошел. Он Климу жаловался, что, мол, любой будильник лучше Гаврилы. Потому что у любого будильника имеется кнопочка. Нажал — и звонок выключился. А вот младшего брата выключить совершенно невозможно. Даже соской. Он принципиально ее не принимает. Выплевывает.

То есть жизнь у Сидоровых пошла напряженная. Тимка теперь почти не спит. Ладно еще, пока были каникулы. Можно днем наверстать упущенное. А сейчас... Я внимательно посмотрела на Тимура. Веки у него были и впрямь красные, припухшие. Видимо, «иерихонская труба» и сегодня не умолкала. Кстати, Клим мне еще рассказал, со слов Сидорова, что предки его показывали Гаврилу разным врачам, и все признали его совершенно здоровым. По мнению докторов, ребенок просто перепутал день с ночью. Со временем рев пройдет. Когда же Тимкины предки пытались уточнить, сколько это «со временем» будет длиться, один из врачей ответил: «Определенно не скажу. Может, завтра замолчит, а может, и через год». Тимка пребывал в ужасе. Он говорит, что год без сна точно не выдержит. Так что я на Зойкином месте не стала бы наступать на такую больную мозоль.

Зойка, однако, не унималась.

— Тимочка, — снова затеребила она Сидорова. — Я что-то не вижу радости. Такое событие! Младший братик родился.

— Отстань. — В голосе Тимки послышалась ярость.

— Фу, как грубо, — сморщила нос Зойка. — Все-таки, Сидоров, ты как был хамом, так и остался. Все твои изменения чисто физиологические.

— Слушай, Адаскина, — чувствовалось, что Тимка уже едва сдерживается. — Если ты не заткнешься, то я тебе действительно нанесу серьезные физиологические повреждения.

Зойка невольно попятилась. И скороговоркой произнесла:

— Ну, раз ты, Сидоров, такой нервный, молчу, молчу.

Тимка резко отвернулся и больше на нас не смотрел.

— Кажется, я в прошлом году была права, — немедленно переключилась на меня Зойка. — У Сидоровых родилось нечто еще хуже Тимки. И я ведь это предсказывала.

— Жаль, что сбылось, — искренне посочувствовала я Тимуру.

— Наоборот, — возразила Зойка. — Пусть увидит себя со стороны.

— По-моему, он не только на себя со стороны, а даже на окружающий мир уже смотреть не способен, — ответила я. — И ты, Зойка, к нему больше с этим не лезь. Разве не видишь? У него нервы на пределе.

— Да нет, просто психом был, психом и остался, — передернула плечами моя подруга.

Торжественные речи закончились, вслед за этим немедленно возник огромный одиннадцатиклассник, на плечах у которого восседала крохотная первоклассница с огромными белыми бантами в волосах и колокольчиком в руке. Такая, знаете ли, оригинальная символическая картинка под названием: «Первый звонок в новом учебном году».

Первоклассница потренькала своим колокольчиком, и ее пафосно унесли.

— Ну, ребята, кажись, отмучились! — раздался громкий и радостный голос Сереги Винокура.

Классы начали один за другим запускать в здание. По случаю первого сентября турникеты были отключены. Поэтому мы смогли пройти внутрь дружными рядами. А вообще-то в наше учебное заведение можно попасть лишь с помощью «личной карточки ученика», и каждый ваш приход и уход фиксируется на компьютере.

Но, повторяю, сегодня царила свобода.

Едва мы расселись в классной комнате, наша Предводительница сперва поздравила нас от себя с новым учебным годом, а затем принялась объяснять, что такое девятый класс и какова его роль в нашей жизни. Оказывается, это не просто очередной класс, а «очень серьезный этап нашей судьбы».

— Так сказать, — подчеркнула Мария Владимировна, — первый шаг во взрослую жизнь. Винокуров, что ты там потерял под партой?

— Шнурок развязался! — радостно сообщил Серега. — Третий раз уже за сегодняшнее утро завязываю.

— Очень интересно, — покачала головой Предводительница.

— Но вы же сами спросили, — с изумлением посмотрел на нее Винокур.

— Спросила, потому что тебе, по-моему, следует, как никому, внимательно меня слушать. В десятый класс, Винокуров, между прочим, попадут отнюдь не все. Следует в течение всего этого года обращать особенное внимание на оценки. И экзамены, я хочу подчеркнуть, вам предстоят в конце девятого класса серьезные.

— Агата, — склонилась к моему уху Зойка, — ты помнишь, чтобы она хоть разок советовала не обращать внимания на учебу?

Я молча покачала головой. Естественно, я такого не помнила.

— А представляешь, — продолжала моя подруга, — какой был бы прикол? Вот являемся мы первого сентября в школу, а Предводительница нам говорит: «Ребята, нынешний учебный год предстоит очень легкий. Так что не берите в голову всякие там оценки, успеваемость и наслаждайтесь жизнью. Все равно мы обязаны всех вас перевести в следующий класс».

Едва представив себе, что такое происходит из уст нашей сверхстрогой Предводительницы, я громко фыркнула.

— Девчонки, — немедленно ткнул меня в спину Будка. — Если чего есть смешного, то поделитесь.

— В самом деле, — подхватил его сосед по парте Серега Винокуров. — Потому что про девятый класс мы и без Предводительницы все знаем.

— Вот именно, — расплылся в широкой улыбке Будченко. — Чего зря огород городить. Кто как учился, тот так и будет.

Адаскина немедленно обернулась и, внимательно посмотрев на него, сказала:

— Выходит, Митенька, мы последний год вместе учимся.

— Это еще почему? — разинул рот Будка.

— Не переведут тебя в десятый, — вздохнула Адаскина.

— Как это так? — возмутился Митька. — У меня ведь всего шесть троек.

— Вот именно, — очень серьезно произнесла Зойка. — А в десятый класс возьмут только тех, у кого троек нет.

— Иди ты! — схватился за голову Митька. — Откуда ты знаешь?

— Все знают, — прежним тоном продолжала моя подруга.

Я и сама уже не понимала: то ли она над Будкой издевается, то ли это действительно правда? Лицо у Зойки было совершенно непроницаемым.

— А мне плевать, — махнул рукой Винокур. — Пускай не берут. Я все равно собираюсь на следующий год в спортивную школу переходить.

— Ты что? — еще сильнее расстроился Будка. — Как же мы без тебя?

— Вот уж, Митенька, не твоя печаль, — хмыкнула Зойка. — Тебя-то тоже здесь уже не будет.

— Куда ж мне деваться? — все сильнее впадал в тоску Будченко.

— Так за этим тебе девятый класс и дается на размышление, — назидательно изрекла Зойка. — Можешь целый учебный год думать, куда пойти. В колледж, училище или сразу на работу. Но вообще-то, если повезет, тебя, может, даже в какую-нибудь другую школу попроще примут.

— А фигли ты, Адаскина, меня раньше времени похоронила? — вдруг обозлился Будка. — Может, я еще девятый класс лучше тебя закончу.

— Разве я против, — откликнулась Зойка. — Старайся, мальчик, дерзай.

— Да на фига тебе стараться, — вмешался Серега. — Лучше по-быстрому в баскетбол к нам записывайся. Если способность проявишь, то вместе потом в спортивную школу определимся.

Я усмехнулась. Винокуру дай волю — он вообще бы весь мир в обязательном порядке заставил заниматься баскетболом. У него даже на всех майках написано: «Моя жизнь — баскетбол». И это полностью соответствует Серегиной сути. Ибо все, что не касается баскетбола, его совершенно не колышет. Такой вот у нас Винокур.

— В баскетбо-ол? — без малейшего воодушевления протянул Будка. — Не, Серега, у меня планы другие. Хочешь не хочешь, а должен школу окончить. Потому что мне в театральный надо.

— Тебе? — усмехнулся Винокур. — В театральный?

И Серега со всей силы двинул локтем Будку в бок. Тот вместе со стулом грохнулся в проход.

Класс, порядком затосковавший от пространной и нудной речи Предводительницы, выказал Будке бурное одобрение. Раздались хохот и аплодисменты. Митька, кряхтя и охая, освободился от стула и поднялся на ноги.

— Будченко, — кинула на него усталый взгляд Предводительница. — Я, конечно, понимаю, сегодня первый учебный день после длинных летних каникул, и ты еще не успел перестроиться. Но ведь, Дмитрий, ты уже почти взрослый! Девятый класс! А ведешь себя как первоклассник.

— Мария Владимировна, лично я никак себя не веду, — принялся качать права Митька. — Меня уронили.

— Уронили Митьку на пол, весь наш класс от смеха плакал! — выкрикнула Зойка.

Народ зашелся от нового приступа хохота. Даже Предводительница не выдержала и засмеялась. Серьезность хранил один Митька. Он стоял мрачный, красный и почему-то по-прежнему обнимался со стулом.

— Поставь, Будченко, мебель на пол и садись, — посоветовала Предводительница. — Вам так обоим будет удобнее.

Митька послушался.

— Эй, Будка, — немедленно хлопнул его по плечу Винокур. — По-моему, я насчет баскетбола ошибся. Тебе надо прыжками в воду заняться. Красиво сейчас упал, ничего не скажешь.

На этом Митькино терпение явно лопнуло. Вообще-то Винокур гораздо больше и мощнее его, однако, видимо, Митька вложил в свой удар всю охватившую его ярость, Серега мигом вылетел в противоположный проход! Тоже со стулом и, между прочим, с еще большим грохотом.

Класс вновь отозвался благодарным смехом. Предводительница же встретила падение Винокура куда менее благодушно, чем Будкино.

— Многообещающее начало для девятого класса. Знаете, я, по-моему, ошиблась. Вы за лето не повзрослели, а, наоборот, деградировали.

— Все в рост ушло, — проорал с задней парты Лешка Ключников.

— Винокура уронили, а потом похоронили! — продолжала стихотворные упражнения Зойка.

Ребята ответили новым взрывом хохота. Серега ошалело вращал глазами. Видимо, никак не мог справиться со сложной задачей, кого бить первым: Будку, Ключникова или Адаскину.

К счастью для всех троих, Предводительница, громко постучав по столу указкой, воскликнула:

— А ну, тихо!

Класс немного притих. Однако не совсем. Классный час — это все-таки не урок. Да и вообще ведь первое сентября. Мы целое лето не виделись. Надо же пообщаться. Поэтому тихий гул по-прежнему прокатывался по классу. Я посмотрела на Клима. Он о чем-то беседовал с Тимкой. Но они обменивались явно не летними впечатлениями. Лица у обоих были совсем не веселые. Наоборот, очень напряженные. Что у них, интересно, уже успело произойти? Мы ведь вчера целый вечер проговорили с Климом, и у него вроде все обстояло нормально. И вообще, если бы что-нибудь было не так, он бы мне обязательно рассказал. Значит, проблемы возникли у Тимки.

«Точно у Тимки! — вдруг осенило меня. — Ведь когда мы стояли на школьном дворе и подошли Клим и Будка, Тимка немедленно потянул Клима в сторону и начал ему что-то бурно втолковывать».

— Агата, — вдруг подергала меня за рукав Зойка. — Ты, значит, согласна? Идея нравится?

Я уставилась на нее, как баран на новые ворота:

— С чем согласна? Что нравится?

Зойка ответила мне возмущенным взглядом:

— Ну, ты даешь. Зачем я, спрашивается, перед тобой последние десять минут распиналась?

— Не знаю, — честно ответила я.

— И зачем ты мне все время кивала — тоже не знаешь? — с еще большим возмущением осведомилась Адаскина.

— Я не кивала, а просто думала, — виновато произнесла я. Ну, совершенно не заметила, как Зойка мне что-то говорила.

— Ты действительно ни во что не врубилась или придуриваешься? — никак не могла поверить она.

— Не врубилась, — сказала я. — Объясняю ведь тебе русским языком: я задумалась.

В голубых глазах моей подруги мелькнуло любопытство:

— И о чем же ты так глубоко задумалась?

— Уже не помню. — Мне не хотелось вдаваться в подробности.

— Ладно. — Зойка, к счастью, была целиком захвачена собственными идеями. — Повторяю еще раз. Только больше не отвлекайся.

— Ты лучше говори, — поторопила я.

Но именно в этот момент раздался звонок.

— Отложим до следующего урока, — сказала Зойка.

— А на перемене разве нельзя? — удивилась я.

— Нельзя, — решительно запротестовала она. — Удивляюсь, что сама не видишь.

Впрочем, я уже видела. И слышала. Перегнувшись длинным и узким телом через собственную парту, Будка вклинился между нами и отбивал двумя линейками по нашей парте какой-то бешеный ритм. Серега Винокуров, задрав Митькины ноги в воздух, отбивал тот же самый ритм его ботинками, умудряясь при этом приплясывать и петь нечто на тарабарском языке. Звучало это примерно так:

Оголай, махалай,

Хай, хай, хай.

Магелай, пагелай,

Вай, вай, вай!

Адаскиной эта однообразная песня быстро наскучила, и она хлопнула учебником математики по Будкиной башке.

— Уби-или! — прекратив наконец отбивать ритм, истошно завопил Митька.

— Адаскина убийца, — вторил ему Винокур и, заржав, добавил: — Зойка — киллер.

— Если не заткнешься, — сказала ему моя подруга, — то сам «Математикой» получишь.

— Куда тебе, Адаскина, — продолжал хохотать Винокур. — Не дотянешься.

— Почему это не дотянусь? — Зойка попробовала достать его «Алгеброй», но промахнулась. Видимо, сказывались усиленные Серегины занятия баскетболом. Реакция у него была отменная, и он с легкостью увернулся от нее.

— Потому что, — Винокур посмотрел на Адаскину, как слон на Моську, — я большой, а ты махонькая. Тебя вообще под микроскопом рассматривать надо.

— Между прочим, маленький рост для женщины совсем не недостаток, а достоинство, — передернула плечами Зойка.

— Да-а? — вытаращился на нее Винокур.

По-моему, он мысленно прикидывал, способна ли женщина маленького роста закинуть мяч в баскетбольную корзинку. Потому что для Сереги никаких других достоинств не существует.

— На напрягай свою слабую головушку, Сережа, — покровительственно произнесла моя подруга.

— Нет, Адаскина, — на полном серьезе начал Винокур, — я все-таки не врубаюсь, в чем же достоинство?

Кажется, вопрос с корзиной и мячом был им решен не в пользу Зойкиного роста.

— Повзрослеешь — узнаешь, — умудрилась на него взглянуть как-то свысока моя подруга.

И тут я впервые в жизни увидела, как наш Серега краснеет. Что уж он там подумал, не знаю. Однако больше вопросов Зойке он не задавал.

Едва начался следующий урок, я осведомилась у Зойки:

— Ну, скажешь мне наконец, что ты там придумала?

— Вот, — придвинула она ко мне тетрадь в красивой обложке с ромашками, раскиданными по зеленому полю. — Видишь?

— Вижу. Тетрадь, — откликнулась я. — И что дальше?

— Предлагаю сюда писать, — ответила Зойка.

— Что именно? — не поняла я.

— Мысли разные, — продолжала Адаскина. — В общем, переписываться.

— Да мы и так с первого класса с тобой переписываемся. — Я все еще не видела ничего принципиально нового в Зойкиной затее.

— Так мы ведь на всяких клочках переписывались, — сказала моя подруга. — Они потом теряются. А тетрадь мы с тобой сохраним. После хоть через двадцать лет раскрой и прочти. Знаешь, как будет интересно.

— Действительно, интересно. — Я вынуждена была согласиться. Через двадцать лет мы наверняка станем совсем другими, и, естественно, любопытно будет вспомнить себя прежних.

— К тому же, — продолжала шептать мне в ухо подруга, — когда пишешь в тетради, учителям меньше в глаза бросается. Им-то, бедненьким, будет казаться, будто мы с тобой их мудрые мысли записываем. А они это, между прочим, очень любят. Поэтому выйдет полное сочетание приятного с полезным. Мы будем спокойно вести переписку, одновременно изображая из себя паинек.

— К тому же, — все сильнее увлекала меня ее идея, — и дома туда что-нибудь можно записывать.

— Естественно, — подтвердила Зойка. — И чем больше, тем интереснее.

— Ну да, — все сильнее воодушевлялась я. — Это же очень здорово. Не на всех уроках подробно напишешь. А потом, дома, можно добавить пропущенное.

— А я о чем, — с гордостью прошептала моя подруга. — Ты только представь, Агата, в результате целый роман в письмах получится.

— Молодец, Зойка, здорово придумала, — похвалила я.

— Я всегда все здорово придумываю, — не стала скромничать она. — Знаешь, пожалуй, я прямо сейчас и начну.

И, придвинув к себе тетрадку, она бурно что-то в ней застрочила. Я попыталась заглянуть ей через плечо. Но она не позволила.

— Не подсматривай. Вот когда допишу, сразу все и прочтешь. Иначе неинтересно будет.

И она снова бешено застрочила. «Господи, — пронеслось у меня в голове. — Неужели она решила за один урок целый роман написать? Но о чем? Мы ведь уже успели все летние впечатления обсудить по телефону. А сегодня вроде бы ничего интересного еще не произошло. О чем же она пишет?»

— Перестань на меня глазеть, — прервала мои размышления Зойка. — Ты лучше Предводительницу слушай и записывай за ней. После мне объяснишь. Иначе мы обе с математикой не разберемся.

— Пока она ничего нового не говорит, — шепотом откликнулась я. — Повторение и закрепление пройденного. Мити́чкину только что вызвали, она пример не смогла решить. Вот теперь Мария и объясняет.

Про Мити́чкину Зойка, конечно, услышала. И немедленно отреагировала:

— Всегда говорила, что Танька дура.

Мити́чкину она почему-то ненавидит еще с начальной школы. Хотя причина этого мне не совсем ясна. По-моему, девчонка как девчонка. Однако Зойку от нее просто трясет.

— Дура, — тем временем продолжала моя подруга. — И к тому же, — покосилась она на сидящую в другом ряду Таньку, — настоящая стиральная доска.

— Ну, почему обязательно доска? — удивилась я.

— Ты что, подруга, сама не видишь? — посмотрела на меня Зойка. — И вообще, не мешай мне писать.

Она снова уткнулась в тетрадку, а я невольно уставилась на Мити́чкину. Конечно, фигура у нее — прямая противоположность Зойке, но, по-моему, вполне нормальная. И вообще, я не считаю, что все девчонки обязательно должны быть такими, как Зойка. И еще я не сомневаюсь: будь Танька хоть вылитой Зойкой, та бы все равно нашла в ней целую кучу недостатков. Потому что с Мити́чкиной она ни в каком виде не примирится.

— Ты лучше слушай, слушай Предводительницу, — снова распорядилась Адаскина. — А то мало ли чего.

И она принялась строчить дальше.

Мария ничего интересного не говорила. К тому же я лично эту тему по алгебре прекрасно помнила еще с прошлого года. Немного для вида послушав, я снова стала смотреть на Клима и Тимку. Они продолжали о чем-то беседовать, и лица их были по-прежнему хмурые и сосредоточенные. И на перемене они к нам даже не подошли. Вон Будка с Винокуром прыгали вокруг нас как кузнечики, а этих вообще след простыл.

Меня невольно схватили дурные предчувствия, и я продолжала украдкой наблюдать за Кругловым и Сидоровым.

Глава II. УДАР В СПИНУ

Клим и Тимка так и продолжали с хмурыми и напряженными лицами о чем-то переговариваться до самого конца второго урока. А Зойка, больше не отвлекаясь, что-то упоенно писала в своей тетради. Когда раздался звонок и Предводительница покинула класс, я осведомилась у подруги:

— Ну, дописала? Дай прочесть.

Однако Зойка, захлопнув перед самым моим носом тетрадь, скороговоркой отозвалась:

— Еще не завершено. После увидишь.

Я уже просто сгорала от любопытства:

— Какая разница, Зойка, ну не завершено. Прочту, что написано. А потом ты продолжишь.

Однако, к моему полному изумлению, она решительно засунула тетрадь в сумку.

— Сказано тебе: после.

Я просто не знала, что и подумать. Обычно Зойка всем со мной делится. Даже тем, что мне совершенно неинтересно и скучно. И вот вдруг развела какие-то, как говорит моя мама, «тайны мадридского двора». Ну и мне, естественно, уже безумно хотелось узнать, что она там пишет. Но ведь Зойку не переспоришь. Она жутко упрямая. Даже когда о чем-нибудь советуется, все равно в результате поступит так, как сама решила.

Вот и сейчас, схватив сумку, лишь бросила:

— Ладно. Пошли на перемену.

Я покорно двинулась за ней в коридор. Там я внимательно огляделась по сторонам, ища Клима. Однако и он, и Тимка опять куда-то исчезли. И что это сегодня со всеми творится? Ведь перед уроками и Зойка, и Клим с Тимуром вели себя вполне обычно. Ладно, подождем с выводами до большой перемены. Вот если и после этого урока Клим, вместо того чтобы идти с нами в столовую, снова исчезнет, тогда я у него просто напрямую спрошу. Посмотрим, что он ответит.

Едва мы с Зойкой прошли несколько шагов по коридору, на нас чуть не налетел Артур Потемкин.

— Смотреть, между прочим, надо, куда идешь, — весьма неласково отреагировала моя подруга и лишь после этого удосужилась поднять голову.

Я, внутренне замерев, следила, что последует дальше. Однако не последовало ровным счетом ничего. Артур как-то сжался, шарахнулся и исчез в толпе. Я продолжала смотреть на Зойку. Она проводила Потемкина странным взглядом. Кстати, он тоже сильно изменился за лето. Правда, по-моему, остался столь же противным, как был. Знаете, бывают такие лица. Вроде бы и красивые, но одновременно и неприятные. Кстати, лицо Артура — и впрямь «зеркало души». С Зойкой он жутко в прошлом году поступил. Даже не знаю, как она это сумела пережить. Я за нее первое время очень беспокоилась. Но она вроде бы пережила. И к тому же, кажется, на удивление легко.

Мы с ней устроились возле свободного подоконника. Я вновь осмотрелась в поисках Клима. Его по-прежнему нигде не было. Ну прямо партизаны какие-то. И чего они с Тимкой задумали?

— Клима высматриваешь? — будто прочла мои мысли Зойка.

— Да, в общем, нет, — смутилась я. — Но просто они куда-то девались.

Зойка, смерив меня пронзительным взглядом, хмыкнула:

— Насчет «девались» я тоже заметила. По-моему, Сидоров что-то задумал. А так как от него хорошего ожидать не приходится... В общем, подруга, сама делай выводы.

Я забеспокоилась еще сильнее, чем прежде:

— Зойка, если ты что-то случайно узнала, лучше сразу выкладывай.

— Ничего я не узнала, — резко мотнула головой в мелких кудряшках моя подруга. — Просто кое-какие наблюдения плюс женская интуиция.

Я промолчала. Интуиция у Зойки обычно срабатывает пятьдесят на пятьдесят. По-моему, мир ей представляется куда более вероломным, нежели на самом деле. Однако в данном случае ее интуиция накладывалась на мою собственную, и отмахнуться от этого было никак нельзя.

— Подруга, я тебе всегда говорю: не ослабляй бдительность.

— При чем тут бдительность? — не поняла я.

— При том, повторяю, — с многозначительным видом отозвалась Зойка, — что там, где Сидоров, хорошего ждать не приходится.

— По-моему, ты преувеличиваешь, — возразила я. — Они дружат с первого класса и пока, как видишь, оба в порядке.

— Вот именно — пока, — всегда по-своему расставляла акценты Зойка. — Я бы на твоем месте давно уже положила конец этой дружбе.

— Интересно, каким образом? — спросила я. — И вообще, зачем?

— Ну, способов существует много. — У Адаскиной азартно блеснули глаза. — А на вопрос: «Зачем?» — отвечаю тебе: для собственного спокойствия. Вспомни, сколько раз уже Клим влипал из-за Сидорова во всякие истории. Да и мы заодно влипали.

С этим мне спорить было трудно. Правда, к этому я могла бы добавить, что мы и из-за Зойки иногда влипали в истории. Однако доказывать это ей совершенно бесполезно. Она немедленно вывернет все наизнанку, и в результате окажется, что даже там, где вроде бы виновата она, на самом деле повинен Сидоров.

— Так что, — назидательно продолжала она, — советую тебе, Агата, пока не поздно, взяться за ум. А если твоя обостренная порядочность мешает тебе изобрести интригу ссоры, то я могу помочь.

В том, что подруга моя обожает плести интриги, я не сомневалась. Однако решительно произнесла:

— Не собираюсь я никого ссорить. И тебе, Зойка, не советую.

Она тяжело вздохнула:

— Мое дело предложить, но если ты...

И она окинула меня полным жалости взглядом.

— Просто я хочу выяснить, что они задумали, — сказала я.

— Вот так и будешь всю жизнь выяснять, — проворчала Зойка, однако, судя по ее виду, она уже сама исходила от любопытства. — Жаль, мы сидим от них так далеко, — с досадой проговорила она. — Иначе был бы шанс что-нибудь подслушать.

— Думаю, если они даже на переменах нас избегают, то тем более ничего не стали бы обсуждать вблизи от нас, — заметила я.

— Иногда всего каких-нибудь двух-трех слов достаточно, чтобы умному человеку стала ясна картина, — многозначительно изрекла Адаскина. При этом под умным человеком она явно подразумевала не меня, а себя.

— Слушай, по-моему, бессмысленно обсуждать то, чего нет, — пришлось снова возразить мне. — Мы с тобой сидим от них не близко, а далеко.

— Можно с кем-нибудь и поменяться местами, — предложила она.

— Ага, и привлечь к себе их внимание, — мне совсем не понравился ее план. — Клим и Тимка насторожатся, а мы все равно ничего не услышим и не поймем. Зато они наверняка сочтут нас полными идиотками.

— Сидоров и так всех, кроме себя, считает полными идиотами, — отозвалась Адаскина.

— Сидоров меня не интересует, — уточнила я.

— Догадываемся, — скривила губы Зойка.

— Эй! — хором окликнули нас Будка и Винокур.

— Давно не виделись, — немедленно хмыкнула Зойка. — Аж прямо соскучились.

— Пра-авда? — вытаращился на нее Митька.

— Естественно, кривда, — отрезала Зойка. — Кто из нормальных людей по таким, как вы, будет скучать!

— А почему бы и нет? — с обиженным видом поинтересовался Будка.

Но Винокур, хлопнув его по плечу, сказал:

— Пошли, Дмитрий, по-моему, нас тут не любят.

— А что вам вообще-то надо? — наконец удосужилась спросить моя подруга.

— Круглого с Сидором ищем, — сообщил Будченко. — Думали, они с вами, но тут их тоже нету.

И оба двинулись дальше.

— Нет, погодите, — остановила их Зойка. — Зачем вам Круглый и Сидор понадобились?

— Так ты, выходит, знаешь, где они? — снова уставился на нее Митька.

— Этого я не говорила, — тряхнула кудряшками Адаскина. — Просто интересуюсь.

— Да дело есть, бизнес, — с важностью объявил Будка.

— Какой? — Теперь Зойка просто буравила его глазами. Впрочем, и мне было любопытно, что могли затеять Будка и Винокур.

— А вот это вас не касается, — твердо произнес Митька.

— Точно, — поддержал его Винокур. — Коммерческая тайна.

Тут Зойка, заговорщицки глянув на меня, деланно равнодушным голосом произнесла:

— Дело, конечно, ваше, мальчики, но если бы вы сказали, возможно, мы с Агатой могли бы помочь вам найти Тимура и Клима.

Двое «бизнесменов» с ответом не торопились. Кажется, они взвешивали все «за» и «против». Даже на лице у Сереги Винокурова отразились неявные признаки мыслительного процесса. Правда, обдумывать столь сложную проблему в одиночку ему, видимо, было не под силу. Потому что в результате он, глянув на Будку, с жалобным видом осведомился:

— Митяй, скажем или не скажем?

— Ну-у, — с важностью протянул Будка, однако именно в это время раздался предательский звонок. И Митька выпалил: — Не скажем, Серега, потому что уже все равно.

У Зойки от досады перекосило лицо. На сей раз она проиграла. Даже Серега просек ее отчаяние и с явной издевкой произнес:

— Не расстраивайся, Адаскина. Мы теперь сами их найдем.

— Уже нашли, — добавил Будка. — Вон они прутся.

Да мы с Зойкой и сами видели: по коридору быстро вышагивали Клим и Тимур. Митька с Серегой кинулись им навстречу. А Зойка, проводив их сердитым взглядом, угрюмо произнесла:

— Помяни мое слово, Агата: у наших мальчишек что-то затевается. Ох, не к добру это, не к добру.

— Зойка, — я еще пыталась отогнать мрачные мысли, — опять у тебя очередной приступ паранойи.

Подруга моя обиженно поджала губы:

— Можешь, конечно, не верить.

Однако я и сама чувствовала: в данном случае она скорее всего права.

К кабинету литературы я, Зойка, Тимка, Клим, Будка и Винокур подошли одновременно. Однако мальчишки, не обратив на нас ровно никакого внимания, прошли внутрь и продолжали какой-то свой разговор у Тим-Климовской парты до той самой поры, пока в класс не вошла наша литераторша Изольда Багратионовна. Впрочем, на сам ее приход эти четверо совершенно не отреагировали. Лишь когда она громким поставленным голосом крикнула:

— А ну, мальчики, по местам! — они наконец неохотно расселись по партам.

— Видала? — немедленно привлекла мое внимание Зойка. — Тоже будешь говорить, что это моя паранойя?

— Не буду, — откликнулась я. И, чтобы хоть как-то переключиться, потребовала: — Давай наконец свою тетрадку.

— Погоди, — сказала Зойка. — У меня тут еще одна мысль возникла.

И она вновь стала быстро писать.

— Адаскина, а ты не слишком ли маленькую тетрадочку прикупила? — не удержалась я от выпада. — По-моему, тебе не хватит ее даже до конца сегодняшнего учебного дня.

— Не ехидничай, — продолжала она работать ручкой. — У меня, между прочим, пока даже трех страниц не написано. А когда кончится, куплю новую.

И, вновь умолкнув, она засопела носом. Я вдруг почувствовала: меня все, абсолютно все, начинает раздражать. Как-то так уж сегодня получалось, что вроде бы и Клим с Тимкой, и Зойка, и даже Винокур с Будкой чем-то усиленно заняты, а я вроде ни при чем. У них свои секреты, а я как бы к ним лезу, и они вынуждены отбиваться от моих нескромных вопросов. Хорошее первое сентября! Могла ли я еще вчера предположить что-либо подобное? Наверное, мы и впрямь слишком за лето выросли. И начинается что-то совсем иное, чем прежде.

Зойка тем временем продолжала и продолжала писать. Иногда, правда, она делала паузы и, мечтательно уставившись в пространство, грызла ручку. Что она там, действительно, роман пишет? Я предприняла еще одну попытку прочесть почти полностью исписанный ровным мелким почерком разворот. Но, оказалось, моя подруга, при всем задумчивом виде, не ослабляет бдительности. Мигом поймав мой взгляд, она процедила сквозь зубы:

— По-моему, кому-то уже говорили: отстань!

Может, это покажется вам смешным, но я внезапно почувствовала, как у меня на глаза наворачиваются слезы. Сделалось жутко обидно.

Напустив на себя равнодушный вид, я заставила себя слушать Изольду. Но она, как назло, не говорила ничего особенно интересного. Видимо, про то, что нам в этом году предстоит пройти по литературе, она уже рассказала, прежде чем я начала ее слушать. Но так как она одновременно руководит нашей Театральной студией, то сейчас повела речь именно о ней.

— На днях состоится дополнительный набор, — сообщила она. — Так что, кто в прошлом году не участвовал, милости просим.

— И снова конкурс будет? — выкрикнул кто-то с задней парты.

— Естественно, — подтвердила Изольда. — И, предупреждаю, очень строгий. Тем более что костяк труппы у нас уже сложился.

— Ни фига себе, милости просим, — с оскорбленным видом выкрикнул Лешка Ключников, которому в прошлом году как раз и не удалось пройти по конкурсу.

Однако Изольде палец в рот не клади.

— Сам виноват, Ключников, — отрезала она. — Ты просто несерьезно отнесся и не попал тогда, потому что даже стихотворение не смог толком выучить.

— Изольда Багратионовна, я учил, — принялся бубнить Ключников.

— Ты учил, а надо было выучить, — усмехнулась Изольда. — Как же тебе роль поручишь? Выйдешь на сцену, собьешься, а потом публике тоже объявишь, что, мол, учил?

Лешка Ключников, не найдя аргументов для возражений, умолк.

— Тем более, — продолжала Изольда, — что в этом году вы вольетесь в старшую группу студии, и вам предстоит прикоснуться к подлинным сокровищам мировой драматургии. А там, где большое искусство, нет места компромиссам! — с пафосом произнесла она.

«Интересно, — пронеслось у меня в голове. — А когда в прошлом году нас заставили играть с младшей группой — с пятыми, шестыми и седьмыми классами — и к тому же мы должны были исполнять сказку для малышей, Изольда столь же убежденно и страстно доказывала нам: «Нечего завидовать старшим, которые ставят «Лес» Островского. Ваша работа не менее важна и ответственна».

Я продолжила слушать. Изольда Багратионовна, все сильнее воодушевляясь, объясняла нам, что мы, девятиклассники, уже стали практически взрослыми. И потому можем справиться с пьесами Шекспира и произведениями других замечательных авторов, сочинявших для театра.

— Работы, конечно, предстоит очень много, — сверкая глазами, говорила она. — Особенно тем, кому будут поручены главные роли.

— А что мы в этом году будем ставить? — поинтересовался Будка. Театральная студия для него — все равно что для Винокура баскетбол. И он действительно здорово играет. До прошлого года, когда его приняли в школьную студию, никто даже не подозревал в нем актерского таланта. Честно сказать, я даже не думала, что у него вообще имеются какие-нибудь способности, кроме одной: постоянно влипать в самые разнообразные истории. Но, оказалось, он все-таки умеет не только это.

— Потерпи, Будченко, — ответила ему Изольда и улыбнулась. — Всему свое время.

— Хорошо бы какую-нибудь комедию сыграть, — продолжал Митька.

— Ничего не имею против, — откликнулась Изольда. — Вот ты, Будченко, подумай, почитай, прикинь возможности — и свои собственные, и других — и предложи нам пьесу. А мы все вместе обсудим.

— Ну, я не знаю, — смущенно ухмыльнулся Будка. — А что лучше читать?

— Вот после урока ко мне подойдешь, я тебе посоветую, — пообещала Изольда.

— Все ясно! — громко заржал Винокур. — Будка в этом году решил себе главную роль застолбить! Держись, Круглый! Конкуренты наступают!

— Никакой конкуренции, — вдруг спокойно произнес Клим. — Я в этом году в Театральную студию ходить не буду. Так что, зеленая улица тебе, Будка. Дерзай.

Я, разинув рот, смотрела на Клима. Как это он не будет ходить? И почему мне об этом ничего не сказал? Ну, ни слова. А ведь мы с ним вчера столько времени разговаривали. Я принялась судорожно вспоминать, говорили ли мы что-нибудь по поводу Театральной студии? Наверное, все-таки нет. О чем угодно болтали, кроме этого.

Но почему же он от меня скрыл это? И вообще, как мы теперь будем без него? Точнее, не мы, а я. В прошлом году мы с Климом в обоих спектаклях играли главные роли. Вернее, в «Золушке» мне сперва дали не самую главную роль. Но потом так получилось, что я все-таки играла Золушку, а Клим — принца. Это было здорово! А теперь меня что, с Будкой в пару поставят? У него, конечно, талант, все так говорят, но мне почему-то совсем не хочется, чтобы он оказался со мной в паре вместо Клима.

Ой, кажется, я поняла. Ведь в старшей театральной труппе мы будем самыми младшими. И нам наверняка никаких главных ролей не достанется. Потому что мы вроде как новенькие, а студийцы из десятых-одиннадцатых — уже актеры с опытом. Вот им, естественно, и достанутся самые лучшие роли. Точно так же, как в младшей группе нам, самым старшим, достались главные роли, а шестиклашки играли мышей. В общем, Клим привык быть звездой. У него даже куча фанаток образовалась. Представляете, Сидоров на этом свой маленький бизнес сделал. Клима снимал, а потом торговал его фотками. А теперь, значит, Клим не хочет оказаться на третьих ролях. Наверное, посчитал такое для себя унизительным. Или Сидор так его настроил? Тоже, между прочим, не исключено.

Я посмотрела на Клима. Однако они с Тимкой сидели в другом ряду, чуть впереди меня, и я видела лишь его одно ухо. А по уху, сами понимаете, вряд ли что-нибудь можно сказать о выражении лица человека.

Тут я спохватилась, что за всеми этими размышлениями начисто пропустила реакцию Изольды. Она-то, интересно, как восприняла слова Клима? Придется потом у кого-нибудь узнавать, потому что поезд, как говорится, ушел. Изольда вместе со всеми уже вновь хохотала над Будкой. Правда, почему все смеялись, я тоже не поняла.

Зато Клим обернулся, чтобы посмотреть на Будку. Я попыталась поймать его взгляд. Он это явно заметил. Я слишком давно его знаю, меня не проведешь. Однако он, нарочито пристально посмотрев на Будку, скользнул глазами мимо меня и резко отвернулся.

«Так, — пронеслось у меня в голове. — Значит, все не случайно. Клим от меня просто скрыл решение насчет Театральной студии. Может, испугался моей реакции? Подумал, что я с ходу примусь его уговаривать. Мол, ни в коем случае не бросай театр. Вот он и решил, что так лучше. При всех объявил, и теперь обратного пути нет. Потому что, если он позже изменит решение, получится несерьезно».

Изольда уже отсмеялась и, словно бы отвечая на мои мысли, сказала:

— Круглов, мы, конечно, никого насильно не держим. Но ты все-таки подумай. А то вдруг потом пожалеешь.

— Уже подумал, Изольда Багратионовна, — глухим и каким-то странным голосом откликнулся Клим.

— Агата, ты слышишь? — ткнула меня в бок Зойка.

Я с удивлением посмотрела на нее. Ну, прямо Леонардо да Винчи. И пишет, и слушает, и комментирует.

— Я же тебе говорю, говорю, — продолжала жарко шептать мне на ухо она. — Это все Сидоров. Он Клима с толку сбивает. Сам ничего не может, кроме своих фоток, и ему хочется, чтобы Клим стал таким же.

— Зойка, ну откуда ты знаешь? — Я вяло пыталась ей возразить. — Вдруг у Клима просто сложились какие-то свои обстоятельства?

— Знаем мы эти их обстоятельства, — презрительно фыркнула Зойка. — Были бы обстоятельства, ты бы, подруга, первая о них узнала. А сейчас ты, насколько я понимаю, «в сюрпризе».

Доводов «против» у меня не было. Зойка права: я действительно оказалась «в сюрпризе».

— Говорю же, — продолжала зудеть она, — все это Тимкины штучки. А отсюда мораль: хочешь сохранить Клима, надо начинать бороться с Сидоровым.

Я тяжело вздохнула. С одной стороны, у меня самой уже возникло подозрение, что это результат происков Сидорова. Но с другой... Бороться с ним мне казалось глупо и унизительно. В конце концов, Клим — свободный человек. Пусть сам решает, что делать и кого слушать. Ну, предположим, поссорю я его с Тимкой. Кстати, совсем не факт, что мне это удастся. Но допустим: они все же поссорились, и мне удалось уговорить Клима не бросать Театральную студию. Что с того? Если ему не хочется чем-то заниматься, а он просто себя заставит, ничего хорошего из этого не выйдет.

С другой стороны, Климу всегда очень нравилось в нашем школьном театре. До самого последнего времени. Что же внезапно произошло? Мне он ничего не сказал. Значит, наверняка боялся, как бы я не стала его отговаривать. А если боялся, то, выходит, отговорить было можно. Иными словами, он, видимо, сам по себе все же хочет ходить в Театральную студию, и получается, что, отказавшись туда ходить, он как раз делает то, чего не хочет. А когда люди делают то, чего не хотят? Когда их заставляют. Кто же Клима может заставить? Предки? Вряд ли. Хотя...

Понимаете, Кругловы-старшие на нашу Театральную студию большой зуб имеют. Правда, совсем не из-за Клима, а из-за его средней сестры Женьки. Она в прошлом году нашу школу закончила. Хорошо, между прочим, закончила. Даже серебряную медаль получила. Кажется, сплошная радость для родителей. Кроме того, она весь год готовилась к вступительным экзаменам в Юридическую академию, чтобы, как их мама Аида Ипполитовна, стать юристом. Одновременно Женька играла в нашей старшей театральной группе. Чтобы добиться этого, она выдержала дома настоящий бой. Предки считали, что Театральная студия помешает ей готовиться к поступлению в институт. Женька, однако, заявила, что всю жизнь мечтала играть в школьном театре. И вот наконец такой театр в школе появился. И, если предки не позволят ей в нем играть, она вообще никуда поступать не будет. И, наоборот, если позволят, то обещает хорошо учиться и блестяще выдержать вступительные экзамены. Что и сделала. Вступительные экзамены она сдала на все пятерки. Однако не только в Юридическую академию. Каким-то образом Женька ухитрилась попасть (причем тоже со всеми пятерками) в Школу-студию МХАТ. После чего тоном, не допускающим возражений, объявила родителям:

— Я свое обещание выполнила. Поступила в вашу Юридическую академию. Однако учиться в ней я вам не обещала. Поэтому выбираю Школу-студию МХАТ. Это мое призвание.

Как рассказывал Клим, Кругловы-старшие впали в шок. Особенно мама. Ей жутко хотелось, чтобы кто-нибудь в их семье, кроме нее самой, стал юристом. По ее убеждению, у Женьки из всех детей был для этого самый подходящий характер. Правда, не понимаю, чего Аида Ипполитовна так убивалась. Клим юристом быть явно не хочет, а вот Мишка с Гришкой, когда подрастут, вполне могут выбрать себе именно эту профессию. И тогда в семействе Кругловых возникнут не один, а сразу два новых юриста. Характеры у Мишки и Гришки для этого подходят даже больше, чем у Женьки. Уж они, если им чего надо, всего добьются.

Но, повторяю, Женькино решение Кругловых-старших совсем не обрадовало. Вернее, в семье началась настоящая гражданская война. Папа у них художник. Он с Женькиным решением довольно быстро смирился. Бабушка Елизавета Павловна, мать Аиды Ипполитовны, бывшая балерина, вообще сразу же поддержала внучку. Мол, хоть кто-то в их семействе «продолжит славные артистические традиции». Однако Аида Ипполитовна по-прежнему бушевала. Выслушав мнение матери и мужа, она объявила, что все в семье, оказывается, против нее, и целый месяц потом ни с кем почти не разговаривала. Потому что старшая сестра, Олька, тоже поддержала Женьку.

То есть, сами понимаете, наша Театральная студия могла вызвать у Кругловых отрицательные эмоции. Однако я все-таки не думаю, что они заставили Клима туда больше не ходить. Во-первых, у него пока не одиннадцатый класс, а только девятый, а во-вторых, они другие люди.

Наверное, надо сначала напрямик спросить у Клима, почему он отказался от Театральной студии. Возможно, он объяснит мне. Вполне допускаю, что у него нашлась какая-то веская причина. Но вот если он в ответ на мой прямой вопрос примется юлить или нести чушь, тогда, значит, Зойка права и виноват Сидоров.

Я снова взглянула на него и Клима. Они вновь о чем-то сосредоточенно беседовали. Лучше всего я могла разглядеть Тимура, потому что он повернулся ухом к Климу, а ко мне лицом. Ощутив на себе мой взгляд, он вдруг ухмыльнулся и, оттянув пальцами нижние веки, высунул язык.

Меня это страшно обозлило. Какое он имеет право надо мной издеваться? Счастье его, что Зойка ничего не заметила. Густо зачеркнув целый абзац в своей тетради, она упоенно продолжала писать дальше. Тимка еще раз продемонстрировал мне свой язык. Затем отвернулся.

Ну что сегодня за день такой странный? Зойка так и не позволила мне ничего прочитать. Она, видите ли, все еще не могла выразить задуманное и до самого конца урока покрывала бисерным почерком страницу за страницей. Но, если честно, мне и не хотелось сейчас отвлекаться на ее писанину. Я с нетерпением ждала начала перемены, чтобы подойти к Климу и спросить его по поводу студии.

Но... как говорится, человек предполагает, а господь располагает. По закону подлости, Зойка ровно к моменту звонка успела, наконец, завершить свое творение и сунула мне прямо под нос тетрадку, торжественно объявив:

— Теперь можно.

Я давно заметила: многое, даже из того, чего хочешь, а порою и очень ждешь, приходит в самый неподходящий и неудобный момент. Сейчас это мое наблюдение лишний раз подтвердилось.

Я взяла в руки тетрадку и оглянулась, однако ни Клима, ни Тимки в классе уже не было. Я упустила их.

— Только читать будешь не сейчас, а на следующем уроке, — тем временем распорядилась Зойка. — А сейчас бежим в столовую. Есть хочется. Столько энергии потеряла. Два урока подряд писать! Рука просто отваливается.

И она потрясла в воздухе правой кистью.

— Пошли, пошли. — Я уже тянула ее к выходу из кабинета литературы. — А то очередь соберется.

Вообще-то очередь меня сейчас не очень волновала. Важнее было другое. Я почти не сомневалась, что Клим и Тимур тоже побежали в столовую. А значит, я смогу поговорить с Климом.

Но меня снова ждало разочарование. Ни Клима, ни Тимура, ни даже Будки с Винокуром, к моему изумлению, там не оказалось. Были все, кто угодно, кроме них.

— Ты чего, подруга, такая кислая? — осведомилась у меня Зойка, ловко пристроившись к Гальке Поповой и Таньке Мити́чкиной, которым ко времени нашего прибытия как раз удалось оказаться почти во главе длинной очереди.

— Совсем не странная, а нормальная. — Мне не хотелось ничего ей объяснять. Тем более в присутствии Гальки и Таньки.

— Раз нормальная, значит, порядок.

По виду Зойки я поняла, что ее сейчас не волнует мое состояние. Ей хотелось есть, и она прямиком следовала к намеченной цели.

— Значит, так, Танька, — впихнула она в руку Мити́чкиной деньги. — Мне две булочки, Агате — одну, и два апельсиновых сока. А мы пошли столик вам занимать.

И, взяв меня за руку, она двинулась туда, где еще были свободные столики. Заняв один из них, она с довольным видом произнесла:

— Хоть какая-то польза есть от этой Мити́чкиной.

Вот это поражает меня в Зойке сильнее всего. Вроде бы она терпеть не может Таньку и постоянно по сему поводу высказывается, однако отнюдь не ей в глаза. Наоборот, Зойка при любом удобном случае как ни в чем не бывало использует ее. Вот и сейчас, в очереди, спокойно заставила ее для нас еду покупать. А все гадости про Мити́чкину уже много лет подряд вынуждена выслушивать я. Хотя сама против Таньки ничего не имею. Девчонка как девчонка. Не хуже многих других в нашем классе.

— Ну, вот и мы! — Танька и Галька уже притащили подносы с соком, булочками и пирожками. — Молодцы. Очень удачный столик заняли.

— Хвалю за находчивость, — радостно добавила Танька.

— За какую находчивость? — посмотрела на нее Зойка.

— Да вы чего, просто случайно здесь сели? — вытаращилась Галька.

— Совершенно, — подтвердила я. — Столик как столик. Просто один из свободных.

— Э-эх, — с жалостью посмотрела на нас Мити́чкина. — Ну, вы даете, девчонки, неужели еще не в курсе самого главного?

«Самого главного? — пронеслось у меня в голове. — Чего же это я, интересно, не знаю?»

Зойка вообще уже от любопытства ерзала на стуле. И, не моргая, смотрела на Таньку. А Галька тем временем интригующе прошептала:

— Посмотрите вон на тот столик.

Мы проследили за ее взглядом, но ничего особенного не увидели. Там так же дружно жевали, как и за другими столиками.

— И чего? — разочарованно произнесла Зойка.

— Во, глупые! — Мити́чкина подалась вперед. — Видите? Вон тот, черненький. Он из девятого «А». Новенький.

Мы с Зойкой пригляделись внимательнее. Этого мальчика мы и впрямь видели первый раз. Правда, я не увидела в нем ничего примечательного. Воображения явно не захватывал. Зойка, кажется, разделяла мое мнение.

— А по какому поводу, девки, ажиотаж? — ехидно осведомилась она. — Хилый какой-то кекс. Без изюминки.

— Много ты понимаешь, — высокомерно вскинула голову Танька. — Во-первых, он очень даже ничего. И еще на Тома Круза похож.

— Очень похож, — с придыханием подхватила Галька.

— Ха! — воскликнула Зойка. — Том Круз. Нафталин!

— Никакой не нафталин, — надулась Мити́чкина. Видимо, она совсем по-другому относилась к Тому Крузу, чем Зойка. — К тому же, — продолжала она, — у его отца в Москве целая сеть ресторанов.

— Это уже конкретнее, — враз стала серьезной Зойка. По-моему, у нее даже в глазах мелькнул наконец интерес. Теперь она гораздо пристальнее изучала новенького из девятого «А». Затем, переводя взгляд на нас, скорбно изрекла: — Нет, все равно внешне не нравится. Даже несмотря на рестораны. Я от блондинов тащусь. А этот... — Она сморщилась. — Определенно не в моем вкусе. Брюнет.

— Вот и хорошо, — вырвалось у Гальки. По-моему, она уже строила в отношении новенького серьезные планы.

А Мити́чкина гордо объявила:

— Мне, между прочим, уже почти удалось достать его телефон.

— Кру-уто, — выдохнула Галька Попова. — Когда ты, Танька, успела? И почему мне не сказала?

По лицу Мити́чкиной пронеслась тень. Я поняла: то ли она совершенно не собиралась делиться этим своим достижением с Галькой, то ли вообще наврала, чтобы вырасти в наших глазах. Но, прижатая к стене Галькой, она нехотя произнесла:

— Я тебе после собиралась сказать.

— Ну, конечно, — мигом успокоилась Попова. — Ты, наверное, Таня, хотела дождаться, когда телефон достанешь.

Мити́чкина молча кивнула. Вот Зойка меня часто называет наивной душой, а кто действительно наивная, так это Галька. Мити́чкина вертит ею, как угодно, а она во всем ей подчиняется. Причем уже много лет. Но это их проблемы. Мне-то что. У меня проблемы совсем другие. Пока Адаскина продолжала болтать с Мити́чкиной и Поповой, я постоянно украдкой косилась на дверь, все еще надеясь, что Клим и Тимка вот-вот заглянут в столовую. Как только появятся, махну им рукой, и они, конечно, подойдут к нам. Я очень на это рассчитывала. Но перемена подошла к концу, а они так и не появились.

На меня опять накатила обида. Я, как полная дура, сижу тут, жду его и высматриваю, а он, выходит, обо мне даже не вспомнил. Нарочно исчез куда-то. А может, не нарочно? «Нет, нарочно, — крепло во мне убеждение. — Ну, ничего. Начнется урок, и я возьму в оборот Будку. Наверняка они все четверо вместе были. Ведь Серега и Митька тоже в столовой не появились. Вот и выясним, что и где они делали целую большую перемену».

Обо всем этом я думала уже по пути к классу. Зойка, Танька и Галька на ходу бурно тараторили, но я даже не улавливала — о чем. Только Зойка несколько раз ко мне поворачивалась, говоря: «Правда, Агата?» Требовала подтверждения каких-то своих слов. Тогда я автоматически отвечала: «Конечно, правда», — больше всего боясь, как бы подруга моя не потребовала уточнить, что «правда».

Однако, на мое счастье, Зойка была слишком увлечена собой и не заметила, что я совершенно ее не слушаю. Так мы и добрели до класса. Настроение у меня было скверное. Мальчишки влетели на урок лишь в последний момент. Одновременно с Изольдой, и ничего спросить мне, естественно, не удалось.

— Давай-давай. Читай, — ткнула меня в бок Зойка.

— Что читать? — не поняла я.

Зойка обиженно надула губы:

— Тетрадь. Ты забыла?!

Глава III. ПЕРЕПИСКА

Я и впрямь забыла, однако Зойке в этом признаваться не собиралась. Иначе наверняка она обидится. А мне сегодня для полноты ощущений только хорошей ссоры с ней не хватало. Вот уж тогда действительно удачное получилось бы первое сентября.

Вытащив из сумки тетрадку, я принялась читать: «Вот и прошло еще одно школьное лето. Теперь мы девятиклассники. Ты, конечно, Агата, можешь засмеяться и сказать, что мы всегда после каждого школьного лета кем-то становились: семиклассниками, восьмиклассниками и так далее, и тому подобное. Но это ведь совсем другое. Вот я сегодня на всех наших посмотрела и тут же врубилась: девятый класс — это действительно настоящий этап. Только, конечно, совсем в другом смысле, чем нам два урока талдычила Предводительница. Дело совсем не в том, что кого-то там могут не взять в десятый. Это меня как раз сейчас меньше всего колышет. Уж мы-то с тобой в десятом точно будем учиться. И даже Винокур, уверена, тоже. Он, конечно, на голову совсем не Исаак Ньютон, разве что его запросто могли каким-нибудь яблоком по кумполу треснуть. Только, по-моему, это было скорее не яблоко, а арбуз, потому что Серега после этого совсем отупел и у него вместо всякого мысленного процесса остался лишь один условный рефлекс: если мячик летит, нужно в темпе закинуть его в корзину, иначе снова по голове ударит. Но все равно Винокура и в десятый возьмут, и в одиннадцатый. Потому что без него наша баскетбольная команда закиснет. А Макарка В.В. и Ника очень ею гордятся. Ведь мы в прошлом году выиграли все межшкольные городские соревнования. Поэтому неправдочка ваша, Мария Владимировна: знания и прилежание не единственный залог успеха».

Представив себе, как Винокура в детстве огрели большим арбузом, я фыркнула.

— Дольникова! — тут же раздался обиженный голос Изольды Багратионовны. — Разве я сказала что-нибудь смешное?

— Нет, извините, просто чихнуть захотелось, — смущенно ответила я.

— А почему ты улыбаешься? — не сводила с меня глаз литераторша. Кажется, она и впрямь, пока я была поглощена чтением, говорила о чем-то очень серьезном.

— Нет, я не улыбаюсь. — Мне не хотелось обижать ее. — Вам показалось.

Я изо всех сил старалась сделать серьезное лицо. Однако по закону подлости воображение тут же подкинуло мне образ Сереги Винокура с надетым на голову, очень большим и спелым арбузом, из которого по его щекам обильно струится розовый сладкий сок. В тот момент мне это почему-то показалось очень смешным. Еще немного, и я взорвалась бы от дикого и неконтролируемого хохота. Однако Изольда, к счастью, сменила гнев на милость:

— Ладно, Дольникова. Дело твое. Улыбайся, если хочешь. Хотя я так и не понимаю, что ты нашла смешного в моих словах.

И она продолжила урок, а я села.

— Слушай, — немедленно зашептала мне в ухо Зойка. — Читай потише. Иначе нас с тобой сейчас из класса выставят.

— А ты не пиши смешно, — откликнулась я. — И вообще, почему ты начала с Винокура? Никогда не думала, что он тебе так нравится.

— С чего ты взяла? — вытаращилась она на меня. — Винокур мне совсем не нравится.

— Странно, — прошептала я. — Первый человек, о котором ты написала, — Серега.

У Зойки сделалось очень задумчивое лицо.

— А ведь и впрямь, — после короткой паузы произнесла она. — Думаешь, это что-то значит?

— Это тебе, а не мне нужно думать, — откликнулась я, на всякий случай косясь на Изольду.

Зойка еще чуть-чуть помолчала. Наконец, решительно тряхнув головой, ответила:

— Нет, Винокур меня не захватывает. Просто он к слову пришелся. Скорее как предмет неодушевленный. И вообще, читай лучше дальше. Разве тебе неинтересно?

— Очень интересно, — вполне искренне сказала я и перевернула страницу в Зойкиной тетради.

«И вообще, мне эти разговоры об учебе жутко надоели. Больше об этом писать не буду. В жизни существует масса гораздо более интересных вещей. Думаю, мы с тобой, Агата, будем в эту тетрадку записывать все, что происходит у нас в классе. А главное — как мы к этому относимся. А потом, лет через десять, а может, и двадцать будем читать опять и вспоминать, какими мы были. Кстати, мне вообще ужасно любопытно, какими мы с тобой станем через двадцать лет. Хотя бы одним глазком взглянуть. Понимаешь, это не только интересно, но даже важно. А то будешь жить, добиваться чего-то, вертеться, а после окажется, что все зря. Превратишься годам к тридцати пяти в постную занудную мымру типа матери Таньки Мити́чкиной, которая только и твердит, что принято делать, а что не принято и что прилично, а что неприлично. Кстати, Мити́чкина, — понятное дело, не мама, а дочь — уже два раза оглядывалась на меня с большим интересом. Видно, пытается понять, что я пишу. Аж шею, как жирафа, вытянула.

Тьфу! Опять эта Мити́чкина! Во вредина! Вечно меня с мыслей сбивает. Мне ж про нас с тобой писать хочется. Ужасно, ужасно интересно, какими мы будем через двадцать лет. Наверняка уже институты закончим, замуж выйдем, детей нарожаем... Я, лично, больше двух не хочу. Один мальчик, одна девочка — и хватит. Впрочем, я даже на одну девочку согласна. Потому что если больше двух — это уже будет, как в сумасшедшей семье Кругловых. Кстати, учти. Агата, если выйдешь замуж за Клима, тебе это грозит. Он тоже наверняка много детей захочет. Потому что привык. А много детей — прощай карьера. Хотя мать Круглого как-то ухитрилась ее сделать. Но, по-моему, все равно тяжело.

И вообще, неизвестно, за кем ты в результате окажешься замужем. Как говорит моя мама, «жизнь такие кульбиты выдает»! Вот встречаетесь вы сейчас с Климом, а замуж ты выскочишь за Сидорова. Кстати, о нем. Ты заметила, как наш мальчик за лето изменился? Не знай я его, как облупленного, с первого класса, я бы сегодня сказала: «А мальчик очень ничего!» Увы, это только внешнее. Внутри такой же пафосный хам. Но зато внешность... Агата, тебе не кажется, что он теперь стал выглядеть гораздо старше Клима? Круглый с ним рядом смотрится, как мальчишка. И, между прочим, ты тоже стала выглядеть старше Клима. Может, мне показалось, но вроде стала даже выше его ростом. Или это твои каблуки? Как-то в этом году его развитие застопорилось. В этом смысле даже Винокур авантажнее выглядит. Особенно если его не знать, а он молчит. Многие люди вроде него очень проигрывают от своей разговорчивости. Потому что, если такой мужик молчит, то может сойти за почти умного. Тьфу! Дался мне этот Серега. Хочу все про нас с тобой, а выходит — то про Мити́чкину, то про Серегу. А они мне до фонаря!»

Мне тоже стало это странно. То есть Мити́чкина-то у Зойки все время на языке. Но почему она уже второй раз сворачивает на Винокура — понять не могу. Наверное, он все же чем-то ее зацепил. Возможно, она даже сама пока этого не понимает.

Хотя нет. Глупости. А вот по поводу Клима она, пожалуй, права. Правда, мне об этом было читать неприятно. Он совершенно не виноват, что в этом году почему-то не вырос. Во-первых, с мальчиками такое бывает. Может, пройдет полгода или год, и он вымахает сразу на двадцать сантиметров. Тогда Тимку с Винокуром догонит и перегонит. Вот мы с Зойкой тоже по-разному выросли. Ростом она меня немного ниже. Зато грудь у нее, как у взрослой женщины, а я в этом плане, как бы вам это точнее объяснить... в общем, приближаюсь к Мити́чкиной. Вернее, ситуация у меня не столь безнадежная, но тоже похвастаться нечем. А какие у нас будут фигуры через два-три года — вообще неизвестно. И уж тем более через двадцать лет. Кто знает, может, к этому времени Мити́чкина станет самой стройной и привлекательной из всех нас. Если, конечно, не пойдет в свою маму. Зойка на многих лишнее наговаривает, однако по поводу Мити́чкиной-старшей совершенно права. Такая занудная и противная тетка. И ведет себя, словно истина в последней инстанции. Она однажды вызвалась сопровождать наш класс в Палеонтологический музей. Измучила всех: и нас, и экскурсовода, и вроде даже экспонаты. Там стоял такой большо-ой скелет динозавра. Так, по-моему, он был готов ее укусить. Честно говоря, мне тогда этого очень хотелось. Может, она хоть после укуса наконец замолчала бы. Но — не сбылось.

А Клим что? Он все равно очень даже привлекательный. И уж, конечно, гораздо симпатичнее Тимура. И вообще это мое дело. Сама как-нибудь разберусь. Но разбираться придется. Что с ним все-таки произошло? Ведь он сегодня явно меня избегает. Неужели только из-за того, что больше не хочет заниматься в Театральной студии?

И вдруг меня будто кольнуло. Господи, как же я раньше не догадалась? Мы ведь после летних каникул так и не успели с ним увидеться. Только по телефону болтали. Вот все и было как прежде. А сегодня он на меня посмотрел. И, наверное, тоже застеснялся, что по сравнению со мной кажется вроде бы маленьким. Ну, да. Он ведь едва подошел, и они с Тимой немедленно смылись. Точнее, утянул его от нас Сидоров. Но я хорошо знаю Клима. Если бы он не захотел от нас уйти, никакой Сидоров увести бы его не смог. Значит, он сам захотел. И тут меня пронзила еще более горькая догадка: ведь я вообще, возможно, ему такая, как сейчас, не понравилась. Раньше нравилась, а теперь нет.

— Ну, дочитала? Дочитала? — вклинилась в мои мысли Зойка,

— Нет, почерк твой разбираю. Очень мелко и непонятно, — соврала я.

— По-моему, вполне четко, — заспорила она. — И вообще, я всегда так пишу, и раньше у тебя трудностей с этим не возникало.

— А теперь возникли, — отмахнулась я. — И вообще, если хочешь, чтобы я дочитала, не мешай.

— Нервная ты сегодня какая-то, — поморщилась Зойка.

Я не ответила. Станешь тут нервной. Посмотреть бы на Зойку в такой ситуации. Она вообще от любой ерунды закипает со скоростью современного электрического чайника. Но что толку ей объяснять? Помочь она в данном случае мне все равно не в силах. Только наговорит еще чего-нибудь про Клима, а с меня и так хватит.

— Опять не читаешь? — ткнула она меня в бок. — Куда ты уставилась?

— Читаю, читаю, не волнуйся, — скороговоркой бросила я. — И вообще, если мы будем болтать, сейчас Изольда привяжется.

В это время меня потыкали в спину. Это была явно не Зойка. Обернувшись, я увидела широко улыбающегося Будку:

— Что это у вас там такое интересное? Дайте мне почитать.

— Отвали, не дадим, — огрызнулась Адаскина.

Однако подобной реакцией она лишь подогрела Митькин интерес, и он, распластавшись по собственной парте, предпринял попытку переползти к нам.

— Да чего ты, Зойка, — наступив ей на ногу, вмешалась я. — Наоборот, дадим. Разве не знаешь? Митенька обожает читать любовные романы. У своей матери крадет и ночи напролет читает.

— Любовный роман? — брезгливо скривился Будка. — Не понимаю, как вы эту гадость читаете?

— Не дорос, вот и не понимаешь, — поддерживая мою игру, с презрением бросила Зойка.

— Ха! — выдохнул Митька. — Сами-то вы много понимаете? Мурлин-Мурлы!

— Кто-о? — начала закипать Адаскина.

— Что слышали, те и есть, — торжествовал победу Будченко.

— Адаскина! Дольникова! Будченко! — крикнула Изольда. — Что у вас там происходит?

— Этот... литературный диспут! — громко объявил Будка. — Во вкусах не сошлись.

— Вот как, — заинтересовалась Изольда. — Может, классу расскажете? Мы можем принять участие. В дискуссиях часто рождается истина.

— А пожалуйста, — расплылся в улыбке Митька. — Только я с места, можно?

— Будь любезен, Митя, — разрешила Изольда. — В честь первого сентября можно и так.

И этот подлец начал:

— Понимаете, Адаскина с Дольниковой обожают любовные романы. А я считаю все эти сюси-пуси обыкновенной туфтой.

Мы с Зойкой переглянулись. Только бы этот умник не объявил, что любовный роман лежит сейчас на нашей парте, а Изольда не поинтересовалась, какой именно. Однако наша литераторша с воодушевлением заговорила о другом:

— К этому жанру можно, в принципе, отнести самые разные произведения. Например, «Анну Каренину» Льва Толстого или «Красное и черное» Стендаля, «Мадам Бовари» Флобера, «Консуэлло» Жорж Санд... Это шедевры мировой литературы.

— Да Дольникова с Адаскиной не в принципе! — выкрикнул Будченко. — Они эту дрянь в мягких обложках покупают. Ну, где они сюси-пуси?

— И красавцы-принцы с поцелуйчиками! — подхватил Винокур.

Класс оживился.

— Ах, ты это имел в виду. — Изольда поморщилась и махнула рукой. — Нет, конечно, и это имеет право на существование, — добавила она, однако ее отношение к подобной литературе было ясно.

Впрочем, наши с ней мнения совпадали. Конечно, и среди таких книг попадаются изредка ничего, интересные. Однако большинство написано словно бы под копирку. Только имена и места действия разные. А так все одно и то же. И все действующие лица такие приторно-сладенькие. Прямо как карамельки.

Изольда еще хотела что-то добавить, но тут прозвенел спасительный для нас с Зойкой звонок. Литература сегодня была последним уроком. Первого сентября учебные дни всегда короткие. Я видела, как Клим и Тимка рванули к выходу из класса, и, резко вскочив, устремилась следом, надеясь поймать Клима хоть в коридоре. По-моему, он заметил меня, но даже не подумал остановиться. Наоборот, ввинтился в толпу и вскоре исчез на лестнице. Я, естественно, не собиралась носиться за ним наперегонки. Поэтому, остановившись, подождала Зойку.

Она вышла из класса в крайней степени возмущения. Даже ее кудрявая челка распушилась сильнее обычного и стояла дыбом.

— Ну, ты, подруга, совсем, — с гневом взглянула она на меня. — Тетрадь на парте оставила. Действительно хочешь, чтобы весь класс прочитал? Так дала бы ее сразу Будке.

— Ой, Зойка, — виновато пролепетала я. — Просто мне казалось: ты к себе в сумку хочешь ее убрать.

— Ты ведь еще не дочитала, — по-прежнему бурлила Зойка. — Я тебе ее доверила. А ты из-за своего Клима обо всем готова забыть!

— Зойка, ну, извини меня, пожалуйста, — продолжала оправдываться я. — Просто так случилось. Дай мне тетрадь. Я дома обязательно дочитаю.

Она хмыкнула:

— Вообще, если тебе неинтересно, можешь и не дочитывать. Насильно не заставляю.

— Да мне интересно, интересно. — Я вполне искренне принялась ее убеждать. Мне и впрямь было любопытно, что она там еще написала.

— А по-моему, — кинула на меня испытующий взгляд она, — тебе интересно совсем другое.

Ну, что я на это могла возразить? Не доказывать же Зойке что по сравнению с ее тетрадью Клим для меня ничего не значит.

— Молчишь, — произнесла Зойка с таким видом, точно я оскорбила ее в лучших чувствах.

— А ты бы в подобном случае как себя повела? — напрямик осведомилась я.

— Совет, между прочим, тебе уже дан, — сухо изрекла она. — С Сидоровым надо бороться. Но ты ведь ничего не слушаешь. У тебя своя голова на плечах.

Это было, по-моему, сказано слишком сильно. Голова на плечах у меня и сейчас, конечно, есть. Но какая-то совершенно пустая. И в душе полнейший раздрай.

— Знаешь, — с усилием проговорила я. — Пожалуй, я дома еще как следует подумаю, попытаюсь поговорить по телефону с Климом, твои записи дочитаю, а завтра, может, и приму твой совет.

— Где записать, подруга? — всплеснула руками Зойка. — В кои-то веки ты решила меня послушаться!

— Я еще пока окончательно не решила, — сочла своим долгом уточнить я.

— Решишь, решишь, куда тебе деваться, — с уверенностью произнесла Зойка. — Другого выхода у тебя нет.

Видимо, я как-то нехорошо на нее посмотрела. Потому что Зойка вдруг принялась тараторить:

— Учти, я на тебя совсем не давлю. Сама думай, окончательное решение отложим до завтра. Но я все равно сегодня обмозгую детали борьбы с этим хамом.

Лицо у нее сделалось крайне воинственным. Убеждена, что она уже мысленно уничтожала Сидорова. Ну, не может она жить без внешних врагов! Хотя в данном случае, несомненно, она от всей души рвалась мне помочь.

Выбравшись из огромнейшего школьного двора, мы вместе прошли вверх по Сретенке и вскоре поравнялись с моим переулком.

— Ты домой? — замедлила шаг Зойка. — А то хочешь — ко мне пойдем. Еще раз спокойно все обсудим.

Вообще-то я люблю посидеть у Зойки, однако сегодня у меня не было никакого настроения идти даже к ней. И я покачала головой:

— Нет. Сегодня ничего не получится.

— А вечером? — не отставала она.

— Знаешь, лучше давай попозже созвонимся, — вышла я из положения. — Будет возможность, приду.

— Или, может, пойдем погуляем, — возник вариант у Зойки.

— Там видно будет. — Я не хотела ничего обещать.

— Тогда до скорого, — и, махнув мне рукой, Зойка быстрым шагом устремилась по направлению к Сретенскому бульвару.

Я медленно побрела домой. Странная штука жизнь. Всего несколько часов назад я в самом радужном настроении спешила той же дорогой в школу. А вот теперь возвращаюсь обратно, и на душе кошки скребут. Словно за этот короткий учебный день я несколько лет прожила, и годы эти были совсем для меня не лучшими.

Вот уже в конце переулка показался мой дом, но в подъезд входить не хотелось. Бабушка сейчас, как всегда, начнет расспрашивать про ребят, про школу и, конечно же, про Клима. Она к нему очень хорошо относится. Он с таким аппетитом ест ее пирожки. А для моей бабушки нет большего удовольствия, чем когда хвалят ее готовку. В общем-то, меня прежде радовало, что она нормально воспринимает Клима. У некоторых знакомых девчонок родители и бабушки с дедушками их мальчиков вообще не переваривают. И дружить не разрешают. По-моему, очень глупо. Ведь если люди хотят, они все равно будут встречаться. А какая радость предкам, если мальчик их дочери или внучки звонит и молчит в телефонную трубку? Или дежурит на лестнице, пока девчонка не выйдет, потому что в дверь позвонить боится?

Но сейчас мне, естественно, на расспросы бабушки: «Ну, как там твой Клим?» — отвечать совсем не хотелось. Потому что изображать, будто все в порядке, у меня сейчас нет сил. А про то, что действительно вышло, я ей, понятное дело, рассказывать не собираюсь. И, кстати, я вообще еще ничего толком не знаю. Одни наши с Зойкой предположения.

Я стояла перед собственным подъездом. Хочешь не хочешь, придется в него войти. Не век же вековать тут и думать. Тем более ни настроение мое, ни положение от этого не улучшатся. И, глубоко вздохнув, я открыла ключом дверь.

К счастью, бабушка была сегодня неразговорчива. К тому же она куда-то торопилась и, быстро покормив меня, удалилась, оставив нас вдвоем с Бесиком. Впрочем, и на Бесика сегодня напала какая-то вялость, и он в основном дремал у родителей в комнате. Что характерно — когда мои предки дома, он этого не делает. Но бабушка его распускает, и, когда папы с мамой нет, Бесик дрыхнет везде, где ему угодно. А сегодня бабушка явно его контрабандно перекормила. Хотя делать ей это строжайше запрещено. Но она все равно, когда никого дома нет, поступает по-своему.

В общем, Бесик на всю квартиру храпел с родительской тахты. Всегда удивляюсь: каким образом маленький пес-левретка может храпеть, словно бегемот. Однако у нашей дорогой собаки именно так и получается. Итак, он храпел, а я, устроившись в большой комнате у телефона, набрала номер Кругловых.

— Алле! — оглушил меня голос то ли Мишки, то ли Гришки. Их, даже когда видишь, различить невозможно, а уж по телефону — тем более.

— Мишка-а! — еще громче прежнего проорали в трубку. — Дай мне! Дай мне! Я тоже хочу «алле» сказать.

— Не да-ам! — сопротивлялся Мишка. — Я первый взял.

— Нет, я, — и не думал уступать Гришка. — Я первый взял, а сказал ты первый.

В трубке глухо стукнуло. И тут же раздался душераздирающий вопль. По-моему, один из близнецов угостил другого телефоном по голове. Если он продолжит в том же духе, — а достаточно хорошо зная их, я не сомневалась, что скорее всего так и случится, — от телефона ничего не останется. Поэтому я спешно и, как могла, громко крикнула:

— Мишка! Гришка! А ну, быстро позовите мне Клима!

— Мишка гад! — немедленно проорали мне в трубку. — Он никого не позовет! Его сейчас бабушка накажет! Он телефоном дерется!

Выходит, прогнозы мои полностью оправдались. Телефонному аппарату Кругловых действительно грозила смертельная опасность. Я собралась еще раз потребовать Клима, но опоздала: Мишка с поистине индейским воплем обрушил телефон на Гришку. Видимо, противник понес большой урон. Сужу по силе удара, ибо телефон мигом отключился.

Правда, меня это не слишком обескуражило. Я точно знала, что всего в квартире Кругловых четыре аппарата. Так что возможности дозвониться у меня еще были, и я снова набрала номер.

На сей раз трубку подняли не сразу. Моих ушей достиг хоровой рев Мишки и Гришки, однако где-то на заднем плане. Зато голос их бабушки, Елизаветы Павловны, прозвучал очень четко:

— Ванда-алы! Марш в угол!

— Не хоти-им в угол! — удалялись голоса близнецов.

— Кому я сказала! — вновь воскликнула бабушка. — Или немедленно в угол, или сейчас вызову из мастерской отца!

Вопли разом смолкли. Видимо, встреча со Станиславом Климентьевичем в такой ситуации Мишке и Гришке не улыбалась.

— Ну, что ты с ними будешь делать! — в сердцах произнесла Елизавета Павловна, После чего, словно бы спохватившись, виновато добавила: — Ой, простите, кто говорит?

— Здравствуйте, — тут же отозвалась я. — Это Агата.

— Ах, Агаточка. Ну, как дела? Как летом отдохнула? — мигом начала она задавать вопросы. В отличие от Клима, с ней мы после летних каникул еще не разговаривали.

— Да все нормально. — Я не стала особо вдаваться в подробности.

— Хоть у кого-то нормально, — усмехнулась Елизавета Павловна. — А вот я с этими варварами, наверное, отдохну только на том свете.

— Разве они теперь в детский сад не ходят? — удивилась я.

— Нет, — тяжело перевела дух Елизавета Павловна. — Там заведующая сменилась, и садик очень испортился. Поэтому мы решили, что Мишенька с Гришенькой будут с октября три раза в неделю ходить в подготовительный класс вашей школы. На будущий год все равно в первый класс идти. Вот и пусть привыкают. Но я, наверное, совсем тебя, милая, заговорила. Ты ведь Климу звонишь. Но его нету.

— Как нет? — Я почему-то совершенно этого не ожидала. — Он разве еще не приходил?

— Наоборот, пришел, поел и уже ушел, — внесла ясность Елизавета Павловна.

— Куда? — против воли вырвалось у меня.

— Да к Тимуру, — пояснила Елизавета Павловна. — Позвони им туда.

— Как к Тимуру? — не поняла я. — У них ведь там теперь маленький.

— В том-то и дело, — засмеялась Елизавета Павловна. — Мама Тимура собралась куда-то, а ему поручила стеречь малыша, и Тимур попросил Клима, как человека опытного, — она снова хихикнула, — помочь.

— Ясно, — пробормотала я. — Но мне, по-моему, лучше туда не звонить.

— Почему? — в голосе Елизаветы Павловны послышалось удивление.

— Ну-у... — Я замялась. Естественно, самой мне было совершенно ясно — почему. Вылавливать в сложившихся обстоятельствах Клима у Тимки для меня было попросту унизительно. Однако Елизавете Павловне я об этом докладывать не собиралась. И просто ответила: — Чего зря людей отвлекать. Вернется домой, передайте: пусть сам мне позвонит.

— Обязательно, милая, — пообещала Елизавета Павловна.

Устроившись в кресле, я раскрыла Зойкину тетрадь и продолжила чтение:

«Так вот я и говорю: будет очень интересно прочитать все это через двадцать лет. Ой, Агата! Только не обижайся, пожалуйста. Но я вдруг подумала: а представляешь, если ты в результате выйдешь замуж как раз за Винокура! В жизни-то все бывает. Ну, вдруг он тебе когда-нибудь возьмет и понравится? Тогда у вас будет не семья, а баскетбольная команда. Потому что Серега не только детей, но и тебя в баскетбол играть заставит.

А ка-ак на меня Мити́чкина сейчас посмотрела! И тут же Гальке своей ну на ухо что-то шептать! Тьфу! Опять Винокур с Мити́чкиной. Ну, когда же это кончится? Слушай, я наконец поняла. Наверное, это к тому, что Серега в результате не на тебе, а на Мити́чкиной женится. Вот повезет парню! Знаешь, мне его даже как-то жалко сделалось. Ладно, через двадцать лет проверим.

Кошмар какой-то. У меня башку мысли про нас распирают, а в тетрадь лезут одни Винокур и Мити́чкина. Кстати, я вчера встретила на улице Башлыка, ну, ее старшего брата. Он та-акой стал кру-утой. И шел не один, а с компанией из десятых, вернее, теперь они уже одиннадцатые. И, представляешь, Башлык меня признал и поздоровался. А вся эта компания та-ак на меня посмотрела! Одна девчонка даже потом еще обернулась. Видимо, не понравилось ей, что Башлык со мной поздоровался!»

Я читала и думала: «Неужели Зойка всерьез считает, что нам и впрямь двадцать лет спустя интересно будет читать про Мити́чкину, Винокура и Башлыка? Хотя... Ведь это во многом зависит от того, что из них выйдет. Если, например, наш Серега превратится в мировую баскетбольную звезду, естественно, мы прочтем о нем с удовольствием». Тут я невольно начала прикидывать, способна ли сделаться в будущем знаменитостью Мити́чкина? И если это возможно, то в какой области? На фото-модель она явно не потянет. Фигура не та. Дедушка Мити́чкиной был каким-то академиком. Но его мозги тоже Таньке по наследству не передались. Вот старший брат ее Кеша, по прозвищу Башлык, точно может в какого-нибудь бандюка превратиться. У него, так сказать, для этого есть все задатки. Он, по слухам, уже какими-то темными делишками промышляет. И что? Превратится в главу преступного клана, попадет под суд, будет громкий процесс на всю Россию, а может, и на весь мир. Вот Танька и прославится как сестра крупного мафиози. И тогда мы, конечно же, с большим интересом прочтем, что она делала, учась в девятом «Б».

Тут мне весьма живо представилась сцена двадцать лет спустя. Вот мы с Зойкой читаем ее тетрадь, ну, может, попутно меня какие-то там дети теребят — то ли от Клима, то ли от Винокура (шутка!), а Зойка с торжествующей физиономией твердит:

— Оцени мою проницательность! Я ведь еще тогда говорила, что от Мити́чкиной ничего хорошего ждать не приходится!

Тут у меня прямо над ухом зазвонил телефон, и я услышала в трубке уже не воображаемый, а вполне реальный Зойкин голос:

— Ну? Дочитала?

— Перестань меня доставать, — со стоном откликнулась я. — Как раз, между прочим, сейчас читаю.

— Так я и поверила, — в ее голосе прозвучало сомнение. — Небось с Климом своим трепалась.

— Нет, Зойка, — не стала скрывать я. — Клима дома нет.

— Ага, улизнул, значит, от тебя, — многозначительно изрекла она.

— Не улизнул, а Гавриила нянчит, — объяснила я.

— Как это — нянчит? — захихикала Зойка. — Сидоров, что ли, поручил?

— Нет, они там вроде вместе, — продолжила я. — Мать у Тимки ушла, вот Клим и пошел, как более опытный человек, помогать ему сидеть с Гаврилой.

— Та-ак, та-ак, — протянула Зойка. — Значит, влияние Сидорова на Клима растет. Ты смотри. А то он вообще там в няньки наймется.

— Не преувеличивай, Зойка, — сказала я.

— И не думаю преувеличивать, — решительно произнесла она. — Уж поверь мне: опасность возрастает. Сидоров что-то задумал. Ты до чего дочитала-то? — безо всякого перехода осведомилась Зойка.

— До того, как я якобы в будущем вышла замуж за Винокура, — отозвалась я.

— Только-то! — воскликнула моя подруга. — Да ты читаешь медленнее, чем я пишу.

— А ты разве опять пишешь? — поинтересовалась я.

— Именно, — подтвердила Зойка. — И из-за того, что ты так долго тянешь с чтением, мне приходится продолжать на листке. Ну, да ладно. Потом вклеим в тетрадь. Ты, кстати, когда дочитаешь, тоже обязательно должна написать ответ.

— Напишу, — пообещала я.

— Тогда до скорого, — и Адаскина повесила трубку.

«Все, Агата, я обещаю — больше про них ни слова. Теперь торжественно клянусь: только о себе. Ты, наверное, не поверишь, но хочу написать об Артуре. Ведь в конце прошлого учебного года я с тобой даже отказалась разговаривать о нем. Ты тогда попробовала, а я просто не могла — до того было больно.

Мне в тот момент казалось, что я всю оставшуюся жизнь буду его ненавидеть. Я ведь в него так была влюблена, а он все разрушил. И я думала, что уже никогда не стану прежней. Внутри у меня сделалось пусто-пусто, словно из меня взяли и душу вынули. Хотя внешне я вроде бы жила, училась, с вами общалась, над мальчишками мы издевались. Но все это было будто бы не со мной, и я видела все словно со стороны. Чувства мои совершенно притупились. Точно местный наркоз вкололи. И я считала, что это у меня уже никогда не пройдет. Я даже над Сидоровым издевалась без всякого удовольствия. Просто автоматически.

Пришла я в себя лишь в середине лета. Только не подумай, что я в кого-то опять влюбилась. Даже близко не лежало. Просто мы с мамой уехали отдыхать к ее друзьям на дачу. Первые дни я и там ходила как деревянная. И вот однажды вечером сидели мы на берегу озера. А оно такое красивое-красивое, как иллюстрация к сказке. Сидим мы, жжем костер, смотрим на закат и едим печеную картошку. И вот хочешь смейся, хочешь — нет, но именно в это мгновение я внезапно почувствовала, что мне так хорошо! И весь мой наркоз куда-то исчез. Будто меня взяли и расколдовали.

И не то чтобы мне перестало быть больно. Наоборот, может, в какой-то момент боль сделалась еще ощутимей. Но я почувствовала, что живу и, главное, хочу жить дальше. Просто, что было, то прошло. Я с этим справилась. Только со страхом ждала первого сентября. Боялась, увижу его и у меня все опять начнется. А так как, кроме боли, это уже ничего принести не может, то сама понимаешь...

Но увидела его, и ничего. Совсем ничего не екнуло. (Кстати, Агата, ты заметила, КАК он на меня посмотрел?) Если не заметила, поясняю: это был взгляд! Прошлой весной я бы за такой полжизни отдала. Но почему-то некоторые вещи приходят совсем не тогда, когда мечтаешь. А потом уже все не нужно. Вот и мне теперь эти взгляды Артура до высокого фонаря без лампочки. То есть пускай смотрит, если хочет. Мне не жалко, а ему так и надо. Потому что он сволочь и гад, и хорошо, если это почувствует».

Очень интересно! В этом вся Зойка: взгляды Потемкина ей до фени, однако она прекрасно их замечает. И подробно пишет о них. По-моему, когда что-нибудь совсем до фени, то это вообще не замечаешь и не пишешь. Я-то думала, она легко пережила историю с Артуром, а в действительности... Не прочитай я сейчас об этом, ни за что бы не догадалась. Она так себя вела. И вообще, в конце года мы с ней так веселились. И смеялась Зойка громче всех. Для меня просто открытие, что она умеет так хорошо скрывать свои чувства.

Мне всегда казалось: у нее что в голове, то и на языке и даже на лице. Чуть какая неприятность, она сразу в слезы, или ехидничать начинает, или кипит от возмущения. Но выходит, это только из-за мелочей. А вот когда с ней произошло что-то действительно серьезное, она запрятала все глубоко внутрь. Даже я, самая близкая ее подруга, не поняла, до какой степени ей было тяжело. Хорошо, хоть теперь из ее записей выяснилось.

Правда, я подозреваю, что кожица на ране еще совсем-совсем тонкая. Раз она ловит взгляды Артура, — значит, еще не совсем зажило. Вот когда она напрочь перестанет замечать его присутствие, тогда и наступит полное выздоровление.

Единственное у меня в голове никак не укладывается: что она в этом Потемкине нашла? Такой противный тип! Правда, физия у него смазливая, но, по мне, даже Винокур привлекательней. Во всяком случае, Серега добрый и не подлый. Фу! Это сегодня просто наваждение какое-то. Винокуров, наверное, изыкался. А что, если я возьму сейчас, позвоню ему и ласково так спрошу: «Икалось ли тебе, Сережа?» Но нельзя. Неверно поймет. Покажется ему, что это с моей стороны хитрый кадреж. Так сказать, обходной маневр. В баскетболе ведь это тоже существует. А значит, даже Винокуру будет понятно. Не дай бог, действительно клюнет. Во ужас начнется. Он ведь привык действовать быстро и решительно. Как на баскетбольной площадке.

Нет! Все! Дальше я о таком думать отказываюсь. Сказать кому, не поверят: почти целый день только и думаю что о Винокуре. Ну, погоди, Зойка. Я тебе сейчас такое в отместку напишу. Завтра утром прочтешь — и будешь потом всю дорогу думать о Макарке В.В. или о Нике. А интересно, кто-нибудь вообще мог когда-нибудь влюбиться в Нику? Я себе этого даже в кошмарном сне не могла представить. Хотя жена у него какая-то вроде есть и даже дети. По слухам, двое. Еще дошкольного возраста. И, наверное, они все его любят. Может, и кто-то из наших мальчиков лет через двадцать—двадцать пять превратится в такого же, как Ника: маленького, толстенького, лысого, злого и занудного.

Так. И куда меня сегодня все тянет? Просто саму себя не узнаю. Лучше уж буду читать дальше Адаскину. А то вообще неизвестно до чего додумаюсь. На чем, значит, я остановилась? А! Вот:

«... и хорошо, если это почувствует».

Это Потемкин-то почувствует? Как же, Зойка, надейся и жди. Таким, как он, все до глубокой фени. Вот даже ненавистный тебе Сидоров, наверное, после такого стал бы раскаиваться. Я полагаю, он бы даже мучился. Кстати, о Сидорове. Я посмотрела на часы. Клим-то, интересно, уже вернулся или Сидорова-младшего по-прежнему нянчит? Мне, во всяком случае, он звонить не торопится. Что же у нас с ним произошло? Вряд ли он настолько увлекся воспитанием подрастающего поколения Сидоровых.

И вообще мама у Тимки рисковая. Нашла кому доверить жизнь новорожденного. Она бы еще Кругловских близнецов пригласила посидеть с Гаврилой. По-моему, очень легкомысленно. А вдруг у них там действительно что-нибудь произошло? Может, позвонить?

Но в следующее мгновение я поняла, что именно этого никогда не сделаю. И впрямь получится, будто я Клима выслеживаю и навязываюсь. И вообще, даже если что-то произошло, справятся без моей помощи. Клим наверняка бабушке позвонит.

Я снова уткнулась в тетрадь:

«Знаешь, Агата, я вот вначале сказала, что это первое сентября особенное, но совсем не потому, что говорила нам Предводительница. Я действительно ясно чувствую: год будет совершенно другим. Нас ждет что-то новое, интересное, совсем пока непонятное, но замечательное. А еще я хочу влюбиться. Только, конечно, не так, как весной. И, естественно, в совсем другого человека. Правда, человека пока не видно. Но я точно знаю, что встречу его. Он где-то совсем рядом. Просто мы еще друг друга не увидели.

А ты, Агата, хочешь влюбиться? Конечно, я понимаю: у тебя есть Клим, но он ведь уже давно. Или тебе все равно, что давно? Видишь ли, у меня иногда возникает впечатление, что ты к нему относишься почти как к брату. Ну, или просто как к другу. Если не ошибаюсь, вы даже еще ни разу не целовались. Так или не так? Обязательно напиши. Это важно».

Вот интересное дело. Мы с Зойкой дружим с первого класса, как, впрочем, и с Климом. Однако мои чувства к нему ни разу не обсуждали. Ну, за исключением всяких шуточек. Просто как-то оно само собой подразумевалось: мне нравится Клим, а я — ему. Адаскина только иногда злилась, что ей приходится меня с ним делить. Я ей зачем-то позарез нужна, а я в это время ухожу куда-нибудь с Климом.

А ведь действительно: как я к нему отношусь? Могу сказать точно: я в него не влюбилась, как Зойка в Артура. Потому что на нее это накатило внезапно и в четырнадцать лет. А мы с Климом дружим постепенно с первого класса, и с каждым годом все больше и больше. Видно, потому Зойке и кажется, что никаких чувств между нами нет. А вообще-то они есть? Клим ни разу не признавался мне, что влюблен — и все такое прочее. Просто звонил, приглашал куда-нибудь, мы ходили. И... ни разу не целовались. Но почему я должна докладывать это Зойке? Не хочу, и все. Тем более с сегодняшнего дня мне вообще ничего не понятно.

Глава IV. ЛЕТАЮЩИЙ АПЕЛЬСИН

Клим так мне и не позвонил. Я ждала до самого позднего вечера и мучилась: может, самой набрать их номер? Но гордость мне так и не позволила это сделать. Я проклинала себя за идиотизм. Ну, что меня дернуло ляпнуть Елизавете Павловне: мол, когда придет, пусть сам позвонит? Попрощалась бы просто с ней, и тогда имела бы полное моральное право вечером снова проверить, не пришел ли он. А так, что же я буду навязываться. Особенно обидно, если он давно уже дома и не хотел мне звонить.

В ту ночь мне долго не удавалось заснуть. Кажется, я наконец провалилась в сон, когда за окном уже щебетали птицы. Начало сентября — это ведь еще почти лето, и светает рано. Короче, я едва школу не проспала. Потому что будильник на автопилоте выключила, после чего продолжала дрыхнуть. Но потом все-таки проснулась. В самый последний момент. И в класс влетела одновременно со звонком.

— Тебя где носило? — тут же принялась расспрашивать Зойка. — Ждала тебя, ждала.

— Ты ждала, а я спала, — в рифму откликнулась я.

— Тетрадь, — потребовала она.

— Возьми.

Я пододвинула к ней тетрадь. Зойка, взглянув, разочарованно прошептала:

— И это все?

— Больше не получилось. — Я почему-то почувствовала себя виноватой. — Может, завтра побольше напишу.

Зойка нахмурилась:

— Такие, как ты, могут угробить любой замысел. Но ничего, Агата, сиди и не падай.

И Зойка бешено застрочила на чистой странице. По ее виду мне тут же сделалось ясно: вчера вечером или сегодня утром случилось нечто из ряда вон выходящее. «Может, это про Клима?» — пронеслось у меня в голове. И я зашептала ей на ухо:

— Слушай, потом допишешь, скажи пока хоть вкратце.

— Вкратце бесполезно, — и Зойка закрыла ладонью то, что ей уже удалось написать.

— Тогда не вкратце, — не отставала я.

— А не вкратце подождешь, пока допишу. Все равно теперь уже ничего не изменишь.

Вновь погрузившись в эпистолярное творчество, она обрекла меня на еще большие терзания. Разве можно так над человеком издеваться?

Но, к счастью, на сей раз процесс письменного самовыражения занял у нее не два урока, а всего пять минут. По-моему, ей самой не терпелось поделиться новостью.

— Читай, — пододвинула она ко мне тетрадку.

«Я сегодня пришла пораньше, а тебя все не было и не было. В результате я забежала в туалет. А потом слышу: туда заходят Танька Мити́чкина и Галька Попова. И громко так треплются. Угадай, о чем? О предстоящем дне рождения Мити́чкиной, на который приглашены... не догадываешься кто? Твой драгоценный Клим, а вместе с ним, конечно, этот хам Сидоров, Серега Винокур и Потемкин Артур. Представляешь, какая интересная компания. А вот Будка пролетел. Видимо, он у них не котируется. Прикинь, каково ему будет, когда он узнает. Он ведь в Таньку с младшей школы влюблен.

А из девчонок на этом славном торжестве будут присутствовать Галька Попова, Ирка Яблокова, какая-то Танькина подруга не из нашей школы, ну и, естественно, сама Танька. Как тебе нравится такой расклад? И ведь небось Клим не доложил тебе, что собирается идти к Мити́чкиной. Доложил или не доложил? Ответь. Тебе вообще-то удалось с ним поговорить?»

Я была настолько потрясена, что мне пришлось перечитать все написанное Зойкой.

— Ну, — не выдержала столь долгой паузы она. — Что скажешь?

Мне захотелось тоже повредничать. Тем более настроение располагало. И, сняв колпачок с ручки, я откликнулась:

— Не скажу, а напишу. Потерпишь.

И я написала: «Во-первых, Клим не мог ничего мне сказать, потому что мы так с ним еще и не поговорили. Ни вчера, ни, естественно, сегодня. А что касается самого дня рождения, Клим — свободный человек и волен ходить туда, куда ему хочется. Ведь и я часто хожу без него в гости. Странно, конечно, что они с Тимкой согласились пойти в одну компанию с Артуром. Ты ведь знаешь: они на дух его не переносят. Но, может, Мити́чкина их просто пригласила, а кто еще будет, не удосужилась объявить? Ой, Зойка, это ведь очень опасно. Клим-то, ладно, он сдержанный, но Тимура ты ведь знаешь. Увидит Потемкина — и с ходу в морду. Ну, а тогда и Климу придется вмешаться! Да они всю квартиру Мити́чкиных разнесут».

Зойка все это прочла через мое плечо. Поэтому, как только я написала последнюю фразу, дрожащим от волнения шепотом произнесла:

— В таком случае пускай обязательно идут. Очень даже хорошо. Так этой Мити́чкиной и надо.

Но мне показалось, она не все договаривает, ибо в действительности имеет в виду не только Мити́чкину.

— Писать будешь? — повернулась я к ней.

— Давай.

Она было потянула к себе тетрадь, но я в последний момент успела задержать ее руку:

— Погоди. У меня еще один вопрос.

И я быстро написала: «А когда у Мити́чкиной день рождения, знаешь?»

Пару минут спустя мне пришел ответ: «Справлять будут в эту субботу. Ты никак тоже хочешь зайти и поздравить?»

«Дура ты, Зойка, — написала я. — У меня совершенно другие планы».

Она снова прочитала через плечо и устно осведомилась:

— А какие?

— Адаскина и Дольникова! — послышался возмущенный голос нашей географички Клавдии Михайловны. — Для вас что, еще летние каникулы не кончились? Я, конечно, понимаю: солнышко светит, тепло, однако уже второе сентября. Пора бы уже включаться в работу.

Хитрая Зойка, быстренько спрятав тетрадку под атлас, скромненько произнесла:

— А мы именно, Клавдия Михайловна, и включаемся.

— Ох, мне бы твою уверенность, Адаскина, — покачала головой та.

— Адаскина у нас всегда в себе уверена, — выкрикнул Тимка. — Разве вы ее не знаете?

Клавдия в ответ постучала указкой по столу.

— Все дискуссии оставим до перемены. А сейчас продолжим урок.

В целях конспирации мы некоторое время посидели, как бы внимательно слушая географичку. Однако на самом деле мысли мои были далеки от географии. «Вот, значит, почему Клим избегает меня, — поняла наконец я. — Видимо, ему очень хочется пойти в гости к Мити́чкиной. И он боится, что мне это не понравится. Поэтому предпочитает просто не общаться. Чтобы потом можно было сказать, что, мол, мы в эти дни как-то не общались, вот я ничего и не мог сказать. И вообще, считал, что ты тоже приглашена. Ну, или еще что-нибудь потом скажет в подобном духе». И мне ведь действительно очень неприятно, что Клим туда пойдет, а меня не пригласили. Только не подумайте, будто я мечтала попасть на день рождения к Таньке. Я просто совсем не хочу, чтобы туда ходил Клим. Конечно, он человек свободный. И я действительно иногда без него хожу на всякие там дни рождения, однако совсем не к мальчикам из нашего класса. А наши родные одноклассники обычно, если приглашают меня, то зовут и Клима. Ну, и наоборот тоже. Поэтому мне сейчас вдвойне неприятно. Тем более ведь Танька не просто кучу одноклассников позвала, а... ровно четверых мальчишек на четверых девчонок. Интересно, как они собирались распределиться? Наверняка отбор был строгий и сознательный. То есть Клим кому-то предназначается. И, невзирая на всю обиду, мне было жутко любопытно: кому.

А он-то сам почему туда так рвется? Что-то я раньше не замечала, чтобы ему очень хотелось водить компанию с Мити́чкиной. Правда, он, по-моему, никогда и Зойкиных выпадов против нее не поддерживал. Но я и сама не поддерживала. Так что это само по себе ничего не значит. Я ведь прекрасно видела: он, даже когда она с ним заговаривала, относился к ней безразлично.

И тут меня снова пронзила боль. Наверное, все дело в том, что я и впрямь перестала ему нравиться. Вот он и обратил внимание на Таньку. Вернее, она сама постаралась обратить на себя его внимание и вдруг ухитрилась ему понравиться.

«Правда, почему обязательно она? — тут же подумала я. — Там же, кроме Таньки, будут еще три девчонки. Ну, одну, не нашу, он наверняка не знает. А насчет Гальки Поповой и Ирки Яблоковой — сомнительно. Хотя чужие вкусы — потемки. Но, полагаю, это все-таки Мити́чкина».

Тут передо мной возникла новая проблема; а как самой-то вести себя, если Клим все же со мной заговорит? Делать вид, будто ни о чем не догадываюсь, и дожидаться, пока он сам расскажет, или, наоборот, не расскажет? Конечно, можно спросить напрямую, но тогда получится очень унизительно. Лучше сделать вид, что я ничего не знаю.

Я едва не подскочила на стуле от сильного толчка в бок. Это Зойка, оказывается, уже извлекла из укрытия тетрадь, что-то в ней написала, и теперь ей хотелось выяснить мою реакцию.

— Читай! — едва я к ней обернулась, потребовала она.

«Итак, что мы собираемся предпринять в сложившейся ситуации? У меня, лично, есть два варианта. Первый — выжидательный: ничего не делаем в надежде, что Сидоров сцепится с Потемкиным и день рождения будет сам собой испорчен. Правда, по-моему, это очень скучно. Кроме того, есть маленький, но все же шанс, что Сидоров не захочет портить Мити́чкиной день рождения и не станет устраивать у нее дома конфликт из-за Потемкина. И тогда нам с тобой от этого праздника один вред.

Поэтому предлагаю второй вариант. А именно: приложить все наши усилия, чтобы Танькин сабантуй был наверняка испорчен. Причем настолько испорчен, чтобы никакие досадные случайности этому не помешали. Если план удастся, мы с тобой достигнем сразу нескольких целей. Первое и самое главное: убьем в зародыше совершенно ненужную нам дружбу. Второе: проучим Мити́чкину. И, наконец, третье: проучим твоего Клима. Им обоим это будет не вредно. А то намылились разводить шуры-муры за нашими спинами. И, кстати, Агата, если мы очень хорошо рассчитаем наши действия, то в идеале и Клим с Тимуром могут поссориться. Ну, как тебе? Отвечай!»

Меня, конечно, с моим характером больше устраивал вариант номер один. Однако наказать в данной ситуации Клима мне, положа руку на сердце, хотелось. Правда, меня немного пугал Зойкин размах. Поэтому я написала:

«Знаешь пословицу: «За двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь». А ты на четырех сразу нацелилась».

Зойка прочла и, совсем немного подумав, черкнула ответ:

«Подруга, эту пословицу придумали очень давно темные крепостные крестьяне! А мы с тобой две свободные, умные, современные девушки. Справимся!»

Не могу сказать, чтобы это ее заявление меня в чем-то убедило. Однако сидеть сложа руки тоже было невозможно. И я написала в тетради:

«Ладно, Зойка, пожалуй, я согласна на второй вариант».

Зойка с довольным видом хмыкнула. Тетрадь снова переместилась на мою половину парты. Там было написано: «Ну, Мити́чкина, Круглов и Сидоров, теперь держитесь!!!»

— Зойка, — бдительно косясь на Клавдию, что-то говорившую и одновременно тыкающую острой, как шпага, указкой в огромную карту России, прошептала я. — А как ты собираешься этого достигнуть?

— Будем сильно думать, — с воодушевлением проговорила моя подруга. — Во-первых, у нас есть целых три дня, а во-вторых, если кто чего очень хочет, то обязательно добьется. Закон природы.

Я не очень была уверена, что это закон природы. И, кстати, Зойкина жизнь — прекрасное тому доказательство. Хочет она пока гораздо большего, нежели добивается. Взять хотя бы историю с тем же Потемкиным.

— Чего задумалась? — отвлекла она меня от размышлений.

— Просто так, — немного смутилась я.

— А по-моему, ты опять сомневаешься, — словно влезла мне в голову Зойка. — Ну, как ты не понимаешь? С таким отношением к жизни вообще нельзя жить.

— До сих пор удавалось, — пожала плечами я.

— И чего ты достигла? — Она кинула на меня пронзительный взгляд.

Я вдруг рассердилась:

— А сама ты многого достигла?

— Ладно, не заводись, — мигом пошла на попятную Зойка. — Нам с тобой предстоит такое важное дело, а мы ругаемся из-за пустяков. Давай лучше прикинем, как будем действовать.

— Пока не знаю, — замялась я.

— Тогда начну я одна, — придвинула к себе тетрадь Зойка. — А ты пока думай.

— Постараюсь, — кивнула я.

Кажется, Зойкино воображение заработало, потому что она принялась писать. Однако ей была уготована вынужденная пауза. Раздался звонок на перемену.

На сей раз я даже не пыталась поймать Клима. Просто как-то так вышло, что мы с ним столкнулись нос к носу в проходе.

— При-ивет! — наигранно-бодро воскликнул он, и вид у него был такой, словно мы с ним до этого месяца два не виделись, а теперь совершенно случайно столкнулись на улице.

— Здравствуй, здравствуй. — Я с немалым изумлением отметила, что и мой голос звучит крайне неестественно.

— Я гм... — Он замялся. — Ты понимаешь, никак не смог тебе вчера перезвонить. Бабушка передала, что ты просила, но... — снова пауза. Он явно лихорадочно изобретал предлог. — Олька с Женькой по очереди на телефоне зависли.

— Вот как, — холодно произнесла я.

Конечно, Олька и Женька часто зависали на телефоне, однако раньше Клим всегда находил способ мне позвонить. А вчера не нашел, и это лишний раз доказывает, что просто не захотел.

— А как вчера понянчили? — задала новый вопрос я. Не могла же я просто повернуться и уйти.

— Ужас! — кажется, Клим очень обрадовался, что я сменила тему. — Он всю дорогу так орал!

— А ты мне рассказывал, что Гаврила вроде бы днем как раз спит, — напомнила я.

— Говорят, обычно так и есть, — кивнул Клим. — Но вчера, едва Тимкина мать ушла, Гаврила начал вопить, и что мы ни делали, не замолкал. — Клим коснулся ладонью уха. — У меня до сих пор там звенит. Мы уж ему и памперсы меняли, и пить давали, и качали в кроватке, в коляске, на руках. Тимка ему песню пел. Ноль эффекта. Орет, и точка. Только, когда Тимкина мать вошла в дверь, Гаврилу мигом как отключили. По-моему, он это с нами проделал из вредности.

— Есть в кого, — не удержалась я.

— Что ты имеешь в виду? — глянул на меня каким-то затравленным взглядом Клим.

— Да просто так, — не стала я вдаваться в подробности. — Не бери в голову.

Мне вдруг стало очень неприятно. Он сейчас стоял передо мной, будто перед учительницей, отвечая на вопрос, которого не знает. Однако ему повезло: короткая пятиминутная перемена закончилась, прежде чем я успела задать ему вопрос на засыпку.

Впрочем, я была даже рада, что наша встреча так завершилась. Мне и без слов стало ясно. Со вчерашнего утра Клим от меня совершенно отдалился, и мы разговаривали так, словно и не дружили целых восемь лет подряд. Никогда он еще мне не был таким чужим. Ведь он даже про Гаврилу рассказал как-то суетливо. Будто просто стремился заговорить мне зубы.

— Ну, как побеседовали? — едва я вернулась за парту, спросила Зойка.

— Никак, — пожала плечами я.

— И, естественно, про Мити́чкину он ни гу-гу, — хмыкнула моя подруга.

— Ну, может, если перемена была бы подольше, он бы что-нибудь и сказал, — не слишком уверенно произнесла я.

— Утешай, утешай себя, — жестко изрекла Зойка. — Всех готова простить. Смотри, как бы крылышки у тебя не выросли. Улетишь еще живой на небо, а мне лично без тебя будет скучно.

— Перестань, Зойка, — отмахнулась я. — Никого я не готова простить. Но почему ты не допускаешь, что он и впрямь не успел?

В общем-то, я сама не верила собственным аргументам. Скорее спорила просто назло Зойке, потому что меня раздражала ее позиция. И вообще, по-моему, ей даже доставило удовольствие, что Клим вдруг повел себя столь некрасиво.

— Я этого не допускаю, — тем временем отозвалась Зойка, — потому что по твоему «радостному» лицу вижу, как вы хорошо с ним поговорили.

— Ой, Зойка, не надо. — Я внезапно почувствовала, как к горлу подступает ком. Все же у меня еще достало сил обратить ситуацию в шутку и с вымученной улыбкой добавить: — Не сыпь мне соль на рану, я лучше насыплю сама.

Зойка фыркнула:

— Вот уж на этот счет ты действительно у нас мастер. А если серьезно, то будь у вас с Климом по-прежнему нормальные отношения, он бы при встрече первым делом тебе рассказал именно о приглашении Мити́чкиной. И при этом, конечно, спросил бы, приглашена ли туда ты.

«Н-да, — отметила про себя я. — Логика железная. Ничего не возразишь». А вслух сказала:

— Ну, ты бы еще от него потребовала, чтобы он королевский этикет соблюдал.

— Куда хватила: королевский! — Мои слова ничуть не обескуражили Зойку. — По мне бы хоть хамского этикета не исполнял. А он именно этим, под мудрым руководством Сидорова, слишком увлекся. А, между прочим, Мити́чкина за этот урок уже два раза оборачивалась к Климу и Тимке и, кажется, даже передала им записку.

— Зойка. — Я решила сменить тему. — Ты хоть что-нибудь придумала? А то мы все с тобой говорим, говорим, а...

— Не придумала, — перебила она. — То есть кое-какие идеи есть, но в единый план пока не выстраиваются. Наверное, мне придется дома еще подумать. И ты тоже давай, не отлынивай.

Но до конца этого учебного дня мы так ничего путного и не придумали. У меня вообще в голове был какой-то затык. Я на каждом уроке наблюдала за Климом. Понимаете, умом не хотела этого делать, но глаза сами собой туда поворачивались. И с каждым уроком я все отчетливей убеждалась: там и впрямь идут сепаратные переговоры.

Мити́чкина то и дело оборачивалась к Тимке и Климу. А они на многих уроках сидят прямо за Мити́чкиной и Поповой. Галька тоже вертелась, и записочки взад-вперед кочевали. Видно, все четверо всерьез и заранее готовились к празднику. От Зойкиного внимания маневры в другом ряду, разумеется, не укрылись. Она даже напрочь забыла о нашей переписке. И, давно оставив в покое зеленую тетрадь, просто шипела мне на ухо самые разнообразные гадости по поводу Мити́чкиной и компании.

А я заметила, что и другие ребята стали с интересом поглядывать в ту же сторону. Потому что Галька, Танька, Клим и Тимур, наверное, с самого первого класса столько друг с другом не говорили, сколько сегодня. И, естественно, столь внезапно вспыхнувшая пылкая дружба многих насторожила.

Но никто по этому поводу не проявлял такого энтузиазма, как моя близкая подруга. Она в самых различных вариантах развивала одну и ту же мысль. Мол, вот я от нее всегда защищала Мити́чкину, а теперь могу убедиться на собственной шкуре, сколь опасны такие «подлые и коварные личности». Но если поведение Таньки и Сидорова ее, Зойку, совершенно не удивляет, то от Клима она просто в шоке.

Она это повторяла и повторяла... Наконец, когда она в очередной раз принялась за свое, я почувствовала, как глаза мои застилает мутная пелена, а откуда-то изнутри поднимается жгучая и неконтролируемая волна ярости. На мгновение мне самой стало страшно. Я не могу, конечно, похвастаться, что никогда не злюсь. Однако обычно умею взять себя в руки. А тут почувствовала, что сейчас на кого-нибудь брошусь, и скорее всего даже не на Мити́чкину и не на Клима, а на Зойку. Потому что она все зудела и зудела, вытягивая из меня последние нервы.

Видимо, в последний момент Зойка все же уловила мое состояние и, резко оборвав очередной обличительный монолог про Таньку, с тревогой осведомилась:

— Агата, ты как себя чувствуешь?

Этот, казалось бы, простой вопрос почему-то привел меня в равновесие. Волна гнева начала опускаться, будто на море после шторма. И я, улыбнувшись, ответила:

— Полный порядок, Зойка. Только, пожалуйста, не говори больше про Клима, Тимку и Таньку. Дай мне от них хоть чуть-чуть отдохнуть.

— Поняла, — на сей раз проявила чуткость моя подруга. — Молчу, молчу.

На предпоследней в тот день перемене я, увидав с гоготом несущихся друг за другом по коридору Винокура и Будку, сообразила: «А ведь Митька тоже оказался в дураках. Только, похоже, он об этом еще не знает. Иначе бы так не веселился. И тем более в обществе Винокурова, которого пригласили к его обожаемой Мити́чкиной. Но Серега наверняка ему ничего не доложил. И дорого бы я дала, чтобы увидеть и услышать реакцию Будки, когда он узнает».

А может, сказать ему? Но что это для меня изменит? Просто, чтобы Митьку расстроить? Но я зла ему не желаю. А значит, говорить бессмысленно.

Впрочем, мгновение спустя выяснилось, что это я так считаю. Зойка, оказывается, тоже глядела на Будченко, и у нее возникли свои соображения.

— Резвится наш дурачок, — проводила она задумчивым взглядом в очередной раз галопом пронесшихся мимо нас Митьку и Серегу. — Прямо, Агата, урок истории. Цезарь с Брутом.

Уж на что мне было сегодня тоскливо, но я не выдержала и рассмеялась. Очень уж не вязался Будченко с образом Юлия Цезаря, а Винокур — с вероломным Брутом.

— Вот, Агата, я думаю, мы нашего Цезаря и используем в своих целях, — заговорщицки подмигнула мне Зойка.

— Будку? — разинула рот я. — В своих целях? Как и каким образом ты собираешься это сделать?

— Есть у меня одна задумка. — Зойкин ответ прозвучал загадочно.

— В качестве троянского коня? — тоже прибегла я к образу из античной истории.

— Возможно, и так, — хранила таинственность Зойка. — Во всяком случае, превратим его в своего союзника.

— Союзника? — еще сильнее удивилась я. — И что он будет делать?

— Организовывать вместе с нами настоящее торжество у Мити́чкиной, — очень выразительно проговорила Зойка.

— Ты с ума сошла! —всплеснула я руками. — Не знаешь, чем Будкины начинания кончаются?

— Во-первых, для нас с тобой как раз чем хуже, тем лучше, — объявила Зойка. — А во-вторых, наша с тобой задача вовремя разбудить в нем ревность, а после направить его разрушительную энергию на наш объект. Если все как следует продумаем, выйдет очень хорошо.

Я внимательно посмотрела на Будку и Винокура. Пока они еще явно не знали, что находятся по разные стороны баррикад.

— Погоди, погоди! — хохотал Серега. — Сейчас я тебе покажу настоящую крученую свечу.

В это время они с Будкой как раз пробегали мимо задумчиво стоящего у подоконника Лехи Ключникова, который только что очистил апельсин и теперь с философским видом взирал на него.

Оп! — и апельсин во мгновение ока перешел во владение Винокура.

Ключников продолжал пялиться на внезапно опустевшую ладонь. Только вид у него теперь был не философский, а изумленный.

— Чем не мячик, — подкинул апельсин к потолку Винокур.

— Отдай! — взревел Ключников. — Я сожрать его собирался!

— Успеешь, — отмахнулся Серега и задрал повыше руку с апельсином.

— Нет, отдай, — запрыгал вокруг него Леха.

Но куда там! Винокур выше его на целую голову. К тому же на своем баскетболе привык не уступать мяч противнику.

— Смотри, Будка! — уворачиваясь от Ключникова, воскликнул он. — Сейчас будет классная крученая свеча в условиях острой борьбы!

Он хотел подкинуть апельсин вверх, но именно в это время Ключников, изловчившись, ударил его по руке. Траектория броска изменилась, и крученый апельсин пулей устремился вперед. Прямо на Нику, который, на свое несчастье, как раз свернул с лестничной площадки в наш коридор. Судя по Никиному разинутому рту, он собирался что-то кому-то сказать. Полагаю, он хотел обратиться к нашей биологичке Варваре Аветовне, по прозвищу Приветовна, но произнести ему ничего не удалось. Прямо в его открытый рот ввинтился закрученный Винокуровым апельсин Ключникова. И, между прочим, Ника его не выпустил. Наоборот, вонзился в него зубами.

Сок фонтаном брызнул во все стороны. Народ в ужасе замер. Лицо у Сереги стало зеленым. У меня, наверное, тоже. «Ну, — думаю, — что сейчас будет». Ника каким-то нарочито замедленным движением вытащил апельсин изо рта, посмотрел на него, затем неожиданно резким движением откусил дольку и, прожевав, задумчиво произнес:

— Вкусно. Премного благодарен.

И он с легким поклоном вновь удалился по лестнице.

Какое-то время народ продолжал ошалело молчать. Потом разразился аплодисментами. Надо же, оказывается, и у Ники есть чувство юмора! Вот уж не ожидала. И мне вдруг подумалось: «Может, его и впрямь дома любят? И вообще, кто его разберет, какой он без нас? Работа-то у него, можно сказать, вредная. Попробуй на таком посту быть непротивным. Мы же сами первые и сели бы ему на голову. Вот так и получается: он противный — нам плохо, а вел бы себя по-другому — скверно было бы ему».

— Видела, видела? — затормошила меня Зойка. — Наш Ника растет над собой. Я сперва боялась, он из Винокура отбивную котлету сделает. А он, видишь, ничего. Даже, можно сказать, молодец. Отшутился.

Тут рядом с нами возникла новая коллизия. Леха Ключников требовал у Винокура компенсацию за апельсин.

— Я, — говорит, — купил его на последние деньги. И совсем, между прочим, не для Ники, а для себя. А если тебе, Серега, приспичило заниматься благотворительностью за чужой счет, то плати.

— Не буду, — уперся Винокур. — Во-первых, Леха, мой тебе совет: когда жрешь, не зевай. Во-вторых, я у тебя апельсин не свистнул, а только одолжил, чтобы Будке крученую свечу показать. От нее с твоим апельсином ничего бы плохого не сделалось. И если бы все было нормально, ты бы уже его сейчас ел.

— Но я его не ем, — счел своим долгом напомнить Ключников.

— Во, зануда, — шепнула мне Зойка.

— По этому поводу все вопросы к Нике, — отмахнулся Винокуров от Ключникова. — Я, между прочим, за поступки завуча не отвечаю.

Ситуацию разрешил звонок. Так и оставшийся без апельсина Ключников несолоно хлебавши отправился на биологию к той самой Приветовне, с которой так и не успел поговорить Ника.

Увидев Винокура, Варвара Аветовна как-то таинственно улыбнулась:

— Тебе крупно повезло, что у Николая Ивановича сегодня хорошее настроение.

— Так я ж не нарочно, — ответил наивная душа Винокур.

— А по-твоему, наказывают всегда за «нарочно»? — не сводила с него внимательного взгляда Приветовна.

— Это, Варвара Аветовна, смотря какой судья попадется, — на полном серьезе изрек Винокур.

Класс и Приветовна расхохотались. Винокур с удивлением посмотрел на нас:

— А чего ржете-то? Меня вон в прошлом году один дурак с площадки несправедливо удалил. Так из-за этого наши чуть не продули.

Аветовна закрыла лицо ладонями. Класс вообще уже просто стонал.

— Ну, говорю же. Агата, — сквозь смех произнесла Зойка. — Нашему Винокуру лучше молчать. В крайнем случае пусть мечет в завучей апельсины. В общем, как в той рекламе: «Иногда лучше жевать, чем говорить». Только в случае с Винокуром «иногда» надо переправить на «всегда».

— Отстань, Зойка.

Я смотрела на по-прежнему недоуменное и серьезное Серегино лицо, и меня продолжал душить смех. Надо же, чтобы у человека так голова была устроена. И ведь полным дураком не назовешь. Просто у него мозги как бы в одну сторону повернуты, и потому местами его переклинивает.

Глава V. ЖРЕБИЙ БРОШЕН

После уроков мы отправились к Зойке, чтобы как следует подумать над нашим планом. Там нам, во всяком случае, никто не помешает. Зойкина мать, тетя Лида, до вечера на работе.

Квартира у Адаскиных необычная. Собственно, это вообще сначала была арка дома недалеко от Сретенского бульвара, которую уже много десятилетий назад кто-то застроил. Вот и получилась очень просторная однокомнатная квартира со сводчатыми потолками.

Зойка открыла ключом вход — подъезд у Адаскиных, если так можно выразить, отдельный. Я тут же кинулась звонить бабушке, а то еще волноваться начнет. Кроме того, теперь ей придется среди дня погулять с Бесиком.

— Ба, — едва услыхав ее голос в трубке, начала я. — Мы у Зойки. Уроки вместе будем делать.

— А когда ты придешь? — тут же осведомилась она.

— Точно не знаю. Наверное, часа через три. — Мне не хотелось ограничивать время. — Я тогда перед выходом позвоню.

— Что ж с вами сделаешь, — выдохнула бабушка и повесила трубку.

— Иди сюда, — позвала меня Зойка из кухни.

Оттуда уже чем-то вкусно пахло. Войдя, я нашла подругу колдующей у плиты.

— Сейчас подкрепимся, — не отрывая взгляда от сковородки, произнесла она. — А после со свежими силами напряжем мозги.

Так мы и сделали. Я давно заметила: за компанию есть почему-то гораздо вкуснее, чем в одиночестве. Поэтому Зойкина яичница с ветчиной и картошкой показалась мне чем-то потрясающим. А может, просто давали о себе знать волнения сегодняшнего дня. Во всяком случае, уплетала я за обе щеки.

Наконец, вымыв тарелки, мы переместились обратно в комнату.

— Ну, — поудобнее усаживаясь на диван, начала Зойка. — Значит, что мы с тобой имеем в активе?

— По-моему, ничего, — с грустью отозвалась я. Мне казалось, что вчерашний и сегодняшний дни принесли сплошные потери.

Однако тут же выяснилось, что Зойка имела в виду совсем другое.

— Выходит, ты так ничего и не придумала, — с укором взглянула она на меня. — Чем ты вообще целый день занималась?

— Ну, во-первых, я надеялась, что ты придумаешь, — начала оправдываться я. — А во-вторых, одна идея у меня все-таки есть. Правда, она мне не очень нравится.

— Это мы потом решим, нравится или не нравится, — тряхнула мелкими кудряшками Адаскина. — Сперва рассказывай.

— Ну-у, — начала я. — Может, как-нибудь Тимке и Климу намекнуть, что у Мити́чкиной будет Потемкин, и они по собственной воле туда не пойдут.

— М-м-м, — протянула Зойка и умолкла.

Тогда я скороговоркой начала объяснять, почему мне этот план не нравится, ибо боялась, как бы он вдруг не показался ей привлекательным. Зойка же в таких случаях как танк: увлечется — не остановишь.

— Как намекнуть Климу? Он ведь мне про день рождения ничего не рассказывал. Значит, я буду совершенно по-идиотски выглядеть. Получается, что я за ним слежу, да еще к тому же отговариваю идти.

— Да, — согласилась Зойка. — Тут есть еще и другая опасность. Вдруг присутствие Потемкина их вообще не колышет? Я, конечно, сомневаюсь, но, в принципе, это возможно.

— Тогда я тем более будут выглядеть идиоткой.

— Будешь, — подтвердила моя подруга. — Плохой ты придумала вариант. Действовать надо тоньше и наверняка. У нас, как у саперов, нет права на ошибку. Всегда тебе говорила: с Мити́чкиной держи ухо востро.

— Опять ты, Зойка! — воскликнула я. Хотя, в данном случае это у меня вырвалось скорей по привычке, чем по убеждению.

— Дело, конечно, твое, — обиженно произнесла она. — Можем все оставить как есть. Ты ведь у нас такая добрая и к Таньке хорошо относишься. И вообще, может, у них к кому-нибудь из мальчишек настоящее чувство.

— К кому? — воскликнула я.

— Вот уж этого я не знаю, — ответила Зойка. — Может, к Сидорову, а может, к Климу.

— Или к Потемкину. — Я решила отомстить ей.

— Может, — враз сделался глухим голос у Зойки.

Я почти физически ощутила, как атмосфера в комнате сгустилась и накалилась. Прямо как перед хорошей летней грозой. Но Зойка вдруг совсем другим тоном проговорила:

— По-моему, мы с тобой должны нанести удар совсем не по ребятам, а по Мити́чкиной. Тогда день рождения просто не состоится.

— А как же Сидоров? — напомнила я.

— Сидоров в данном случае для нас вторичен, — решительно произнесла Зойка. — Им мы всегда успеем заняться. Учу тебя, учу: если возникает несколько противников, в первую очередь надо уничтожать главного.

— Зойка, — простонала я. — Тебе не кажется, что мы слишком увлеклись? Ну, в конце-то концов, сходят они на этот день рождения...

— На этот день рождения? — захлебнулась в негодовании Зойка. — А ты знаешь, чем такие вот дни рождения иногда кончаются?

— Не знаю, — честно призналась я.

— Тогда знай, — жестко произнесла Зойка. — Понимаешь, после дня рождения вдруг окажется, что Клим внезапно пошел куда-нибудь не с тобой, а с Мити́чкиной, или с Поповой, или с этой неизвестной подругой. А то и с Иркой Яблоковой.

— Кстати, а ты не знаешь, каким образом Яблокова-то в их компанию затесалась? — стало мне любопытно.

— А чтобы не было конкуренции, — с бывалым видом изрекла Зойка. — Так сказать, для выгодного фона светлых образов Мити́чкиной и Поповой. Кстати, еще вопрос — на какого крокодила похожа эта неизвестная подруга?

— Зойка, прекрати! — схватилась я за голову.

— Не прекращу, — отрезала она. — И не делай таких квадратных глаз. Это жизнь.

Честно сказать, мне такая жизнь совсем не нравилась. Что-то в этой истории было гадкое. Но, с другой стороны, уступить просто так Клима я тоже не могла. И, отогнав от себя все сомнения, спросила:

— Что ты конкретно, Зойка, предлагаешь? Как мы можем ударить по Мити́чкиной? Объявим, что ли, недействительным ее день рождения?

На Зойкиных губах заиграла улыбка:

— Мысль интересная. Будь моя воля, я бы вообще сам факт ее появления на свет объявила недействительным. Но, увы, это уж точно не в наших с тобой силах. Следовательно, — тоном нашей Предводительницы добавила она, — нужно исходить из реальных возможностей.

— Но вот их-то как раз очень мало, — я по-прежнему не видела, каким образом сорвать день рождения Таньки.

— Она должна... — начала Зойка, но в это время раздался телефонный звонок.

Зойка подняла трубку. Лицо у нее вмиг сделалось удивленным и одновременно хитрым.

— Какие лю-юди, — нараспев произнесла она. — Кстати, Сидоров, для меня очень большая честь, что ты позвонил... Почему — перестань издеваться? Я совершенно не издеваюсь. Просто как раз я сидела и думала: «Что-то Тимурчик давно мне не звонил. А ты, Сидоров, видимо, взял и протелепатил... Ах, ты, значит, не телепатия... Как это, вообще почти никогда мне не звонишь? Ну, тогда давай попрощаемся. Почему не собираюсь прощаться? По-моему, у тебя братик орет. Иди понянчи.

Произнося все это, Зойка жестами мне показывала, чтобы я отправилась на кухню и взяла вторую трубку. Я, еще толком ничего не понимая, все же послушалась. Тимка немедленно отреагировал на мои действия.

— Адаскина, — настороженно полюбопытствовал он. — Что у тебя там за треск?

— Совсем не треск, а Агата, — внесла ясность она.

— Ах, значит, вы обе тут, — похоже, обрадовался Тимур. — Очень даже хорошо. А то у нее дома никто не подходит.

— Интересное дело! — воскликнула Зойка. — Выходит, ты уже ей звонил?

— Кому я только не звонил, — устало изрек Сидоров. — У меня, девчонки, проблема.

— Сидоров, — с наигранной серьезностью откликнулась Зойка. — Может, тебе лучше к психологу обратиться?

Я не удержалась и фыркнула. А Сидоров заорал:

— Дура ты, Адаскина. При чем тут психолог? Я бутылочку уронил!

— Для анализа? — не унималась Зойка.

— Агата! — взвыл Тимка. — Поговори хоть ты со мной!

— Поговори-ка ты со мной, гитара семиструнная! — громко и с большой страстью пропела Зойка.

— Адаскина, ты на грубость нарываешься. — Сидоров, кажется, уже дошел до белого каления. Однако, в последний момент взяв себя в руки, жалобно добавил: — Девчонки, ну мне ведь правда помощь нужна. Я Гаврилину бутылочку уронил. С питьевой водой.

— И что? Она разбилась? — спешно спросила я, пока Зойке не пришло в голову отпустить еще какую-нибудь шуточку.

— Да нет, — начал объяснять Сидоров. — Она на стол упала, и теперь я не знаю, что с соской делать. Просто водой вымыть или обязательно кипятить надо?

— А другой нет? — осведомилась я.

— Дьявол ее разберет, — злобно пролепетал Тимка.— Мать куда-то все пихает, и я ничего не могу найти.

— Тимочка, — все-таки умудрилась встрять Зойка, — а где же твой основной консультант по вопросам бэбиситерства?

— Че-его? — протянул Тимур. — Какой еще консультант ситерства?

— Ну, конечно же, Климушка, — хмыкнула Зойка. — Ты же с ним вроде бы вместе Гаврилу нянчишь.

— Сегодня я один, — с тоской пробубнил Тимур. — А у Круглова телефон напрочь занят.

— Поня-атно, — сказала Зойка. — Тогда вымой кипяченой водой — не ошибешься.

— Правильно, — поддержала я. — Стол — это все-таки не пол.

— Вы уверены, что Гаврила ничем не отравится? — Тимку явно по-прежнему не оставляло беспокойство.

— Ну, если, конечно, стол посыпан смесью цикуты с цианистым калием... — усмехнулась Зойка.

— Адаскина, дурацкие у тебя шуточки! — рявкнул Тимка.

— Какие вопросы, такие шуточки, — не растерялась она. — И вообще, не забывай регулярно менять памперсы на Гавриле.

— А пошла ты, Адаскина... — громче прежнего взревел Тимка, и в трубке послышались частые гудки.

— Хам! — сообщила то ли гудкам, то ли мне Зойка и тоже бросила трубку.

Я вернулась в комнату.

— Ну, что скажешь? — просто вся кипела она.

— А разве нужно что-нибудь говорить? — пожала плечами я. — Подумаешь, позвонил, спросил...

— Позвонил, спросил, — передразнила меня подруга. — небось не к Мити́чкиной по поводу бутылочки обратился. Значит, как советы давать, так это мы, а как на дни рождения ходить, так к другим.

— Ну, положим, на наши с тобой дни рождения он тоже приходит, — справедливости ради напомнила я.

— Это не одно и то же, — продолжала бурлить Зойка. — Нет, все-таки какая наглость — сунуться в такой ситуации к нам за советом.

— Да чего ты лезешь в бутылку? — не понимала я. — Ты же Сидорова вообще терпеть не можешь. Ну, собрался он к Мити́чкиной. Тебе-то какая разница?

— Есть разница, — упрямо гнула свое Зойка. — Тут дело принципа. Или пусть ходит к Мити́чкиной, или мы советы ему даем, как Гаврилу растить.

— Ну, Зойка, ты, по-моему, приехала, — покачала головой я.

— Уехала, — откликнулась она.

— Куда? — с удивлением посмотрела я на нее.

— Шучу, — усмехнулась Зойка. — И вообще, ну его, этого Сидорова. Была бы охота время на него тратить.

— Мне, например, неохота, — согласилась я.

— Тогда вернемся к Мити́чкиной, — деловито проговорила Зойка. — А вернее, к ее дню рождения.

— Я так и не поняла, что ты предлагаешь, — мне по-прежнему ситуация казалась неразрешимой.

— Естественно, не поняла, — с умным видом продолжила Зойка. — Мне Сидор помешал. Тьфу ты, опять он. Ну да ладно. Главное, как мы с тобой уже говорили, нужно помешать состояться славному празднику. А для этого мы должны сделать так, чтобы Танька как бы по собственной инициативе раздумала звать Клима и Тимку.

— По какой причине она, по-твоему, может раздумать? — поинтересовалась я.

И Зойка с мечтательным видом ответила:

— Мити́чкина должна на них обидеться. А еще лучше — разозлиться. А самое удачное, если выйдет и то и другое вместе.

— Придумано замечательно, — усмехнулась я. — Остался всего лишь один кро-охотный вопросик: как это сделать?

— Учитывая характер Сидорова, думаю, это будет несложно, — заявила Зойка. — Он постоянно кому-нибудь хамит.

— Но сомневаюсь, что он сделает это с человеком, к которому собрался на день рождения, — возразила я.

— Вот уж Сидоров запросто, — придерживалась иного взгляда Зойка.

— Это тебе так кажется, — меня по-прежнему не убеждали ее аргументы. — Судя по всему, он пока что Мити́чкиной не хамил. Иначе она бы не пригласила его. И вообще, это вы с Сидоровым в основном обмениваетесь любезностями.

— Н-да? — она на мгновение задумалась. — Что-то я не замечала. Но вообще, это неважно. А если он сам не хочет хамить Мити́чкиной, мы с тобой должны его вынудить.

Мне вдруг стало смешно. И я с улыбкой произнесла:

— Значит, насколько я поняла твой план, мы должны завтра в школе подойти к Сидорову и сказать: «Тимур, пожалуйста, нахами Мити́чкиной. Нам очень надо!»

Зойка поморщилась:

— Терпеть не могу, когда ты изображаешь из себя дуру.

— Совсем и не изображаю, — прежним тоном продолжила я. — Просто действительно я не пойму, каким образом ты собираешься вынудить такого упрямого типа, как Сидоров, чтобы он нахамил Мити́чкиной, к которой он намылился идти на день рождения.

— Я... не собираюсь вынуждать его! — повысила голос Зойка. — Все должно произойти как бы естественно и само собой.

— Зойка, — проникновенно сказала я. — Наверное, у меня и впрямь очень плохо с мозгами. Я еще понимаю, если бы ты предложила попытаться навести его на разговор о Мити́чкиной в надежде услышать что-нибудь нелестное в Танькин адрес. Но вот как при этом ты собираешься организовать присутствие самой Мити́чкиной, хоть убей, не представляю.

— Вообще-то, я тоже пока не совсем представляю, — с неохотой призналась Зойка.

Затем она глубоко и надолго задумалась,

— А что, если мы разделим проблему на две части? — наконец снова заговорила она.

— На какие еще две части? — уже потеряла логическую нить я.

— Ну, так сказать, мухи отдельно, и мясо отдельно, — ответила моя подруга.

— Какие еще мухи? — вытаращилась я на нее.

— Тимур отдельно, и Мити́чкина отдельно, — не особо прояснила ситуацию Зойка.

— Если отдельно, то как Мити́чкина узнает, что Сидоров плохо о ней говорил? — по-прежнему не улавливала я замысла подруги.

— Агата, ты что, в каменном веке живешь? — всплеснула руками она. — Магнитофона у тебя нет?

— Магнитофон есть, — подтвердила я.

— И диктофон тоже, — добавила Зойка. — Запишем Сидорова, а кассетку с его голосом подсунем Мити́чкиной. И потом предоставим событиям развиваться своим чередом.

— Зойка... — начала было я, однако она, даже не дослушав меня, продолжала развивать замысел:

— А еще лучше, чтобы уж сработало наверняка, записать Тимура, Клима и Винокура. А Потемкин может идти. Плевала я на него. И Мити́чкиной так даже будет хуже. Он ей наверняка тоже какую-нибудь подлянку подкинет.

— Зойка, по-моему, это чересчур гадко, — я не стала скрывать своего отношения.

— Логика у тебя, подруга! — Зойка даже вскочила на ноги. — Значит, я, по-твоему, гадкая и неблагородная, а Мити́чкина у нас прямо чеховская барышня Мисюсь. Не говоря уж о твоем Климе. Такие они оба хорошие, порядочные и честные. А я, Адаскина, змеюка подколодная, задумала всех поссорить. И вообще, мне чего, больше всех надо? Я вообще к этой истории никакого интереса не имею. Исключительно ради тебя стараюсь. А ты же, видите ли, меня еще и осуждаешь. Пожалуйста, пожалуйста.

И, резко опустившись на диван, она демонстративно уставилась в окно. Когда Зойка обижалась всерьез, то вела себя совсем по-другому. А с таким видом она обычно меня попросту донимает. Однако сейчас я на попятный идти не торопилась. Наоборот, воспользовавшись паузой, сидела и думала.

Мне не нравился ее план, и все тут. Ну, почему мы должны портить Таньке день рождения? В конце концов, она имела полное право позвать в гости кого угодно. Это ведь не Зойкин и не мой, а именно ее праздник. За что же нам отравлять его? Просто потому, что Танька давно не нравится Зойке? Но я-то при чем? Мне уж, по логике, надо скорее отравлять жизнь Климу. Его позвали, а он принял приглашение. С другой стороны, почему он не мог принять приглашение, если ему захотелось?

И получается заколдованный круг: все вроде бы имеют на все полное право, а мне при этом больно. Значит, они имеют право веселиться, а у меня осталось право на боль? Однако мое существо восставало против такого. Может, Зойка, в конечном итоге, права, и за счастье нужно бороться? Однако Зойкин способ борьбы был мне не по душе. И я твердо заявила:

— Знаешь, давай я дам тебе окончательный ответ завтра после уроков.

— Ну, ты даешь! — мигом перевела взгляд с окна на меня Зойка. — Я тут, можно сказать, последние мозги напрягаю, чтобы сообразить, как бороться с Мити́чкиной, а у нее, оказывается, ничего не решено.

— В таком случае, считай, что решено, — ответила я. — Не надо никакого плана. Предоставим событиям развиваться своим чередом.

— Своим чередом? — нарочито спокойно произнесла Зойка. — Да, пожалуйста, пожалуйста. Мне же легче.

Однако ровный ее тон не мог меня обмануть. Я понимала: она жутко разозлилась.

Какое-то время мы еще посидели молча и глядя в разные стороны. Наконец я сказала:

— Знаешь, я пойду домой.

— Ну и иди, — буркнула моя подруга.

И мне ничего другого не оставалось.

По дороге домой я думала, как все-таки ужасно начался девятый класс. Еще тридцать первого августа у меня были друзья, Клим, я предвкушала встречу с ними после длинных летних каникул. А сегодня всего второе сентября, и у меня уже нет ничего, и никому я не нужна, и даже с Зойкой поссорилась. И вообще, мне кажется, я нужна ей только для того, чтобы Мити́чкиной отомстить. Хотя за что она-то ей мстит? Мне эта ненависть к Таньке никогда не была понятна. Хотя, если совсем откровенно, теперь и я на Таньку зла. Ну, не хочу я, не хочу, чтобы Клим шел без меня к ней на день рождения. Зачем она это сделала? Разве ничего не видит?

Домой я вернулась в совершенно расстроенных чувствах. И, конечно же, не успела войти, как ко мне моментально пристала бабушка:

— Ты чего так быстро? Неужели уже все уроки успели сделать?

— Успели, — пытаясь скрыться у себя в комнате, буркнула я.

Но бабушка вдруг заглянула мне в лицо:

— А что это ты такая мрачная? С Зойкой поссорилась?

— Ой! Да ни с кем я не ссорилась, — уже едва сдерживала слезы я. — И вообще, оставь меня в покое.

— Почему ты со мной так разговариваешь? — в полном негодовании осведомилась бабушка. — Я что, уже не имею права ничего у тебя спросить?

Я молчала, чувствуя, что если раскрою рот, то просто разревусь и уже не смогу остановиться. Но разве взрослые способны такое почувствовать! И бабушка продолжала:

— Нет, ты скажи мне, пожалуйста, что у вас там такое случилось? Я ведь прекрасно вижу: ты сама не своя.

Махнув рукой, я вновь попыталась укрыться за спасительной дверью собственной комнаты, однако бабушка решительно преградила мне путь:

— Нет. Сначала ты мне все расскажешь.

— Отстань. Уйди!

И с силой отпихнув ее, я наконец достигла убежища и заперла за собой дверь на замок. Правда, мне тут же сделалось стыдно. Меня трясло от рыданий. Мне было очень жалко себя и бабушку тоже. Бедная, чем она-то виновата? Просто попалась мне под горячую руку. Ну, почему? Почему мне так не везет? Просто все одно к одному! И слезы еще сильнее полились у меня из глаз. Вдруг я почувствовала, как мне в щеку тычется что-то холодное и мокрое. Бесик! Каким образом он умудрился проскользнуть за мной в комнату? А может, просто здесь дрых, пока меня не было?

— Бесик, — потрепала я его по голове.

Он заскулил и принялся методично облизывать мне лицо. По-моему, он чувствовал, как сейчас мне нужен. И изо всех левреточных сил старался показать, что сочувствует мне. И сейчас он действительно был единственным, кто мог мне посочувствовать. Недаром ведь умные люди говорят про собачью интуицию. Именно с того момента я поняла, что это не пустые слова.

Так мы с ним долго и пролежали в обнимку. Я упоенно рыдала, а он старательно слизывал мои слезы. Потом возле моей кровати зазвонил телефон. Я подняла трубку.

— Агата? — это был Клим.

— Ты? — Его звонок меня обрадовал.

Мне даже показалось, что он сейчас наконец все расскажет. Однако надежды мои были напрасны. Клим будничным тоном осведомился:

— Слушай, ты расписание на завтра посмотрела?

— Посмотрела, — постаралась я не выказать разочарования.

— Продиктуешь? — обрадовался он. — А то я ребятам звонил, никто не знает.

«Ага, — мигом отметила я. — Выходит, он мне не первой звонит!»

— Я даже в школу уже бежать собирался, — будто нарочно, подтвердил он мою догадку.

«Ну, ну, — с болью вертелось у меня в голове. — Значит, он надеялся избежать звонка мне. И лишь крайние обстоятельства вынудили».

— Сейчас. Погоди, — произнесла я вслух. — Блокнот из сумки достану.

Сумка моя осталась в коридоре под вешалкой. Я бесшумно отперла замок и, выбравшись на цыпочках в коридор, прислушалась. Бабушки не было. То ли она сидела на кухне, то ли в своей комнате.

Схватив сумку, я вернулась к себе и, снова заперев дверь, продиктовала Климу расписание. После чего мы еще немного поболтали. Он говорил обо всем, кроме планов на ближайшую субботу. Наконец мне это надоело, и я решила предпринять лобовую атаку:

— Кстати, Клим, не возражаешь в субботу собраться у меня? Ну, как обычно: Зойка, Тимка, Будка.

— Зойка? Тимка? Будка? — он явно растерялся.

И тут я усилила натиск:

— Ну, если не хочешь вместе со всеми, можем вдвоем куда-нибудь пойти.

На том конце провода возникла затяжная пауза. Затем Клим, явно тщательно подбирая слова, медленно начал:

— Ты извини, но в эту субботу вряд ли получится. Предки совсем заколебали. Тащат с собой в какие-то нужные им гости. Рад бы, но никак не могу отказаться.

У меня на мгновение пропал дар речи. Я ожидала от него чего угодно, но не такого наглого и гадкого вранья. Мне все-таки удалось выдавить из себя:

— Не можешь — так не можешь.

— Вот в следующую субботу обязательно состыкуемся, — весело произнес он. — Ну, пока. Пойду домашку делать. И Женьке телефон требуется.

И, даже не дождавшись моего «до свидания», он бросил трубку.

Неужели люди вдруг, в один момент, могут стать настолько другими? Клим сейчас со мной разговаривал, как раньше с Адаскиной, когда собирался пойти куда-нибудь со мной вдвоем, а она увязывалась. А теперь создавалось такое впечатление, что он хочет от меня поскорее отделаться. И, наверное, именно поэтому не пожелал ходить в Театральную студию. Конечно же. Но что могло произойти всего за один день? Вернее, всего за несколько часов? Тридцать первого августа вечером мы с ним разговаривали абсолютно как обычно. Никаких намеков. А утром первого Клима будто бы подменили. Бесик, тихо поскуливая, вновь принялся вылизывать мне лицо. Кажется, он в самом деле чувствует, что со мной происходит. А я продолжала ломать голову над неразрешенной загадкой, вновь и вновь мысленно прокручивая события последних двух дней.

Слезы у меня успели высохнуть, и теперь я даже плакать уже не могла. Однако настроение от этого не улучшилось. Я встала и побрела на кухню попить. Там за столом угрюмо сидела бабушка. При моем появлении она демонстративно поднялась на ноги и, поджав губы, ушла к себе.

Мне даже стало немного смешно. Дулась моя бабушка хуже Зойки. В общем, я пошла за ней и попросила прощения. Хоть тут удалось что-то исправить. К счастью, бабушка у меня отходчивая. А ненужных вопросов она задать не успела, потому что вернулись с работы родители.

На следующее утро как-то так получилось, что я пришла в школу задолго до начала уроков. Зойку я решила во дворе не ждать. Тем более что начал накрапывать мелкий дождик, а зонтик я с собой не взяла.

Поднявшись на наш этаж, я прошла гулким пустым коридором в туалет и там неожиданно обнаружила, что у меня поехали новые колготки. Вот уж, действительно, не везет так не везет! Стоя в кабинке, я размышляла, как выйти из положения. То ли домой сбегать, времени наверняка хватит, то ли вообще снять колготки, благо погода стоит еще теплая, а у меня где-то в сумке есть запасные гольфы.

Однако решить я ничего не успела. Дверь громко хлопнула, и до меня донесся голос Гальки Поповой:

— А как ты думаешь, Агата о чем-нибудь догадывается?

Я замерла. Даже старалась почти не дышать.

— Естественно, нет, — услыхала я презрительный голос Мити́чкиной. — Эта дура вообще никогда ни о чем не догадывается. А если даже и догадалась, то еще лучше. Меньше воображать о себе будет. А то они с Адаскиной ходили и думали, что мальчишки всегда только с ними будут.

— И просчитались, — льстиво захихикала Галька.

— Еще как! — довольным голосом продолжала Мити́чкина. — Нужны им какая-то Зойка из подворотни и эта коса на кривых ногах.

Судя по донесшимся до меня звукам и восторженным похихикиваниям Гальки Поповой, Мити́чкина, кривляясь, прошлась перед ней, изображая меня. Я совершенно обалдела от того, что услышала. У меня кривые ноги? Никто еще мне такого в жизни не говорил. Вот коса у меня и впрямь до сих пор сохранилась. У единственной в классе. Я уже несколько раз порывалась отрезать ее, но меня все отговаривают. В том числе, между прочим, и Зойка.

— А Клим-то, Клим, — столь же довольным голосом, что и прежде, продолжала Мити́чкина. — Я только пальцем его поманила — и порядок.

Дверь хлопнула. Они вышли. Я еще долго стояла, застыв в запертой кабинке. Никогда даже предположить не могла, что Танька Мити́чкина меня до такой степени ненавидит. По-моему, даже больше, чем ее ненавидит Зойка. Мне-то всегда казалось, что уж с кем, с кем, а с Танькой мы по жизни совершенно не пересекаемся. Но, видимо, Зойка права: в этом году нас ожидает много нового, в том числе и много открытий. Но почему Мити́чкина говорит, что у меня кривые ноги?

Я поменяла поехавшие колготки на гольфы, отперла дверь кабинки и уже собиралась выйти в коридор, когда навстречу мне вошла Зойка.

— Ты? — уставилась она на меня.

— Зойка! — воскликнула я. — Только не ври. Скажи честно: у меня действительно кривые ноги?

— Та-ак, — скорбно покачала головой она. — У тебя окончательно съехала крыша.

— Говори, какие у меня ноги! — снова потребовала я.

Зойка вздохнула и стоически произнесла:

— Объясняю для идиотов: прямые. Прямее некуда. А с чего тебя вдруг разобрало?

— Мити́чкина только что, стоя здесь, сказала Поповой, что я — коса на кривых ногах.

— В лицо? — округлились глаза у Зойки.

— Нет. Я в кабинке меняла колготки.

— Тогда ничего удивительного, — как-то даже успокоилась Адаскина. — Поверь уж мне: это самое приятное, что они с Галькой о тебе думают. И вообще, чему ты удивляешься? Я ведь тебе уже тысячу раз про Мити́чкину объясняла.

Я, внимательно посмотрев на Зойку, ответила:

— Знаешь, пожалуй, ты была права.

— Ну, наконец-то, — с почти счастливым видом произнесла она. — Кстати, ты что-нибудь решила?

Глава VI. ОПЕРАЦИЯ «ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ».

После того, что я имела несчастье минуту назад подслушать, настроение мое резко переменилось. И я с уверенностью ответила Зойке:

— Да. Решила. Согласна.

— Давно бы так, — просияла она. — Сколько лет уже тебе твержу: подлецов надо учить.

— И, наверное, ты права, — у меня в ушах все еще продолжали звучать голоса Таньки и Гальки.

— А я всегда, подруга, права, — с наглостью заявила Зойка. — Просто ты этого иногда не понимаешь.

Дальнейшие наши разговоры прервал звонок. Едва мы оказались на истории, Зойка пододвинула ко мне тетрадь. В начале новой страницы было написано:

«Учти, теперь нам в школе необходима строжайшая конспирация. Здесь у всех стен есть уши. Поэтому будем обмениваться мнениями о предстоящем только письменно».

«Согласна!» — написала я ниже и отправила тетрадь на другую половину парты. Правда, она немедленно вернулась назад:

«Что ты согласна, не сомневаюсь. Меня интересуют твои мнения и предложения».

Я задумалась. Праздника в том виде, как наметила его Мити́чкина, мне теперь явно не хотелось. Однако своего способа сорвать его у меня не было. Правда, мы вчера с Зойкой говорили про магнитофонную запись, однако я по-прежнему всерьез сомневалась, что этот план возможно осуществить.

Пока я, усиленно изображая, будто с предельным вниманием слушаю историчку, продолжала весьма безуспешно ломать голову, тетрадь от меня уехала и возвратилась с вопросом:

«Почему ты так ничего и не написала?» — Мне пришлось честно признаться:

«Пока не придумывается».

«Ты хоть помнишь, о чем мы вчера говорили?» — письменно осведомилась Зойка.

«Про Тимку и запись, — ответила я. — Но как мы заставим его говорить гадости о Мити́чкиной, да еще в микрофон?»

Тут меня с силой ткнули в спину. Я обернулась. На меня пристально взирал Будка:

— Агата, алгебру сделала? Дай списать.

Алгебру я, как ни странно, вчера все-таки сделать успела. Однако мне не хотелось, чтобы Будка у меня списывал. Что я, в конце концов, нанялась их обслуживать? Мог бы и сам домашкой заняться. И я жестко ответила ему:

— Сделала, но не дам.

— А почему? — горестно вытянулось лицо у Митьки.

— По кочану, — огрызнулась я. Вообще-то Будка просто попался мне под горячую руку. А виной всему было мое паршивое настроение и злость на Клима.

— Заткнись и посмотри в тетрадь, — вдруг заговорщицки прошептала мне в самое ухо Зойка.

— Ага-ата, ну будь человеком, — ныл сзади Будка.

Я перевела взгляд на тетрадь. Зойкина надпись, против обыкновения, была сделана нарочито крупными буквами: «Ты что, спятила? Без Будки нам не справиться. Он позарез нам в союзники нужен. Гони ему срочно алгебру!»

«А ведь и впрямь! — пронеслось у меня в голове. — Какая же я идиотка! Чуть все не испортила».

— До-ольникова, — снова ткнул меня в спину Будка. — Ну, будь человеком. Мне позарез нужно. Я совершенно ничего не сделал. И перемена перед математикой короткая.

Вытащив из сумки тетрадь, я протянула ее Митьке.

— Держи.

Он, кажется, сперва не поверил собственному счастью, а затем резко выхватил тетрадь у меня из рук. Ну, вылитый Бесик, когда ему в виде исключения протягивают со стола кусочек мяса! Я отвернулась, чтобы не раздражать понапрасну историчку. А Митька тут же бурно зашелестел страницами. Затем до меня донесся его шепот. Он обращался к Винокуру:

— Серега, ты чего-нибудь понял?

— А чего я должен понимать? — Винокуров никогда понапрасну не напрягал мозгов. Правда, и не понапрасну, в основном, тоже.

— Ну как же, — снова принялся шептать Митька. — Сперва сказала: «Не дам», — а потом спокойно тетрадь вручила.

А Винокур на полном серьезе ответил:

— Дурак ты, Будка. Это ведь женская психология в чистом виде. Они завсегда говорят «нет», когда им хочется сказать «да».

— Правда? — по-моему, даже забыл об алгебре Будка.

— А ты чего, сам не знал? — тоном бывалого знатока женской психологии продолжал Серега.

— Не знал, — откликнулся Митька. — Но теперь буду знать.

Разговор позади вновь сменился шелестом страниц. Видимо, несмотря на ошеломившую его информацию Винокура, Будка все же решил заняться алгеброй, а уж после перейти к осмыслению женской психологии.

Зойка тоже с явным восторгом внимала их беседе, а едва она завершилась, потянула к себе тетрадь. Мгновение спустя я прочитала: «Подруга, положение осложняется. Теперь Будка, изучив с Серегиной помощью нашу женскую психологию, станет любое «нет» принимать за «да». И как же теперь нам себя вести? Вот, предположим, мы сообщим ему, что Мити́чкина не захотела приглашать его на свой день рождения. Прежний Будка после такого мигом бы выпал в осадок. А теперь, боюсь, он нас выслушает, горячо поблагодарит и, дождавшись субботы, явится к Таньке с подарком и букетом цветов».

Я ответила: «Это, конечно, хорошо и смешно. А если серьезно: ты не боишься, что он выслушает нас, но не обидится на Мити́чкину, а, наоборот, пойдет и все ей расскажет?»

«Если серьезно, — написала Зойка, — такая опасность действительно есть. Поэтому надо с ним вести себя крайне осторожно. Иначе спугнем птичку. И вообще все испортим. Представляешь, как развернется Мити́чкина, если окажется во всеоружии?»

Я даже представлять себе этого не хотела. Потому что начался бы и впрямь полный кошмар. Теперь-то я не сомневалась, что, оказавшись в курсе нашего с Зойкой плана, Танька не подумает молчать, а тут же доложит все Климу. И тогда на наших с ним отношениях можно ставить жирную точку.

Подумав о Климе, я невольно посмотрела на них с Тимуром. Ну, прямо как издевательство. Клим именно в этот момент взял записку из рук Мити́чкиной и, не удостоив меня даже беглого взгляда, вновь отвернулся, прочел записку, передал ее Таньке и с сосредоточенным видом начал что-то втолковывать Тимке. Тот слушал и мерно кивал головой.

— Видела? Видела? — мимо всевидящей Зойки, естественно, не прошла эта короткая сцена. — Ну, совсем парень с катушек. Необходимо срочно лечить.

— А по-моему, эта записка была адресована Тимке. — Я и сама не знала, действительно верю в это или хочу верить.

— И Тимку тоже надо лечить, — снова заговорила моя подруга. — И Будку, между прочим, тоже.

— Его-то от чего? — не поняла я.

— От Мити́чкиной, — воинственно отозвалась Зойка.

Началась первая перемена. Будка вернул мне тетрадь.

— Спасибо, Агата, ты настоящий друг.

— Друзья познаются в сдувании, — хохотнул Винокур.

И они выбежали из класса. Мы с Зойкой, выйдя в коридор, устроились возле своего любимого подоконника. Она огляделась по сторонам и, убедившись, что нас никто не подслушивает, уже открыла рот с явным намерением продолжить беседу по поводу предстоящей операции. Но именно в этот момент к нам подбежал Тимка. Без Клима.

— Так. Время дорого. Перемена короткая, — пробасил он. — К тебе, Адаскина, не обращаюсь. Ты вчера меня по телефону обидела. А ты, Дольникова, гони в темпе алгебру. Переписать надо. Я вчера из-за Гаврилы не успел.

В поведении Сидорова не было ровным счетом ничего нового. Он, по крайней мере, три дня в неделю из шести учебных именно подобным образом требовал или у меня, или у Зойки что-нибудь списать. Однако сейчас его наглость вывела меня из себя. Глаза мне затмила мутная пелена, и Тимка замаячил передо мной, словно в тумане. И вот этому-то, туманному, Тимке я очень зло и определенно ответила:

— А ты у Мити́чкиной попроси. Уж она тебе не откажет. А лучше у Гальки Поповой. Она всегда все уроки делает.

Наверное, видок у меня был соответствующий. Потому что у Сидорова отвалилась челюсть. Какое-то время он ошалело смотрел на меня. Затем, пожав плечами, отправился восвояси.

— Ну, ты, Агата, даешь, — тут же накинулась на меня с упреками Зойка. — Второй раз за сегодняшний день едва нам все не испортила.

— А мне что, по-твоему, алгебру ему давать списывать? — возмутилась я. — Может, еще к Климу подойти? Мол, если ты сегодня не делал домашку по математике, спиши, пожалуйста, у меня. Ну, очень тебя прошу.

От злости голос мой прозвучал слишком громко, и Зойка самым решительным образом поволокла меня на лестницу. Там подруга моя сердито сказала:

— Слушай, ты какая-то вообще непредсказуемая. Просто не понимаю: то подлость готова простить, а то по пустякам взрываешься. И как раз в тот момент, когда нам это совершенно не нужно.

— Ну, извини, — со злостью откликнулась я. — Знаешь ли, я взрываюсь в тот момент, когда меня что-нибудь раздражает, а не тогда, когда нужно.

— Вот в этом и заключается твоя ошибка, — назидательно изрекла Зойка. — Неужели не врубаешься? Ты вот на Сидорове сублимировалась, а в результате чуть нас не выдала.

— А почему он считает, что в такой ситуации имеет право просить у нас математику? — все еще не могла успокоиться я.

— А тебя, значит, только это в нем возмущает? — с ехидной усмешкой осведомилась Зойка.

— Да нет, — я нашла силы выдавить из себя кислую улыбку. — Наверное, не только это.

— Тогда владей собой и укрепляй волю, — с пафосом проговорила Зойка. — Нас ждут великие дела, и мы не должны размениваться по мелочам.

Два последних урока мы с Зойкой вели весьма вялую переписку, можно сказать, ни о чем. Ну, приблизительно что-то вроде того: «А ты посмотри, как она посмотрела». Эти страницы нашей тетрадки явно не предназначены для далекого будущего. Если только через двадцать лет не захочется убедиться, что в пятнадцатилетнем возрасте на нас иногда нападал временный паралич мозгов.

На большой перемене мы отправились в столовую. Входя туда, я больше всего опасалась, что сейчас увижу, как наглые Танька Мити́чкина и Галька Попова сидят и жуют за одним столиком с Климом и Тимуром. Однако, к моему удивлению, никого из этих четверых там вообще не оказалось. Так сказать, ни вместе, ни отдельно. Я даже подумала: «Интересно, Клим, чтобы со мной не видеться до субботы, вообще решил в школе не есть?»

Но я ошиблась. Сперва на горизонте, а вернее у прилавка, возникли Галька и Танька. Мне сделалось любопытно, подойдут они к нам или нет. Однако они, упорно прикидываясь, будто нашего присутствия не замечают, устроились за столиком с видом на входную дверь.

Зойка, естественно, тихо прокомментировала их действия:

— Сечешь маневр, подруга?

Я кивнула. Маневр Мити́чкиной и Поповой был столь примитивен, что не просечь его мог разве полный идиот. Делая вид, что полностью поглощены едой, обе стреляли глазами в каждого входящего. Наконец появились Клим, Тимур, Будка и Винокур.

Глаза у Таньки и Гальки загорелись. Однако мальчишки сделали вид, будто не видят ни нас, ни их. И, набрав гору неизменных булочек, уселись за столик в самом дальнем углу. Ох, какие лица стали у Таньки и Гальки! Полное разочарование!

— Не знаю, как тебе, а мне понравилось, — немедленно сказала Зойка. — А то разбежались! Держи карман шире. И вообще, то ли еще будет.

— Кстати, — несмотря на жуткий гвалт, стоящий в столовой, я предпочла перейти почти на шепот. — До «то ли еще будет» осталось всего два дня, не считая сегодняшний.

— Вот и думай, — отозвалась Зойка.

— А ты? — внимательно посмотрела я на нее.

— Я всегда думаю, — наморщила она лоб.

— И? — не сводила я с нее глаз.

— Да все то же самое. Только некоторые моменты мне еще до конца не ясны, — медленно произнесла она.

— Слушай, — вдруг что-то забрезжило у меня в мозгу. — А может, мы как раз настрополим Будку, чтобы он спрятал у себя диктофон и потом разговорил Тимку по поводу Мити́чкиной?

— Будку? — засмеялась Зойка. — Да он про Мити́чкину ни с кем не согласится разговаривать. А тем более с Тимкой.

— Погоди, Зойка, — возразила я. — Но кто-то ведь мне недавно говорил, что ревность делает чудеса.

— Чудеса, да не те, — отрезала Зойка. — Вот если бы Тимка, предположим, влюбился в Мити́чкину, а к ней бы стал клеиться Потемкин, а мы бы на это аккуратненько намекнули Тимуру, вот он тогда бы точно набил ему морду.

— Это не чудеса, — отмахнулась я, — а, как пишут в газетах, «бытовуха».

— Ну и что, — усмехнулась Зойка. — Зато добились бы результата.

— Боюсь, мы с тобой вообще пока точно не знаем, кто там и кем интересуется, — напомнила я. — И результат нам нужен совсем другой.

В глубине души мне по-прежнему больше всего хотелось, чтобы эта история попросту разрешилась как-нибудь сама собой.

Такое ведь тоже случается. Например, Мити́чкина вдруг подхватит какой-нибудь грипп, заболеет, ну и вопрос с торжеством отпадет. А там, глядишь, и Клим придет в себя. Или, наоборот, станет каждый день навещать ее. Но если у него действительно это так серьезно, тогда и наш с Зойкой план вообще ни к чему. В таких случаях хоть водородную бомбу взорви. Но с чего я вообще взяла, что Танька интересуется именно Климом? Может, она как раз выбрала Сидорова? Надо в первую очередь выяснить именно это. Потому что в этом случае Зойка права, и достаточно просто поссорить Клима с ним. Однако с Мити́чкинским праздником надо что-нибудь сделать. Кстати, о гриппе...

— Слушай, Зойка, — вслух произнесла я. — А может, нам с тобой обойтись безо всякой магнитофонной записи? Пригласим завтра или послезавтра Мити́чкину вместе поесть мороженого. И денег на угощение не пожалеем.

— Можешь дальше не продолжать, — всегда ловила на лету подобные вещи Зойка. — Ангину ей хочешь устроить? Мысль интересна, но, боюсь, это очень ненадежно. Может так выйти, что она просто за наш счет налопается, и все. Представляешь, как нам после будет обидно. И деньги потеряем, и результат нулевой.

Тут она, украдкой покосившись на Мити́чкину, с мечтательным видом добавила:

— Вот если бы мороженое и еще что-нибудь...

— Ты имеешь в виду яд? — спросила я. — Какой-нибудь цианистый калий?

— Экая ты, Агата, радикальная стала, — изумленно откликнулась Зойка. — Не-ет, у меня замысел гораздо скромнее. Я предлагаю такое изысканное блюдо — мороженое со слабительным. Тогда уж, сама понимаешь... — она хихикнула. — Мити́чкиной станет не до дня варенья.

— Нет уж, — запротестовала я. — Обойдемся без твоих изысков. А если у Таньки какая-нибудь болезнь и ей, предположим, нельзя слабительного?

— Слабительное всем можно, — тоном, не допускающим возражений, проговорила моя подруга. — А Мити́чкиной даже, наверное, нужно. Вдруг мозги ее идиотские заодно прочистит? А откажемся мы от этого способа совсем по другой причине, — воздела к потолку указательный палец Зойка. — Ввиду его крайней ненадежности. Я несколько лет назад уже на одном нехорошем человеке это испробовала. Однако средство сработало раньше, чем было задумано, и настоящей мести не получилось.

По-моему, Зойка врала: где и на ком она могла это испробовать, да еще несколько лет назад? Ведь вся ее жизнь практически проходит на моих глазах. И если бы такое действительно произошло, она бы не преминула мне тогда же и рассказать. Однако от споров и возражений я воздержалась. Главное, что месть слабительным не будет применена к Мити́чкиной. И мы снова остались с единственным вариантом: как-то ухитриться записать Тимура.

Правда, способ осуществления этого варианта мы до конца уроков так и не придумали.

Зойка лишь сокрушалась, почему мы не сообразили и не позаботились о подобной записи заранее.

— Но кто же мог предугадать, что она понадобится, — возражала я.

— Никто, но всегда надо предугадывать, — отвечала мне Зойка. — Как видишь, жизнь постоянно подкладывает подлянки, и надо быть ко всему готовым.

— Тогда жизнь превратится в сплошную подготовку к подлянкам, — вздохнула я. — И в придумывание собственных подлянок. Ведь, чтобы подготовиться к подлянке, надо изобрести свою.

— Кончай заумничать, — шикнула на меня Зойка и вдруг хлопнула себя по лбу: — А помнишь, Агата, мы в прошлом году развлекались? Записывали наши посиделки.

— Ну, помню, — кивнула я.

— Может, там что-нибудь про Мити́чкину обнаружится?

— Вряд ли, — сомневалась я. — По-моему, если кто из нас и мог что-нибудь про нее сказать, то только ты.

— А мне кажется, надо обязательно проверить, — настаивала Зойка.

— Ой, — выдохнула я. — Да вообще целы ли эти кассеты?

— Целы! — с уверенностью отозвалась моя подруга. — Я как раз перед осенью свои вещи разбирала, и они мне попались. Надо сегодня же их все прослушать.

— Боюсь, мы там все-таки ничего не найдем, — я по-прежнему была почти уверена, что Зойка лишь зря потратит время.

Мы и впрямь пару раз, собравшись у нее, включали магнитофон, чтобы записывалось все, о чем мы говорим. Просто так, для смеха. Чтобы когда-нибудь потом послушать. Всем идея очень понравилась. Первую запись мы потом слушали и жутко хохотали. Очень забавно. То все одновременно говорят, перебивая друг друга. То вдруг повисает долгая, томительная пауза. Причем даже всего два дня спустя мы уже не могли понять, каким образом она возникла. Вроде нам всем пятерым казалось, что никто ни на секунду не умолкал.

А после паузы началось самое таинственное. Какое-то хрюканье. Но мы все готовы были поклясться, что никто не хрюкал. В результате Клим высказал предположение, что мой диктофон на время выпал в параллельный мир и записал что-то происходящее там. А Тимка добавил, что надо бы попытаться выяснить, не находился ли в прежние времена на месте Зойкиного дома какой-нибудь древний свинарник. Тогда Будка с хохотом внес свою версию: «Бери, Сидор, шире! Это был не древний свинарник, а доисторический динозаврик».

Потом мы еще несколько раз записались, однако вторую кассету даже не прослушивали. Не сложилось. Забыли. Да я бы, наверное, никогда и не вспомнила, что они существуют.

— В общем, я внимательно прослушаю и позвоню тебе, — на прощание пообещала Зойка.

Дома у меня никого не оказалось. Только Бесик и записка от бабушки на кухонном столе: «Буду часа в четыре. Погуляй с Бесиком, а то я перед уходом не успела. И пожалуйста, не забудь пообедать».

Есть мне пока совсем не хотелось. Я ведь не Зойка. Она, когда в плохом настроении, способна, по-моему, умять целый холодильник. Я имею в виду именно весь холодильник, а не только его содержимое. А я, наоборот, в таких случаях даже думать не могу о еде.

Поэтому заботливо приготовленный бабушкой обед остался нетронутым, а я решила как следует выгулять Бесика. Раньше мы с ним часто подолгу ходили, а последние дни все как-то не получалось. Пес, будто почувствовав близость прогулки, поскуливая, прыгал вокруг меня.

— Сейчас, сейчас. Подожди еще совсем чуть-чуть.

И я направилась к себе в комнату, переодеться в джинсы и кроссовки. Во-первых, так гулять удобнее, а во-вторых, новые туфли натерли мне ноги.

Раздевшись, я вдруг снова задумалась: «Неужели Мити́чкина все же права и я на самом деле такая уродина?». Как они с Галькой сказали? «Коса на кривых ногах?» От одного лишь воспоминания я вспыхнула и, дойдя до большого зеркала в коридоре, посмотрелась в него. Нет. Вроде порядок. Нормальные ноги. Длинные и прямые. Да и фигура тоже нормальная. Во всяком случае, куда лучше, чем у Таньки, не говоря уж о Гальке.

Правда, меня тут же одолели сомнения. Может, я как-нибудь не так себя вижу? Вот, например, ведь бывает, что человек в профиль красивый, а анфас — нет. Или наоборот. А случается, что один профиль просто божественный, а взглянуть на другой — урод уродом. Я читала, что некоторые знаменитые актеры даже запрещали снимать свой левый или, наоборот, правый профиль.

Я критически осмотрела себя сперва слева, потом — справа. Вроде пока нормально. Во всяком случае, меня саму ничего не раздражало. И тут меня клюнуло: «Сзади. Наверное, именно сзади ноги выглядят кривыми».

В родительской комнате стояло трюмо. Я кинулась туда. Однако, в отличие от зеркала в коридоре, трюмо отражало лишь половину тела, причем сверху. Пришлось влезать на стул. Маневр мне удался отнюдь не с первого раза. Я никак не могла устроиться так, чтобы увидеть собственные ноги сзади. Наконец мне это удалось, и я поняла: так они выглядят не менее стройными, чем спереди.

Правда, я тут же снова заколебалась: может, я просто, когда смотрю, как-то выгодно для себя встаю? Я попробовала пройтись и едва не свалилась. Попробуйте сами походить по стулу! Правда, после некоторой тренировки мне удалось, глядя на себя в зеркало, сделать несколько шагов на месте. Ноги мои выглядели несколько хуже, однако совсем не настолько, чтобы могла идти речь о «косе на кривых ногах». И у меня громко вырвалось:

— Ничего подобного! Ноги совершенно прямые! И даже красивые!

В этот момент я уловила на себе пристальный взгляд. Это Бесик, склонив голову чуть набок, с большим изумлением меня рассматривал, словно бы говоря: «Ну, ты, хозяйка, совсем!» Это было настолько смешно, что я расхохоталась, спрыгнула со стула и быстро натянула на себя джинсы.

— Пошли! Пошли гулять!

Глава VII. НАШЛА!

Мы с Бесиком, даже не дожидаясь лифта, выбежали на улицу, и он потянул меня вперед по переулку. Дождь, моросивший с утра, давно кончился, и возвратилась поистине летняя солнечная погода. Будто осень еще и не наступила. Даже деревья были совсем зеленые. Бесик все тянул меня куда-то дальше и дальше от дома, а я двигалась за ним совершенно автоматически. Неизвестно, кто кого прогуливал. Я просто шла и шла, и мне сегодня было совершенно все равно — куда. Привело меня в себя громкое восклицание:

— Агата! Бесик! Что-то вас давно не видно?

Я остановилась и увидела перед собой улыбающуюся соседку с третьего этажа, тетю Инну, а с ней — двух ее замечательных такс Каську и Таську. Вообще-то, Таська — мать, а Каська — ее дочь. Однако они похожи друг на друга не меньше, чем Кругловские близнецы. Но если Климовы предки Мишку и Гришку хоть как-то различают, то хозяева Каськи и Таськи постоянно их путают. А уж я и подавно. Может, правда, Бесик их как-то распознает? Хотя трудно сказать. Относится он к ним совершенно одинаково. Ему и Каська нравится, и Таська.

Вот и сейчас они немедленно принялись играть.

— Как Бесик у вас хорошо выглядит, — улыбнулась тетя Инна.

— Стараемся, — я с удовольствием отвлеклась от неприятных мыслей.

— Молодцы, — похвалила тетя Инна. — Чем меньше собачка, тем строже нужно держать ее в форме. Мы вот с мужем и сыном своих тоже недавно водили притравливать.

— Их? Притравливать? — переспросила я, ибо всегда считала обеих такс очень мирными существами.

— А как же, — изумилась хозяйка. — Это ведь норные собаки. Они же породистые. И прирожденные охотники. Без тренировки никак нельзя.

— Бесик тоже охотничьей породы, — внезапно задели меня за живое ее слова. — Для левреток теперь даже специальные бега устраивают. За механическим зайцем. Знаете, как они быстро носятся. Просто мы этим как-то не занимались.

— И, между прочим, очень зря, — покачала головой тетя Инна. — Раз у Бесика такая порода, его организм требует тренировки. Советую вам серьезно задуматься.

— Да, наверное, уже поздно, — ответила я. — Староват уже наш Бесик для этого. Он у нас — мужчина зрелого возраста.

— Так вот, мы, значит, наших девчонок, — перевела тетя Инна взгляд на Каську и Таську, — недавно возили в специальное хозяйство под Москвой. Ну, что-то вроде тренировочного лагеря для собак. Там для каждой породы — целый комплекс своих упражнений. Мы в этот раз своих притравливали на барсука.

— На дикого? — поинтересовалась я. — А это не опасно? Вдруг он оказался бы бешеным?

— Что ты, — замахала руками тетя Инна. — Там все на высшем уровне. И барсук у них дрессированный и привитый.

Тут мне уже сделалось жалко барсука:

— А они не кусают его? Ему не больно?

— Агата, я же тебе говорю: он специально дрессированный, — кажется, хозяйку такс несколько раздосадовала моя тупость. — Ты лучше слушай, что произошло дальше. Запустили мы Таську. Прошла она положенный ей маршрут, выполнила все как полагается и, между прочим, заработала высший балл. И такая, знаешь, была довольная, гордая. Ну, мы запускаем следующую — Каську. А она упирается, не хочет. В общем, еле-еле совместными усилиями в нору ее затолкали. А тренер возмущается: «Молодая собака и такая вялая. Наверное, господа, вы неправильно ее кормите». А кормим мы, что одну, что другую, совершенно одинаково. И они у нас обе такие живенькие, подвижные. Я начала волноваться: может, Касенька заболела? А она как раз из норы вылезает, полуживая. «Ну, — думаю, — все. Сейчас прямо отсюда к ветеринару поедем. А сын мой, Витя, взял ее на руки и как расхохочется: «Ма, а это ведь не Каська, это Таська. Мы ее второй раз на маршрут запустили. То-то она так выдохлась!» Представляешь, Агата, смех!

Я тоже засмеялась. А потом спросила:

— Но Каська-то справилась?

— Справилась. Тоже на высший бал, — с гордостью ответила тетя Инна. — Зато Таська весь следующий день отсыпалась. Ну, ладно, Агаточка, нам пора. Девочки, прощайтесь с Бесиком!

— Да мы, пожалуй, тоже пойдем, — решила я.

— Вот и славно. В компании веселей! — сказала тетя Инна.

Бесик был просто счастлив. Тетя Инна, по-моему, тоже. Весь путь до нашего дома она, не переставая, рассказывала мне самые разнообразные истории из жизни своих собак. И, когда мы расстались, у меня уже было почти совсем хорошее настроение.

Не успела я открыть дверь в квартиру, раздался телефонный звонок. Я подняла трубку, и меня немедленно оглушил Зойкин громкий голос:

— Где ты пропадаешь?

— С Бесиком гуляла.

— Она с Бесиком гуляла, а я обзвонилась, — таким тоном произнесла моя подруга, будто я сделала что-то очень плохое.

— Ну, откуда же мне знать, что ты будешь звонить? — ответила я.

— Я, между прочим, предупреждала, — с еще большим возмущением проговорила Зойка.

— Но Бесику нужно было погулять, — объяснила я. — И вообще, что за срочность?

— Дуй ко мне, услышишь сама, — выпалила она.

— Неужели есть? — даже не верилось мне.

— Да, именно есть, — от волнения перешла на бешеную скороговорку Зойка. — И именно то, что нам надо.

— И он действительно там ее ругает? — задала новый вопрос я.

— Приходи, — сама услышишь. Жду.

И Зойка бросила трубку.

Я отделила Бесика от поводка:

— Посиди. Я скоро вернусь.

Пес обиженно заскулил. Он ненавидит оставаться один в квартире.

— Ничего, ничего, — почесала я его за ухом. — Скоро бабушка придет.

Бесик тяжело вздохнул и понуро двинулся в бабушкину комнату — ждать. Я, нацарапав записку, положила ее на кухонный стол. Тут бабушка наверняка ее заметит. Взгляд мой упал на плиту. Там остался нетронутый обед. Ладно. Приду и поем.

К Зойке я неслась почти бегом. А она, как выяснилось, ждала меня у самой двери. Не успела я нажать на кнопку видеодомофона, как металлическая дверь широко распахнулась:

— Давай же, давай, входи. Что ты так долго?

— Да ты понимаешь, я летать пока не умею, — ответила я.

— Ладно, ладно. Идем, — и она потащила меня в комнату.

Как только я уселась на диван, Зойка нажала кнопку магнитофона. Из колонок послышался дружный смех, затем Зойкин голос: «Дурак ты, Сидоров!» Вслед затем комнату огласили стук и пыхтение. Зойка явно удирала от Тимки. А Клим крикнул: «Да прекратите вы!» На что Тимка сердито произнес: «Это пусть она прекратит. А то все Мити́чкина, Мити́чкина. Да ты, Адаскина, еще хуже Мити́чкиной! Хотя Мити́чкина, конечно, тоже дура». Зойка, естественно, не осталась в долгу: «А ты, Сидоров дикий, тупой и невоспитанный!»

— Ну, — поставила на «паузу» магнитофон Зойка. — Как тебе?

— Да, по-моему, не очень впечатляет, — откликнулась я. — Во-первых, маловато, а во-вторых, тут кажется, больше ругают тебя, чем Таньку.

— М-м, — задумчиво протянула моя подруга. — Но все-таки про Таньку он тут ясно сказал, что она дура. И, вообще, слушай дальше.

Она опять запустила магнитофон. Зойка с Тимкой уже отругались, и теперь шел вполне обычный мирный разговор, который то и дело прерывали смешки, стук чашек о блюдца, из чего можно было заключить: мы, как всегда, когда собирались у Адаскиной, пили чай с чем-то вкусным. Несколько раз, правда, не без подачи Зойки, Сидоров и впрямь снова прошелся по адресу Мити́чкиной. Оказывается, его веселило, что в его театральной фотолетописи она получается хуже всех на снимках. «Другие нормальные, а эта, с какой точки ни ловлю, выходит неизменно кикиморой». И, конечно же, Зойка немедленно подхватила: «Это все, Тимурчик, потому, что она актриса из погорелого театра».

— Слышала, слышала? — подскочила на диване Зойка. — Сидоров обозвал ее кикиморой!

— По-моему, ты ее куда хуже обозвала, — опять вынуждена была возразить я.

— А мы после все, что от меня, уберем, — ничуть не смутилась она. — А перлы Сидорова запишем на чистую кассету. Вот и получится, так сказать, сплошной его монолог о Мити́чкиной.

— Но монолог пока очень маленький, — возразила я.

— Вот именно, пока, — сделала ударение на последнем слове Зойка. — И вообще, не отвлекайся. Тимурчик там еще кое-что про нее говорит.

— Это ты постоянно меня отвлекаешь, — уточнила я.

— Ладно. Молчу, молчу, — примиряюще отозвалась Зойка.

Если в записи и должно было еще что-то последовать по поводу Мити́чкиной, то отнюдь не сразу. А пока Тимка говорил, что ему хотелось бы как-нибудь снять всех наших скрытой камерой, и тогда получится очень смешная серия фоток. Но для этого нужен специальный аппарат, которого у него нет. По сему поводу тут же возник бурный спор. Клим принялся доказывать, что такого можно добиться и с вполне обычным аппаратом, просто тот, кого снимают, не должен ничего замечать. Тимка, естественно, с ходу завелся. Мол, у него больше опыта в фотографии, он вообще в этом деле уже практически профессионал, и ему гораздо виднее, чем Климу, как надо снимать то, что он, Тимка, задумал. Зойка, конечно, не упустила шанса подколоть Сидора и сладеньким голоском произнесла: «А я, Тимурчик, всегда была уверена, что как раз настоящий профессионал может всего достигнуть самыми простыми средствами». Тимка, забыв о споре с Климом, немедленно переключился на Зойку, и, надо сказать, что длинная его речь была совсем для нее нелестной. Однако до крупной ссоры у них все-таки дело не дошло.

Слушая это, я поневоле задумалась, что вот всего несколько месяцев назад мы собирались вместе, и с Климом у меня были замечательные отношения, и даже Зойка и Тимур хоть и своеобразно, но сосуществовали в одной компании. А теперь мы с Зойкой вроде остались только вдвоем. То есть, конечно, и год назад, и полгода у нас с Климом случались ссоры. Однако ведь потом мы мирились и снова все шло по-прежнему. И теперь кажется, что по сравнению с настоящим это прошлое, кусок которого записан на Зойкиной кассете, было замечательным. А, может, это потому, что о прошлом уже все знаешь, а настоящее — темный лес, в котором бредешь наугад, и невесть куда тебя занесет?

— Эй, ты чего? Заснула? — вернул меня к действительности Зойкин окрик. — Слышала, что он про эту мымру сказал?

— Нет. Я... отвлеклась.

— Вечно ты отвлекаешься, когда не надо, — сердито бросила она и начала отматывать ленту назад. — Вот. По-моему, здесь.

Зойка снова включила запись, и я услыхала, как Клим и Тимка вновь стали спорить по поводу фотографий.

«Если ты такой мастер своего дела, как говоришь, — с явной издевкой произнес Клим, — почему у тебя Мити́чкина на всех снимках такой уродиной получается?»

А Тимка ответил:

«Ну, ты, Круглый, прямо пальма в тундре. Неужели не понимаешь: какая фактура, такие и снимки».

Заявление его было немедленно встречено довольным Зойкиным хихиканьем. А собственного голоса я почему-то не услышала. Неужели я почти все время молчала? Странно: мне всегда казалось, что на наших сборищах я очень много говорю. И я осведомилась у Зойки:

— Слушай, а я вообще там присутствовала?

— Без вариантов, — энергично кивнула она.

— А почему я молчу? — задала новый вопрос я.

— Потому что всю дорогу сидела и улыбалась.

Это я как сейчас помню, — объяснила Зойка. — Но ты, по-моему, опять самое главное пропустила.

— И впрямь пропустила, — вынуждена признать я.

— Потому что думаешь не о том, — назидательно произнесла Зойка, и ей опять пришлось отматывать пленку.

Сперва раздалось Тимкино заявление касательно Мити́чкиной и ее «фактуры». Затем Клим произнес:

«Насчет фактуры поспорить не могу».

— Чего уж тут спорить, — с азартом вмешалась Зойка. — Результат у Мити́чкиной, как говорится, на лице.

Тут я наконец услышала свой голос:

«Да бросьте вы, ребята, нормальное у нее лицо».

«Не, — проорал Тимка. — Рожа у Мити́чкиной нефотогеничная!»

«Ох! — с явно притворным негодованием воскликнула Зойка. — Хорошо, что с нами нет Будченко. Он бы с ума сошел, услышав такое про свою разлюбезную Таньку».

«Да с чего ему сходить? — откликнулся Тимур. — По-моему, Будка родился, удивился, так и остался».

«Кажется, Тимурчик, это тот редкий случай, когда ты совершенно прав. Иначе бы он не смотрел постоянно на Мити́чкину коровьими глазами», — снова вмешалась с комментариями Зойка.

«Адаскина, — заржал Сидоров. — Будка — не корова. Он это самое... мужского рода».

«Какая разница», — по Зойкиной интонации я почти наяву увидела, как она полушутливо-полудосадливо отмахивается от Сидорова.

«Ну, ни фига себе! — громче прежнего заржал тот. — Значит, ты, Адаскина, сейчас в нашем присутствии официально заявляешь, что Будка смотрит на Мити́чкину, как корова женского рода. Можно ему будет завтра передать это от твоего имени?»

Из колонок послышался оглушительный хохот. Затем Клим с трудом произнес:

«Сидор, а ты видел хоть раз корову мужского рода?»

«Видел, — почему-то очень серьезно и даже мрачно ответил Сидоров. И с восточным акцентом добавил: — Эта Бик!»

Из колонок вновь донесся здоровый детский смех. Я слушала и удивлялась. Вроде бы ничего особенного остроумного Тимка не сказал, а мы тем не менее просто впали в истерику. Наверное, в таких случаях важнее не сами слова, а общее настроение. Именно потому часто не удается рассказать постороннему человеку, почему тебе в какой-то ситуации было очень весело.

Тем временем на пленке Сидоров под постоянно раздающиеся смешки продолжал философствовать:

«Корова и бык — это просто. А вот некоторые животные существуют только в одном роде, — например, сова».

«Сова — это, Тимурчик, не животное, а птица», — немедленно перебила его Зойка.

«Вот и серость дремучая ты, Адаскина, — высокомерно изрек Сидоров. — Птицы — это класс позвоночных животных. Следовательно, сова — тоже животное».

«Ну, ты, Тимка, даешь!» донеслось до меня из колонок собственное изумленное восклицание.

«Да я эту тему Приветовне пять раз пересдавал», — объяснил Тимка.

«Фу-у, успокоил, — выдохнула Зойка. — А я уж решила, что у тебя, Сидоров, шарики за ролики заехали и ты на старости лет нормально учиться начал».

«Не бухти, Адаскина! — рявкнул Тимур. — Лучше скажи мне, как будет мужская сова?»

— Сыч! — мигом нашлась моя подруга.

«Мимо! — с торжеством проорал Тимка. — Сыч — это просто отдельный вид сов. И обратный пример, потому что сыч, как и сова, существует и мужского, и женского рода».

«Тимочка, ты про сычей тоже сдавал Приветовне?» — съязвила Зойка.

«Ага, — откликнулся он. — И еще она поручила мне выучить тему: «Хищный зверь Адаскина».

«Она перепутала, — мигом нашлась Зойка. — Тема на самом деле называется: «Хищный зверь Мити́чкина».

«Слушайте! — воскликнул Клим. — А при чем тут Будка? Мы ведь вроде с него начали».

«При том при самом, — ответила Зойка. — Он у нас такой оригинал, что запал на Мити́чкину».

«Не Будка, а просто верблюд в Заполярье, — неожиданно поддержал ее Тимур. — Вон Мити́чкину даже фотопленка не выдерживает».

Я снова задумалась: «Вот мы беседовали, хохотали, нам было очень весело. Однако, когда слушаешь со стороны, вроде бы получается и не особо смешно, а временами даже и неприятно. Во всяком случае, не хотелось бы мне, чтоб кто-нибудь таким образом обсуждал меня. Собственно, я сегодня именно в такую ситуацию и попала. Услышала много хорошего о себе из уст Таньки и Гальки. И Зойке, кстати, досталось. Правда, она-то, к счастью для себя, ничего не слышала».

— Ну, все, подруга, — наконец выключила магнитофон Зойка. — По-моему, здесь вполне достаточно данных для симпатичного послания Мити́чкиной.

Я мысленно прикинула.

— Пожалуй. Конечно, больше всего высказываний твоих, и они нам ничего, кроме неприятностей, не принесут. Однако, если мы твой голос уберем, все равно кое-что останется.

—И, между прочим, Климушка тоже хорошо сказал про Мити́чкину, — с довольным видом потерла руки моя подруга.

— Я бы лично человека, который так высказался, на свой день рождения не пригласила, — откликнулась я. — Вот, например, Мити́чкину я теперь точно никогда в жизни на день рождения не приглашу.

— Можно подумать, — хмыкнула Зойка, — ты ее раньше на каждый день рождения звала.

— Не звала и не буду! — воскликнула я.

— Слушай, ты куда-то не туда заехала, — покачала головой Зойка. — При чем тут твой день рождения? Нам ведь требуется, чтобы она отменила свой.

— Я бы, например, после такого отменила, — у меня не было сомнений.

— Я тоже, — согласилась моя подруга. — Но ты, Агата, не забывай: мы имеем дело с как это?.. А! Хищным зверем Мити́чкиной.

— Ну, знаешь ли, — заспорила я. — Какой бы она ни была, все равно, услышав такое...

И, не договорив, я покосилась на магнитофон.

— Будем надеяться, — Зойка достала с полки чистую кассету.

Мы принялись за работу. Скомпилировать запись оказалось не столь уж простой задачей. Нам приходилось постоянно останавливать то одну кассету, то другую. А несколькими «ценными изречениями» Тимура вовсе пришлось пожертвовать, потому что одновременно слышался Зойкин голос, а она подставляться совершенно не хотела.

— Мне, конечно, плевать, как Мити́чкина ко мне относится, — объяснила свою позицию она. — И я даже была бы рада еще сильнее ее позлить. Но ведь тогда станет ясен организатор.

«А, может, как раз наоборот? — подумалось мне. — Если там будет откровенно звучать Зойкин голос, никто не заподозрит в ней организатора». Я немедленно поделилась своими соображениями. Однако Зойка стояла насмерть.

— Ни за что! Поверь уж моей интуиции: из-за меня обязательно все сорвется.

В общем, запись на чистой кассете получилась очень коротенькая. Однако в выразительности ей нельзя было отказать. Представьте, что вы получаете звучащий текст, где вас называют кикиморой, говорят, что у вас плохая фактура, и все прочее в том же духе. По-моему, вполне достаточно, чтобы не захотелось праздника с такими милыми гостями.

— Годится, — внимательно послушав, одобрила, в свою очередь, Зойка. — Кстати, Агата, нам теперь и Будка в союзники не требуется. Заклеим кассету в конвертик, напишем: «Мити́чкиной Татьяне (лично)» — и опустим в почтовый ящик.

— Нет. Лучше в школе, — не согласилась я.

— Почему это лучше? — удивленно уставилась на меня подруга.

— А ты представляешь, если конверт из ящика вытащит не сама Танька, а кто-нибудь из ее родителей? — объяснила я. — А еще хуже, попадет наше письмо в руки ее старшего братца Башлыка. Он, естественно, проведет самостоятельное расследование, и Климу с Тимуром придется лихо.

— А ты считаешь, для нас это плохо? — выразительно глянула на меня Зойка.

— Знаешь, все хорошо до определенного предела, — решительно возразила я. — А Башлык наверняка устроит беспредел.

— Естественно, — согласилась Зойка. — Он ведь тоже Мити́чкин. Ладно. Уговорила. Давай действительно в школе. Подсунем Мити́чкиной на какой-нибудь перемене в сумку. Только бы она потом это нашла.

— Значит, надо положить на самое видное место, — я не видела в данном случае никаких проблем.

— Решено, — подвела итог Зойка.

Глава VIII. ПРИВЕТОВНА

Первым, кого я наутро увидела возле школы, был Клим.

— Привет, Агата, — остановился он возле меня.

— Привет, — холодно откликнулась я.

— Как мы с тобой сегодня рано, — он продолжал таким тоном, словно между нами вообще ничего не произошло.

Мне даже на мгновение показалось, будто все предыдущие дни были просто навязчивым кошмаром, а теперь вот я проснулась и передо мной стоит прежний Клим. «И вообще, — вдруг мелькнула у меня совершенно дикая мысль. — Может, Зойка все наврала и Клим вообще не идет ни на какой день рождения? А она сочинила эту историю, чтобы с моей помощью сделать гадость Мити́чкиной?» Однако я тут же спохватилась: «Почему же тогда Галька и Танька так злобно прошлись вчера по моему адресу? И потом, я ведь Клима звала погулять в эту субботу, а он отказался. Нет, к сожалению, это не кошмар, а реальность».

— Агата, ты что? — как-то странно взглянул он на меня.

Видно, опять сработало мое проклятое свойство. Зойка давно уже мне говорит, что все мои мысли немедленно отражаются на моем лице, и с этим надо решительно бороться. Наверное, действительно надо, но у меня пока не получается.

— A-а? — с деланным равнодушием протянула я. — Что ты имеешь в виду?

— Да нет, ничего, — замялся Клим. — Просто, наверное, мне показалось.

— В жизни вообще много чего кажется и даже мерещится, — вырвалось у меня.

Глаза у Клима забегали. Он опустил голову. Нет. Это все-таки был совсем не прежний Клим.

— Знаешь... я тут хотел... — так и не поднимая головы, медленно начал он.

Я молчала.

— Ну, видишь ли, Агата... Вот... тут... так...

Он явно подбирал слова, но я не собиралась ему помогать. Да, в общем, и не могла бы при всем желании, ибо не понимала, куда он клонит и зачем после всего затеял этот странный разговор.

— Круглый! Агата! Привет! — как джинн из бутылки, возник у Клима за спиной Тимур, очень оживленный. — Ну, чего? Пошли?

— Да, да, — Клим испытал явное облегчение и, почему-то бросив мне: — Созвонимся! — спешно последовал за Сидоровым.

Я, совершенно ошарашенная, посмотрела им вслед. Ну, ничего не понимаю! То ли все вокруг сошли с ума, то ли я спятила?

— Агата! Ты уже здесь! — подбежала ко мне запыхавшаяся Зойка.

— Как видишь, — вздохнула я.

— А почему вид такой смурной и глаза на мокром месте? — осведомилась моя подруга.

— Совсем не на мокром.

Мне не хотелось рассказывать ей о разговоре с Климом, и уж тем более я совсем не собиралась рыдать посреди школьного двора. То-то был бы хороший подарочек Мити́чкиной в преддверии дня рождения!

Однако обмануть проницательную Зойку — дело достаточно непростое. Особенно, когда она, как сейчас, впадает в раж, преследуя врага.

— Нет, подруга, — с уверенностью проговорила она. — Признавайся, что с тобой случилось, пока мы не виделись. Вчера ты уходила от меня совсем в другом настроении.

— Но это было вчера, — пыталась я отделаться общими фразами. — А сегодня...

— А сегодня все обстоит еще лучше, — явно, на мое счастье, не терпелось сообщить Зойке, поэтому о моем состоянии она больше не заговаривала.

— Почему лучше? — с удовольствием перевела разговор я.

— Потому что, — кинула она на меня ехидный взгляд, — пока некоторые занимались вечером у себя дома всякой ерундой вроде уроков, я довела нашу кассету до совершенства.

— Каким образом? — не поняла я.

— Удалось убрать мой голос с еще одного милого высказывания о Мити́чкиной, — перешла на шепот Зойка. — Вот я и добавила его. Как говорится, Таньке на радость, и нам приятно.

И подруга моя с довольным видом хихикнула.

— Кстати, Агата, дай сюда геометрию. Придется мне у тебя сдуть.

Мне это очень кого-то напомнило, о чем я и сказала ей.

— Чушь, — схватив мою тетрадь, отрезала она. — Сидоров постоянно списывает, не говоря уже о Будке. А у меня сегодня особые обстоятельства. Так что сравнения твои неуместны.

Спорить с Зойкой бесполезно. Она все равно в результате окажется права. Но я и не собиралась.

— Чего стоишь? Времени мало.

И она решительно потянула меня ко входу в нашу родную Школу у Сретенских ворот. Сразу за турникетом мы оказались свидетелями впечатляющей сцены. Взъерошенный и набыченный Тимка стоял перед Приветовной, а она, тыча ему в плечо острым, ярко накрашенным ногтем, вещала на весь вестибюль:

— Сидоров, это же вопиющее безобразие! Как ты смел налететь на меня? Я едва не свалилась.

— Нет, Варвара Приветовна... — начал Тимур и тут же осекся. — То есть, извините, Привета Варваровна. То есть Варвара... Эта... Аветовна, — наконец ему с трудом удалось выехать на правильную дорогу.

Нас с Зойкой душил смех. Биологичка покраснела до самых корней крашеных волос. И Сидоров, тоже красный и мрачный, взирал на нее сверху вниз.

— Попался Тимурчик, — прыснула Зойка.

— Что, что? — захлебнулась от возмущения Приветовна. — Как ты меня назвал, Сидоров?

— Нормально назвал, — пробасил Тимка. — А чего такого? Варвара Приветовна, — очень четко произнес он. — Варвара Приветовна.

— Все. Заело Сидорова, — с удовольствием констатировала Зойка. — Компьютер в башке завис.

Я уже отвечать не могла. Как у Тимки, так и у биологички был одинаково потрясенный вид. И они таращили глаза друг на друга, будто первый раз в жизни увиделись.

— Сидоров! — наконец прорвало ее. — Как ты себя ведешь? Ты что, надо мной издеваешься? Думаешь, очень умный? Учебный год, между прочим, только начинается!

— Извините, Варвара Приветовна, я знаю, — с покаянным видом пробасил Тимка.

— Ну, окончательно переклинило парня, — Зойка упивалась его жалким видом.

Аветовна тем временем уже лезла на стенку. Ей, видимо, показалось, что Сидоров и впрямь нарочно над ней издевается, стремясь развеселить публику. А публики собралось, между прочим, достаточно. В нашем вестибюле наступил самый час «пик», и, естественно, каждый из вновь прибывших с большим восторгом присоединялся к толпе зрителей.

— Ты у меня сейчас пойдешь к Николаю Ивановичу! — метала громы и молнии Варвара Аветовна, и ее остро отточенный ноготь все чаще вонзался в плечо несчастного Тимки. — Уж он научит тебя разговаривать с преподавателями! И родителей в школу вызовем!

Услыхав про родителей, Сидоров, кажется, потерял последние остатки разума. Чем иначе объяснить, что он, вместо покаянного молчания или, в крайнем случае, лепета: «Извините, извините», — вдруг гордо и четко заявил:

— Да чего вы вообще ко мне привязались? Подумаешь, оговорился!

Приветовна уже тоже к этому времени была явно не в себе, потому что, забыв о плотной толпе, окружившей их, истошно заверещала:

— Ты не оговорился, Сидоров! И сначала хотел нарочно сбить меня с ног, а потом еще обозвал... — Голос у биологички было сорвался, но после короткой паузы она громко выкрикнула: — Приветовной!

В вестибюле повисла гробовая тишина. Теперь уже никому не хотелось смеяться. Все с ужасом ждали развязки. Даже Зойка присмирела. Я по личному опыту давно знаю: вслед за подобным затишьем всегда разражается буря. И она действительно разразилась. Правда, с совершенно неожиданной стороны.

— Смотри, смотри, — вдруг привлекла мое внимание Зойка.

Я проследила за ее взглядом. В дверь школы торжественно вошли Макарка В.В., Ника и еще несколько оживленно болтающих по-английски людей. Мне стало все ясно: в нашу образцовую школу нагрянула очередная иностранная делегация.

Однако Аветовну, кажется, переклинило не хуже, чем Сидорова. По-моему, она заметила только вошедшее начальство и кинулась навстречу с жутким воплем:

— Виктор Владимирович! Николай Иванович! Этот Сидоров совсем дошел! Он...

— О Сидорове потом, — сухо процедил в ответ Макарка В.В. И, не дав Приветовне больше произнести ни слова, громким голосом добавил: — Вот познакомьтесь, пожалуйста, господа преподаватели из Стратфорда-он-Эйвона.

— Так сказать, с родины Шекспира, — зачем-то уточнил Ника.

— Интересуются нашей школой, — Макарка В.В. не сводил пытливых и строгих глаз с Приветовны. — Кстати, среди них есть ваш коллега. Преподает естественные науки. Уверен, вам будет о чем побеседовать.

Приветовна, зардевшись, зачем-то сделала книксен и с отнюдь не стратфордским акцентом произнесла:

— Вери плиз то мит ю!

Господа из Стратфорда-он-Эйвона почему-то пришли в бурный восторг, а самый молодой из них представился:

— Иен Доббсон. Преподаватель естественных наук.

Он сказал это, конечно, по-английски. Приветовна вновь сделала книксен и ответила:

— Май нэйм из Варвара Приветовна.

У Ники челюсть отвисла. Но Макарка ничего, держался. А мистер Доббсон осведомился:

— Варвара? Барбара?

— Иес, иес, — часто-часто закивал головой уже очухавшийся Ника, и все они удалились в директорский кабинет.

Тимка по-прежнему столбом стоял там, где его покинула биологичка.

— Сидорову теперь не жить, — злорадно шепнула мне на ухо Зойка. — Может, даже до Танькиного дня рождения не дотянет.

— Типун тебе на язык, — откликнулась я. — Пусть живет.

— Конечно, лучше бы это случилось с Мити́чкиной, — снова заговорила Зойка. — Но Тимурчику тоже так и надо. Он заслужил.

Тем временем Клим, стремясь вывести Тимку из ступора, усиленно тряс его за плечи:

— Пошли, пошли, Сидор, от греха подальше.

Тот, словно очнувшись от летаргического сна, вдруг сердито пробасил:

— Она сама виновата. Не я на нее налетел. Это она на меня налетела.

— Теперь уже неважно, — методично толкал его в сторону лестницы Клим.

Тут к ним с хохотом подбежал Винокур:

— Ну, Тимка, ты даешь.

— Отстань, — Сидорова явно не обрадовало его появление.

— Да брось расстраиваться! — с добродушным видом хлопнул его по плечу Серега. — Нормальный затык мозгов. У нас однажды на баскетболе у одного мужика то же случилось. Перепутал свою корзину с чужой и всю дорогу своей команде мячи забрасывал. Мы говорим ему: «Беги туда». А он кивает и по-прежнему по своим лупит. Ну, конечно, потом мы ему наваляли. Теперь больше никогда не ошибается.

— Святые слова, — сказала мне Зойка. — Приветовна теперь тоже Тимчику наваляет. Боюсь, ему придется все темы по анатомии в конце года сдавать. Ой! — спохватилась она. — А геометрию-то я так и не переписала.

— Где уж там было, — слушая звонок, отозвалась я.

— Это все Сидоров виноват! — со свойственной ей несокрушимой логикой констатировала моя подруга, и мы побежали на математику.

К счастью для Зойки, наша Предводительница то ли забыла, то ли не захотела собрать тетради с домашкой. Хотя на прошлом уроке грозилась именно так и сделать. Поэтому все обошлось, и Мария стала объяснять новую тему.

Едва урок вошел в нормальную колею, Зойка подсунула мне зеленую тетрадь. Там было написано:

«Ты помнишь, что нам сегодня нужно решить сверхзадачу с сумкой Мити́чкиной?»

«Помню», — перепасовала я тетрадь на другую половину парты.

«И когда намечаем операцию?» — немедленно последовал новый вопрос.

«Когда получится, — написала я. — А то наметишь, а Танька куда-нибудь смоется. Или сумка ее окажется вне зоны нашей досягаемости».

Тетрадь мигом снова переехала ко мне:

«Согласна. Кстати, Сидоров, по-моему, так еще и не оправился».

«Ну и что?» — ответила я.

«Да так, — написала моя подруга. — Просто, как говорится, к слову пришлось».

Прежде чем предложить письменный обмен мнениями, я украдкой посмотрела на Тимура и Клима. Впрочем, видно мне было совсем немного: два затылка с ушами. Зойке наверняка с ее места открывалось не больше. И трудно было понять, на каком основании она пришла к выводу, что Сидоров еще не оправился от шока. О чем я и спросила ее.

«Мне его лица и видеть не надо. — Я тут же ознакомилась с ее ответом. — Посмотри: у него вся спина напряженная. И ухо горит».

Я проверила. Спина вроде как спина. Но ухо и впрямь горело. Зойка, вновь потянув к себе тетрадь, начала строчить что-то более пространное. А я пока на всякий пожарный преданными глазами взирала на доску, где Мария Владимировна вычерчивала геометрические фигуры.

Несильный тычок в бок ознаменовал возвращение тетради на мою половину:

«Что-то у них сегодня общение заглохло!!! К чему бы это? Полагаю, к дождю. А если повезет, и к грозе. В общем, подруга, пусть сильнее грянет буря!»

«Бурю, пожалуй, гарантирую, — начала быстро писать я. — Приветовна сегодняшнего инцидента просто так не забудет. Тем более что Тимка никогда не ходил у нее в любимых учениках. Но что нам это с тобой даст?»

«Это только тебе кажется, что не даст, — не согласилась Зойка. — И вообще, я про другую бурю».

«Что значит другую? — не поняла я. — Объясни для тупых».

«Если для тупых, то, пожалуйста, — начертала в тетради подруга. — Которую мы устроим».

«Тогда при чем тут их заглохшее общение?» — совсем запуталась я.

«Не умеешь ты комплексно мыслить! — Почерк у Зойки сделался еще мельче обычного, и я с трудом разбирала слова. — Чем сильнее между ними угасает общение, тем лучше подействует наша кассета. В общем, я почти уверена: и гроза, и буря обеспечены».

«А по-моему, ты, Зойка, что-то намудрила. Слишком сложно. Но, в общем, это не имеет значения. И вообще, я вдруг подумала: нужно ли все это писать в тетради? Представь, если кто-нибудь ее у нас стырит!»

«Агата! — последовал панический ответ. — Не смей больше о таком не только писать, но даже думать. Но в чем-то ты права. Надо быть осторожными. А с другой стороны, если мы ограничимся только тем, что можно дать прочесть посторонним людям, то и писать не стоит. Ведь самое интересное как раз то, о чем ни в коем случае не должны узнать другие».

А ведь Зойка совершенно права. Что мы тогда о себе вспомним через двадцать лет? Сидели на математике, и было очень интересно. Ведь напишешь «неинтересно». Предводительница может прочесть и обидеться. Дальше: «Мити́чкина вертелась». Больше ни слова, иначе будет обидно для Таньки. Ну, еще, например, Будка попросил у меня сдуть домашку. Стоп! Даже это не годится. Попадет наша тетрадь в лапы учителей, и Митьке влетит. Какой кошмар! А интересно и важно как раз то, что никому нельзя показывать.

«И все-таки, — ответила я Зойке. — Давай подождем с дальнейшими откровениями, пока не осуществим задуманное. А тетрадку спрячь подальше».

Зойка быстро пробежала глазами страницу, кивнув, захлопнула зеленую обложку и запрятала наши секреты в потайное отделение сумки.

— И с сумкой в школе не расставайся, — шепнула ей на ухо я.

— Меня о таких вещах можешь не предупреждать, — она даже немного обиделась.

Каждую перемену мы пытались подкинуть Мити́чкиной кассету. Но Танька будто что-то почувствовала. Вцепилась в сумку не хуже, чем Зойка в свою. И обе они на переменах ходили, чуть ли не баюкая свои сумки на груди.

— Интересно, — Зойка была сильно заинтригована. — Что у Мити́чкиной там такое? Наверняка какая-то очень важная вещь. Смотри, она все время снаружи сумку ощупывает.

— Да какая нам разница, — мне было глубоко наплевать, что носит в сумке Мити́чкина. — Подсунуть бы только скорее ей эту кассету и отделаться.

— Ничего себе, какая разница! — крепче прежнего обняла собственную сумку моя подруга. — Жутко ведь интересно. Ой, Агата, а ты случайно не заметила? Может, у них с Поповой тоже какая-нибудь переписка? Вот бы добыть. Уверена: это была бы бомба. Танька и Галька наверняка там обсуждают мальчишек. А мы бы взяли и показали им.

— Зойка, а вдруг бы мальчишкам, наоборот, понравилось, что Танька и Галька их обсуждают? — вполне допускала я.

Но Зойка без тени сомнения отозвалась:

— Не понравилось бы. Совершенно уверена. Ой, как мне хочется хоть одним глазком туда заглянуть! — Она аж пританцовывала на месте в обнимку со своей сумкой.

— Да ну, — мне почему-то не верилось, что Мити́чкина носит в сумке переписку с Поповой. — Скорее всего у нее там лежат какие-нибудь деньги. Вот она и боится их потерять.

— Подруга, называй вещи своими именами, — фыркнула Зойка. — Боится не потерять, а что сопрут, ну, или там свистнут, ноги приделают. Но, по-моему, там никаких денег нет. Зачем ей переть их с собой в школу?

— Вдруг она собралась после уроков себе что-нибудь купить? — вполне допускала я.

— Не проще ли сперва зайти домой, оставить там тяжелые учебники, а после уж налегке шопингом заниматься, — сказала практичная Зойка. — Нет уж, поверь мне, там что-то совсем другое.

Танька в этот момент как раз проходила мимо и вдруг икнула.

— Как чувствует, что мы о ней говорим, — обрадовалась Зойка. — Но что же у нее все-таки в сумке?

Танька, уже прошедшая дальше, неожиданно обернулась, посмотрела на нас и, еще крепче прижав сумку, припустилась прочь.

— Ох, неспроста это, неспроста, — проводила ее пристальным взглядом Зойка.

Еще целых две перемены мы безуспешно пытались достичь заветной цели. Мне кажется, теперь Зойка не столько хотела подсунуть Таньке кассету, сколько выяснить, что она сама так тщательно прячет в сумке. Мы следовали за Мити́чкиной буквально по пятам: в библиотеку, в столовую, в канцелярию, два раза в туалет и так далее и тому подобное. Однако возможности осуществить задуманное все не представлялось. В конце концов я стала волноваться, как бы Танька не заметила, что мы ходим за ней, будто пришитые. Правда, пока она вроде ничего не подозревала, однако и с сумкой ни на секунду не расставалась.

На уроках мы тоже пристально следили за «объектом».

— По-моему, они с Галькой все-таки переписываются, — тыкала меня в бок Зойка. — Видишь, как строчит?

— Брось ты, — отмахнулась я. — Это она Изольду конспектирует.

— Ничего подобного, — стояла на своем Адаскина. — Изольду она совершенно в другой тетради конспектирует.

— Откуда ты знаешь? — Мне даже в голову не приходило, что Зойка столь пристально изучает жизнь ненавистной ей Таньки.

Однако, похоже, так оно и обстояло на самом деле. Потому что подруга моя тоном, не допускающим возражений, отозвалась:

— Если я говорю, — значит, знаю. Поверь уж мне: сейчас она конспектирует не Изольду, а свои собственные ценные мысли о Климе, Сидорове, а может, и об этом... — она поморщилась. — Потемкине. Вон. Вон. Смотри. Опять.

Танька и впрямь что-то быстро и увлеченно писала. А Галка заглядывала ей через плечо. Я тоже засомневалась, что они с таким интересом фиксируют мысли Изольды. То есть вообще у нас литераторша хорошая. И рассказывает интересно. Обычно я слушаю ее. Но сегодня мне было совсем не до литературы.

Единственным нашим достижением за первые четыре перемены, если это, конечно, можно так назвать, было наблюдение за объектом. Обычно жизнерадостный, Будка сегодня находился в жутко мрачном настроении и, вместе того чтобы беситься с кем-нибудь из ребят, уныло торчал в одиночестве возле окна.

— Что это с ним? — на мгновение отвлеклась Зойка от Мити́чкиной.

— Наверное, очередной бизнес не заладился, — предположила я.

— У него всегда все не ладится, — возразила Зойка. — Но я никогда его еще таким мрачным не видела.

Когда же и на следующей перемене мы нашли Митьку возле того же самого подоконника и ровно в том же состоянии, Зойка, живущая по принципу «хочу все знать», не выдержала и, подойдя к нему, полюбопытствовала:

— Митенька, какие печали? Чего такой грустненький?

— А не пойти ли тебе, Адаскина! — с такой яростью рявкнул наш добродушный Митька, что отнюдь не робкая Зойка испуганно отскочила в сторону.

Ответом мне был столь тяжелый взгляд, что я мигом сообразила: лучше его сейчас оставить в покое. Тем более нам, в общем-то, не до него. Мити́чкина гораздо важнее.

Шанс подсунуть кассету выпал нам совершенно неожиданно во время последней перемены. Галька и Танька что-то увлеченно обсуждали возле доски. Сумка осталась на стуле открытой. Тогда Зойка, делая вид, будто просто проходит мимо, метко закинула кассету внутрь.

Увидел бы такое Винокур, наверняка позвал бы Зойку в баскетбол. Но, к счастью, никто ничего не заметил.

Глава IX. КРУГЛОВЫ НАСТУПАЮТ

Весь последний урок мы пристально наблюдали за Мити́чкиной. Каждый раз, как она касалась сумки, у меня просто сердце замирало: заметит или не заметит? Однако Танька вела себя так, будто ничего не произошло.

То ли кассета свалилась на самое дно сумки, то ли она лазила в другие отделения? Во всяком случае, это было очень странно. Зойка тоже волновалась и постоянно меня теребила:

— Где у Мити́чкиной глаза? Надо же: не заметить в сумке такой большой посторонний предмет.

— Сама удивляюсь, — шепотом ответила я. — Наверное, кассета попала между учебниками.

— Наверное, — согласилась Зойка, однако мгновение спустя вновь принималась меня теребить: — Нет, ты как хочешь, но я ничего не понимаю.

Мы продолжали наблюдение за Танькой. Она до самого конца урока вела себя, как ни в чем не бывало.

Когда все вышли, мы вдвоем задержались в классе, и Зойка заглянула под Танькину парту.

— Нет, — наконец совсем успокоилась она. — Я не промахнулась.

— Конечно, не промахнулась, — подтвердила я, ибо видела собственными глазами, как кассета точнехонько попала в Танькину сумку.

— Слушай! — воскликнула Зойка. — Я, кажется, все поняла. Наверное, у Таньки там, кроме нашей, были еще кассеты. Вот она на лишнюю и не обратила внимание. Кстати, для нас это очень удачно. Она теперь ни за что не поймет, в какой момент и кто подсунул ей сюрприз.

Я забеспокоилась по другому поводу:

— А вдруг она вообще ее не заметит? Просто уберет вместе с остальными — и все.

— Вот это ты зря, — решительно возразила Зойка. — Там же крупными буквами написано: «Мити́чкиной Тане (лично и срочно)». Естественно, она таким посланием сразу заинтересуется.

— Зойка, ты это собственным почерком писала? — уставилась я на нее.

— Что я, по-твоему, дура? — передернула она плечами. — Все написано Мити́чкинским почерком. У меня одна ее записка случайно завалялась. Вот я и скопировала. Вышло очень похоже.

— Ну, ты даешь! — искренне восхитилась я.

По пути из школы домой Зойка продолжала торжествовать:

— По делу все вышло, подруга. Наверняка она сегодня сразу прослушает. Кто ж утерпит, если в сумке лежит кассета с такой надписью? Никто не утерпит, — ответила себе Зойка. — А сегодня что? Четверг. Значит, у нее есть целая пятница, чтобы отменить субботнее торжество.

— Наверное, — кивнула я.

— Не наверное, а точно, — войдя в раж, продолжала Зойка. — То есть, может, сам-то день рождения она и не отменит. Просто позвонит Сидорову и соврет, что отменила. А раз она Сидорова поставит перед фактом, значит, и Клима — тоже. Галька с Танькой хоть и дуры, но не настолько. Знают ведь, что Круглый и Сидор не разлей вода. Или Мити́чкина вообще справит свое рождение в другой день. А вдруг нет? A-а, неважно, — она махнула рукой. — Главное для нас, что ни Клим, ни Тимка туда не попадут.

Я уже не знала, что для меня главное. Кроме того, я все думала о странном поведении Клима. Не понимаю, что с ним делается? Сперва несколько дней усиленно меня избегал. А тут вдруг сам подошел и явно пытался завести серьезный разговор. Но потом словно бы застеснялся и при первой же возможности улизнул.

— Агата, ты ко мне пойдешь? — спросила Зойка.

— Нет, мне сейчас домой надо, — ответила я.

— Ох, не то, не то что-то с тобою происходит! — мелодраматически воскликнула Зойка. — Ты же свой переулок давно прошла.

— Действительно, — огляделась я.

— Сколько раз тебе еще повторять: меньше думай о Климе и больше действуй, — словно и впрямь читала мои мысли Зойка. — Тем более мы уже, считай, на пути к успеху. Вот мы сейчас с тобой просто идем по улице и разговариваем, а Мити́чкина, может, уже дома нашу кассету слушает. — И, закатив глаза, Зойка добавила: — Я убеждена, что ей очень приятно.

И тут я сообразила: Будка! Ведь там, в записи, ребятки вовсю склоняли его и Мити́чкину. И хоть его-то самого не было, но, услыхав его имя, Танька, и так в упор не желающая его видеть и слышать, проникнется еще большей злобой. А у Митьки и без того сегодня что-то произошло. И получается: мы этой записью совсем его добьем.

Я сказала об этом Зойке.

— Странные тебя вещи волнуют, — она совершенно равнодушно восприняла мои слова.

— Нет, не странные, — возмутилась я. — Будка-то перед нами вообще ни в чем не виноват.

— Ох, — почему-то усмехнулась моя подруга. — Невиновные в любой войне страдают.

— И ты так спокойно об этом говоришь? — Я уже была готова окончательно выйти из себя.

— А почему, собственно, мне не говорить спокойно, — вновь ухмыльнулась она. — Мы-то с тобой своей цели добились.

Я уже намеревалась высказать ей в лицо, что нельзя добиваться своей цели за счет несчастья других, однако, опередив меня, Зойка многозначительно произнесла:

— Мы своего добились, а имена я при второй переписи, которой уже без тебя занималась, на всякий случай стерла. Думаю, Сидорова и так по голосу узнают, а зачем тогда зря других подставлять.

Я изумленно уставилась на нее. Вот уж поистине не человек, а сплошные сюрпризы. Иногда кажется, она только о себе и о собственной выгоде думает, и вдруг... Убеждена: она как раз в данном случае о ребятах подумала. Не захотела делать им гадостей.

— В общем, — снова заговорила Зойка, — подставились у нас только Сидоров и Клим. Но это, по-моему, справедливо.

— А они в том, что осталось, друг друга называют? — решила уточнить я.

— Нет, — с хитрым видом покачала головой Зойка. — Из всех имен и фамилий я сохранила в записи только Мити́чкину Татьяну. Потому что страна должна знать своих героев. Ну, ладно. Пока расстаемся, — заторопилась она. — А то я матери обещала сразу после школы звякнуть на работу.

И она быстро зашагала по направлению к бульварам, а я — в прямо противоположную сторону. Однако не успела я пройти и метра, как Зойка меня окликнула:

— Эй! А она, может, уже прослушала до конца!

И, энергично махнув рукой, подруга моя продолжила свой путь.

Дома, едва я успела проглотить обед, зазвонил телефон. Это, конечно же, была Зойка. Услышав мой голос, она немедленно выпалила:

— А как ты думаешь, что там с этой Мити́чкиной?

— Пока ничего не думаю, — честно призналась я. — И вообще, какой смысл думать?

— Ну, ты даешь! — воскликнула она. — Думать всегда полезно. Позвонила она уже им или не позвонила?

— Зойка, чего гадать, — я уже изрядно устала. — Наберись терпения до завтра. Придем в школу и все узнаем.

— Как ты не понимаешь! — изнывала моя подруга. — Я, наверное, до завтра не доживу.

— Доживешь, — выдохнула я. — Другого выхода у тебя все равно нету.

— А я вот думаю, может, все-таки есть? — не унималась она.

— Ну, если только ты позвонишь Мити́чкиной и напрямую поинтересуешься: «Таня, как тебе понравился наш подарок?»

— Ох, Агата, — рассердилась Зойка. — Как я не люблю, когда ты впадаешь в такой тон!

— По-моему, это ты впадаешь, — возразила я. — У тебя, кажется, сдерживающие центры совсем отказали. Раньше ты умела ждать.

— Раньше? — заорала она. — Да у меня, может, первый раз в жизни появилась возможность такое Мити́чкиной сделать! Агата, умоляю, позвони Климу!

— Зачем? — не поняла я. — Что я скажу ему?

— Это не ты, это он скажет тебе, — уже просто захлебывалась от переполнявших ее эмоций Зойка. — Представь, ты звонишь, а он объявляет: «Знаешь, Мити́чкина отменила день рождения».

— С какого, интересно, перепуга он это мне объявит? — спросила я. — Он даже про то, что этот день рождения состоится, мне ни слова не сказал.

— Ну, может, ты как-нибудь по голосу поймешь, — шла напролом Зойка.

— Не буду я ему звонить, — крикнула в трубку я. — Не хочу в сложившихся обстоятельствах.

Однако к вечеру Зойка вновь мне позвонила.

— Слушай, я звякнула Мити́чкиной.

— Что-что? — совершенно ошалела я от ее сообщения. — Ты все-таки решилась у нее спросить?

— Да нет, — продолжала Зойка. — Я просто слушала.

— Нашу кассету?

— При чем тут наша кассета! — с досадой отозвалась Адаскина. — Голос Мити́чкиной. И мне показалось: она какая-то другая, чем всегда.

— А если точнее? — спросила я.

— Мрачный у нее был голос. Недовольный, — с торжеством произнесла Зойка. — Ну, ладно. До завтра. А то домофон пищит. Мать вернулась.

На следующий день мы весь первый урок тщетно пытались определить, прослушала или не прослушала Танька нашу кассету, и если да, то какое впечатление это на нее произвело. Задача была не из легких. Ибо на физике Танька и Галька сидели очень далеко от Клима и Тимки. А по лицу Мити́чкиной мы не могли прийти к какому-то заключению. Кажется, она вела себя, как обычно.

Тетради сегодня при Зойке не оказалось. Она забыла ее дома, ибо совсем не о том думала. Поэтому мы бдительно поглядывали на Нику, переговаривались устно.

— Но я же вчера точно слышала, — шептала мне Зойка. — Голос у нее был мрачный. А сейчас сидит, как ни в чем не бывало. Ой, смотри, смотри: даже улыбается.

— Может, она нарочно, — предположила я. — Просто не хочет показывать вида.

— Во, нервы у некоторых, — поморщилась Зойка. — Хотя нет. Вряд ли она прикидывается. Видишь, теперь они вместе с Галькой хихикают.

Я посмотрела. Зойка тем временем развернулась и предприняла визуальную разведку другой стороны:

— И Круглый с Сидором вроде в порядке. Думаю, если бы им вчера или сегодня отменили приглашение, они бы так бодренько не выглядели.

— Смотря как они к этому относятся, — сказала я.

— Да уж относятся, — многозначительно протянула Зойка. — Иначе бы не развели такие тайны мадридского двора.

Конечно, мы могли ошибаться, однако чем дольше вели наблюдение, тем нам становилось ясней, что с Мити́чкиной ровным счетом ничего не произошло.

— Эй, — после довольно длинной паузы, ибо Ника вызвал ее к доске, а она каким-то образом умудрилась сносно ответить, вновь зашептала мне на ухо Зойка. — А вдруг эта раззява Мити́чкина все-таки кассету потеряла?

— Да у нее сумка была закрыта на «молнию», когда она вчера домой уходила, — отчетливо помнилось мне.

— А вдруг она совсем не домой после школы отправилась? — начала нагораживать ужасы Зойка. — Пошла к кому-нибудь другому. Вернуть кассеты. И вместе с чужими, не посмотрев, отдала нашу. Вот кошмарики!

— Перестань, Зойка, — испугалась я в свою очередь.

Мне вдруг живо представилось, что кассета попала в руки Клима или Тимки. А уж они-то вмиг узнают запись и догадаются, кто ее творцы!

От одной этой мысли меня сперва бросило в жар, потом — в холод. Если все обстоит действительно так, я этого просто не переживу. Ах, Зойка! Во что она меня втравила! Но я сама дура, что согласилась. Ну, сходили бы они на этот день рождения. Тоже мне, если подумать, событие. А теперь Клим узнает, насколько меня это задело.

— Надо узнать, — словно бы продолжая мои размышления, зашептала Зойка, — куда эту кикимору болотную вчера понесло после школы. Нет чтобы, как нормальные люди, прямо домой идти.

— А ты сама всегда после школы сразу домой идешь? — ради справедливости поинтересовалась я.

— Почти всегда, — ничуть не обескуражил мой вопрос Зойку. — И потом, я не Мити́чкина.

— Очень логично, — пробормотала я.

— Нет, мы обязательно должны узнать, — вновь деловито произнесла моя подруга. — Иначе ведь все сорвется.

— Знаешь, кажется, это во всех случаях сорвалось, — я уже почти была уверена. — Или на Таньку наш презент по каким-то причинам не подействовал, либо он и впрямь находится у кого-то другого. И тогда...

Я не договорила, потому что дальнейшее представлялось мне сплошной жутью.

— Что тогда? — поинтересовалась Зойка.

— Тогда, — вздохнула я, — остается только надеяться, что этот человек нас не знает.

— Какие же мы с тобой идиотки! — даже подскочила на стуле Зойка. — Надо было все сделать совсем не так. Написали бы на кассете: «Вскрыть и прослушать во время празднования дня рождения». Представляешь, как бы здорово получилось.

— Нереально, — заспорила я. — Танька еще любопытнее и нетерпеливее тебя. Поэтому до дня рождения она не дождалась бы.

— Тогда хоть раньше, но наверняка бы прослушала, — Зойка всегда умудрялась оставить последнее слово за собой.

На следующем уроке нас ждало еще более неприятное открытие. Зойка, с силой дернув меня за рукав, объявила:

— Я знаю, у кого наша кассета.

При этом на ней лица не было. Тревога невольно передалась и мне.

— У кого? — одними губами переспросила я.

— Да хуже не бывает, — у Зойки даже губы побелели. — У Потемкина. Я случайно на него посмотрела, а он улыбнулся мне и подмигнул. Представляешь?

— Ну и что? — Я еще не видела повода для опасений.

— Во-первых, с чего бы ему подмигивать мне, — продолжала Зойка.

«Действительно, не с чего», — пронеслось в голове у меня.

— А, во-вторых, — тем временем втолковывала мне Зойка, — теперь я уверена: Мити́чкина именно ему отдавала кассеты.

— Тогда почему она их вчера целый день таскала в сумке? — Мне не показались убедительными ее объяснения. — Потемкин с утра был в школе.

— Ну, может, она все равно к нему в гости собиралась, — предположила моя подруга.

— Концы с концами не сходятся, — покачала я головой.

— Но он подмигнул мне, — Зойку прямо всю трясло. — И так гадко.

— К твоему сведению, он всегда был достаточно гадкий, — я испытывала ровную и стойкую неприязнь к Артуру. — Так что ничего удивительного.

— Но если кассета попала к нему, он уж наверняка этого так не оставит, — по-прежнему тряслась Зойка.

— Нас-то там нет, — напомнила я. — Как он, по-твоему, мог догадаться, чья это работа?

— А ведь верно: никак, — просветлело лицо у Зойки. — Ой, Агата, как ты меня успокоила. — И без перехода: — Нет, но ты все-таки понимаешь, почему она такая веселая?

— Нет, не понимаю, — мне уже надоело обсуждать Мити́чкину.

На большой перемене Зойка, прервав наблюдение за объектом, потащила меня за собой в канцелярию, где ей нужно было взять справку, что она действительно учится в нашей школе. Об этом ее попросила мама, а у той потребовали на работе.

— Сейчас возьмем справочку, — говорила на ходу Зойка, — а там, — она указала взглядом на верхний этаж, где мы оставили Мити́чкину и Попову, — может, что изменится. Вдруг они с Климом и Тимом просто еще не успели выяснить отношения?

Я вяло кивнула. По-моему, на этой затее можно было ставить жирный крест. Однако Зойка упорно не хотела верить в провал, и она продолжала строить предположения о том, что Мити́чкина отменит торжество.

Мы подошли к канцелярии. Оказалось, что у входа сидит целая очередь мам с детьми. Зойка взялась было за ручку двери, однако сидящая первой мамаша ястребом кинулась на нее:

— Тут, между прочим, очередь!

— А нам по другому вопросу, — не растерялась Зойка. — Только спросить.

Последние ее слова почти заглушил истошный вопль изнутри:

— А-а!

Воспользовавшись замешательством активной мамаши, моя подруга распахнула дверь, и мы увидели душераздирающую картину.

Оба окна канцелярии по случаю теплой погоды были настежь распахнуты. Из того, которое находилось как раз напротив двери, торчали попа и ноги ребенка. И все это отчаянно билось и извивалось. Голова ребенка, просунутая сквозь плетение кованой решетки, которой были забраны окна, находилась где-то на улице. Однако кричала эта голова все равно оглушительно. Рядом с застрявшим ребенком прыгал другой. Он тоже истошно вопил. И этого второго ребенка я моментально узнала. Вернее, я знала обоих. Кто-то из них был Мишкой, а кто-то — Гришкой Кругловыми. Точнее я в тот момент определить не могла.

Свободный от решетки близнец Круглов, схватив брата за ногу, с силой потянул его на себя.

— Гриша! Гриша! Не надо! — вихрем кинулась к ним женщина, в которой я мигом узнала маму многочисленных Кругловых — Аиду Ипполитовну. — Гришенька! Гришенька, — с криком пыталась она оторвать одного близнеца от другого.

— Я не Гриша, я Миша, — отчаянно брыкался свободный брат. — А Гришка как раз и застрял, во, тупой! — И он принялся часто-часто твердить: — Гришка тупой! Гришка тупой! Гришка тупой!

Гришка исторг новый душераздирающий вопль и отчаянно заколотил ногами, благодаря чему Аиде Ипполитовне и удалось оторвать от него Мишку. Тут она как раз заметила меня.

— Агата! — взгляд у нее был почти безумный. — Держи его и постарайся не отпускать!

И она всучила мне Мишку. Мы с Зойкой мигом вцепились в него с двух сторон. А Аида Ипполитовна ринулась к продолжающему изо всех сил извиваться и орать Гришке:

— Тихо, маленький, успокойся! Сейчас мы с дядей тебя вытащим.

Только в этот момент я наконец заметила, что за столом, где обычно сидит секретарша директора, застыл, как изваяние, Ника. А в дверях кабинета со столь же обалделым видом стоял Макарка.

Оба «дяди», словно по приказу, бросились помогать. Однако толку от них было мало. Гришкина голова упорно не желала пролезать обратно сквозь причудливое переплетение решетки.

— Вытащите меня, идиоты! — орал Гришка.

— Мальчик, мальчик, успокойся, — назидательно произнес Ника. — Тут твоя мама и два педагога. Нехорошо так нас называть.

— Чем нотации читать, — напустилась на него Аида Ипполитовна, — лучше спасателей скорее вызовите. Мальчик ведь может задохнуться.

— Вот видишь, Петечка, что бывает с непослушными и невоспитанными мальчиками, — пробубнила у меня за спиной чья-то мамаша.

Я обернулась. Оказывается, у раскрытых дверей уже скопилась толпа мамаш с детьми.

— А что? — тем временем спрашивал у своей родительницы испуганный белобрысенький Петя. — Это учитель его так наказал и в решетку засунул, чтобы он задохнулся?

— Господи, почему обязательно учитель? — удивилась мамаша. — Он сам залез, потому что не слушался.

Однако Петечка явно сделал из происходящего какие-то свои выводы. Глаза его вдруг наполнились слезами, и он жалобно прохныкал:

— Ма-ама, я не хочу в эту школу. Отведи меня в другую. Здесь страшно.

И он так завыл, что его и впрямь пришлось срочно увести.

Те, кто думает, что мы с Зойкой тихонько стояли и глазели по сторонам, глубоко ошибаются. Вам когда-нибудь довелось держать только что отловленное в джунглях для зоопарка молодое и сильное животное? Мне вообще-то тоже до сих пор не доводилось. Однако, подержав тогда Мишку, я узнала, что это такое. Он бился за свою свободу не на жизнь, а на смерть. Мы с Зойкой лишь чудом умудрились не выпустить его.

Аида Ипполитовна продолжала держать Гришку за ноги и одновременно кричать:

— Сделайте же наконец что-нибудь!

Гришка, естественно, тоже не молчал. Со свойственными этим близнецам прямотой, искренностью и бескомпромиссностью он высказал все, что думает о нашей школе, ее окнах, перспективе учиться у нас, а также о наших педагогах.

— Ну и ребенок, — обратился Ника, к Макарке В.В. — Ты только подумай: еще даже в подготовительный класс не пошел, а сколько всего знает.

Макарка в ответ лишь неопределенно хмыкнул.

— Пилите же, пилите! — уже заламывала руки от отчаяния Аида Ипполитовна. — Слышите, Гришенька уже кашляет.

— Службу спасения вызвали, — доложил неизвестно откуда появившийся наш завхоз, преподаватель ОБЖ и прочая, прочая, прочая под одним именем Петр Тарасович Горбанюк.

— Пока эта служба доедет, я сына лишусь! — воскликнула Аида Ипполитовна. — Неужели вы не понимаете: дорога каждая секунда.

— Пилить все равно нельзя, — тоном, не допускающим возражений, заявил Горбанюк.

— Как это нельзя? — обычно невозмутимую Аиду Ипполитовну совершенно оставила выдержка. — Речь ведь идет о жизни ребенка.

— Во-первых, мама, успокойтесь, — жестко изрек Горбанюк. — А во-вторых, пилить нельзя, потому что эта решетка является произведением искусства и состоит на балансе. А я здесь ответственное лицо за вверенное мне имущество.

— Ну, бред собачий! — взъерошила пальцами еще недавно тщательно уложенные волосы Аида Ипполитовна. — Какое произведение искусства? Обыкновенная оконная решетка, да к тому же еще и безобразная.

— Ошибаетесь, гражданочка, — грудью стоял за вверенное ему имущество Горбанюк. — Это, между прочим, личный дар известного скульптора Цинандалидзе. У нас даже сертификат подлинности имеется. Исключительно ценная вещь.

— И что же, теперь вместо решетки будем моего ребенка пилить? — смерила Аида Ипполитовна тяжелым взглядом Горбанюка.

— Не хочу пилиться! — взвыл Гришка.

Аида Ипполитовна вместе с Макаркой В.В., Никой и Горбанюком попытались его успокоить. Когда вопли его немного стихли, Круглова-мать с возмущением обратилась к директору:

— Не понимаю, о чем вы думали, устанавливая такие решетки... в школе. Любой ребенок ведь может так застрять.

— Как раз все продумано. Специально вымеряли, — обиженным голосом ответил Горбанюк. — Головой пролезть невозможно. Расстояния слишком маленькие

— Как же тогда мой сын пролез? — поинтересовалась мама близнецов.

— Это неизвестно. Разобраться надо, — ответил Петр Тарасович.

— Глупый дядька! — крикнул Мишка и, с силой вырвавшись из наших рук, бросился к окну. — Вот так! — издал он торжествующий вопль и в мгновение ока просунул голову сквозь решетку второго окна.

Глава X. КТО ВИНОВАТ?

Теперь близнецы орали в унисон, ибо Мишкина голова, естественно, тоже никак не желала вылезать обратно.

— Пилите, пилите, скорей! — Аида Ипполитовна трясла за плечи полностью ошалевшего Горбанюка.

— Ни за что! — еще сохранял военную выдержку тот.

— А вас уже никто не спрашивает, — ответила мама близнецов и, повернувшись к Нике и Макарке В.В., потребовала: — Ради всего святого, уберите его от меня.

Наш директор, видимо, понял: Кругловская мама сейчас за себя не отвечает. Поэтому счел самым безопасным убрать с авансцены Горбанюка:

— Петр Тарасович, зайдите ко мне в кабинет. Там мы с вами все и обсудим.

— Есть, — не смог оспорить приказ начальства майор в отставке и спешно ретировался в кабинет Виктора Владимировича.

Тут как раз и прибыла бригада Службы спасения.

— М-м, — повертел головой один из спасателей. — А говорили, один. Или у меня в глазах двоится?

— Пока вы ехали, стало два, — с осуждением произнесла Аида Ипполитовна.

— А вы как-нибудь успокоить их можете? — обратился к ней другой спасатель. — И еще, — обратился он к многочисленным зрителям, — посторонних прошу удалиться. Работать мешаете.

Публика неохотно потекла в коридор. Нам с Зойкой тоже пришлось выйти. Правда, до нас напоследок донесся голос Горбанюка:

— Виктор Владимирович! Пилить произведение искусства не положено!

На чем мы и отбыли. Потому что как раз прозвенел звонок на урок.

Уже у самого класса мы увидели Клима и Тимку.

— Клим! — кинулась к нему Зойка. Я не успела ее остановить. — Ты что, разве не знаешь?

— А что я должен знать? — похоже, он был совершенно не в курсе.

— Мишка с Гришкой застряли в решетках Цинандалидзе! — выпалила моя подруга. — Сейчас их спасатели вынимают.

Клим поперхнулся:

— Какой Цинандалидзе? Говори, что с ними случилось? Ох, да! Их ведь мама должна была привести сегодня записываться в школу.

И он со всех ног кинулся вниз.

— Куда ты? — окликнула его Зойка. — Тебя все равно не пустят! И мама твоя там!

Однако Клим даже не обернулся. А Сидоров побежал следом за ним. Нам с Зойкой ничего не оставалось, как войти вместе с учителем в класс.

— Ну зачем ты ему сказала? — усевшись за парту, поинтересовалась я.

— Но он ведь должен знать, — ничуть не смутилась она.

Логика у нее, как всегда, железная. То говорила, что мне не следует даже близко подходить к Климу и Тимуру, во всяком случае, пока мы не разберемся с Мити́чкиной, а теперь вот сама... И, конечно, она сейчас мне скажет, что в исключительных случаях нечего идти на принцип.

Не успела я об этом подумать, как на лице моей подруги воцарилось выражение воплощенного долга, и она, склонившись к моему уху, многозначительно прошептала:

— Бывают в жизни случаи, когда амбиции неуместны. И, кстати, мы совсем отвлеклись от объекта.

С этими словами она выразительно покосилась туда, где сидели Мити́чкина и Попова. Однако поведение «объекта» было прежним. Танька безмятежно перешептывалась с Галькой. Будто действительно со вчерашнего дня ничего не произошло.

Понаблюдав за ними еще какое-то время, Зойка сказала:

— Одно из двух: либо Мити́чкина хорошо притворяется, и тогда все пойдет по нашему плану, либо накладочка вышла. Третьего не дано. Однако совесть моя спокойна: мы с тобой, подруга, сделали все, что могли.

Я промолчала. У Зойки, по-моему, совесть постоянно спокойна. Какое-то время она сидела молча, и я даже смогла послушать информатичку. Однако затишье длилось недолго.

— Эй, — снова затормошила меня подруга. — А Клима-то с Тимкой до сих пор нет. Пол-урока уже прошло. Вдруг там стряслось что-то серьезное?

— Вряд ли, — ответила я. Когда мы уходили из канцелярии, Мишка с Гришкой, несмотря ни на что, были вполне бодры. И я почти не сомневалась, что происшествие кончится для них легким испугом.

— И Будки тоже нет, — продолжала Зойка.

Я посмотрела: Винокур сидел в одиночестве.

— Серега, — шепотом обратилась к нему Зойка. — Куда соседа потерял?

— Сам удивляюсь, — откликнулся Винокур. — С утра нету. И вчера он чего-то резко в осадок выпал. Может, заболел?

— Может, — Зойка отвернулась и немедленно атаковала мое ухо: — Помяни мое слово, Агата, с Будченко это все неспроста.

Я сама считала, что неспроста. Митька был вчера сам не свой. А мы все же знаем его с первого класса. И видели, так сказать, и в горе и в радости. Но никогда таким, как накануне.

— Может, он долгов наделал? — предположила Зойка. — Эти его кретинские занятия бизнесом вполне могли чем-то таким кончиться.

— Могли, — снова согласилась я.

Клим и Тимка появились только на следующей перемене. Мы подбежали к ним, пока их не перехватили Мити́чкина и Попова.

— Ну, как? — спросила я.

— Обошлось, — устало выдохнул Клим. — Даже в школу потом записали. Естественно, в подготовительный класс.

— Да-а, — с иронией протянул Тимка. — Решетки-то распилили. Горбанюка с горя чуть кондратий не хватил. Его при нас с Кругловым Ника валерианкой отпаивал. Никогда не думал, что наш обежешник валерианку употребляет.

Зойка поцокала языком:

— Какое-то у него к этим решеткам особое чувство было.

Ребята весело засмеялись. Я поймала себя на том, что мы сейчас разговариваем, как прежде. Будто и не было этих тяжелых трех дней. А может, Зойка права и действительно некоторые обстоятельства все переворачивают?

Начался последний урок. Сегодня был короткий день. Когда мы уже двинулись к классу, Клим вдруг коснулся моей руки и быстро шепнул:

— Обязательно надо поговорить. Я позвоню тебе.

Хорошо, Зойка ничего не заметила. Иначе мне на последнем уроке не жить. Она бы меня извела. Но я и так дожила до конца урока лишь с большим трудом. О чем Клим собирается со мной говорить? И нужно ли мне после всего с ним говорить? И если нужно, то как мне себя вести? Сами понимаете, все, происходившее на уроке, прошло для меня словно в тумане.

Кажется, Зойка опять занялась наблюдениями за Мити́чкиной. И по какому-то поводу вся закипела. Но мне уже было наплевать. И на ее вопросы и сообщения я лишь автоматически бросала то «да», то «нет». Некоторое время мне это сходило с рук, однако в конце концов подруга сердито осведомилась:

— Интересно, почему «нет»?

— Ну-у, — растерялась я, ибо совершенно не усекла, о чем речь.

К счастью, Зойка повторила:

— Почему ты говоришь «нет»? Меня просто хочешь позлить? Я совершенно точно заметила, как Мити́чкина очень помрачнела.

Я сделала вид, будто смотрю на Таньку, а сама покосилась на Клима. Он было скользнул по мне взглядом, как в прежние дни, однако потом вдруг едва заметно кивнул головой. А я повернулась к Зойке и тихо сказала:

— Да. Ты права. Танька действительно какая-то мрачная.

— То-то же, — моя подруга осталась вполне довольна.

После уроков Зойка принялась усиленно зазывать меня к себе, чтобы как следует, по ее словам, «обсудить создавшуюся ситуацию». Однако я отказалась:

— У меня жутко голова разболелась. Давай созвонимся попозже.

Она окинула меня исполненным подозрительности взглядом.

— Да не расстраивайся ты раньше времени. Почему-то интуиция мне подсказывает, что этот праздник все равно не состоится.

— Ну, раз так... — и я поспешила домой.

Опять хваленая Зойкина интуиция! Впрочем, меня сейчас волновал лишь предстоящий разговор с Климом.

Он позвонил через полчаса после моего возвращения домой.

— Как близнецы? — немедленно поинтересовалась я.

— Замечательно, и к тому же горды собой, — усмехнулся он. — Теперь месяц будут рассказывать, как их спасали настоящие спасатели. Уже бабушке рассказали. И, между прочим, подрались. Потому что Мишка доказывал, что его больше спасали, чем Гришку, а Гришка уверял, что больше как раз спасали его, потому что он дольше Мишки в решетке башкой торчал.

— Ясно, — мне стало вдруг весело.

Клим резко сменил тон, тихим голосом произнес:

— Мне надо с тобой поговорить.

— По-моему, мы уже это делаем, — спокойно ответила я и даже хохотнула, хотя ноги у меня вмиг сделались ледяными.

— Я имею в виду серьезно, — как-то совсем уж загробно изрек он.

— А ты уверен, что это требуется? — холодно переспросила я. — По-моему, и так все ясно. Можешь не тратить лишних слов.

— Да нет, ты ничего не знаешь, — перешел на бешеную скороговорку он. — Тут такая история идиотская вышла. Понимаешь, эта Мити́чкина пригласила меня на день рождения...

— Ну и что? — мне показалось, что мой голос звучит совсем невозмутимо. — Пригласила и пригласила.

— Я согласился, — ответил Клим. — Думал, она и тебя пригласит, и всю нашу компанию. А когда выяснилось, что нет, тут Тимка встрял. Ему почему-то жутко хотелось пойти, но не одному, а обязательно со мной. А Мити́чкина просила никому не говорить про день рождения, и я оказался в совершенно идиотской ситуации.

— А чего такого? — спросила я. — Тебя пригласили, вот и иди. Я-то при чем?

— Во-первых, я без тебя не хочу! И сразу не хотел! — с жаром продолжил Клим. — И вообще, давай, я не пойду, а?

— Бэ! — передразнила я. — Во-первых, ты уже согласился. По-моему, перед самым днем рождения отказываться от приглашения некрасиво.

Хорошо, что он меня в тот момент не видел. Ибо я вспомнила о кассете и покраснела.

— А ты... — Клим осекся. — Ты на меня не очень обидишься, если я пойду?

— Нет, — на сей раз я ответила вполне искренне.

После того как он мне все так рассказал, обида куда-то улетучилась, и я даже немного посочувствовала Мити́чкиной, ибо самой бы мне совсем не хотелось, чтобы гости приходили с такими чувствами. Одновременно я просто сгорала от любопытства:

— Слушай, а почему Тимке-то так приспичило посетить торжество Мити́чкиной? Кажется, раньше она никогда ему особо не нравилась.

Тут я вновь вспомнила о кассете и покраснела.

— Да он и сейчас к ней совершенно инертен, — внес ясность Клим. — Ему просто к Башлыку нужно подъехать. Знаешь ведь: Сидор на видеокамерах и фотоаппаратах сдвинутый. А у Башлыка новая цифровая камера появилась. Вот Тимка и решил воспользоваться случаем, чтобы посмотреть, как она работает.

— А ты знаешь, что Потемкин тоже приглашен? — ляпнула я.

— Ты-то откуда знаешь? — удивился Клим.

— Слухи ходят, — расплывчато ответила я.

— Вот это да! — нервно хохотнул он. — В общем, я так и думал. У нас в классе сохранить секреты совершенно невозможно. А Потемкин... Да он вроде нормальный стал, после того, как мы мозги ему вправили. И вообще, плевать нам с Тимкой, кого там еще пригласили. Слушай, Агата, я все-таки, наверное, пошлю этот праздник подальше. Пойдем лучше в субботу погуляем.

— Нет уж. Иди туда — твердо произнесла я. — А то потом твой Тимка мне не простит порушенного свидания с цифровой камерой.

— Да ну тебя, — хмыкнул Клим.

— Нет, — продолжала настаивать я. — Ты лучше иди.

Я словно бы раздвоилась. Одна моя половина ждала, что он все-таки скажет решительное «нет». А другая на самом деле была убеждена: в сложившейся ситуации отказываться некрасиво. И я с напряжением ждала от него ответа, сама, впрочем, не зная, что больше хочу услышать.

— Ты действительно считаешь, что мне лучше пойти? — голос Клима звучал неуверенно.

— Считаю, — сказала я, но уже совсем не столь твердо, как прежде.

— Ну, если ты настаиваешь...

«Как он легко заставил себя уговорить!» — и облегчение, которое я только что испытывала, вновь сменилось досадой.

— Так, значит, тогда я схожу? — спросил он.

— Иди, иди, — ответ мой неожиданно прозвучал сердито и резко.

Кажется, ему передалось мое новое настроение:

— Нет, Агата, ты правду скажи.

— Именно ее ты от меня и слышишь, — я уже немного взяла себя в руки. — Слушай, по-моему, мы уже обо всем договорились. Давай закроем этот вопрос.

Клим вздохнул:

— Но я не хочу идти.

— Знаешь, тебе не кажется, что о таких вещах нужно думать заранее. Прежде, чем соглашаться, — отозвалась я.

— Впредь так и буду делать, — пообещал он.

— А можно тебе один вопрос задать? — спросила я.

— Хоть сто! — воскликнул Клим, но от меня не укрылось, что он насторожился.

— Почему ты решил больше не ходить в Театральную студию?

Повисла пауза. У меня громко колотилось сердце, и я со страхом ждала, что же он скажет.

— Сложный вопрос, — с явным трудом начал он.

— А ты постарайся проще. Вдруг я пойму? — тоже с усилием промямлила я.

— Да понимаешь... — снова пауза. — Во-первых, немного надоело.

— Вот как, — и я про себя добавила: «Надоело играть со мной».

— Ну, мы с Тимкой решили сосредоточиться на телевидении...

— Ах, значит, вы с Тимкой, — перебила я.

— Нам же обещали, что в этом году можно будет передачу на настоящей студии сделать, — он наконец смог что-то объяснить. — А в театре... Ну, я решил этот год пропустить.

«Итак, в чем-то Зойка все же права, — отметила я про себя. — Тимка тут явно приложил руку».

— Я вообще-то собирался тебе сказать, — тем временем продолжал Клим. — Но окончательное решение у меня созрело на Изольдином уроке. А ты потом так на меня посмотрела, и я решил, что ты обиделась.

Я молчала.

— Так обиделась или не обиделась? — не отставал он.

— Скорее удивилась, — ответила я.

Так мы с Климом проговорили еще целый час, и когда, наконец, старшая сестра Олька согнала его с телефона, я почувствовала себя почти счастливой, но ненадолго. Ибо тут же начала волноваться по другому поводу. Раз Клим и Тимур идут на день рождения, — значит, его до сих пор не отменили и есть шанс, что наша с Зойкой кассета просто по каким-то причинам не попала в руки, а вернее в ухо, Мити́чкиной. А вдруг это все-таки произойдет перед самым торжеством? Или, что еще хуже, на нем самом, и Клим узнает (а он, конечно, поймет, если они с Тимкой услышат запись!), что я имею к этому отношение? Такое было бы просто ужасно. Особенно теперь, после нашего с ним последнего разговора. Ведь он во всем честно признался мне, а я — нет.

Я до такой степени мучилась, что решила позвонить ему и все честно рассказать. Однако у Кругловых было беспробудно занято. И, пока я дозванивалась, решимость моя растаяла. Все-таки признаваться в таком мне было неприятно. Тем более существовала опасность, что он неправильно все поймет и вообще перестанет со мной общаться. И тогда выйдет, что я своими руками... Нет, даже думать об этом не хотелось. Пусть все идет своим чередом. Может, обойдется. Ох, скорее бы этот день рождения прошел!

В субботу нам сделали только четыре урока: две физкультуры и два труда. По меткому выражению Зойки, «сплошная расслабуха». Однако на этот раз никакой расслабухи не получилось. Во всяком случае, у меня с Зойкой.

Проклятая кассета не давала нам расслабиться. Мы обе волновались, очень волновались, только совершенно по разным поводам. Зойка мечтала, чтобы запись нашлась, а я как раз наоборот. И еще Зойка все время твердила: уверена, что во всем виноват Сидоров. Тут я с ней соглашалась. Он и впрямь был в некотором роде виноват. Хотя Зойкины предположения были чисто интуитивными. Про разговор-то вчерашний с Климом я так ей и не рассказала. Из суеверия. Вот кончится день рождения, тогда она обо всем узнает. Я только ей сообщила, что торжество у Мити́чкиной все-таки состоится. Зойка была, естественно, удивлена, откуда я знаю. И тогда мне пришлось наврать, будто случайно сегодня перед уроками я слышала обрывок разговора Мити́чкиной и Поповой.

Будка почему-то вновь не явился в школу.

— С горя, — констатировала Зойка.

— Так он ведь про день рождения не знает, — напомнила я.

— Во-первых, может, уже узнал, а во-вторых, подруга, от долгов еще больше горя бывает, чем от ревности.

— Ты убеждена, что у него действительно долги? — не хотелось мне верить.

— Или долги, или ревность, или заболел, — отрезала она. — Четвертого не дано. Помяни мое слово.

А в субботу вечером мне позвонил Клим:

— Агата, если ты не занята ничем более интересным, предлагаю все-таки пойти погулять.

— Ты не пошел на день рождения? — Честно скажу: в душе у меня запело.

— И да, и нет, — весело ответил Клим.

— Как это? — не поняла я.

— Я пошел, но праздник накрылся, — веселей прежнего объявил он.

Теперь у меня ничего не пело. «Кассета!» — пронеслось в голове.

— А что случилось? — еле выговорила я помертвевшими губами.

— Мити́чкины эвакуированы, и весь их дом — тоже. Там ищут бомбу, — принялся объяснять Клим.

— Какую бомбу? Откуда? — Я совсем была сбита с толку. Стыдно признаться, но все-таки скажу: в этот момент я испытала большое облегчение, потому что кассета была явно ни при чем.

— Мне-то откуда знать, — ответил Клим. — Вроде кто-то позвонил и сообщил: мол, в доме бомба. Ну, а потом — все, как обычно. Если интересуешься, пойдем посмотрим. Там уже куча наших стоит. Слухи-то разносятся моментально. И Сидор там так и остался. Он еще на что-то надеется.

— На что? — не поняла я.

— Ну, — усмехнулся Клим, — он говорит, бомбу могут быстро найти, и Мити́чкины решат: не пропадать же угощению. Ну, так пойдем?

— Только не туда, — поставила я условие.

— Куда хочешь! — воскликнул Клим.

И мы пошли. И, надо сказать, замечательно погуляли.

В понедельник вся наша Школа у Сретенских ворот стояла на ушах. Обсуждали бомбу в Мити́чкином доме. Вернее, ее отсутствие. А еще точнее — кто про бомбу в милицию позвонил... Будка! Его вычислили! Хоть он звонил из автомата, но рядом с собственным домом. И соседские старушки, дышавшие в это время воздухом, его засекли и заложили. Звонки-то по поводу всяких бомб теперь моментально отслеживаются. А, на Будкино несчастье, он оказался единственным, кто звонил из этого автомата.

Когда все выяснилось, Митьку поставили на учет в детской комнате милиции. А с предков его слупили огромный штраф. И, говорят, он еще легко отделался. А виноват во всем Сидоров. Это он в четверг Будку довел. Проговорился: мол, тебя, пальму в тундре, Танька не пригласила на день рождения. Поэтому-то Митька и был таким мрачным. А потом, вместо того чтобы разобраться с Тимкой, решил сорвать торжество. Ну и, конечно, как с Будкой вечно случается, влип. В общем, мы с Зойкой были отомщены чужими руками, но Митьку жутко жалко.

А судьба кассеты так и осталась неясна. Или Танька ее тоже на Будкин счет отнесла. Или, как уже много позже сообразила Зойка, Мити́чкина просто не узнала голоса. Имена-то все были стерты, а голоса, во-первых, вообще при записи меняются, во-вторых, у Тимки и в жизни голос сильно изменился. Но тайна так и осталась покрытой мраком. Единственное, о чем можно говорить определенно в связи с этой историей: во всем виноват Сидоров. Ну, а если совсем честно, то и мы все немножко.

Content

Иванов Антон Давидович и др Ответы на засыпку

Антон Иванов, Анна Устинова ШКОЛА У СРЕТЕНСКИХ ВОРОТ (школьные истории)

ОТВЕТЫ НА ЗАСЫПКУ

Глава I. ДУРНЫЕ ПРЕДЧУВСТВИЯ

Глава II. УДАР В СПИНУ

Глава III. ПЕРЕПИСКА

Глава IV. ЛЕТАЮЩИЙ АПЕЛЬСИН

Глава V. ЖРЕБИЙ БРОШЕН

Глава VI. ОПЕРАЦИЯ «ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ».

Глава VII. НАШЛА!

Глава VIII. ПРИВЕТОВНА

Глава IX. КРУГЛОВЫ НАСТУПАЮТ

Глава X. КТО ВИНОВАТ?