Дроу в 1941 г. Я выпотрошу ваши тела во имя Темной госпожи

Собственно, начало

Немного обо всем, что будет

Уважаемый читатель, добро пожаловать на страницу очередной книги, которая тебе может не понравиться, и ты «пойдешь» дальше, а может затянет и будешь следить за сюжетом. Поэтому, предлагаю опустить подробности об УВЛЕКАТЕЛЬНОМ сюжете, НЕТРИВИАЛЬНЫХ ходах, ОСОБЕННОМ герое, НИЗКОЙ цене, СКИДКАХ, и т.д. и т.п., а сразу остановиться на ГЛАВНОМ вопросе — почему тебе это надо?

ВО-ПЕРВЫХ, ГЛАВГЕР попадает мир Великой Отечественной войны, в котором тебе все знакомо и понятно, враги и друзья уже обозначены, акценты расставлены. Тебе не нужно прилагать усилия, чтобы запомнить механику нового мира, особенности его социального устройства и из взаимоотношений. Словом, здесь все просто и понятно. Не нужно ничего придумывать, догадываться. Остается лишь ПОГРУЗИТЬСЯ В СЮЖЕТ и наслаждаться историей.

ВО-ВТОРЫХ, ГЛАВГЕР — попаданец из настолько чуждого мира, что ломает очень многие каноны и уже устоявшиеся форматы. Его родина — мир Азарота, где веками ведут опустошительные войны непримиримые расы-соперники — светозарные эльфы, дварфы-механикусы, горные орки, люди равнин и дроу-отступники. Его имя Риивал Следопыт из благородного дома До’Урден, именуемого, как Крадущиеся во тьме. Удостоенный великой чести быть одним из Старших хранителей святилища паучьей богини Ллос, Риивал первым встретил врага. Объединившись, люди, эльфы и дварфы решили стереть дроу с лица земли, и нанесли сокрушительный удар. Механические големы проламывали стены укреплений в подземных городах и крепостях дроу, алхимические зелья заживо сжигали защитников, оставшихся расстреливали из луков эльфы. Пали все, никто не сбежал и не отступил. Последним защитником святилища богини остался Риивал.

В-ТРЕТЬИХ, изюминкой истории станет линия прокачки ГЛАВГЕРА и его суть. Ведь, Риивал старший хранитель паучьей богини Ллос, кровавой темной владычицы, которая не терпит мягкости и терпимости, а требует ярости и бесчеловечной жестокости. Смерть и мрак его суть и религия. А что еще нужно для войны?

Жизнь дроу — это и есть цепочка нескончаемых кровопролитных войн, яростных сражений. С детства каждому из народа темных эльфов-отступников внушалось, что нет большей чести, чем умереть во имя Темной госпожи. Выкрикивая имя Благословенной Ллос, дроу без страха бросались в бой, желая забрать с собой как можно больше врагов.

На первых порах он будет слаб, беспомощен. Ему придется затаится, чтобы понять этот новый мир и свой новый дом. Риивал станет тише воды, ниже травы, путаясь во всем разобраться. Но суть темного дроу не спрятать за внешним спокойствием, она все равно пробьется наружу и наведет на ужас. И тогда останется лишь одно — уходить. А куда можно уйти тому, чье имя ужас и призвание смерть? Только туда, где льется кровь и каждое мгновение за Край уходят сотни и сотни живых существ. Теперь там его место, теперь там его жизнь.

Там Риивал встретит не просто врагов из плоти и крови, а монстров в человечков обличье, которые сделали своим Богом такое же чудовище, а религией страдания других людей. Но они разве они могли знать, кто им встретится на просторах далекой северной страны? Могли думать, что их жестокость не стоит даже малой толики жестокости дроу? Ведь, дроу рождены в крови, жестокости и страданиях, почитая за великое наслаждение умереть в бою от жестоких ран. Трепещите, мерзкие человеки, возомнившие себя Богами. Ваши тела станут стеной алтаря Темной госпожи, а головы башней в ее славу…

Вот, пожалуй, и все, что хотелось сказать перед началом истории. Итак, начнем…

* * *

Азарот

Подземные земли дроу

От светящихся слизней в подземелье царил мягкий полумрак, окрашивавший камень и землю в разные оттенки серого. В воздухе висела сырость, пропитывая влагой все вокруг. Мох под ногами жадно чавкал всякий раз, как на него наступали, и с трудом отдавал свою добычу.

Последнему защитнику Темной богини изрядно досталось. Хитиновый панцирь на груди покрыт глубокими вмятинами. Под сердцем засела стрела с багровым оперением, подарок эльфийского князя. Одна рука висит плетью и кровоточит, вторая все еще сжимает рукоять изогнутого клинка. Он шел, чтобы умереть у стен святилища.

Южный туннель извивался, поворачивая то в одну сторону, то в другую. Местами сужался, отчего истекающему кровью дроу приходилось совсем тяжко. Риивал на какое-то время замирал, с хрипением в груди пытался отдышаться, хоть и не помогало. После медленно протискивался дальше. Осталось еще немного, совсем чуть-чуть, и он прикоснется к священной земле.

— Владычица ночи, я иду…

У последнего поворота, за которым начинались священные земли святилища, хранитель остановился. Дальше идти не было смысла. Перед святилищем Благословенной Ллос слишком просторно, а здесь еще можно попробовать достать одного или нескольких врагов. Повезет, и жертвенный нож вновь попробует кровь отступников, а не повезет, просто отправится за Край.

Дроу скрипнул зубами, бросив ненавистный взгляд в сторону темного зева пещеры. Там в последней крепости остались все его товарищи, не отступив ни на шаг. Лучшие из дроу, они сражались, как неистовые демоны, не обращая внимания на смертельные раны. Истыканные стрелами, горящие в магическом зелье, они бросались прямо на врагов, чтобы забрать их с собой за Край.

Его место было среди них, среди друзей. И его кинжал должен был резать головы эльфов и мерзких человеков. Но превыше мести был священный долг перед Темной госпожой, которая призвала его к себе.

— Ненавижу… Ненавижу, идово отродье… — хрипел он, с трудом выталкивая из себя воздух. Совсем тяжко было. Стрела, подарок от эльфийского князя, причиняла неимоверную боль, высасывающую последние силы. — Ненавижу…

Враги уже близко. Он уже слышал их приближение. Чуть подрагивал каменный пол и стены; значит, големы пытались пробиться через тоннель. Скоро до врагов дойдет, что механикусам дворфов не пробиться через сплошную скалу. Тогда вперед пойдут люди: рыцари в зачарованной броне или даже паладины. Эльфы, как и всегда, будут позади, грязная работа не для Высокородных. Они всегда стоят за чужими спинами, действуя чужими руками.

— Это ведь все ваших рук дело, лесные ублюдки, — оскалился хранитель, чувствуя в глубине себя нестерпимую жажду крови. Жертвенный клинок подрагивал в руке, словно живой и готовый к действию. Жутко хотелось ощутить, как сталь с хрустом разрывает эльфийское брюхо и фонтанов взрывается горячая кровь. Он так живо это представил, что почувствовал соль на губах. — Вы их всех подговорили… Одни бы никогда не решились… Ненавижу…

Союз ненавидящих друг друга дворфов, людей и эльфов был противоестественным и просто не должен был состояться. Они враждовали друг с другом с самого начала времен и даже не думали искать помощи. Резали, травили, взрывали друг друга с таким упоением, что потокам крови не было конца и края. И только лесной народ мог придумать такое: всем объединиться и неожиданно напасть на дроу. Коварство и подлость было и есть их имя. Привыкшие загребать жар чужими руками, они любили сталкивать лбами своих врагов, оставаясь при этом в стороне.

Именно так случилось и в этот раз. В глубокой тайне послы империи Высокородных объехали людские баронства и королевства дварфов, подговаривая объединиться. Новый союз должен был нанести смертельный удар по их давнему врагу, жителям подземелий, что и случилось. Поодиночке дрою никогда бы не уступили ни одному из врагов. Ночные охотники Темной богини могли сражаться на равных и с механикусами дварфов, и с паладинами людей и даже с эльфийскими князьями. Но сражаться против всех сразу, никому не под силу.

Удар объеденной армии оказался сокрушителен. Сторожевые заставы, прежде неприступные каменные остроги, пали в течение нескольких часов. Стражи, усыпленные магией эльфов, даже не успели никого предупредить. Казармы с воинами просто сравняли с землей, не дав им и шанса на сопротивление. Несколько дольше держались срединные крепости, но и у них не было ни единого шанса на победу.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Риивал встрепенулся. Клинок мгновенно взмыл вверх, готовый к атаке. Новый звук, раздавшийся в тишине, не был ни на что похож. Голос дварфов был грубым и похожим на лязг железа, эльфов — мелодичным и глубоким. Не похоже это было и на шорох подкрадывающегося рыцаря или паладина. Здесь было что-то совсем другое.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… — всей кожей ощущал, что оно уже рядом, совсем близко. Едва заметно перенес вес на другую ногу, чтобы со всей возможной силой рубануть клином назад. Такой удар, нанесенный с развороту, был неотразим. Им можно было прорубить и зачарованную броню. — Ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Он уже был готов резко развернуться и броситься на врага, как почувствовал удивительный аромат. В воздухе разлилось нечто невообразимое, чарующее, обволакивающее и едва лишающее рассудка. Его ноги сами собой подогнулись, бросая тело на колени. Голова опустилась, взгляд упал вниз. Ведь, пришла его богиня, облик которой не дано было видеть простым смертным.

— Темная госпожа, — с жаром прошептал Риивал, даже не пытаясь поднять глаза. — Недостойный приветствует тебя…

Каменный пол под его ногами медленно менял цвет от тысяч и тысяч крошечных паучков, непрерывным потоком изливающихся на камень. Их серебристые шкурки образовывали бесконечный, расползающийся в разные стороны, ковер, издающий столь знакомые шуршащие звуки. То в одном, то в другом месте над паучками возвышались арахны, самки с набухшими брюшками, полными смертоносными яда.

Все это претворяет приближение темной богини, Благословенной Ллос. Владычица ночи пришла к своему последнему защитнику, чтобы принять последний бой с исконными врагами.

— Тебе нужно уходить, госпожа. Враг совсем близко, и я не смогу его задержать, — голос его задрожал от бессилия и сильной злости на самого себя. Ведь, он оказался слишком слаб, чтобы защитить свою богиню. — Я убью столько, сколько смо…

Голос хранителя дрогнул, когда его головы неуловимо коснулись. Легонько, мягко, словно ветерком подуло.

Через мгновение касание подбородка, оказавшееся настойчивее, сильнее. Богиня хотела, чтобы он поднял голову и посмотрел на нее.

— Владычица ночи, я не достоин такой чести, — едва слышно прохрипел хранитель, даже не думая подниматься. Ведь, только жрицы могли ее видеть. Для остальных же это было величайшей и почти недоступной милостью. — Я слишком слаб, жалок… Я недостоин, госпожа… Я не могу…

Его голос был полон горечи и самобичевания. Он, и правда, бесконечно жалок, и не достоин даже рядом стоять. Его удел смерть, чтобы хоть так смыть свой позор.

— Влады…

Нажим на подбородок усилился. В пряном аромате, расплывшемся в воздухе, появились тяжелые удушающие нотки мускуса. Божественная Ллос явно гневалась, и совсем не скрывала этого. Она хотела, чтобы он посмотрел на нее.

— Повинуюсь, моя госпожа.

Едва дыша от глубокого волнения, хранитель медленно поднял голову. Открыл глаза, и сразу же закрыл.

— Госпожа…

Его вновь со страшной силой потянуло вниз преклонить колени. Невероятная красота Темной госпожи поражала, заставляя трепетать от блаженства. Слова восхищения застревали в его горле, отнимался язык. Он не мог вымолвить ны слова.

— Госпожа, я убью их всех… Выпотрошу каждого из отступников, омою твой алтарь их горячей кровью…… Возле алтаря я построю башню из голов отступников и окружу ее стеной из их тел, Темная госпожа…

И хранитель даже не сомневался, что все это сделает. Присутствие обожаемого божества растворяла в его сознании все лишнее и наносное — страх, осторожность, усталость и тревогу, оставляя лишь истовое желание служить и защищать. Глаза горели фанатичным огнем, готовностью убивать и умирать. Тело распирало от неимоверной силы: с хрустом сжимались кулаки, бугрились мышцы на руках и ногах. От боли не осталось и следа.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш…

Совсем рядом прошелестели серебристые одеяния из невесомой паутины, со всех сторон окутывая коленопреклонённую фигуру. Дроу снова почувствовал касание богини, щеку обожгло, словно огнем. Его пальцы разжались, а нож, выскользнув, упал.

— Ш-ш-ш-ш-ш-ш… Встать, дитя мое… — голос богини был низким, грудным, чарующим, от которого все внутри начинало вибрировать. Именно таким голосом и разговаривали Боги, заставляя смертных трепетать от восхищения. — Встань, последний жрец Темной госпожи…Ты готов служить Мне?

Из серебра паутины перед ним возникла точеная фигура Божественной Ллос. Ее белоснежные волосы, словно живые, извивались по чернильной коже.

Не в силах говорить, Риивал просто кивнул. Он готов сделать все, что она прикажет. Броситься в одиночку на целый отряд отступников — готов. Вступить в схватку с высокородным эльфийским князем — готов. Вспороть собственное брюхо своим же ножом — тоже готов.

— Ты уйдешь за Край, чтобы когда-нибудь вернуться и отомстить за меня… Вернешься и обрушишь гнев Темной госпожи на всех и каждого. Заставь пылать их города и селения, проводи кровавые тризны, пусть горит земля под их ногами… Пусть каждый из отступников пожалеет о сегодняшнем дне… Не жалей никого… Отпусти свой гнев, как никогда раньше. Пусть ярость захлестнет тебя всего, с головой… Заставь их трепетать от ужаса, заставь скулить, валяться в твоих ногах.

Ее одеяние уплотнялось, превращаясь из невесомой, легкой паутины в плотный саван.

— Наградой станет место подле моих ног, Жрец и частичка моей Силы, — шипящей голос богини раздавался у самого лица. — Ты готов к дороге?

Риивал вновь кивнул, даже не пытаясь говорить. Все равно не получилось бы и слова вытолкнуть из рта.

— Иди и помни, чтобы обязательно вернешься…

Его бывший клинок казался продолжение ее руки. Выкованная из небесного металла сталь нежно коснулась его горла.

— Я готов, Темная госпожа… Я готов…

А вокруг них уже бушевали сполохи огня. Мехникусы дварфов, пробив скальную породу, метали в их сторону громадные каменные глыбы. Оглушительно взрывались алхимические гранаты, заливая все вокруг едким составом. Резала воздух зачарованная сталь мечей паладинов. А за их спинами маячили алый плащи эльфийских князей, окутавшихся пеленой атакующих заклятий.

— Отом…

Но ритуал оказался прерван. Не проницаемый кокон, укрывавший от врагов Божественную Ллос и ее последнего жреца, дал трещину. Слишком ужасны оказались силы, высвобожденные древними артефактами эльфийских князей.

Первородные стихии, веками сокрытые в эльфийских амулетах, не пощадили никого и ничего. На глазах превращался в пыль знаменитый металл дварфов, выкованный в жерле вулканов и закаленный в ледниках гор. Испарялась скальная твердь, ничего не оставляя после себя. Каменные своды пещер стекали подобно воде.

Умирающая Богиня держалась столько, сколько могла. Несмотря на все ее усилия, защитный кокон стремительно истончался, рваными хлопьями исчезая в черной воронке.

— Помни о своей госпоже, — она окинула грустным взглядом жреца и ласково коснулась его щеки. — Помни обо мне, и я снова вернусь…

Прильнула к нему, жадно целуя в губы. Белоснежные волосы опутали две фигуры, постепенно растворяющиеся в темноте.

Темная богиня до самого конца старалась спасти своего хранителя, но даже ее сил было мало. Слишком велика была объединенная мощь врагов — великих магов трех рас — людей, дварфов и эльфов. Единственное, что она смогла сделать, отправить его за Край — место, которого не было на карте, которого боялись даже они, Боги.

Глава 2

Не твой мир, не твое тело, но твой разум

* * *

СССР

Мордовская АССР

с. Сургодь

25 июня 1941 г.

Над петляющей проселочной дорогой раздавались веселые голоса. Мальчишки босыми ногами топтали пыль, громко обсуждая новость о войне с немцами. Старшие мечтали о блестящих медалях, и даже чем черт не шутит, об орденах, невольно выпячивая грудь, словно их вот-вот наградят. Младшие с завистью в глазах об этом слушали, остро сожалея о своем возрасте. Подтягивая то и дело спадавшие штаны, они были уверены, что война скоро закончится победой Красной Армии и им так и не удастся попасть на фронт.

— Абзи! [1] — мелкий пацан с оттопыренными ушами и стриженной наголо головой дернул за рукав соседа, крупного брюнета с наглой улыбкой на лице. Сразу было видно, что тот верховодит в их компании. Держался уверенно, да и одет был лучше других. Крепкие ботинки, а не босые ноги, как у остальных, уже о многом говорили. Айтуган, сын самого председателя, и этим все сказано. — А нам с тобой, правда, никак? Я бы твой вещмешок носил, костер на привале разжигал. Могу даже салму сготовить…

Хохотнув, брюнет тут же отвесил мелкому подзатыльник, отчего тот чуть не растянулся в пыли. Но пацан и не думал обижаться, похоже, так получая уже не в первый раз. Быстро вскочил на ноги, звучно высморкался на землю и снова влез в самую гурьбу.

— Куда тебе⁈ Винтовку-то не поднимешь! — презрительно харкнул Айтуган, расправив плечи. Всем своим видом показывал, что ни чета остальным. Он-то точно справится и на войне все сделает, как надо. Обязательно с медалью или орденом назад вернется, по всему селу будет гулять, чтобы все видели. — Иди лучше быкам хвосты крутит!

В ответ мелкий опять шмыгнул носом. Не помогло, зеленая сопля все равно упорна выползала из носа. Пришлось ее рукавом вытереть.

— Хвосты лучше пусть наш дурень крутит, а я все равно на войну сбегу! Вот увидите, — он упрямо насупился, вдобавок топнув босой ногой. — До станции с кем-нибудь доеду, а там на таворняк ночью залезу… Еще завидовать будете.

Упоминание железнодорожной станции еще больше оживило разговор. Мальчишки тут же заспорили, какой паровоз мощнее. Они, правда, в устройстве локомотивов и их видах не разбирались, но это не только не помещало спору, а, наоборот, сделало его еще более жарким. Одни с жаром упирали на высоту трубы, называя ее главной причиной паровозной тяги. Мол, как в домашней печи, при плохой тяге нет и огня. Другие с не меньшим упорством доказывали, что все от котла зависит. Чем больше котел, тем быстрее машина.

За разговорами не заметили, как оказались у подножия холма, где паслось деревенское стадо. В паре верст отсюда как раз виднелись лениво бродящие буренки и сбившееся в кучу овцы.

— Эй, народ, айда лучше над дурнем поржем! — вдруг предложил кто-то из компании. — Напугаем, дурака. Поди, дрыхнет сейчас где-нибудь.

Мальчишки быстро переглянулись и тут же довольно загалдели. Занятие что надо! Глуповатого паренька, что за еду пас сельское стадо, они часто шпыняли, всякий раз изобретая все новые и новые шутки. Один раз всего в грязи вываляли, с ног и до головы. Вылитый черт оказался. Смеху-то потом было, когда тетки у околиц дурным матом визжать начали. В другой раз овцу спрятали в кустах, а ему сказали, что ее течением унесло вниз по реке. Дурень тут же бросился бежать вдоль речного русла, чтобы пропажу отыскать. Словом, им точно не скучно будет. А дурню так и надо — он ведь дурак.

У сельского дурачка, правда, имя имелось. Равилем мама при рождении назвала. Но редкий человек его так звал. Все больше Равой называли или просто дурнеем.

— Пошли… А что сделаем?

— Может сонного в реку кинем? Он же жутко воды боится. Так визжать начнет, что обхохочешься. Поди в штаны от страха наделает…

— Лучше навоза ему в котомку с едой накидаем. Представляете, соберется перекусить, сунет в мешок руку, а нам коровьи лепехи! Ха-ха-ха-ха!

— Нет, зачем еду портить⁈ Лучше я ее съем, — скривился один из них, полный мальчишка в засаленной рубашке и мятых штанах. Сам он из большой семьи, где кроме него еще семь ртов, оттого ходил вечно голодным и все время искал, чтобы съесть. Вот и сейчас даже покраснел от того, что еду могут испортить. Облизнулся, глаза заблестели, похоже, уже представлял, как съест какую-нибудь вкуснятину. — А лепехи в него кинем. Слышите?

— Чего раскудахтались? — лениво бросил Айтуган, молчавший до этого. Он всегда так делал: сначала все скажут, а потом он закончит. Так его еще отец, председатель колхоза, учил. Мол, за тобой, сынок, если хочешь стать важным человеком, в любом споре должно быть последнее слово. Вон парень так и старался делать. — Мы у него портки и рубашку на ленточки порежем. Пусть стадо в село голым гонит. Дурак же прикрываться даже не будет. Так и будет сверкать задницей и яйцами. Настоящая умора будет…

И вот всей гурьбой они уже бросились по дороге. Двое, самый шустрые, впереди бежали, чтобы первыми жертву увидеть. В середке быстро шагал Айтуган с братом, таким же крепышом с черной шевелюрой. Позади пылили еще двое. Толстяк, обливаясь потом, ковылял последним.

— Нашли! Точно дрыхнет! — убежавшие вперед пацаны остановились у раскидистой ивы, став размахивать руками. К себе остальных звали. — Сюда! Только тише, а то разбудим.

Вскоре вся компания оказалась на месте. Тот, кого они искали, и правда, обнаружился в теньке в куче травы. Видно было, что здесь он не первый раз обретается. Худенький парнишка свернулся в клубочек и негромко посапывал. Охапка подсохшей травы укрывала его с головой, словно одеяло. Правда, ноги не помещались, грязные пятки из травы торчали.

— А дурень, хорошее место нашел, — присвистнул Айтуган, удивленный таких убежищем. Больно уж хорошо все было устроено. Можно даже сказать, что устроено с умом, да как-то язык не поворачивался. Ведь, это все слабоумный сделал. — Здесь не дует, от дождя ветки дерева закроют. Травы даже нарвал, чтобы мягче было.

Толстяк, прибежав после всех, сразу же сунулся к мешку с припасами. Сопя от жадности, развязал узел и чуть не с ушами влез внутрь.

— Смотри-ка, бялеш с картошкой положили! — найденный кусок картофельного пирога, он тут же запихал в рот. Давясь, роняя крошки, стал вытаскивать остальное. — Яйца… Лук… О, казы![2]

Хотел было спрятать за пазуху, но получил пинка от кого-то из товарищей. Пришлось поделиться.

— Хватит жрать! Держите его! С рубахи начнем.

И на спящего тут же всей гурьбой набросились. Шипели, кричали, с азартом хватая жертву за руки и ноги. Тот, конечно, отчаянно брыкался, царапался и даже кусался, но все без толку. Слишком уж неравными были силы.

— Сука, укусил! — возмущённо вскрикнул толстяк, сразу же засунувший окровавленный палец в рот. — Больно-то как! Урод, до крови прямо…

Скрутили пастуха, как барашка на закланье. Один прямо на ноги сел, чтобы не брыкался. Еще двое руки в стороны тянули. Айтуган жерубаху резать собрался. У него одного был нож, настоящий складник с разными лезвиями, чему кстати все остальные люто завидовали.

— Как знал, вчера хорошо заточил. Острый, острый, — широко улыбаясь, брюнет махал ножом перед глазами жертвы. Из стороны в сторону, а у того только жутко расширившиеся глаза бегали. Ясно дело, испугался. — Лучше держите, а то пырну его ненароком.

Перехватил нож поудобнее и резко потянул на себя ворот рубахи. Осталось только рубануть по сильнее ножом, что целый лоскут отхватить.

Пастушонок, зажатый мальчишками, замер. Лицо посерело. Глаза дико расширились. Из полураскрытого рта раздавалось еле слышное жалобное скуление, словно от брошенного на улице кутенка.

— У-у-у-у, — всхлипывал он, пытаясь выдавить из себя что-то связное. Без толку, ничего не получалось. Все равно выходило скуление. — У-у-у-у…

* * *

Риивал, дроу из благородного дома До’Урден / Равиль, сельский дурачок

Последним, что помнил дроу, были рушившиеся со всех сторон своды пещеры. В проломах сверкали резаки железных големов, которыми управляли дварфы. Рядом пробивались паладины людей, закованные в зачарованный металл. Где-то за ними мелькали алый плащи эльфийских князей. Спасения не было, кругом была лишь смерть.

Только Риивал широко улыбался, хотя улыбка сейчас и напоминала нечеловеческий оскал. Он был, как никогда счастлив. Пусть жуткие пытки, пусть смерть, но рядом с Темной госпожой! Его удостоили великой чести — умереть в объятиях Благословенной Ллос! Никто из великих дроу древности, его легендарных предков, не удостаивался такого!

— Темная госпожа…

Счастье упокоиться рядом с Благословенной Ллос, став ее служителем и после смерти.

— Я готов…

Он готов снова в одиночку выйти против тысяч врагов, держа в руках лишь ритуальный кинжал. Готов с голыми руками броситься на железных монстров проклятых дварфов, схватиться с десятком рыцарей-паладинов. Вцепится в шею ненавистному эльфийскому князю лишь бы вновь оказаться рядом с Темной госпожой.

— Благосло…

Вдруг темнота вокруг него рассеялась. В глаза, словно кувалдой по наковальне, резко ударил яркий солнечный свет. Дичайшая боль затопила все его тело, пронзая тончайшими иголками каждую клеточку.

— А-а-а-а! — не выдержав жуткой боли, дроу закричал. Тело выгнуло, едва не колесом. — А-а-а-а-а!

Его глаза открылись вновь, и рвавшийся из груди крик застрял в горле. Прямо перед его лицом застыл клинок, сверкая в лучах солнца. И человек, его державший, явно целился в Риивала.

— Плен⁈ Человеческое отродье взяло меня в плен⁈ — изумился дроу, дергая головой по сторонам. Рядом были еще люди. Судя по потрепанной одежде, стрелки или пикинеры из вспомогательных войск. Рыцарей-паладинов он бы сразу узнал, тех ни с кем не спутаешь. Получается, святилище уничтожено, Богиня погибла, а он, как последнее ничтожество, стал добычей жалких людишек. — Меня, хранителя Темной госпожи? Твари-и-и!

Дроу взревел. Одна только мысль, что он не смог защитить Богиню, приходила его в неистовство.

— Отродье света, сгиньте!

С хрустом в костях Риивал извернулся, готовясь разразиться градом молниеносных ударов. Тело, на удивление непослушное, казалось деревянным. Прежде стремительные удары, приносящие смерть его врагам, были медленными. У него получались какие-то жалкие тычки, с которыми бы и ребенок справился.

— Aj, etot urod slomal mne ruku! — по-птичьи верещали его враги, сразу же прыснувшие в стороны. — Moi subi, moi subi! Suka, on vibil mne subi!

Самый крупный из людей, похоже, командир отряда, почему-то выронил нож и начал жалобно подвывать, баюкая руку. Какой-то сопляк рядом, вообще, залился слезами, прыгая на одной ноге. Какие же это воины? Разве настоящий воин, пусть и из племени людей, будет рыдать над сломанной рукой или ногой. Сброд какой-то, в самом деле. Может мародеры, пришедший для грабежа земель дроу? А может это такое племя низкорослых людей, выглядящих, как дети?

Ничего не понимая, дроу подхватил с травы нож и сразу же встал в защитную стойку. Видимая слабость врагов не должна была убаюкивать его. Где-то рядом могли бродить остальные. Может они уже подбираются с тыла…

Сделав шаг назад, Риивал уперся спиной в дерево. Сразу же стало спокойнее. За деревом, обрыв и река, а, значит, оттуда на него не нападут. И атаковать его можно было только в лоб.

— Подходите, идово отродье! Я выпотрошу ваши потроха, одену их на ваши шеи, чтобы получилось достойное украшение, — дроу кровожадно скалился, подзывая врагов к себе. Пусть он и слаб телом, но его решимость крепко, как прежде. Сдохнет, но заберет с собой кого-то из врагов. — Идите, идите, что вылупились? Без своих паладинов трясетесь…

Риивал видел их страх и наслаждался им, как и любой другой дроу. Ведь, страх твоего врага делает тебя многократно сильнее, а его — кратно слабее. Поэтому, да здравствует страх и ужас!

— … Onpsih! Samijnastoajshijpsih! Onubjetnas! — людишки продолжали верещать, тыча в него пальцами. — Uhodim, uhodim!

Чувствуя, что его враги уже на грани, дроу скорчил жуткую рожу и напрыгнул на них. Вдобавок издал громкий рык, словно нападающий дикий зверь.

И они бросились с криками в разные стороны. Только пятки сверкали.

— Бежали…

Дроу следил за ними, пока их фигурки не стали совсем крошечными, а после и не пропали, вовсе. Лишь после этого он выдохнул. Держаться больше не было никаких сил, и Риивал рухнул на траву.

— Идово отродье…

Только сейчас он смог спокойно осмотреться и осознать всю неестественность происходящего с ним. Прямо над ним висело солнце, яркий свет которого резал глаза и заставлял щуриться. Рядом шелестела ярко зеленая трава, чувствовался одуряющий аромат луговых трав. Но всего этого просто не могло быть в землях дроу!

— Как…

Его пробил пот. В груди заходило ходуном сердце.

— Это не земли дроу…

В гигантских пещерах, на тысячелетия ставших прибежищем для народа дроу, просто не могло быть солнца. Риивал, как тысячи его сородичей, вырос под мягким светом голубых мхов, густо покрывающих своды подземных пустот. Здесь всегда царит полумрак, «звучит» тишина, а каждый звук неестественен и угрожающ.

— Я на поверхности!

Риивал медленно поднялся, нож сам собой снова оказался в его руке. Как бы он не оказался в землях своих исконных врагов, но он все еще дроу, а, значит, его врагов ждала жестокая смерть.

— Я дроу, — Риивал прошипел, подобно злобным тварям из глубоких пещер. — Я все еще дро…

И тут его взгляд падает на руки, потом медленно переходит на плечи. Через мгновение бледный Риивал уже пристально рассматривает свое тело, едва его не обнюхивая.

— Это же не мое, не мое…

Под пропахшей потом грязной рубахой и ветхими штанами было человеческое тело. Сомнение не было никаких! Дроу с каким-то мистическим ужасом мял мягкую загорелую кожу на руке, разглядывал обгрызенные ногти на пальцах. Совершенно точно, это было человеческое тело!

— Темная госпожа, как…

Он стал тем, кого так искренне ненавидел всю свою жизнь, кого десятилетиями убивал во славу Благословенной Ллос!

— За что, Темная госпожа? — взмолился он, рухнув на колени. — За что такое наказание? Я не достоин твоей милости? Я подвел тебя? Не защитил святилище? Молю, скажи…

Страшное унижение, стать тем, кого ты всегда презирал. Осознание этого просто убивало, заставляя сходить с ума. Все его нутро восставало против того, чтобы оставаться в теле человека. Дроу просто не мог быть человеком!

— Темная госпожа, ответь… За что?

Нож вновь оказался в его руке. Даже сама мысль о том, чтобы остаться в теле человека, казалась ненавистной. И у истинного дроу был лишь один единственный путь — смерть, чтобы остаться самим собой.

— Я дроу и иду к тебе, Темная госпожа…

Его губы шептали осанну Благословенной Ллос, а клинок медленно опускался к запястью. Мгновение, и клинок напьется крови.

— О!

Прямо перед его глазами с дерева протянулась невесомая белесая ниточка, на которой перебирал лапками паучок. Совсем кроха, он отважно цеплялся за паутинку, стараясь не сорваться.

— Благословенная…

Риивал остолбенел. Ведь, он только что просил ответа, умолял о знаке. И вот Темная госпожа смилостивилась над ним, послав свою служанку.

— Госпожа…

Сердце замерло в груди, когда от ветра паучок спланировал прямо на ладонь. Это же великая милость, особый знак доверия и благосклонности.

Кроха-арахнид под пристальным взглядом дроу встал на задние лапки, а передние вытянул перед собой и замахал ими. Казалось, а может, и правда, подавал знак.

— Я понял, Благословенная Ллос, — склонил голову Риивал, принимая послание своей Богини. — Я дроу, и не должен сдаваться, как бы грозен и могущественен не был враг. Я буду ждать, Темная госпожа, столько, сколько будет нужно.

Паучок перестал махать лапками, сложил их перед собой и лег. Разве это не знак о божественной милости? Дроу снова склонил голову в молитвенном поклоне, шепча слова благодарности. Его жизнь снова обрела смысл.

[1] Абзи (татарский) — уважительное обращение младшего к старшему.

[2]Казы (казылык, махан) — домашняя, сыровяленая колбаса из конины.

Глава 3

Риивал осваивается на новом месте

* * *

с. Сургодь

Председатель повелительно махнул рукой, приказывая остановить. До дома хоть и было еще с полста метров, но он хотел немного пешком пройтись. За целый день все на мотоцикле по полям мотался, ноги размять толком и не удалось.

— Завтра, смотри, чтобы без опозданий! — Кудяков грозно нахмурил брови, кивая молодому парню за рулем. — С утра на дальнее поле поедем.

— Все сделаю, Наджип Загидуллович, — тот уже стоял у люльки, помогая председателю колхоза вылезти. Довольной полный, Кудяков всегда делал это с трудом. Бывало, пару минут кряхтит, сопит, пока одну ногу через бортик перекинет, потом за вторую примется. — Давайте, помогу.

Когда мотоцикл газанул и в облаке сизого дыма умчался, Кудяков не торопясь отряхнул брюки и пиджак. От вездесущей пыли, вообще, никакого спасения не было. Намотаешься по полям за день, и под вечер песок даже на зубах скрипит.

— Еще эта война, будь она неладна, — вздохнул он, понимая, что впереди их всех ждут совсем не простые времена. Это молодежь, у которой еще в одном месте играет, верит, что все закончится быстро. Знали бы правду о том, как в Финскую воевали, совсем бы по-другому запели. — Айтугану тоже мозги нужно вправить, пока чего не натворил. Еще сам в военкомат сунется…

Про старшего сына председатель уже все придумал. Даже успел в райкоме кое с кем переговорить, чтобы Айтугана пока не трогали. Пообещал мяса, зерна привезти столько, сколько нужно, если до конца года смогут повестку придержать. А там уже что-нибудь другое придумает.

— Правильно, нечего ему там делать, — кивал он своим мыслям, пока шел вдоль забора. — Тут в правление пристрою, к счетоводам, чтобы трудодни шли. По комсомольской линии тоже нужно все обделать, как нужно. Как немного освоится, себя покажет, можно и в районе о нем поговорить. Глядишь, какое-нибудь тепленькое местечко и найдется, — на его губах появилась довольная улыбка. Течение мыслей ему явно пришлось по душе. — Обязательно будет место. А на войну и без него найдется, кому идти.

Честно говоря, Кудяков всегда таким был. Себе на уме, излишне хозяйственный, все время под себя греб. Вечно за свой интерес держался, как младенец за мамкину сиську. В райкоме даже не раз его журили за это. Мол, ты, товарищ Кудяков, себя как совсем не по-большевистски ведешь. Все какие-то непонятные ходы-выходы ищешь, чтобы по-твоему было.

— А как иначе? — ухмыльнулся председатель, подходя к дому. — Только дурак своего не отщипнет…

У калитки остановился и, подбоченясь, обвел взглядом свой дом. Добротный, из массивных бревен, на высоком каменном фундаменте, он выгодно отличался от остальных соседей. Вдобавок у него единственного крыша была железом крыта, а не соломой и дранкой. Словом, сразу видно, что важный человек здесь живет, а не какая-то голытьба.

— Да…

Толкнул калитку и оказался во дворе. Бродили куры, гоготали гуси в загоне, из оконца сарая выглядывала морда лошади. Душа радовалась, что всего много.

— Это еще кто голосит? — удивился Кудяков, когда услышал женский плачь. Кажется, жена навзрыд что-то говорила. — Непорядок.

Сразу нахмурился, живот вперед выпятил. Сейчас разбираться будет, кто и в чем провинился. Уж он-то всем задаст.

— Чего орешь? — закричал Кудяков прямо с порога. С домашними он, вообще, не привык церемониться. Любил, чтобы все его слушали, с пол слова все понимали. — С улицы даже все слышно! Люди скажут, что совсем из ума вы…

Но не договорил, слова в горле застряли. Как оказался в горнице, увидел такое, что просто замер с открытым ртом. Его сын, Айтуган, лежал на диване, весь перемотанный окровавленными бинтами. То стонал, то подвывал от боли. А рядом с плачем заламывали руки две женщины — мать с бабушкой, не знавшие что и делать.

— Это что еще такое? — ничего не понимая, выпучил глаза председатель. Переводил ошалелый взгляд с багровых фингалов на забинтованную ногу, и обратно. — Да, тише вы! — рявкнул он на женщин, продолжавших тихо подвывать. — А ты, что стонешь, как баба? Рассказывай, кто тебя избил? Это дракинские парни? Сколько их было?

Знал, что с парнями из соседнего села — Дракино — часто происходили стычки. То они приду к ним задирать местных, то, наоборот, сургодьские пойдут в Дракино. Многие после таких встреч в школу или на работу в поле выходили с помятыми разукрашенными лицами. Как говориться, дело молодое. Только здесь совсем другое.

— Ну? Сколько их было⁈ Трое, четверо? — наседал на сына председатель. — Точно дракинские отделали.

Председатель, не обращая на стоны сына, потрепал щеку

— Пару зубов, кажется, выбили. Чего ещё? Нога? И руку тоже сломали? Сильны, черти, — удивился Кудяков. Ведь, обычно драки оканчивались не так кроваво. Пару синяков поставят, в пыли друг друга поваляюсь, и довольно. — Это они зря. Тут аж на целую уголовку тянет.

Мужчина злорадно потер руки. Ведь, избили его сына, а не какого-то соседского сынка. Такого он никому не собирался прощать. Любому, кто раскроет рот на его кусок, он все зубы самолично выбьет.

— Так, кто это были? Низовские? Только там такие выродки! Как напьются, то им сам черт не брат! Давай, отвечай!

Кудяков уже всё прикинул, как надо сделать. Такое прощать никак нельзя. Нужно примерно наказать, чтобы всё поняли: Его семью даже пальцем тронуть нельзя. Прямо сейчас вызовет фельдшера, чтобы она по всей форме справку выправила. Мол, так и так, Айтугану Наджиповичу Кудякову нанесли тяжкие телесные побои: выбили зубы, сломали руку и ногу, повредили рёбра. И с этой справкой сразу же в милицию звонить.

— Ну?

Сын что-то в ответ прошамкал, но председатель так ничего толком и не разобрал.

— Чего ты там мямлишь? Ничего не понятно. Говори!

И тут болезный выжал такое, что председатель аж рот разинул. Сначала даже подумал, что сыну и голову заодно отбили.

— Это тебя наш дурень так отделал? Что? Не тебя одного? Всю вашу компанию?

Кудяков не знал, что и ответить на это. В самом деле, как поверить в то, что сельский дурачок, вечно с соплями и забитым видом, избил почти десяток парней. А в компании Айтугана, он знал точно, задохликов отродясь не было.

— Он, он, батя, — простонал сын, со страдальческим видом касаясь багровой челюсти. — Он совсем спятил. Дурной, вообще. Глаза дикие, рычит.

— Ладно, хватит скулить, смотреть тошно! Вымахал с версту, а всю рожу в кровь разбили, — махнул на него рукой председатель. — Я разберусь с этим дурнем. Пугану его так, что ссаться в штаны начнёт. А то здоровый больно… Здоровый…

Задумавшись, мужчина отошел к столу. Там уже было все накрыто, как нужно: миска с салмой, ароматная вареная картошка, пересыпанная зеленым лучком, на сковородке мясо молодого петушка, большими ломтями нарезанный хлеб. Председатель любил поесть, да и мог себе позволить.

— Здоровый, значит…

Эта мысль почему-то никак не давала ему покоя. Он снова и снова повторял это слово, словно это имело для него какой-то особый смысл. Похоже, это было важно, но вот только почему?

И в какой-то момент его осенило, отчего мужчина так и замер с ложкой у рта.

— Точно! Раз такой здоровый и горазд кулаками махать, значит, и с винтовкой справится, — широко улыбнулся председатель, откладывая ложку в сторону. — И хорошо бы его оформить за моего…

Резко встал из-за стола и побежал в другую комнату, где у него портфель со всякими документами лежал. Нужно было в бумажках покопаться, хорошенько эту хитрую мыслишку обдумать. Ведь, если все выгорит, то его Айтугану, вообще, ни о чем беспокоиться не нужно.

* * *

Долгий июньский день клонился к закату. Разномастные буренки резво переставляли копытами, оглашали окрестности жадным ревом, торопясь в стойло к вкусной болтушке. За ними спешили овцы, толкаясь и наседая друг на друга. Жалобно блеяли отставшие ягнята, не поспевали за остальными. У домов уже стояли хозяйки, то и дело по-особенному подзывавшие свою скотину. Одни необычным образом цокали, другие выкрикивали ласковые прозвища своих рогатых любимцев, третьи просто грозно махали палкой.

Пастух, как и подобало любому на его месте, шел последним. Правда, кто ни кидал на него взгляд, замечал какую-то странность в местном дурачке. Спроси их, так сразу бы и не ответили. Но, подумав, наверняка бы сказали. Их дурень всегда ходил по-особенному: весь скособочится, голова вперёд наклонена, взгляд какой-то виноватый, испуганный. Бывало кто-нибудь рядом слово громкое скажет или резкий звук раздастся, то он сразу же вздрогнет. Пугается, значит.

А сейчас, значит-ца, всё иначе. Дурачок идёт ровно, плечи расправлены. Смотрит прямо перед собой, а не в землю. Да и взгляд стал другим — чужим, холодным. Посмотришь ему в глаза, и тут же взгляд отведешь.

— Эй, Рава, а чего моя пеструха хромает? — Гульнара, баба страсть, какая сварливая, встала прямо перед ним, руки в бока уперла. Всегда на нем зло срывала. Накричит, и любуется, как паренька трясти начинает. — Опять недоглядел, паскудник? Совсем страх потерял, обнаглел? Мы тебя всём селом кормим, поим, одеваем, а ты, неблагодарный дурень, даже спасибо не скажешь! Дурак, как есть дурак!

Только в этот раз парень даже глазом не повёл. Молча, без единого слова, как зыркнул на неё, та и ойкнула испуганно. Вся обмерла: щеки и лоб покрылись смертельной белизной, язык от страха отнялся, нестерпимо по нужде захотелось. После уже её спрашивают о случившемся, а она слова вымолвить не может, только глазами хлопает и мелко-мелко дышит. Словно не человека, а дикого зверя увидела.

Дурень же дальше пошел. И с каждым шагом странности, связанные с ним, все больше и больше множились. То брехливые псы, что с пеной у рта на всякого лают, перед ним на спину ложились и брюхо для ласки подставляли. То коты с завалинок на него шипеть начинали, как припадочные. Шерсть дыбом, глаза бешенные, когти выпустят, все в лицо норовят броситься. Чувствуют мохнатые разбойники, что здесь что-то не в порядке.

У своего дома даже остановиться не подумал. Дальше пошел, словно и не жил здесь никогда.

— Равиль, сынок, ты куда это? — вдруг окликнула его худенькая женщина в пестром платочке, только что выскочившая из-за калитки. — Давай, домой пошли. Опять забыл, куда идти? Бедненький мой…

А тот вроде и не слышит. Головой по сторонам смотрит и дальше идет. Точно про свой дом забыл. Дурень, он и есть дурень.

— Равиль! Ну, куда ты собрался? Вот же наш дом…

Женщина тяжело вздохнула. Не первый раз уже такое случалось. Все время ее сынок в облаках витает, ничего не слышит, толком не говорит. Когда такое случается, совсем с ним сладу ни какого не бывает.

— Сынок?

Она встала перед ним, осторожно потянув за рукав в сторону дома. Звала не громко, ласково. Старалась не напугать его, а то уж больно он у нее пугливый вырос. Совсем, как маленький зверек себе вел. При чужих больше двух слов никогда не говорил. Вообще, старался на других не смотреть, словно их и не было рядом…

— Пошли, пошли, домой.

Словом, совсем с ним не просто. А ничего не поделаешь. Ведь, одна с ним мыкается. Пока был жив муж еще ничего было. Он в колхозе работал с утра и до ночи, она с ребенком сидела. Потом же совсем тяжко стало. Маленького Равиля без присмотра не оставить, а с ним много не наработаешь. Оттого она и мыкалась на временных, да подручных работах.

— Вон наш дом. Видишь, соломенную крышу, сирень внизу растет? — женщина осторожно взяла его за рукав и потянула в сторону их избенки.

Сейчас сын хоть и вырос, все равно у него соображения больше не стало. Все молчит, в облаках витает. Спросишь, а он как воды в рот набрал. Кто знает, что у него на уме?

* * *

Риивал, дроу из благородного дома До’Урден / Равиль, сельский дурачок

Новый мир оказался чужим, непохожим на его собственный. Все вокруг было непривычным, незнакомым, будоража его чувства и заставляя держаться настороже. Ривал с неимоверным трудом сохранял спокойствие, заставляя себя идти медленно, естественно, не дергая по сторонам головой.

— Темная госпожа, сколько же здесь людишек, — кривился дроу, давя в себе боевой клич. — И эти мерзкая вонь со всех сторон…

Остро пахло навозом, к запаху которого еще примешивалось что-то резкое, тошнотворное. Воздух вокруг него наполняли громкие раздражающие звуки: люди подзывали коров, истошно блеяли овцы, заливались лаем собаки, за забором что-то тарахтело, испуская сизый дым. Это была какая-то безумная какофония звуков, ничем не напоминавшая благословенную тишину его родного Азарота.

— Как они только все это терпят?

На него накатывала волнами тошнота, заставляя судорожно вздыхать. Приходилось идти еще медленнее, чтобы прийти в себя.

— О, идово отродье! — у одного из дворов прямо к нему подскочила небольшая собачонка и залилась истеричным лаем. — Пошла прочь, мерзкая тварь!

Риивал в этот самый момент едва сдерживался, чтобы не выпотрошить это паскудное животное. Нож сам собой скользнул из рукава в его руку, словно просясь в дело. Оставалось лишь схватить лающее отродье и одним движением вспороть ему брюхо, а его сизые потроха возложить на походный алтарь Темной госпожи. Дроу-охотники всегда так делали в дальних вылазках, вознося хвалу Благословенной Ллос. А сколько хороших следопытов сгинуло из-за этих тварей, которых эльфы во множестве держали на сторожевых заставах, не счесть…

— Иди-ка сюда…

Но блохастое четвероногое, словно прочитав его мысли, тут же со скулением рвануло от него прочь. Испуганно подвывая, собачонка со всего размаха забилась в какую-то нору, где и затихла.

— Равиль⁈ Duren чумородный! Ты что с моей psinoj sdelal? Совсем оборзел, пенёк с глазами? — от забора приближался, похоже, хозяин этой мерзкой собачонки. Пузо торчит из под рубахи, хмурит рот, и смотрит, как на грязь под ногами. Что-то кричит, а что, толком и не разберешь. Часть слов понятна, а часть — нет. — David v subi ne poluchal?

И прет на Риивала, не останавливаясь. Пузо вперёд вывалил, словно задавить хочет. Чувствовалось, и не остановится.

— Что, сучонок, некому поучить тебя уму-разуму? Я поучу!

Толстяк демонстративно засучил рукава, показывая, что сейчас покажет, где раки зимуют. Широко размахнулся, рука аж за голову ушла. Мол, сейчас как вдарю, по самые уши в землю войдешь.

— Я же тебя, как таракана прихлопну, и следа не останется! — прищурился пузан, готовясь дать парнишке подзатыльник. — Совсем обнаг…

Но дроу и не думал такое терпеть. В жизни такого не было, чтобы какой-то жирный кожаный мешок на него поднимал руку.

Риивал резко вскинул голову и плавно скользнул вперед. Едва уловимое мгновение, а дроу уже рядом с толстяком и щекочет его брюхо кончиком ножа. И надо было видеть, как стремительно менялось выражение его лица — с нагло-презрительного на плаксиво-виноватое. Того и гляди заплачет.

— Смерти хочеш-ш-шь, жалкий человеш-ш-шка? — зашипел Риваал, с трудов выговаривая непривычные, но почему-то очень знакомые ему слова. При этом заглядывал в глаза, ощущая, как у того трепыхается сердце. — Наш-ш-ш-шел слабого?

Он чувствовал, как на него медленно и неукротимо накатывает боевое безумие. Амок, это чувство называлось именно так, и было тем оружием, которое удесятеряло силы дроу, позволяло на равных сражаться с паладинами людей и эльфийскими рыцарями. Овладев им, дроу с легкостью взбирался по отвесным скалам, без устали пробегал сотни верст, и без страха выходил на бой с десятком противников. Таков был подарок своим самым верным последователям от Благословенной Ллос.

— С-с-сейчас ты увидиш-ш-шь свои потроха, — дрожа от желания выпотрошить мерзкую человеческую тушу, Риивал широко улыбнулся. Безумие боя всегда сопровождалось особенной эйфорией, с которой ничто не могло сравниться. Оттого смертельно раненные дроу, не переставая, улыбались и хохотали. — Я заставлю тебя их с-с-с-ожрать…

Но его жертва тут же обмякла. Только что хорохорившийся толстяк вдруг смертельно побледнел, и, тихо что-то пробормотав, мешком свалился на траву. Сразу же все заполонила тошнотворная вонь. Свалившийся в беспамятстве, похоже, не сдержался, и обгадился.

— Мерз-с-с-кий человечешка, — с презрением прошипел Риивал, делая шаг назад. — Ничего, я тебя запомнил… — ткнул пальцем в сторону смердящей туши. — Ты все равно попадешь на алтарь и своими предсмертными стонами порадуешь Темную госпожу.

Идя по улице дальше, Риивал с трудом приходил в себя. Желание крови никуда не исчезло, то и дело напоминая о себе кровавыми картинами. В голове всплывали образы изувеченных стражников и застигнутых врасплох эльфийских охотников, не одну сотню которых он отправил за Край своими собственными руками.

— Ш-ш-ш-ши, Темная госпожа, дай мне сил… Эти мерзкие человеки…

Стадо уже разошлось по домам. Впереди него бежало лишь с десяток овец, призывно блеющих по сторонам, а он продолжил идти. Куда податься дальше, не знал, понадеявшись на Благословенную Ллос. Никогда не нужно сомневаться в божественном промысле.

— Равиль, сынок?

До Риивала откуда-то со стороны вдруг донесся очень странный голос, будящий внутри него нечто глубинное, близкое, родное. Сделав несколько шагов, парень остановился.

— Сынок, ты опять забыл, куда идти? Пошли домой.

Дроу замер, едва дыша. Боялся повернуться и посмотреть в ту сторону, откуда исходил этот безумно родной голос. Ведь, Риивал узнал его и жутко боялся, что обознался. Это был голос матери!

— Что ты стоишь? Вон там наш дом.

Он сразу же вспомнил, как его, совсем кроху, укачивали в колыбельной из мягкой пахучей паутины. Перед глазами всплыли точеные черты лица, казавшегося воплощением женственности. В полумраке сверкали ее глаза, манила бархатная черная кожа, до которой снова и снова тянулись его детские ручки.

— Равиль, пошли.

Женщина коснулась его плеча и из дроу, словно выдернули невидимый стержень. Риивал развернулся и тут же опустился на одно колено, приветствую ту, которая подарила ему жизнь. Женщины-дроу — особая каста, только им дозволено прислуживать Благословенной Ллос. Поэтому и отношение к ним особое.

— Ты что, сынок? Зачем на колено встал? — удивилась женщина, явно, такого не ожидая. Осторожно коснулась его волос и стала медленно гладить по голове. — Встань, сынок.

Риивал даже глаза закрыл, наслаждаясь каждым мгновением. Он вновь обрел маму. Благословенная Ллос снова явила ему свою невиданную милость, позволив насладиться материнской любовью.

Глава 4

И здесь тебе не будет покоя, ибо твой путь — путь войны

* * *

Риивал, дроу из благородного дома До’Урден / Равиль, сельский дурачок

Ночь. Темнота опустилась на землю, в окошках избенок загорелись огоньки керосинок. Заканчивался еще один долгий летний день, наполненный тяжким трудом, переживаниями, заботами о скотине и хозяйстве.

В тишину погрузился и домик, где бедовали вдвоем мать с Равилем. Уставшая женщина давно уже спала, свернувшись калачиком. Намыкалась, бедняжка, за целый день так, что ноги не держали. Как мертвая, лежала. Сын же бодрствовал. Лежал, и пытался понять, как ему жить дальше.

— Благословенная Ллос, ты умеешь шутить…

Только сейчас, в тиши и темноте, Риивал понял, что даже божественная милость имеет свои границы. Богиня спасла его от неминуемой страшной смерти, но бросила в тело слабого, презираемого всеми, дурачка. Темная госпожа, и правда, умеет шутить, но не каждому придутся по душе ее шутки.

Хотя, кто он такой, чтобы осуждать Богиню? Верный последователь Благословенной Ллос не должен рассуждать, не должен сомневаться. Нужно лишь верить в божественный замысел и строго его придерживаться. От этой мысли его щеки сразу же заалели, прошиб пот. Ведь, своим неверием он мог оскорбить богиню.

— Прости меня, Темная госпожа… Я усомнился в твоем могуществе и непогрешимости…

Вытащил нож и медленно порезал руку. За святотатство должно следовать наказание, это закон и священное правило.

— Я верую, Благословенная…

Рядом с одним порезом, появился второй. Несколько багровых капель скользнуло с руки и оказалось на одеяле. Все, малая жертва Темной госпоже принесена.

— Я буду ждать и верить, Благословенная… Твой хранитель дождется, и Темная госпожа снова обретет свой алтарь… Я начну прямо сейчас… Потерпи, Благословенная Ллос…

Кивнув самому себе, он выбрался из под одеяла. За окном стояла ночь, а, значит, пришло время для дроу.

— Темная госпожа… Скоро в твою честь будет снова литься кровь.

С мыслью о малом алтаре Риивал скользнул за дверь. Уже через мгновение был на улице, принявшись жадно вдыхать окружающие запахи. Для лучшего следопыта дроу ночные запахи и звуки были открытой книгой, которую читал он с легкостью и удовольствием.

— Ночь…

Сейчас его время, время темного народа — час, когда люди и эльфы, замирая от страха, прячутся в своих домах, и молят Богов, чтобы ночные демоны обошли их стороной. И в этом мире так же.

Особым стелющим шагом, от которого не дрогнет и травинка, Риивал прошел через двор. Одним движением перемахнул через забор, мягко приземлившись на землю. Отсюда и до самого горизонта тянулось поле ржи.

— Мое время…

Риивал снова с жадностью втянул ноздрями воздух. С наслаждением закрыл глаза, отдавшись на волю чувств. Он слышал и ощущал все, что происходило на сотни метров в округе.

— Ночные птахи, приветствую вас, — шептал дроу, вслушиваясь в завывающее пение ночных птиц. Они, верные боевые подруги, всегда сопровождали его в дальних вылазках, встревоженным клекотом предупреждая о враге. — Пусть ваша охота будет обильной, пусть когти отведают теплого мяса и крови.

Севернее, откуда задувал холодный ветерок, доносилось осторожное шебуршение. Кто-то явно лакомился молодыми стебельками ржи, стараясь не привлекать ни чьего внимания. И это явно не серая полевка, крохотный грызун, которого и детям стыдно за добычу считать. В поле был кто-то покрупнее.

Охотник жадно задышал. Крупный гладкий камень, самый подходящий для броска, уже давно лежал в руке. Другого оружия все равно не было. С одним ножом на охоту не ходят.

— Заяц…

В этом мире длинноухие зверьки, похоже, крупнее, толще, а, возможно, и опаснее. Дроу хищно ощерился при этой мысли. Схватиться с опасным врагом, что может быть достойнее? Нагнулся и подобрал второй камень-голыш, боевых припасов мало не бывает.

Пригнувшись, чтобы сделать свой силуэт незаметнее, он начал заходить с подветренной стороны. Добыча не должна его ни учуять, ни услышать.

— Точно ушастый…

Чем ближе подходил, чем явственнее в голове возникал образ длинноухого зверя. Добыча явно меньше дворового пса, и гораздо слабее. Клацанье длинный когтей и клыков он точно бы услышал.

— Ого, да он там не один… Трое, нет, четверо…

С земли подобрал еще пару камней. Оружие, конечно, так себе. Сейчас бы ему десяток метальных шаров, что делали лишь для следопытов. Особая сталь, небольшие выступающие шипы, превращали видимую игрушку в смертоносное, и, главное, совершенно бесшумное оружие. Подготовленный воин таким шариком мог без особого труда «снять» стражника за сотню шагов. Звучал лишь легкий свист, и жертва уже валилась с пробитой головой.

— А это всего лишь зайцы…

Подобрался так близко, что уже различал все длинноухое семейство. Впереди жадно грыз молодые стебли крупный кроль, судя по внушительным размерам настоящий патриарх. Чуть в стороне от него суетились две крольчихи, дальше всех застыли, настороженно водя носиками по сторонам, четверо небольших зайчат.

Дроу замер перед самым броском, ощущая все неровности камня в руке. В мельчайших подробностях представил, как взмахнул рукой, как отправил камень в полет, и как он попал точно в цель. Старый прием, который еще ни разу его не подводил.

— Хоу, — резко выдохнул Риивал, бросая первый камень. Воздух угрожающе загудел, когда следом в воздухе оказались второй, третий, четвертый камни.

Сомнений не было, конечно, же попал. Даже самый последний ребенок темного племени не промахнется с такого расстояния. И в самом деле его ждали крупные четыре тушки. Самых мелких зайчат он и не думал трогать.

— Хорош-ш-шо, — прошипел Риивал, вставая на одной колено. — Первая жертва в твою честь, Темная госпожа.

Жаль, нет времени и возможности все сделать по древним законам. Об алтаре, сложенном из красного гранита, и жертвенном кинжале с по-особенному изогнутым лезвием можно было только мечтать. Но, Темная госпожа, поймет и простит. Ведь, его сегодняшнее положение сродни тому, в котором оказываются дроу в дальних вылазках. Там они вынуждены довольствоваться лишь немногими приготовлениями.

Риивал резко взмахнул ножом, вскрывая самую крупную тушку и поднимая ее в сторону Луны, что было совсем не случайно. Свет Серой соседки священен, ибо угоден Благословенной Ллос. В подземельях дроу Луна не частая гостья, оттого и жертва, омытая в ее свете, особенно ценна.

Багровая кровь тонкой струйкой потекла вниз, образуя лужицу под ногами. Тушка отброшена в сторону, а палец уже кровью рисует на руке священный символ паучьей королевы, символ Благословенной Ллос.

— Вторая жертва в твою честь, Темная госпожа.

Все повторилось в точности, как и до этого. Сильный взмах ножом, с чавканьем вывалились потроха и хлынула кровь. На руке дроу появился новый символ, а темная богиня получила еще одну капельку жизненной силы.

— Третья жертва…

В дом Риивал вернулся лишь под утро. Первые лучи солнца едва выглядывали из-за верхушек деревьев, а он уже щурил глаза. Не сказать, что ему было больно, как истинному дроу, жителю подземелий и мрачных гротов. Скорее по привычке щурился.

Повесил выпотрошенные тушки на столб у крыльца и скользнул в дом.

— … Я буду ждать, Темная госпожа, — с фатализмом прошептал Риивал, понимая, что его ожидание может затянуться на долгое, очень долгое время. — Месяцы, годы… Я буду ждать твоего возвращения…

* * *

Рабочий поселок Торбеево

Опорный пункт милиции

Жара. В опорнике были открыты настежь дверь, окна. Все равно не помогало. Воздух обжигал, не хуже кипятка.

Капитану Извекову, мужчине тучному и в возрасте, приходилось особенно тяжко. Немилосердно потел, давление прыгало, отдышка мучила. Правда, сейчас его заботила отнюдь не милосердная жара, а нечто совершенно другое, связанное с его родственником, Наджипом Кудяковым, председателем колхоза из села Сургодь.

— … Наджип, братка, ты в своем уме? Сомай что ли в своем колхозе перепил? Кто в здравом уме дурака на фронт отправит? Это же подсудное дело!

Милиционер смотрел на двоюродного брата, сидевшего напротив, и недовольно принюхивался к родственнику. Неужели тот спьяну такое несет? Наджип, конечно, выпивал, но чтобы до белой горячки такого еще не было. Подумать только, предложил сельского дурачка записать, как своего сына, и отправить в действующую армию. Это же уму непостижимо!

— Ну-ка, дыхни!

Родственник с хитрой улыбкой дыхнул, заставив капитана отшатнуться от тошнотворной вони. Если брат и выпивал, то это было уже давно. Зато чесночной колбасой разило так, что не дай Бог каждому.

— Не пил, — удивился Извеков, почесывая подбородок. — Тогда что это за бред? Давай-ка, выкладывай все, как есть. Только не темни мне, а то наслышан про твои делишки.

За родственником, и правда, водилось много чего такого, о чем чужим лучше и не слышать. Капитан знал и про приписки с урожаем, и про махинации с запчастями для тракторов в машинотракторных станциях, и про завышенные выплаты по трудодням, и про многое и многое другое. Естественно, со всем этим он «помогал», а как иначе? Как родному человечку не порадеть?

— Ну?

А сегодняшние делишки у родственника были совсем уж неприглядные, оттого капитан Извеков и пребывал в растерянности.

— О каком таком уголовном кодексе ты говоришь, Илдар? Все будет по закону. Главное, по-хорошему бумаги оформить, как ты умеешь. Помоги, по-родственному, — Наджип заговорщически подмигнул милиционеру, заставив того поморщиться. А кому понравиться, когда напоминают про твое участие в противоправных махинациях? Конечно, никому. — Понимаешь, братец, никакой он ни дурень. Они с матерью всем голову морочили, чтобы их жалели, помогали. Мол, сынок у меня болезный, оттого и работу мне дай полегче, зерна выпиши побольше.

Но капитан недоверчиво качал головой. Ни единому слову не верил. Ведь, не раз и не два слышал про Равиля, сельского дурачка, который к восемнадцати годам ни читать, ни писать, ни даже говорить толком не умел.

— Не веришь? Родному человеку не веришь? Не хорошо, — скривился Кудяков, разводя руками. И главное такую оскорбленную мину состряпал, что капитану даже немного стыдно стало. Мастерски получилось, что и говорить. — Только вот у меня бумажки есть, которые мои слова подтверждают. Вот…

На столе прямо перед милиционером стали появляться сложенные в несколько раз разномастные листочки — одни поменьше, сероватые, с медицинскими печатями, другие, побольше, напоминавшие заявления. Словом, солидно выглядело, оттого и настораживало. Извеков даже за очками потянулся, сразу же натянув их на нос. Заранее приготовился. Что там такого мог принести этот хитровыделанный председатель?

— Я же, братец, нашу советскую власть никогда не обманываю, — проникновенно говорил председатель, а у самого в глазах хитринки спрятаны. Хотя со стороны и не скажешь, что притворяется. — Вот, здесь четыре заявления на этого, как ты говоришь, дурачка. Читай, дорогой, внимательно читал. Здесь, здесь и здесь пишут, что никакой он не дурень, а очень даже соображает. Разговоры разговаривает, лучше нашего с тобой все понимает. К тому же и руки распускает.

Капитан Извеков осторожно взяли пару верхних заявлений и начал внимательно изучать. При этом хмурился, морщился, дело-то все равно откровенно попахивало. Хотя предъявленные бумаги очень даже хороший аргумент, от которого просто так не отмахнешься.

— Я тут и справочки от фельдшера приготовил, — продолжая рассказывать, родственник уже новые документы подсовывал. Видно, что хорошо подготовился. — Тута про побои, про переломы. Гляди, все чин чинарем. Печати, подписи, дата.

— Вижу, вижу, — раздраженно пробурчал милиционер, отмахиваясь от очередных справок. — Читаю…

Изучая принесенные документы, Извеков «диву давался» какой-то извращенной хитрости родственника, точнее его способности представить дело совершенно определенным образом.

— Ну ты и жук, Наджип, — бормотал он, переворачивая один документ за другим. — Так все выставил, что я уже и не знаю, что сказать на это…

Судя по бумагам, грамотно и должным образом оформленным, гражданин Равиль Ринатович Биктяков, 1923-го года рождения, проживающий в селе Сургодь Торбеевского района, злостно нарушает общественный порядок и правила социалистического общежития. Ввязывается в драки, когда ему делают замечания по поводу его небрежного внешнего вида и непристойного поведения. Употребляет нецензурные выражения, несколько раз угрожал расправой и даже смертью.

— Смотри-ка, прямо так и говорил — «мерзкий человечшка, сейчас ты увидишь свои потроха», «я заставлю тебя их сожрать»? — не сдержавшись, усмехнулся милиционер. Больно, странно выглядели эти ругательства. Если бы сельский дурачок кого-то обложил «по матери», он бы понял. Но это что-то совсем чудное, непонятное. — Не «загибает» этот твой свидетель?

Родственник тут же ответил ему взглядом несправедливо оскорбленной невинности. Мол, как ты можешь такое говорить? Я же всю правду, от чистого сердца.

— Ну-ну, — хмыкнул капитан, вновь уткнувшись в бумаги. — А вот это что еще такое? «Гражданин Биктяков несколько раз упоминал какое-то языческое божество с именем Ллос и жертвы для него». Ты чего, братка, совсем ку-ку? Утверждаешь, что этот пацан сектант что ли⁈ Этого еще мне не хватало.

Наконец, капитан отложил бумаги в сторону. Непростую задачку задал ему родственник. Хотя, в складности истории ему не отказать. Получалась, довольно житейская картина с восемнадцатилетним парнем-оболтусом на первом плане. Разгильдяй, распускающий руки, да еще «косящий под дурачка», чем не кандидат для милицейского надзора? Такого не грех вызвать в отделение, попугать, как следует, чтобы мозги встали на место. Только ведь Кудяковы совсем другого хочется.

— Ну, рассказывай, чего там еще придумал. Но не дай Бог, к уголовщине склоняешь.

Родственник сразу же оживился. По лицу было видно: решил, что «дело уже в шляпе». Мол, еще чуть-чуть и додавит.

— Братка, я же говорю, все законно. Мы просто пару бумажек из одной стопки в другую положим, чтобы фамилия моего сына никому глаза лишний раз не мозолила. Поглубже в пачку засунем, где о нем вряд ли и вспомнят. А этого полудурка Раву, наоборот, поближе. По нашему селу, ведь, пришла разнарядка? — милиционер качнул головой. Ясно же, что пришла. — Вот он и пойдет в общем списке для количества. И нам хорошо, и ему. Все равно от него толку, как от козла молоко, а там хоть пользу принесет. Помоги, дело-то свойское, родственное. А я ведь помогу, чем смогу. Мотоцикл с коляской вон выписать могу…

Подперев подбородок рукой, капитан снова задумался. И, правда, ведь ничего криминального не предлагал — не кража, не подделка документов. Этот дурачок, если кулаками горазд махать, то и на фронте сгодится. Вдобавок, целый ворох бумаг заготовлен, что будет чем задницу прикрыть в случае чего.

— Ладно, Наджип, — решился милиционер, хлопая рукой по столу. — Сделаем, поможем племяшу по старой памяти. Что ты там про мотоцикл-то говорил? Мой-то совсем худой, движок ни к черту, совсем не тянет, а мне мотаться по всему району приходится.

Тот сразу же расцвел, разведя при этом руками. Мол, какие вопросы между своими, все сделаем, как нужно.

— Все сделаем, — уверил председатель, кивая, как китайский болванчик. — Для родной милиции ничего не жалко.

При этом вид имел настолько искренний, что и правда верилось. Ничего не пожалеет для милиции.

— Только бы по-тихому все это провернуть. Вызвать дурачка в район для следственных действий, а здесь его и в эшелон на запад. Его матери я все грамотно растолкую. Мол, так и так, лучше уж на фронт, чем в тюрягу к уголовникам. С севера вернется пропитым бандюганом, а с фронта — с медалями. Словом, найду подходящие слова. Бабеха не дура, поднимать шум не станет.

Глава 5

Истинный дроу улыбается перед лицом врага, ибо любая схватка делает его сильнее

* * *

С. Сургодь Торбеевского района

Первые солнечные лучи через окно упали на бревенчатую стену комнаты и медленно поползли вниз. На пестрой подушке чуть задержались, щекоча темные волосы, нос с крошечной горбинкой и закрытые веки спящей женщины. На ее лбу протянулись недовольные морщины, задрожали ресницы, и, наконец, открылись глаза. Проснулась.

— Солнышко… не даешь мне поспать, поваляться в постели…

Женщина зажмурилась, но солнечные лучи и не думали отставать. Не помогла и ладонь, которой она закрылась. Яркие лучики все равно не давали заснуть.

— Все, все, встаю, — она улыбнулась, признавая свое поражение. — Твоя взяла. Разбудил, неугомонный… Хм, а это еще что такое?

Ее нос вдруг учуял соблазнительный аромат жареного мяса. Прием запах был столь духовитым, что рот тут же заполнился слюной. Перед глазами сами собой встали куски шкварчавшего, источавшего жир, мяса.

— Что это еще такое? Из соседей что ли жарит кто-то, — удивилась она, повернувшись к окну. Решила, что вчера из-за жары его не закрыла, вот и пахнет с улицы. — Закрыто…

Теперь она совсем ничего не понимала. В доме-то откуда такой запах? Она еще в постели, сын, Равиль, к печи, вообще, подходить боится. Хотя вчера он после выпаса стада сам не свой пришел. Вдруг на него нашло что-то.

— Равиль? — поднимаясь на кровати, с тревогой вскрикнула женщина. Так и не дождавшись ответа, вскочила на ноги и пошла к двери. Там у печки ее сын и любил спать. — Ах! — всплеснула она руками, обнаружив пустые полати. — Сынок⁈ Равиль⁈

У полураскрытой двери запах усилился. Не было никаких сомнений — где-то рядом жарили мясо.

— Равиль, где ты?

Хлопнула дверью и выскочила в сени, где едва не споткнулась о широкую доску. В полумраке сразу и не заметила, а как разглядела, то встала столбом.

— Господи, что это еще такое…

На доске, словно на подносе, лежали куски жареного мяса, аккуратно разложенные на широких листьях лопуха. Крупные, с золотистой корочкой, они источали тот самый будоражащий аромат, что ее поднял с постели.

Присмотревшись, она заметила рядом с мясом пучки дикого лука и коневника. Все разложено рядком, стебелек к стебельку. Полное ощущение, что кто-то стол сервировал. Глаза уже и листья капусты принимали за посуду.

— Ох…

Приоткрыв дверь на крыльцо, женщина снова вскрикнула. Правда, на этот раз больше от неожиданности. Прямо перед ее лицом висели серые шкурки, очень похожие на заячьи. Вот и разгадка жареного мяса, поняла она.

— Да что же это такое творится? Ничего не понимаю…

Шкурки, хоть и плохонького качества (ведь, лето, а не зима), были обработаны со знанием дела. Ее отец был охотником и в детстве показывал, как нужно обрабатывать снятые шкуры. Каждая шкурка причесана, волосок к волосику лежат. Мездра полностью очищена, ни единого кусочка мяса не осталось. Порезов совсем не видно, не каждый мастер так умело нутрянку обработает. И самое странное, что таких шкурок с два, а то и три десятка висело и сохло.

— Равиль? — уже не кричала, а скорее шептала женщина. Честно говоря, сейчас не знала что и думать. Ведь, кто-то всё это сделал. — Сынок? Ты где?

Спустилась с крыльца, огляделась, а вокруг тишина.

— Что же такое дела…

Но на полуслове замолкла, и с разинутым ртом уставилась на крышу. Глаза округлились, брови взлетели вверх.

— Сынок, ты что же делаешь…

Задрав голову, женщина с каким-то ужасом следила за худенькой фигуркой. Ее сын ловко, словно обезьяна, передвигался по крыше, время от времени перекладывая с места на место соломенные вязанки. Возьмет, встряхнет получше, и заново положит, чтобы ни одного просвета не было.

— Бог ты мой, крышу ведь чинит, соколик! — ахнула женщина, когда поняла, что происходит. — Сыночек, как же так? Родненький, что же с тобой такое? Зачем полез убьешься ведь…

Смотрела за ним, смотрела, а потом, как вздохнет.

— Это я ведь, дура баба, всё плакалась, что крыша совсем прохудилась. Я каждый вечер жаловалась, что некому чинить… А ты, получается, всё слышал и на ус мотал…

У матери слезы навернулись на глаза. До неё вдруг дошло, что ее сын совсем другим стал. Раньше бы никогда к крыше не подошел, а про охоту на зайцев и говорить было нечего. Крови боялся, как черт ладана. А тут такое…

— Сыночек…

Размазывая слезы по лицу, она зарыдала.

— Дождалась, моя кровиночка, дождалась… Перемог свою хворобу все-таки. В разуме стал… А я ведь верила, ждала, богу молилась, всё слезы выплакала. Мой хороший…

Она ведь всегда чувствовала, что сын всё знает и понимает. И мужу, когда жив был, о том говорила, а он ей не верил. Сельчанам об этом тоже твердила, и они не верили, смеялись.

— Родненький, выздоровел.

Плакала и не могла остановиться. Радость-то какая, словами не описать. Ведь, как она мучилась всё эти годы, врагам не поделаешь. Бывало, просыпаешься, а подушка мокрая от слез. От безнадёги в петлю лезешь. Страшно, ведь, когда одной приходится болезного сына нести.

— Дождалась, слава тебе Господи, дождалась.

А сын тем временем закончил с крышей. Теперь любо-дорого посмотреть. Соломенные пласты лежат плотно, один к одному, как черепица. Не видно ни дыр, ни прорех. Даже сильному дождю ни за что не пробиться. Дома будет сухо, тепло.

Равиль ловко добрался до чердачной балки, повис нам рукав, и мягко, словно кошка, спрыгнул. Мягким движением скользнул к ней и коротко поклонился:

— Приветствую Давшую мне жизнь. Надеюсь, ночь прошла спокойно и духи тебя не беспокоили.

У женщины снова рот раскрылся от таких слов. Ещё никогда ничего подобного не слышала ни от сына, ни от кого другого.

* * *

Риивал, дроу из благородного дома До’Урден / Равиль, сельский дурачок

Риивал так и не сомкнул глаза в эту ночь. Его переполняло восторженное, давно забытое, ощущение родного дома — не казармы, не приграничной сторожки, не привала на дальней вылазке, где нужно быть на стороже каждое мгновение. Он и понимал, что это всё чуждое для дроу, но ничего не мог с собой поделать. Все внутри него трепетало, сердце из груди едва не выпрыгивали.

— Дом… Моё…

Каждый предмет рядом, каждая вещь отзывались теплотой, радостью. Они были своими, родными. Какая-то часть Риивала помнила массивную печь, которая обогревала дом долгими зимними ночами. Даже лики икон, смотревшие из угла, казались не такими строгими и чужими.

— Дарующая жизнь…

Образ матери, когда он думал от ней, вызывал ещё большие эмоции. Дарующая жизнь, вообще, почитается у дроу превыше всего, как источник всего сущего и воплощение Благословенной Ллос.

Едва сдерживаемый восторг захлестывал его с головы и до ног. Риивал не мог лежать, сидеть, стоять. Ему жизненно нужно было как-то выразить свои чувства в отношении матери — своё восхищение, божественный трепет, восторг. Ведь, преклоняясь пред женщиной, а особенно пред матерью, ты выказываешь уважение самой Богине.

— Мама…

Дроу мягко, на одних носочках (ни в коем случае нельзя Её потревожить), проскользнул на улицу. С его ночной охоты осталась добыча, и её нужно было приготовить, чтобы подношение Дарующей жизни было достойным. Следовало и шкурки подготовить. Пусть у зверьков летний мех, но и он мог сгодиться для дела.

— Ты будешь довольна.

Для настоящего охотника в радость заняться своей добычей. И в этом вряд ли кто-то сравнится с истинным дроу.

— Такое мясо ты ещё не пробовала. С луговыми травами, запеченное в собственном соку… Жрицы от такого подношения бывало сами бросались на шею, — на мгновение улыбнулся, вспоминая одну старую историю.

Загляни, кто в это предрассветное утро на двор, увидел бы весьма странное зрелище, о котором ещё долго бы рассказывал на селе. Сельский дурачок, вечный тугодум и неумеха, носился по двору, как наскипедаренный. За какие-то минуты прямо посреди двора из плоских камней был сооружён очаг, в котором почти сразу же заалел огонёк. Рядом на широкой сосновой доске он живо разделал заячьи тушки, умело отделив шкурки от мяса. Внутреннюю часть шкур, словно делал это не одну сотню раз, принялся натирать ещё тёплой золой и солью. Сам мех распарил, очистил от грязи, расчесал, любо дорого смотреть.

На удивление умело сельский тугодум обращался и с мясом. В чашке развёл какой-то толи раствор, толи настой, где ненадолго замочил куски зайчатины. Вытащенный из-за пазухи пучок травы споро растолок двумя камнями в порошок, который тут же и насыпал в соляной раствор. Чуть погодя мясо оказалось над едва тлеющими углями.

Пока зайчатина томилась, тот уже лазил по крыше избенки и ловко перебирал соломенные пучки. Худые и подгнившие сбрасывал вниз, ещё крепкие связки получше перевязывал и укладывал заново. Починка соломенной крыши и для умелого человека непростое задание, а для неумехи, и вовсе, должно быть неподъемным. Он же на загляденье справлялся.

— Равиль? Сынок, где ты?

Едва раздался встревоженный, даже, пожалуй, испуганный, женский голос, Риивал стремглав слетел с крыши. Нож сам прыгнул ему в руку, уже готовый убивать того, кто напугал его мать.

— Ой, сынок! — вышедшая на крыльцо женщина удивлённо оглядывалась по сторонам. — Это ты сделал?

Только никакой угрозы подле неё не было. Спрятав нож, парень встал на колено. Рядом лежала широкая доска, на которой он разложил ароматно зажаренное мясо. Его подношение той, что подарила ему жизнь.

— Родненький, это всё ты⁈ Мой хороший, иди сюда, или…

Дроу вдруг почувствовал, как его обняли. Щеку сначала обожгло горячее дыхание, а после упало что-то мокрое. Слезы, не сразу понял он.

— Сыночек, мой хороший, мой золотой, — женщина покрывала его голову поцелуями, обливала слезами. — Ты же мог пораниться, обжечься…

А Риивал к своему ужасу почувствовал влагу в уголках глаз. Слезы, у него были слезы! Плакал тот, кого люди прозвали Сдиратель скальпов, эльфы — Жаждущий крови, а дварфы — Крадущийся во тьме!

— Вот папка бы твой увидел, порадовался, сердечный…

Женщина гладила его по голове, перебирала пальцами отросшие волосы. Он же млел, сам себе напоминая ластящегося пса в руках хозяина. От каждого прикосновения по его телу пробегала волна, по спине бежали мурашки, волосы на голове норовили встать дыбом. Удивительно, но все было именно так, как в объятиях Тёмной госпожи — те же ощущения, чувства, эмоции.

— Мой мальчик, теперь всё будет хорошо. Слышишь? У нас с тобой всё будет очень, очень хорошо! Обязательно!

И Риивал верил в это. Он видел в ней воплощение своей Богини и всей душой желал ей служить. Хотел быть рядом, оберегать её и защищать.

Так бы они — мать и сын — и стояли обнявшись, если бы не раздался громкий стук в воротину. Кто-то стучал от души, уверенно, с выраженной угрозой.

* * *

Милиционер поправил фуражку, вздохнул. Дело хоть и простое с виду, но дурнопахнущее. Кто знает, как вдова на повестку посмотрит? Вдруг в крик ударится, драться полезет. Скандал, стыдоба. От этой мысли даже в дрожь бросило.

— Наджип, когда-нибудь точно подведешь ты меня под монастырь со своими делами, — покосился он на председателя, держащегося рядом с грозным видом. Посмотрел на родственника и в очередной раз удивился, как тому при столь неказистой внешности удаётся выглядеть таким важным. — Эх чего уж теперь…

Толкнул сильнее ворота, раздался душераздирающий скрип. Взгляду открылся небольшой двор с неказистыми постройками — пара вросших в землю сараюшек, погребок с двухскатной соломенной крышей. Почему-то прямо посреди двора устроили каменный очаг, где ещё тлел огонёк.

— Поздорову хозяйка, — заметив женщину в выцветшем платье и при спущенном платке, поздоровался милиционер. — Пустите? — больше для порядка спросил он, проходя к ней. — Мы ведь ещё не знакомы. Капитан милиции Извеков. К вашему сыну я…

У женщины сначала брови метнулись вверх, а после в глазах зажглась тревога. Явно, не понимала, зачем её сын понадобился. Даже шаг вперёд сделала, чтобы сына защитить.

— Смотрю крышу в порядок проводите. Хорошее дело, нужное, — капитан сразу же приметил во дворе чёрные сгнившие соломенные вязанки, похоже, только что сброшенные с крыши. Да и у парня к одежде кое-где солома пристала. Значит, точно крышей занимался. — Помощник растёт, хорошо… Равиль Ринатович?

С женщиной всё было понятно — волнуется, не понимает, что происходит. А вот с её сыном что-то было не то.

— Товарищ Биктяков, спрашиваю?

Милиционер прищурил глаза, словно подозревал в чём-то. Больно у парня взгляд ему не нравился — странный, неподвижный, оценивающийся. Никак не мог такой взгляд у обычного дурачка быть. Видел он великовозрастных дурней. Те обычно тихие, запуганные, глаза поднять боятся. А этот совсем другой…

— Так… Отвечать не хотите? Не порядок, — капитан добавил стали в голос. Очень уж ему не понравился подчёркнуто независимый вид, словно какой-то серьёзный и важный человек перед тобой. — С тобой разговаривает представитель советской милиции, слышишь?

После такого обычно люди начинали бледнеть, что-то лепетать в своё оправдание, некоторые сразу за документами лезли. Парень же и не думал ничего такого делать. Просто смотрел на него и молчал, смотрел и молчал.

— Значит, так себя ведете, — угрожающе начал милиционер. Все это ему уже начало надоедать. — А я ведь к вам с повесткой пришел.

Из папки он вытащил небольшой серый листок с подписью военкома и большой синей печатью. Сначала показал его парню, а потом его матери. Женщина сразу в плачь ударилась — глухо зарыдала, заламывая руки.

Извеков поморщился. Так и думал, что у женщины истерика начнется. Кому такое понравиться?

— Вам, Равиль Ринатович, надлежит послезавтра явиться в Торбеево на сборный пункт в военкомате, — милиционер повернулся к парню, протягивая повестку. — Что взять с собой, здесь указано. Вот, смотри: пару белья, перекус на сутки. Лишнего не бери, все получишь по прибытию. Чего молчишь? Слышишь меня?

Капитану показалось, что парень ни слова не понял. Слишком уж лицо у него было невыразительное, спокойное. Ни единой эмоции не читалось. Вряд ли такая реакция могла быть у человека, который только что получил повестка. Ведь не на праздник или в дом отдыха приглашают, а на войну. Неужели Равиль и, правда, дурачок, как про него говорят?

— Это повестка, слышишь? — Извеков показал на бумажку в руках парня. — Тебя призывают в армию. Послезавтра отправишься на сборный пункт, а после обучения — на фронт.

Тут у парня, впервые за все время разговора, что-то изменилось в лице. Явно, появился какой-то интерес.

— Да, да, на фронт отправишься. Понял меня? — еще раз повторил милиционер.

Парнишка переступил с ноги на ногу. Посмотрел на листок с повесткой, помял его пальцами и даже поднес к носу, словно хотел попробовать.

— Я иду в армию? — Равиль вроде как оживился. Встал бочком, смотрел оценивающе. — Фронт — это ведь армия, воины?

Капитан кивнул:

— Только правильно говорить не по старорежимному воины, а по-нашему, по-советски — бойцы Красной Армии. Так что ты, Равиль, будущий боец Красной Армии, которая мощным стремительным ударом разобьет фашистскую гадину. Будешь бить фашиста так, чтобы всю душу из него вытрясти. Понял теперь?

Парень оживал все сильнее и сильнее, что казалось не просто странным, а очень странным. Извеков, конечно, видел воодушевление добровольцев — молодых восторженных пацанов, бывших школьников у военкомата, но здесь все было совсем по-другому. Рафиль, похоже, радовался тому, что его забирают на фронт.

— Фашисты — это враги? Они плохие?

Вопросы у парня были один страннее другого. Ведь, всем известно, что фашисты являются врагами Советского Союза.

— Что за вопросы? — возмутился милиционер. — Мы уничтожим все это фашистское кубло! Понял меня? Уничтожим до самого основания! Раздавим!

— Фашисты плохие… — Равиль несколько раз кивнул. — Значит, их можно убивать… Убивать человеков — это х…

Парнишка не договорил, а капитан задумался о том, что тот хотел сказать. Может имел ввиду, что война это хлопотное дело. Или просто думал выругаться по матери. Кто знает, что в его голове творится. Как говорится, чужая душа — это потемки.

До следующих глав нужно еще немного подождать, а пока…

Зацените историю про ПОПАДАНЦА В ДРУИДА В 1941 ГОДУ.

Деревья и магия против железа и огня!

https://author.today/reader/262130/2357408

Глава 6

Я боюсь лишь одного… что врагов будет слишком мало

* * *

П. Торбеево. Железнодорожная станция. Сборный пункт.

Несмотря на ранее утро июньское солнце пекло уже вовсю. Десятки мужчин, прибывших на сборочный пункт, старались спрятаться в тень. Одни вжимались в кирпичную стену военкомата, другие сгрудились под раскидистой кроной двух дубов, третьи облепили крыльцо с длинным козырьком над головой. Прямо на траве, а то и просто в пыли, лежали сидоры, мешки и узелки всех мастей.

Над крышей здания развевалось красное знамя. По всей стене, что смотрела на железнодорожный вокзал, протянулся алый плакат с тревожным лозунгом — «все на борьбу с врагом». Плакаты поменьше призывали «ударить фашиста со всей пролетарской злостью», «раздавить немецкую гадину». Рядом пара пожилых плотников из досок сколачивали трибуну для митинга.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться? — безусый парень, лет девятнадцати — двадцати на глаз, подскочил к угрюмому командиру, широким шагом пересекавшим площадь. Встал перед капитаном по стойке «смирна» и вытянулся, приложив на военный манер ладонь к простой фуражке. Вылитый боец Красной Армии: тело налито силой, в глазах задор. — Женька, ой… Евгений Белоусов! Нас ведь сразу на фронт? В тылу не будут пол года мариновать? Вы, товарищ капитан, прямо ответьте, без увиливаний. Я комсомолец, ворошиловский стрелок, винтовку на зубок знаю. Имею значок ГТО, — парень с гордостью оттянул лацкан пиджака, показывая красно-серебристый кусочек металла на нем. — Мне никак нельзя в тылу отсиживаться.

Машинально козырнув, капитан остановился. Поднял глаза, в которых застыло удивление. Мол, что ты ещё за такой невиданный фрукт.

— … Товарищ капитан, я же говорю, мне сейчас никак в тыл нельзя, — с жаром повторял комсомолец, с напором заглядывая в глаза командира. — У меня ведь брат Митька на самой границе служит. Рядом с Брестом, на заставе. Геройский парень, награды имеет. Представляете, польского шпиона задержал, когда в патруле был. Ему даже внеочередной отпуск дали… Товарищ капитан, вы чего? В глаза что-то попало?

Парень словно споткнулся, заметив, как командир коснулся глаз. Вроде бы даже блеснуло что-то.

— Я не подведу, товарищ капитан. Честное комсомольское, вы ещё услышите обо мне, — он широко улыбнулся. Даже грудь вперёд выпятил, словно уже примерял будущие, ещё не врученные, награды. — Главное на фронт попасть, товарищ капитан. Нечего мне в тылу делать.

Командир же, криво усмехнувшись, хлопнул парня по плечу. Напоследок посмотрел на него так, словно стараясь запомнить.

— Конечно, сынок, конечно. Нечего…

Больше ничего не сказав, развернулся на месте и пошел дальше, в сторону крыльца военкомата. Отойдя чуть дальше, командир начал вполголоса ругаться — грязно, отвратительно, с чувством.

— Молокосос сопливый, б…ь! В тылу ему нечего делать, видите ли, — шрам в пол его лица налился кровью. Смотреть жутко: не лицо, а звериный оскал. — Своим ебан…м значком мне тычет… Жизни толком не нюхал, крови еще не видел, а на фронт лезет. Ему, дураку, с девками на сеновале обжиматься…

Капитана Захарова, командира только еще формирующегося батальона, аж распирало от всего происходящего. Этот пацан же с его мальчишеской твердолобостью и восторженностью просто стал последней каплей.

— Все же, мать вашу просрали! Все! Со всех утюгов кричали, пели… Ведь, от тайги и до британских морей Красная Армия всех сильней… Б…! Всех сильней⁉ Суки, сильнее кого⁈ Сранных суоми⁈ — Захаров, прошедший Финскую компанию от первого и до последнего дня и получивший там свой шрам во все лицо, прекрасно помнил, как армия умылась кровью в заснеженных лесах Карельского перешейка. — Может чертовых пшеков? Б…ь, а теперь⁈

Призывники, что на крыльце прятались от палящего солнца, в один миг прыснули с его пути. Один в один стая птиц от резкого шума. Мужчина, зло сверкнув глазами, взлетел по ступенькам и с силой хлопнул дверью.

— Рожи, ромбы в петлицах, все пели и пели, пели и пели — все хорошо, все отлично. Слово, сукам, против не скажи. Сразу на тебя в политотдел стучат…

С трудом сдерживаясь, чтобы не заорать во весь голос, шипел капитан. От злости так вцепился в подоконник, что дерево трещало. Он ведь все это на своей шкуре испытал, поэтому и оставался капитаном до сих пор. Сверстники, с кем военную карьеру начинал, уже майоры и полковники. Захаров же ни перед кем не привык гнуть спину, всегда правду-матку резал. На учениях и смотрах начальству в глаза говорил, что и где не в порядке. Другие хвалятся и хвалят, а он, наоборот, всю грязь вытаскивает. Говорил и про показуху на смотрах, и про недостаточность учений, и про отсутствие реально опыта у командиров. И кому такая «правда» понравится?

— Вот теперь получите и распишитесь — кривился командир, до хруста сжимая кулаки. — Дохвалились,, б…ь! А эти сосунки теперь кровью буду платить за наши ошибки… Что же мы наделали…

Он стоял у окна, смотрел на десятки молодых парней, мужчин, которые очень скоро должны были попасть в кровавую мясорубку страшной войны. Захаров буквально нутром чувствовал, что эта война превзойдет все предыдущие войны в разы своей невиданной жестокостью. И понимание общей неготовности к надвигающимся ужасам едва не пожирало его изнутри.

— В первом же бою, мать их, сгорят… В первом же… Шагу ступить не успеют, — скрипел он зубами, вглядываясь в лица будущих бойцов. Чудилась, словно наяву, кровь на их рубашках, бинты на руках, синяки. — Проклятая война…

С трудом, но ему удалось взять себя в руки. Впереди предстояло много работы по формированию батальона, и времени не было от слова «совсем». Новобранцев нужно будет гонять с утра и до самого вечера, не давая им ни минуты отдыха. Только тогда у них может появиться крохотный шанс на выживание.

— Ничего, сынки, ничего. Мы с вами еще повоюем. Дайте только срок…

Его взгляд блуждал по двору, время от времени останавливаясь на ком-нибудь из новобранцев. Опыт сразу же подсказывал Захарову, что могло получиться из этого человека — настоящий боец или так себе, балласт в роте.

— … Этого не дай Бог комодом или ротным сделают. Зазря всех людей положит, а толку никакого не будет, — первым, на ком остановился его взгляд, естественно, стал тот самый белобрысый паренек, что медалями и подвигами грезил. — Такому никак в командиры нельзя. Сейчас такой нужен, чтобы в землю зарывался, как крот, чтобы людей берег.

Следующим попал в прицел его глаз плотный парень добродушного вида, со вкусом жующим то ли пирожок, то ли кусок хлеба.

— Такому и пулемет доверить можно. Явно, силы хватит, чтобы максим на загривке таскать. А если поднатужится, то и боезапас сможет захватить…

На глаза ему попался и будущий снайпер, и повар, и даже завхоз, если по-простому. А потом Захаров вдруг «споткнулся», наткнувшись на одну странную фигуру.

— А это что еще за такой кадр?

Он смотрел во всё глаза и никак не мог понять, что его так привлекло. С первого взгляда вроде бы ничего особенного: парень, как парень, каких здесь под полторы сотни. Скорее худощав, тёмные волосы, прямой нос, очерченные скулы. Вылитый молчун. Из такого каждое слово клещами тащить нужно.

— Не пойму, — бормотал капитан, продолжая пристально следить за этим парнем. — Подожди-ка…

И тут его осеняет, в чем дело. Чуждость!

— Чужой…

Теперь его взгляд начал подмечать то, что еще несколько мгновений назад ускользало от его внимания.

— Как будто не в общем потоке…

Остальные — призывники, их провожающие, бойцы с гарнизона — казались общей массой, единым полем, где ничего не выделялось, все сливалось в естественное пространство. И лишь этот паренек «мозолил» глаза.

— Точно…

Это были мелочи, нюансы, заметные лишь опытному взгляду. Он держался чуть в стороне от всех, причем выбрав такое место, чтобы была прикрыта спина. Капитан только сейчас понял, что здесь была идеальная для круговой обороны точка. Устройся с винтовкой, а лучше с пулеметом, за этим кирпичным выступом, и тебя ротой не выковыряешь.

— Совсем чужой, — мужчина озвучивал свои мысли, сам не замечая этого. — Как в Зимнюю финны…

Сразу ж вспомнилось, как в Финскую компанию вели себя финны, особенно опытные диверсанты, при заходе на брошенные Красной Армией позиции. Очень было похоже — сдержанные жесты, внешнее спокойствие, максимальная концентрация и внимательность. Причем не каждый мог «прочитать» все это.

— Черт! Какой к черту диверсант в этой забытой Богом дыре⁈ Здесь же ни черта нет — ни заводов, ни складов.

Мысль о подготовленном вражеском диверсанте, заброшенном в Поволжье, мелькнула в его голове, и «растворилась» в потоке других мыслей. Тем не менее все это возбудило его любопытство. Остро захотелось поговорить с этим парнем, расспросить его, посмотреть, что он из себя представляет.

— Ладно, поглядим, что ты за фрукт, — Захаров кивнул сам себе. — Любопытно.

Спустился по крыльцу, отмахнулся от вопроса какой-то бабульки и сразу же направился к незнакомцу, который его так заинтересовал.

— Товарищ, подойдите ко мне! — махнул он рукой, привлекая к себе внимание. — Да, да, вы! Подойдите.

И вновь его поведение выбивалось из привычного образа простого сельского паренька. Особенно удивлял взгляд. Ведь, не мог на капитана так смотреть недавний школьник из никому не известной глубинки. Смотрел, словно силами мерился. Словно спрашивал, а есть ли у тебя право так разговаривать?

Видит Бог, на какой-то миг Захаров даже растерялся, а после разозлился на самого себя. Что же это получается, какой-то пацан его, боевого командира Красной Армии, из себя вывел. Никогда такого даже близко не было. Наоборот, это от его взгляда здоровенные мужики бледнели и начинали заикаться.

— Я же сказал, подойдите ко мне! — вновь махнул рукой, уже теряя остатки терпения. — Что там телитесь⁈ Бегом!

Парень, наконец, подошел, ступая мягко, словно дикая кошка. Движения скупые, сдержанные.

— Имя, фамилия? — стал забрасывать вопросами капитан, не сводя глаз с парня. — Откуда родом? Кто родители? Чем занимаются?

— Я прозываюсь Ра-авиль из рода Биктяка. Та, что дала мне жизнь, живет сельским трудом…

Речь у призывника звучала непривычно. Свое имя «разорвал» на несколько слогов, словно дворянский титул. Фамилию переиначил на старинный манер, превратив ее в наименование рода.

— Что? Какой еще род? Выпил что ли?

Захаров принюхался, но ничего не почуял. Парень, похоже, был совершенно трезв.

— Паспорт где? Бумаги, спрашиваю, с собой? — мужчина требовательно вытянул руку. Этот «неправильный телефон» ему основательно надоел. Решил все в сопроводительных бумагах проверить. — Ну⁈

В ответ «наткнулся» на отсутствующий взгляд.

— Паспорт? Где паспорт? В кармане посмотри. Вон же, торчит.

Капитан сам вытащил из нагрудного кармана рубашки замусоленную серую книжецу. Развернул и углубился в чтение.

— Так… Равиль Биктяков. Происхождение, национальность…

Документы в порядке. Парень никакой не чужой, а здешний, из местечка, что в паре десятков верст от сюда. Происхождение самое, что ни на есть пролетарское: мать — доярка, отец — механизатор. Странный говор тоже объясняется просто. Призывник, татарин, похоже, и русским язык владеет не очень хорошо. На тех, кто два слова связать не может, капитан уже насмотрелся.

— Разберемся, — кивнул Захаров, возвращая паспорт. — Как настрой, боец?

Вопросы у него, по-прежнему, оставались. Откуда все-таки это явное ощущение чуждости, нездешности? Ведь, свой же, тутошний.

— Не боишься? — продолжал «прощупывать», внимательно следя за реакцией. — Ведь, война — не мать родна, а не родная тетка.

Парень повел головой, словно чего-то не понял. Боится, значит. Просто скрывает свой страх.

— Не бойся, боец, — вздохнул Захаров, давай понять, что в страхе нет ничего постыдного. — На войне всем страшно, особенно, в первом бою. Кто-то от артобстрела по себя ходит, кто-то — от налета авиации. А ты чего боишься?

Отсутствующий взгляд парня потеплел.

— Я боюсь, что их будет слишком мало…

— Кого? — не понял капитан, качнув головой. Что-то непонятное сказал будущий боец. — Кого их?

— Врагов.

У капитана медленно поползла вниз челюсть.

— Что? — переспросил он. — Мало врагов?

Захаров вглядывался в лицо этого странного парня, пытаясь найти хотя бы намек браваду или какую-то веселость. В самом деле, не серьезно же тот говорил про нехватку врагов? Немец же прет вперед, как стальная волна. С фронта такие новости приходят, что за голову хватаешься. А этому врагов мало. Может он головой стукнутый?

Но тот совершенно спокойно выдержал взгляд командира. Даже бровью не повел при этом. Словно он днями напролет сидел в окопах, сутками проводил за линией фронта в тылу врага.

— Настоящий воин не считает живых и мертвых врагов, а ищет новых. Больше убьешь, больше славы…

Мужчина с трудом сглотнув вставший в горле ком.

— Ты что говоришь, парень?

— Я говорю, как есть, — парень явно удивился непониманию командира. — Мне сказали, что здесь можно убивать врагов. Пообещали, что их будет очень много. Это, ведь, правда? Врагов будет много?

Это была дикость, но парень явно улыбался. Не было никакой ошибки, он радовался…

— Я могу их убить?

Молчавший все это время, Захаров вдруг с силой рубанул рукой по воздуху. Это какое-то сумасшествие! Дом для психически больных! У него же явно с головой не все в порядке! Нормальный человек войны боится, а не рвется туда, как дикий зверь.

— Проклятая война! Б…ь! — в сердцах бросил капитан, и, резко развернувшись, пошел прочь.

* * *

Там же.

Качая головой, Риивал проводил взглядом этого человека. Странный у них вышел разговор, непонятный. К чему были все эти вопросы о страхе, о врагах и смерти? Даже самому последнему десятнику из дроу стыдно спрашивать об этом. Настоящий воин живет войной, мечтает о достойном враге. Ведь, схватка с слабым жалким врагом бесчестье для воина темного народа.

— Одно слово, хумансы, — с нескрываемым презрением прошипел Риивал, на мгновение забыв, что и сам теперь принадлежит к этому презираемому раньше народу. — Целый сотник, а говорит про страх.

С чувством сплюнул, сотворив пальцами охранительный знак, посвящение Благословенной Ллос.

— Эй, земеля, чего расхаркался? — донесся смешок со стороны небольшой компании, что держалась у стены. — Тоже с бодуна, во рту кошки насрали? Давай, подгребай, подлечишься.

Один из парней, настоящая орясина с растрепанными рыжими волосами, показал стеклянную четверть с мутным содержимым. Взболтнул, словно собрался пригубить.

— Жалкое племя, — пробурчал в полголоса Риивал, учуяв тошнотворный запах сивухи. — Так не уважать Темную госпожу…

Только полный безумец станет дурманить себя в преддверии сражения. Война, сторожевая служба или тайный поход в чужие земли это, ниспосланное Великой госпожой, испытание силы, воли и духа. И только такой вот жалкий деревенщина может оскорбить все это поганой выпивкой.

— Чего рожу кривишь? — рыжий здоровяк шумно задышал, явно почувствовав презрительный посыл. — С нами не хочешь выпить? Городской что ли? Народ, этот хлыщ не хочет нас уважить. Совсем охренел, похоже. Может поучить его?

Риивал развернулся в его сторону, и сделал едва заметный шаг назад. Занял место поудобнее для назревающей драки.

— Чего притих, недомерок? Язык в жопу засунул, как жареным запахло.

От рыжего дохнуло ядреным перегаром, густо замешанным на чесночно-гнилостной вони.

— Сейчас землю у меня будешь грызть, — довольно ухмыльнулся парень, засучивая рукава. Всем своим видом показывал, что сейчас живо со всем разберется. Глумливо хохотнули и остальные, вставшие за его спиной. — Будешь знать, как…

Его богатырский размах, готовый и кирпичную стену проломить, в один миг прервался. Раздался гулкий хлопок, и вот уже, развалившись в пыли, он корчится от боли.

— С… ука! Как жеребец… падла, лягнул, — сквозь зубы стонал рыжий, свернувшись в комок. — Свинчаткой, тварь, саданул… Даже не заметил… Черт, больно-то как… Урод, я же тебя разва… Ты чего⁈ Эй⁈

А Риивал уже присел рядом, крепко зажав пальцы на его руке. Заглядывая в глаза рыжему, дроу начал медленно отгибать указательный палец, ставя его в неестественное положение.

— Ты чего удумал⁈ Слышишь⁈ Хватит, б…ь! Хватит… У-у!

Раздался противный хруст, и побелевший от боли здоровяк вскрикнул.

— Сука! Я тебя закопаю! Слышишь? Недомерок, пад…

Дроу, зажав следующий палец, начал отгибать и его. Слышался мерзкий, едва слышный хруст.

— Хватит! Оставь…

У рыжего на лбу выступили крупные капли пота. Лицо то смертельно бледнело, то, напротив, багровело. Из рта уже доносились не ругательства, а лишь сдавленное сипение и стон.

— Хр-р… Хватит.

Сломав и второй палец, Риивал медленно поднялся.

— Ты не воин, хуманс, и никогда им не станешь, — четко выделяя слова, проговорил дроу. — Твое дело — убирать навоз и копаться в земле. Не оскорбляй больше Темную госпожу, иначе вскрою брюхо и заставлю жрать свои же потроха, — в его руке появился нож, и лезвие заплясало в воздухе. Острый клинок то приближался, то удалялся от испуганного лица с выпученными глазами и искривленным ртом. — Понял меня?

Здоровяк, икая от ужаса, пополз назад, загребая руками пыль не хуже пловца-чемпиона. При этом кивал так, что за его голову становилось страшно.

— Земляной червяк, — не скрывая отвращения, вновь прошипел дроу. — Ты и тебе подобные недостойны великой чести — сражаться и убивать во имя Темной госпожи. Жалкие людишки, родились в дерьме и сдохните в дерьме.

Глава 7

Умеешь убивать, научи других

* * *

Раздался пронзительный свист, и паровоз окутался облаком пара. Из трубы вырвались чёрные клубы дыма, почти полностью закрывшие кабину. Состав с лязгом дёрнулся, начиная отходить от перрона.

Грянул медью духовой оркестр, наполняя воздух тревожным грохотом барабанов, торжественным рёвом тромбонов. Над головами взлетели шапки, платочки. Люди на перроне махали руками, провожая на фронт своих родных и знакомых. Девушки в цветастых сарафанах бежали за уходящими вагонами, пытаясь напоследок коснуться близкого человека.

В дверях отходящих теплушек гроздями повисли будущие бойцы. Кричали, махали кепками, кто-то даже смахивал выступившие слезы.

— … Я буду ждать, Лешенька! — надрывалась в крике бежавшая по перрону девчонка. Светлый сарафан, белые носочки в простых туфельках, тонюсенькая фигурка. А в её сторону из последнего вагона почти до половины высунулся лопоухий парень. — Слышишь, буду тебя ждать!

— … Береги себя, сынок! — совсем охрипла от крика седовласая женщина. Она тоже какое-то время пыталась бежать за поездом, но не очень получалось. Из-за хромоты она скорее ковыляла, раскачиваясь всём телом. Видно, что было тяжело, больно, но женщина всё равно продолжала идти. — Ванечка, родненький, возвращайся! Сыночек… — слезы текли из глаз, оставляя мокрые дорожки на щеках. — Сыночек, только возвращайся.

Из вагонов продолжали махать, кричать. Воздух едва не звенел от стоявшего гула, в который сливались крики, музыка оркестра, плач, тревожные свистки кондукторов. Состав медленно покидал станцию, постепенно скрываясь за высоким кирпичным зданием депо.Призывники, всё ещё не отошедшие от прощания с родными, возбуждённо переговаривались, показывали, заботливо спрятанные, фотокарточки невест, подруг, детей и близких. Вытаскивали нехитрую домашнюю снедь, заботливо положенную дома, шуршал оберточной бумагой, стучал ложками и кружками. Воздух наполнился соблазнительными запахами, заставляя сглатывать слюну. Из одного угла дурманяще пахло копченым салом, из другого — свежеиспеченным хлебом. С чавканьем заработали челюсти, застучали зубы. Кое-то, мусоля карандаш и бумагу, уже начал писать письмо, явно собираясь отправить его с ближайшей станции.

Пожалуй, лишь одного человека, за исключением угрюмого комбата в головном вагоне, не коснулось все это. Крепкого на вид черноволосого парня в старой затасканной одежде обошли стороной и рвущие душу прощания, и завязавшиеся задушевные разговоры, и знакомства с новыми товарищами. Заняв место на нижних нарах почти в самом углу, он просто сидел и молчал. Руки сложены на коленях, серый сидор лежал рядом.Посмотришь на него со стороны, ничего не поймёшь толком. Глазу совсем не за что зацепиться. Вроде простой сельской парнишка из глубинки. Скромный, немногословный, а может толком и по русски неразговаривающий. Судя по неказистой одёжке — штаны в заплатках, стиранная-перестиранная рубашка, большеватая кепка на голове, явно отцовская — жил совсем не в достатке.

Однако человек поопытнее, особенно из военных или сидельцев, добавил бы ещё кое-что, что может и совсем бы мнение о парнишке поменяло. К примеру, взгляд и ухватки у него никах не походили на деревенские и простоватые. Слишком смотрел жёстко, колюче, словно за плечами у него целая история. Взглянешь в ответ, обожжешься или обрежешься. Когда же двигался, и вовсе, сомнения наступили. Ведь, сельский увалень или простой работяга от сохи ходил просто, без изысков: то косолапя, как медведь, то припадая в стороны, как утка. Вдобавок, шумно сморкался, сопел, пыхтел, не хуже паровоза.

Этот же был совсем другим. Если и делал что-то, то неспеша. Поднимался с нар до нужника, копался в сидоре так, словно силы экономил. Всё движения получались точные, выверенные, ровные, чего от рождения никак не добиться. Знающий человек сразу скажет, что похожие ухватки у хорошего таёжного охотника бывают. А ещё кое-кто добавит к этому, что и некоторые лихие люди так могут. Как говорится, вот и гадай, зверь он али птица.

В любом случае остальные призывники все это чувствовали. Словно дикие звери, неосознанно понимали, что к этому человеку лучше не лезть, а может и, вообще, нужно избегать. Правда, спроси сейчас любого об этом, ничего вразумительного он всё равно не ответит. Станет мяться, бормотать что-то невнятное, глаза пучить, но так ничего понятно и не скажет. Словом, опасность чуяли.

* * *

Риивал никогда всего этого не понимал. В частых вылазках на земли людских баронств и королевств дварфов он всегда с удивлением наблюдал за шумными сельскими сборищами и гульбищами, дивился на слезливые прощания и встречи, поражался бурным восторгам от неказистых выступлений ярмарочных артистов. Всегда в такие моменты в его голове возникал лишь один вопрос — зачем? Это же полнейщая глупость, неразумная трата сил. Как можно среди этих соплей, вздохов и метаний идти верным путём и сохранять верность своему истинному призванию? И ведь, они так живут годами, десятилетиями, даже не пытаясь приблизиться к благодати Благословенной Ллос.

— Хумансы… — время от времени шипел дроу, вкладывая в это слово столько презрения и отвращения, что на него начинали коситься соседи с других нар. Но он с угрозой зыркал в их сторону и все тут же отворачивались. — Чего с них взять… Благословенная, дай мне терпение, не залить всё здесь кро…

Риивал скользил взглядом по окружавшим его людям, снова и снова отмечая их непохожесть на Тёмный народ.

— Какие же они несуразные…

Едва ли не в каждом их движении сквозила излишняя суетливость, а часто и бестолковость. Чувства, мысли и ощущения с такой лёгкостью читались в их лицах, что становилось смешно.

— Вояки, — кривился дроу, переводя взгляд на другой конец вагона. Там на лавке сидела пара мужчин в одинаковой одежде с каким-то оружием, на которое остальные смотрели с нескрываемой завистью и восторгом.

Да, какие они воины, в самом деле⁈ Одни слезы, а не воины! Большая часть самые обычные деревенщины, ничего не смыслившие в военном деле. Ещё хуже были их командиры, которым Риивал не доверил бы и десяток воинов. Они то и дело извергали непререкаемые истины, даже не пытаясь прислушаться к советам.

— Даже слушать не хотят… Того, кто не раз и не два вёл в бой сотню сторожевой стражи… Того, кто пробрался во дворец одного из герцогов хумансов, выкрал его первого советника и благополучно вернулся назад… Благословенная, ими же верховодят самонадеянные тупицы.

Да, любой юнец-дроу, только-только вступивший на тропу своей первой Охоты, с лёгкостью справится с этими вояками. Про настоящих охотников из Тёмного народа и говорить нечего. Окажись здесь кто-нибудь из них, давно бы уже по закоулкам вагона летели ошмётки кожи и били фонтаны крови. Славное было бы подношение для Тёмной госпожи.

— Благословенная, потерпи немного, — Риивал так живо всё это представил, что едва смог усидеть на месте. Вспотела ладонь, в которой лежал нож. По телу начали покалывать иголочки, призывая к действию. — Скоро прольется кровь, скоро прольется много крови, — дроу облизал пересохшие губы. — Я чувствую…

Именно это ощущение и примеряло его и с ненавистными хумансами, и с их отвратительными обычаями, и со своим положением. Запах Большой Крови едва не витал в воздухе, лишь только усиливаясь с каждой пройденной верстой и пролетевшим часом. Сейчас дроу чувствовал это особенно ясно. Словно дикий зверь при виде добычи, он раздувал ноздри, шумно вдыхал воздух.

— Скоро, Тёмная госпожа, я смогу утолить твою жажду… и свою…

Пока Риивал не знал, как и где это будет. Не понимал, с чем и с кем столкнётся а этом чуждом для него мире. Не думал о силе и могуществе врагов, об воинском искусстве. Все этот ровным счётом не имело никакого значения. Ведь, его вера и верность Тёмной госпоже была, по-прежнему, непоколебима. Как и раньше в его мире от него требовалось лишь верить в могущество Богини и совершать неустанные подношения.

— Скоро… Поглядим, какого цвета тут кровь… Какие тут воины… Если такие, как эти, то я не завидую этому миру.

Риивал снова облизнулся. Воспоминания о его кровавых тризнах, что десятилетиями помнили в людских землях, никак не отпускали дроу. Жутко хотелось вновь ощутить, как тебя захлестывает бешеная ярость, как с одним клинком врываешься в ряды ничего не подозревающих врагов.

— Тёмная госпожа, я окружу твой алтарь стеной из их телам, возведу внутри башни из их голов и ты снова вернёшься. Уже скоро…

Именно так и случится, кивал он. Произойдёт тризна, и Благословенная Ллос возвратится из-за Края, заняв, принадлежавшее ей по праву, место. Он же займёт то место, которое принадлежит ему по праву.

— Час кровавой тризны всё ближе и ближе. Чую, что прольется много крови, очень много крови… Хорошо, будет славное подношение Тёмной госпоже…

Риивал глядел на сидевших рядом и понимал, что большая часть из них не переживёт этого года, а может и ближайшего месяца. Вот, лопоухий парень, густо усыпанный веснушками, что устроился на соседних нарах, точно не жилец. Крупный, сильный, но тугодум. Рядом с ним сидел пухлый мужичок в коротком пиджаке, будущее которого тоже «читалось на раз». Единственный из всех, на кого бы он поставил хотя бы медяк, был худой, как палка, парень с настороженным взглядом. Этот был всегда настороже, оттого и шансов пожить у него было побольше.

— И этот тоже не жилец, и этот тоже такой же, — он перевёл взгляд на другого парня, затем на следующего. — Хмансы… Почти ни от кого не будет толку.

* * *

Взревел протяжный свист, и голуби тучей взметнулись над крышей железнодорожного вокзала. Они, наконец, прибыли на сборочный пункт, где должен был формироваться их полк. Пешие колонны скоро выстроятся и они направятся в сам лагерь, где в ускоренном темпе пройдёт обучение призывников обращению с оружием, простейшим боевым навыкам. Большего все равно не успеть. Через неполный месяц полк уже должен выдвинуться на фронт и занять позиции в обороне.

— Выходим! Первый взвод, строиться! Второй взвод, строиться! — раздавались зычные команды взводных, стучали по бетонке ботинки, сапоги. — Третий взвод, строиться! У вагона! Где Ларькин⁈ Какой ещё на хрен кипяток? Живо найти? Вещи…

Вдоль состава уже неслись взмыленные вестовые, сигналили командирские машины, ржали лошади. Суета, непременно сопровождающая такого рода события, была в полном разгаре.

В сторону приземистого здания, бывшей церквушки, где сейчас располагался штаб полка, вышагивал и будущий комбат, капитан Захаров. Шел быстро, нервно дёргал правой рукой с неизменным недовольным выражением на лице. Недавняя ревизия полагавшего на его батальон вооружения окончательно испортила его настроение, и без того бывшее откровенно отвратительным. Склад с вооружением и боеприпасами, приходящимися на его батальон и на полк в целом, пару дней назад попал под вражеский авианалёт. То, что удалось вытащить из под завалов, и должно было им достаться.

— Вашу маму, на чем этих сосунков учить-то? — «кипятился» комбат, матерясь сквозь зубы на весь белый свет. — Одна винтовка на пятерых, пулемёт на роту, две сорокапятки на весь батальон. Про боеприпасы и говорить нечего. Одни слезы!

С чувством пнул попавшийся под ногу камень, запулив его на десяток-другой метров.

— Чем воевать будем, луком и стрелами, копьями? — не ответив на свой же вопрос, махнул рукой. Всё равно толку не было от этих бормотаний. Плачь — не плачь, ругайся — не ругайся, толку не будет. Винтовки и пушки все равно не появятся. — Проклятый немец…

Не дойдя чуть до здания, остановился. Прямо ему наперерез бежал один из недавно назначенных взводных и истово махал рукой. Случилось, похоже что-то.

— Товарищ капитан, товарищ капитан подождите, — задыхаясь от быстрого бега, тараторил боец. — Товарищ капитан, разрешите обратиться?

Комбат со вздохом кивнул. Ведь, ему в штаб нужно, а тут с какой-то, явно, несерьезной мелочью придётся разбираться.

— Товарищ капитан, ну заберите его уже от меня! Нет больше моих сил на него смотреть! — едва не взмолился взводный, что от крепкого, высокого парня с пудовыми кулаками звучало в высшей степени странно. — Совсем замучил меня!

— Ну? — поднял бровь командир, примерно уже догадываясь о ком и о чем пойдёт разговор. — Только по существу давай, не тяни кота за хвост. Во-первых, во-вторых в-третьих…

На мгновение стушевавшись, взводный оправился и начал самым натуральным образом жаловаться:

— Я же уже докладывал вам о рядовом Биктякове. Да, товарищ капитан, о том самом! Ну, странный который!

Захаров кивнул. Мол, понял о ком идёт речь.

— Что же мне делать с ним, товарищ капитан? Может его того… ну в другой взвод отрядить как-нибудь. Това…

— Я одного не пойму, — комбат вдруг поднял руку, заставляя бойца замолчать. — Он, что отказался твоим приказам подчиняться? Пререкался? С кулаками на тебя лез? Взводный, ты чего, совсем того?

А у того выражение на лице стало по-детски обиженным, как у наказанного ребёнка.

— Ничего он не пререкался. Всё всегда, как надо делает. Что ему ни прикажешь, всё в точности делает. Скажешь бегать, начнёт бегать. Скажешь приседать, будет приседать. Причём с виду и не скажешь, что в нём столько силы и выносливости.

Капитан удивленно дернул головой:

— Так в чем же дело? Это же просто отличный боец.

— Да не в этом дело. Он же странный, товарищ капитан. Непонятный, совсем другой, понимаете? Он всё делает, что прикажут, но при этом так смотрит в ответ, что не по себе становится. Весь взвод перед ним чуть ли не на цырлах ходит. Никто слово против сказать не может. Представляете? Все три десятка человек, как шелковые. И каково мне теперь командовать? Я приказ отдаю, а они ему в рот смотрят, ждут, что он скажет.

И правда, непонятно. Дикость даже, если с армейской точки зрения посмотреть.

— Я ведь к нему специально подошёл, чтобы по-хорошему, по душам поговорить, — продолжал взводный. — Говорю ему, значит, чтобы тихо сидел и не высовывался. Я, мол, здесь командир, а он простой боец. А этот мне заявил в ответ, что не так я командую, как нужно. По его словам, наш взвод и суток под огнем не выдержит. И чего мне теперь с ним делать? Товарищ капитан, что думаете?

Капитан же вдруг задумался. Только что пришедшая ему в голову мысль показалась поначалу дикой, а чуть позже уже нормальной.

— Что думаю? — задумчиво переспросил Захаров, смотря куда-то вдаль. — А думаю я просто: не дорос ты ещё, боец, до взводного. Вижу, рано тебе ещё. Повоюешь немного, а потом и подумаем. Давай, боец, мухой за рядовым Биктяковым! Одна нога здесь, другая — там!

Взводный, а точнее уже бывший взводный, от нежиданности растерялся. Явно, не ожидал такой реакции от своего комбата.

— Чего стоим, кого ждём? Бегом за рядовым Биктяковым!

И вот тот, кого только что склоняли на всё лады, вытянулся перед капитаном. Стоял без единого намёка на волнение в лице, словно уже знал, чего его ждёт.

— Рядовой Биктяков, думаешь, что умнее всех⁈ Да? — комбат буквально выкрикнул в лицо бойцу, стараясь вывести того из себя. Хватит ли у того выдержки. — Кто тебе дал право критиковать приказы своего непосредственного командира? Может ты у нас майор, полковник или целый генерал? Или дивизией в Гражданскую командовал? Я не слышу ответа?

Однако рядовой даже не думал подаваться на провокации. Стоял и молча слушал. Хотя в глазах всё же читалось несогласие.

— Молчишь? В рот воды набрал? Тогда слушай приказ! С сегодняшнего дня назначаешься командиром второго взвода третьей роты! К исполнению обязанностей приступить немедленно! Как понял?

Боец, как будто и не удивился. Внимательно посмотрел на комбата им вдруг задал совершенно странный вопрос:

— Я смогу наказывать своих воинов?

Глава 8

Хлопоты…

* * *

Полевой лагерь 101 полка

Ещё один долгий июньский день клонился к закату. Солнце почти спряталось за верхушки деревьев, спала невыносимая жара, дохнуло вечерней прохладой. К своим палаткам спешили умотавшиеся в усмерть бойцы. У фляг с водой толпились обнажённые по пояс люди, с удовольствием смывание грязь, пот. Слышались шутки, смех. Впереди их ждал плотный ужин и долгожданный отдых.

— Жрать хочу, как волк! Быка бы сейчас съел, — давился слюной плотный боец из второго взвода, потирая руки. — Чуствуете, чем пахнет? Тушёной капустой пахнет! С мясом, вкуснятина.

— Не, а мне сейчас кусок в горло не полезет, — качал головой его товарищ, со стоном растирая поясницу. — Спина совсем отваливается. Лечь бы сейчас, ноги вытянуть. Ой, б…ь.

Только что умирающий от усталости, боец вдруг побледнел, как смерть. Резко вытянулся, забыв и про боль в спине, и про хруст в коленях. Встал по стойке смирно: подбородок к верху, руки вдоль тела, глаза выпучены, всё стоны и жалобы в горле застали.

Прямо перед ними откуда ни возьмись возник их новый взводный со злорадной улыбкой на лице. Довольный, что особенно и пугало. Раз улыбался, значит, очередную гадость задумал. Полный верняк, к бабке не ходи.

— А-а, приползли, наконец! Опять самые последние! Заснули что ли на полосе препятствий⁉ Выспались? А что там не остались? Ведь, завтра всё равно туда возвращаться. Так? Рядовой Левин, втянуть живот, подобрать сопли! Я сделаю из вас настоящих воинов или здесь же под деревьями закопаю…

Неполные три десятка, весь их взвод, замер. Последние три дня, слившиеся для них в жуткую череду безумных испытаний, показали, что их странный командир был отнюдь не шутником. Всё, что он обещал, обязательно исполнял. Причём… с особой жестокостью.

— Думали всё уже закончилось? Да? — тон у взводного буквально источал яд, и это сразу же почувствовали все бойцы, дружно издав протяжный вздох. Всем стало ясно, что самое тяжёлое ещё впереди. — Не-ет, всё только начинается.

У Левина, что так и не смог втянуть живот, начали подгибаться ноги. Он, похоже, вот-вот свалится с ног. По крайней мере, лицо так вытянулось, что смотреть страшно.

— Вчера с брёвнами бегали, а сегодня…

Бойцы снова вздохнули. Брёвна они прекрасно помнили, чего греха таить. Часа три или четыре с ними, как угорелые носились. До сих пор всё плечи в синяках. А два дня назад камнями друг в друга кидались. Считай, чудом никому глаза не выбили. Словом, самая настоящая дикость, какое-то варварство. Куда только командование смотрит? Что это за средневековые методы обучения такие? Как это всё понять? Днём тренируются траншеи копать, собирать-разбирать оружие, а вечером не пойми чем занимаются.

— … В лес пойдём… за грибами. И пока каждый лукошко не соберет, никто из леса не выйдет и спать не ляжет. Надо будет, всю ночь по лесу ползать станете. И что стоим, чего ждём?

Бойцы, посматривая друг на друга, начали пятиться. Через мгновение они уже со всех ног бежали в сторону леса. Знали, что их взводный все равно своего добьётся. Поэтому и не стали терять времени. Скоро стемнеет, и тогда, вообще, ничего не найдешь. На ощупь придётся грибы собирать.

— Бегом, бегом! Кто спрячется, сам накажу… По следу пойду и накажу.

Бедолага Левин ещё быстрее припустил. Всю усталость, как рукой сняло. Из отстающих мигом в первые вырвался. Ведь, его уже один раз наказывали: вся спина крошечными порезами исполосана, кожа точь в точь на шкуру леопарда похожа, словно его тонкой плеткой из лупили. Взводный постарался. Ещё и солью посыпал, псих спятивший. При этом так зубами клацал, что сердце останавливалось. У бойца до сих пор его налитые кровью глаза в памяти стояли.

— Лично накажу… Мама родная не узнаёт…

От зловещего выкрика что есть силы рванули и остальные. Как лоси во время гона понеслись, распугивая удивленных бойцов из соседнего взвода.

— Бегите, бегите… хумансы… Таким слабым созданиям нужно очень быстро бегать, очень быстро. Или закапываться глубоко-глубоко.

Выждав немного времени, странный взводный тоже направился в сторону леса. Но, проходя мимо сбитого из досок длинного стола с галдящими бойцами из чужого взвода, услышал сдавленные смешки, и тут же резко встал, как вкопанный.

— Кому тут смешно? Кому зубы жмут? — его недовольный голос не предвещал ничего хорошего, отчего за столом тут же воцарилась тишина. Всё молчали, при этом шустро работая ложками. Показывали, что они всё страсть, как заняты тушёной капустой. — Чего молчим? Скажите и я тоже посмеюсь, — никто даже головы не поднял, уткнувшись глазами в свои тарелки. Слишком уж нехорошая слава за взводным тянулась. Про его жуткие изматывающие тренировки уже целые легенды в батальоне складывали. — А может мне поговорить с комбатом, чтобы и вас под моё начало отдали? У меня, как раз брёвна простаивают…

Тут уже и ложки замерли. У кого-то, вообще, кусок в горле застрял. Сразу не до еды стало. А если взводный, и правда, к комбату пойдёт? Полный амбиции тогда! Вообще, продыху не станет.

— … Э-ээ, товарищ командир, — с дальнего края стола нерешительно вытянулась нескладная фигура. Длинный, как каланча, боец с опаской глядел, но взгляда не отводил. — Я это смеялся. Не сдержался, по своей глупости. Не надо про других…

Остальные бойцы, что сидели за столом, на него, как на живого покойника, глядели. Считай, у каждого в глазах читалось: ну, ты братец и попал, как кур во щи, достанется теперь тебе.

— Мы ведь… Э-э, товарищ командир, просто не понимаем, зачем всё это? Ну, брёвна, камни, и другое… — осмелевший боец, похоже, решил с головой в капкан залезть. Ведь, всё эти упражнения многие считали ненужной придурью. И кто знает, как взводный отреагирует на этот вопрос. Вдруг решит, что над ним решили посмеятся? — Мы ведь к бою готовимся. Мы же бойцы Красной Армии. Будем с оружием в руках с немцем сражаться. Нам бы на фронт скорее попасть, а там мы всём покажем. Возьмём винтовку, применения штыки, и в атаку. А тут такое — брёвна, палки и камни какие-то.

У сидевших за столом челюсти медленно вниз поползли. Похоже, уже с товарищем мысленно попращались. На их памяти никто ещё так с этим спятившим взводным не разговаривал.

Удивился и взводный. Обычно бойцы, вообще, на него старались не смотреть. При его приближении просто вытягивались по стойке смирна и дальше, от греха подальше, бежали. Этот же вопросы задаёт.

— Интересно, значит, спрашиваешь… Хорошо, — командир довольно прищурился, тут заставив бойца напрячься. — На войну хочешь — хорошо… Убивать врагов — хорошо… Убивать много врагов — очень хорошо.

От каждого этого «хорошо», произносимого со странным придыханием, боец аж вздрагивал. И остальные тоже сидели, как на иголках.

— Только это все не про тебя, — взводный ткнул прямым, как нож, пальцем в стоявшего перед ним бойца. Затем показал на одного из сидевших. — И не про тебя. И, вообще, ни про кого из вас. Никакие вы не воины. Вы всё просто мясо, гниющие трупы.

Взводный говорил размеренно, едва не печатая каждое слово. Словно гвозди забивал в… голову.

— Большую часть, если не всех, убьют в первом же бою. А мои может ещё и поживут немного, а может и убьют кого-то. Что глазами хлопаешь, не так разве?

Стоявший боец покраснел, как помидор, и уже собрался возразить. Только не успел — к горлу уже прижали нож. Осторо заточенное лезвие медленно скользило по коже, оставляя мерзкое, просто отвратительное ощущение.

— Вот ты и труп! — буквально в ухо выдохнул взводный. — Что не ждал, не думал? А враг не будет ждать. Он ударит именно тогда, когда никто не будет ждать. Начнешь перекусывать, сядишь по нужде, начнёшь смывать грязь, а враг тут как тут… Я бы именно так и сделал. Вот, как сейчас, например. Залёг вон в тех кустах, подождал. Всё бы наелись от пуза, осоловели, и завалились спать. А через пару часов, как всё уснут, я бы пошёл по палаткам. Дальше, совсем просто. Зажимаешь рот рукой, чтобы не было слышно хрипов, и вскрываешь горло. Раз, и нет одного. Раз, и нет второго. Главное, потом не подскользнуться…

Взводный чуть сильнее надавил ножом, скользнула струйка крови.

— А то крови много бывает… Горячая, пряная, течёт прямо под ноги… Режешь кожу, плоть, а она течёт, брызжет во все стороны. Если же нож тупой, то совсем плохо. Враг верещать начинает, как поросёнок. Визжит, хрипит. Кровь в лицо брызжет, на руки, ноги. Весь в крови, всё мокрое, липкое, а прямо под ногами враг трепыхается: ножками и ручками дрыгает, головкой мотает. Хоррошо…

Вдруг раздался сдавленный то ли вскрик, то ли стон. Здоровый бугай, сидевший за столом в самой середке, сильно побледнел, пошатнулся и свалился без чувств.

— Всё вы трупы, а мои люди ещё поживут, — с ухмылкой закончил взводный, пряча нож в рукаве. — Поживут чуть дольше… Может быть поживут… И поднимите этого вояку, в чувство приведите. Чувствую, боец из него ещё тот выйдет. Может его, пока не поздно, на кухню определить?

Взводный пнул растянувшегося у лавки. Тот ответил стоном, но так и не оччнулся.

— А сейчас живо по палаткам! — рыкнул командир, сделав бешенное лицо. И переход от насмешливой до звериной маски был столь быстрым, неожиданным, что всё прыснули, как тараканы, во всё стороны. — Живо, я сказал. А ты чего встал?

Рядом с опустевшим столом остался стоять лишь один боец — тот самый длинный, нескладный, что единственный из всех признался в смехе.

— Чего надо? Оглох что ли?

— Я, товарищ командир,… э-э к вам хочу. Возьмите, не пожалеете. Не смотрите на то, что худой. Зато я сильный, выносливый и жилистый. Многое вытяну.

Уже уходивший было, взводный развернулся и посмотрел на бойца, как учёный на очень редкое, а может и неизвестное насекомое.

— Зачем тебе это?

— Жить хочу, товарищ командир. До вас ведь у нас не занятия, а один смех был. Считая, за неделю только два раза и стрелялили. Остальное время хоз работы по обустройству лагеря и рытье траншей. А я не хочу так, товарищ командир. Возьмите, Христом Богом прошу. И матушке напишу, чтобы за вас Бога молила.

У взводного нехорошо сузились глаза, став похожими на две щелки.

— Не трогай, богов, — тихо проговорил он. — Никогда не знаешь, чего они попросят за свою помощь. Может твою жизнь…

И так это было сказано жутко, что боец вздрогнул и непроизвольно сделал шаг назад.

— Ладно, боец, поговорю о тебе со старшим. Только не пожалей потом о своей просьбе.

— Никак нет, товарищ командир, — обрадовался парень. — Как можно? Не пожалею. Слова от меня не услышите.

Взводный же недоверчиво покачал головой.

— Пожалеешь, обязательно, пожалеешь… Ну, тогда беги в лес. Чего стоишь? Бегом в лес за грибами!

* * *

Уже глубоко за полночь. Измотавшиеся за день призывники дрыхли в палатках без задних ног. Заботливо укрытые попонами, спали лошади в расположении санитарного взвода. Бдили лишь часовые, мерно вышагивая к от поста к посту по пертметру полевого лагеря.

— Хумансы… — презрительно прошептал дроу, проскальзывая в нескольких шагах от задумавшегося часового. Несколько мгновений дроу даже боролся с внезапно возникшей «жаждой» крови. Нож из его рукава то выглядывал, то вновь прятался, словно смертоносная гадюка. Он уже представлял, как отправляет этого неуча за Край. — С такой охраной все войско вырезать можно… Вырвать бы тебе горло, чтобы другим неповадно было. Только к чему Госпоже жалкое подношение… Тьфу.

Щуплый солдатик с куриной шей и винтовкой в свой рост, ковырявшийся в носу, и правда, выглядел беззащитным. Жалкая добыча для настоящего Охотника, и оскорбление Тёмной госпожи. Такими подношениями Ллос никак не вернуть из-за Края. Подачка, не более того.

— Живи, пока что…

Сверкнув напоследок красными глазами, Риивал растворился между деревьями. Ноги, обутые в самодельные ичиги-сапоги из мягкой кожи, легко касались земли, почти не оставляя следов. Ветки деревьев, кустарников едва колыхались, словно огибая его фигуру. Лес, родная стихия, где дроу чувствовал себя, как рыба в воде.

— Почти, как дома…

Он с наслаждением вдыхал запах прелых листьев, застоявшейся болотной воды, до боли напоминавшие висевшую в воздухе сырость его родных подземелий. Не раз останавливался и замирал, боясь спугнуть накрывавшее его ощущение. Риивал осторожно касался влажной коры деревьев, погружал руки в густой мох, едва не дурея от этих ощущений. Словно вновь оказывался в священых чертогах своей Богини и преклонял колени у её алтаря. Судорога скручивала его тело, погружая его в священный трепет. Перед глазами всплывали уже забытые образы.

— Благословенная Ллос, я верну тебя… Обязательно верну… Клянусь… Если нужно, я вырежу под корень…

Эти брожения по окрестным лесам и примыкавшему к ним обширному болоту для него стало уже потребностью и воспринимались, как ритуал. Каждую ночь Риивал пробирался мимо постов лагеря и до самого утра бродил между деревьями, погружаясь в воспоминания. Пожалуй, это и помогало ему держать себя в руках и следовать своему Пути.

Сегодняшняя ночь не стала исключением. Дроу вновь пробирался в самую чащу леса в уже облюбованое им место — к самой кромке болота среди двух вывороченных бурей дубов. Здесь особенно хорошо думалось. Ничто не раздражало и не соблазняло схватиться за нож.

— … Хорошо, очень хорошо… Много хороших воинов убьют много врагов. Славное подношение, славная тризна…

Только из-за этого Риивал и согласился стать полусотником. Слишком уж соблазнительной виделась возможность стать во главе сильного отряда воинов, способного даже не на тризну, на настоящую гекатомбу. Пусть они и близко не были воинами-дроу из сторожевых застав или рейдовых отрядов, но не в его положении кривить губы и выбирать.

— … За неделю я выбью из них дурь и страх смерти, за две слабости сделаю их силой, за три научу убивать, за месяц заставлю полюбить это…

Риивал откинулся спиной к дереву и закрыл глаза. Кажущаяся тишина леса в одно мгновение всё вокруг заполнило десятками звуков, сплетавшихся в странную, но вместе с тем восхитительную музыку жизни и смерти. Где-то рядом трещали сверчки, квакали лягушки, пищал от страха какой-то грызун. Кто-то умирал, а кто-то продолжал жить.

— … Только есть ли у меня этот месяц?

И сам же покачал головой. По его ощущениям, скоро всё начнётся. Вовсю велись пугающие разговоры о приближении врага, о падении сторожевых крепостей и застав. Сотники и тысячники, сто стояли над ним, тоже не скрывали своей тревоги.

— Все, как у нас… Враг рвётся к самому сердцу, громя всё на своём пути… Скоро придёт наш черёд… и можно будет убивать столько, сколько захочешь… А хочется много, очень много.

Его оскалившееся лицо в лунном свете казалось выбеленном на солнце черепом. Жуткое зрелище. Глаза светились изнутри, белели зубы, мелькал влажный язык. Дикий зверь в предвкушении охоты.

— Славная будет тризна.

Риивал не знал, сколько понадобиться убить, чтобы ему ответила Богиня. Он не был настоящим хранителем, и лишь однажды говорил с ней. Тайные знания были ему недоступны. Может хватит тысячи жизней, а может понадобиться больше. Он мог лишь догадываться и верить, что справится.

— Тёмная госпожа, потерпи, потерпи ещё немного… Умрут всё, кто встанут на моём пути… Всё умрут.

И дроу истово верил в это. Он не подведёт Тёмную госпожу снова. Он всё исправит.

— Всё станет, как прежде. Снова загорится огонь на священном алтаре, снова воительницы будут сражаться на смерть за честь стать жрицами Благословенной Ллос.

Его глаза горели фанатичным блеском, губы шептали слова связанных текстов. Но вдруг…

— Тссс… — зашипел дроу, ощетинившись, словно сторожевой пёс. У него стали жадно раздуваться ноздри. Дёрнулась голова в одну сторону, в другую. — Тссс.

Вокруг явно что-то изменилось. Лес стал другим. Тревожно заухал филин, умолкли лягушки. Где-то совмем близко раздались странные звуки. Кажется, кто осторожно полбирался по самой кромке болота, с чавканьем вытаскивая ноги из тины и снова погружая их торфяное месиво.

— Неужели? Благословенная Ллос…

Кто бы сейчас не пробирался по ночному лесу, ему явно не повезло. Риивал вскочил с места, выставив вперёд нож. Сама судьба привела сюда жертву, чтобы утолить его жажду.

— Хуманс, конечно… Тогда беги…

Дроу бесшумно шагнул за дерево и растворился в чернильной темноте. Мягко отводил ветки со своего пути, словно скользя между ними. Крошечные оконца топи обходил по едва заметным кочкам. Местами пробегал по стволам поваленых деревьев, чтобы не угодить в бурелом.

— А вот и ты…

Тот, кого преследовал дроу, нашёлся в овраге. В небольшой песчанной пещерке, над которой нависали узловатые корни ели, какой-то человек пытался разжечь огонь, чтобы обсушиться и приготовить пищу. Он, явно, не хотел привлечь к себе лишнего внимания, оттого и выбрал такое место, только сухие ветки небольшого костерка. Здесь и дым, и свет от огня вряд ли кто-то заметит.

— Хуманс-с-с… — тихо-тихо похвал Риивал, привлекая внимание жертвы. Ведь, сейчас он охотник, а не просто убийца. Пусть добыча знает, что охота началась. — Беги-и-и…

Скрючившаяся над костром фигура тут же перевернулась в воздухе. Мелькнули босые ноги, а в дроу полетел нож.

— О, хуманс-с-с, — восхищённо прошипел дроу, даже не мечтавший о достойном отпоре. — Какой подарок!

Прямо перед глазами Риивала в стволе дерева торчала рукоять ножа, клинок которого почти полностью ушёл в древесину. Меткость и сила броска поражали. Ещё бы немного и охотник поменялся местами с добычей. Просто невероятная удача встретить такого противника среди человеческого племени.

— Назови своё имя, хуманс-с-с… Я обязательно его запомню, когда буду возносить молитву Тёмной госпоже. Хуманс-с-с.

Поражая его еще больше, противник начал быстро уходить в глубь болота. Только настоящий воин не побоится осуждения и отступит, если этого требует дело.

Вытащив чужой нож, Риивал направился по следу.

— Хуманс-с-с, я чувствую твой страх, чувствую твою усталось и боль.

Дроу с трудом скрывал свою радость. Словно снова вернулись старые времена, и он во главе отряда охотников идёт по следу врага. Кругом чужие земли, опасность грозит из-за каждого угла. Но тем почетнее и славнее добыча, больше славы оставшимся в живых.

— Хуманс-с-с, где ты?

Конечно же, он знал, где добыча. Но, какой охотник откажется от игры, от возможности пощекотать себе нервы?

— Хуманс-с-с…

В его сторону вновь полетел нож. Снова очень близко и точно, что не могло не вызвать восхищения. Враг просто мастерски метал ножи. Будь на месте дроу обычный человек, охота давно бы уже кончилась.

— Ху…

И тут раздались приглушённые выстрелы. Тихие, совсем не похожие на выстрелы из винтовки или пулемёта. Словно кто-то кнутом щелкал. Раз — в стороны летят щепки от сосны, два — падает сбитая ветка, три — у ног дроу вспыхивает земляной фонтанчик.

Выругавшись, Риивал нырнул рыбкой в сторону. Тут же прыгнул вперёд, с силой оттолкнулся от дерева и оказался верхом на добыче.

— Хорошая охота, очень хорошая охота, — восхищённо шептал Риивал, давно уже ничего подобного не испытывавший. — За это, хуманс, ты умеешь быстро.

Его нож тут же оказался у горла человека.

— Ты станешь хорошим слугой для Тёмной госпожи. Она будет довольна…

— Стой! Стой же! Донерветтер! — жертва вдруг стала истово дёргаться, говоря при этом на каком-то странном языке. Риивал что-то понимал, а что-то нет. — Плен! Я сдаюсь! Ду ист думкопф! Убери этот чёртов нож! Я есть обер-лейтенант Фишер! Черт, ты не можешь меня убить!

Некоторое время Риивал разглядывал пленника, борясь с желанием довершить начатое. С одной стороны добыча уже посвящена Тёмной госпоже и должна быть принесена в жертву. Это непреложный закон, нарушение которого грозит немыслимыми карами. С другой стороны, пленник, явно, был непростой птицей.

— Ладно, подождём, — наконец, решил дроу, убирая нож от шеи. Правда, тут же он оказался у одного из ушей пленника. — Но ты уже отмечен, хуманс! Слышишь, твоя судьба уже известно.

Он резко дёрнул ножом, и чужой ошметок хряща и плоти оказался у него в руке.

— А это за твою наглость, хуманс!

Раз, и в его руке оказалось второе ухо.

Глава 9

Добрая добыча, но не твоя

* * *

Полевой лагерь 101 полка

Сигнала о подъеме еще не было, но в северной части лагеря наблюдалось какое-то странное шевеление. У главного поста, через который в городе вела полевая дорога, быстра собиралась толпа полураздетых красноармейцев. В брюках, майках, а кто и просто в черных трусах и сапогах, они окружили часового и что-то шумно обсуждали. Откровенный непорядок, и нарушение всех мыслимых и немыслимых инструкций по несению караульной службы. Видно, случилось нечто нерядовое, выбивающееся из привычного порядка событие. Неужели уже на фронт?

— Что там такое? Братцы, оглохли что ли? — прыгал за спинами товарищей невысокий боец. За плотной стеной ему совсем ничего не было видно. — А?

Не выдержав, он с хеканьем врезался в спину и ужом втиснулся внутрь.

— Народ, чего там такое? — из ближайших палаток уже бежали другие бойцы, привлеченные странным шумом. — Васька, слышал что? На фронт что ли?

— Да, нет! — махнул рукой в его сторону другой, тоже спешивший к посту. — Похоже, фильм сегодня привезут. Часовой завсегда об этом раньше узнает…

Но и тот, и другой ошибались. На фронт им было еще рано, а про кинопередвижку не было ни слуха ни духа. Причина переполоха была совсем в другом — возле их лагеря самого настоящего немецкого диверсанта поймали.

— … Что вы давить, мать вашу⁈ Хребет сломаете! — недовольно рявкнул в толпе, окружившей невысокого часового с раскрасневшимся от такого внимания лицом. — Ваня, давай еще раз расскажи, что видел! Давай, не меньжуйся. Все равно командирам сейчас не до нас. Ну? Чего молчишь? Может курнуть хочешь? Вот держи, не махра, а настоящие сигареты!

Часовой важно кивнул. Понимал, что сейчас он едва ли не самое важное лицо для них. В самом деле, а кто еще им расскажет про такой невероятный случай⁈ От командования точно ни слова, ни полслова не дождешься.

— Расскажу. Только, чур, в крайний раз, а то вдруг товарищ лейтенант увидит, что я с вами лясы чешу, — белобрысый парень, поправив нарукавную повязку, быстро огляделся. — Так вот… Стою я, значит, на посту, бдю, по сторонам посматриваю. Винтовка в руках, наготове.

Даже изобразил, как «на часах стоит». Весь напрягся, глаза выпучил, словно и в самом деле диверсантов высматривает. Настоящий артист. А как иначе? Не рассказывать же, что почти все время на посту со сном боролся. Едва все не проспал.

— И вдруг в кустах шорох, как будто кто-то через них ломится! — рукой махнул в сторону густой поросли орешника, что росли в паре десятков метров от поста. И все, словно по команде, дружно повернули в ту сторону головы. — Я сразу же щелкнул затвором, винтовку притянул и выцеливаю. Голосом же кричу — мол, кто идет.

Естественно, все это показывал.

— А тут они идут! Впереди, значит, взводный, ну, Лешак наш из второй роты! — упомянул это прозвище и всем сразу же все стало ясно. Про Биктякова с его изуверскими методами обучения все были наслышаны и едва не молились, чтобы к нему взвод не попасть. — Идет мягко, неслышно. У самого при это лицо довольное, прямо лучится. Чистый наш кот Васька, когда до сметаны доберется. Я, конечно, узнал его, но еще раз строго спросил.

В толпе кто-то хохотнул в ответ. Явно, не поверили. Лешак очень шутки не любил, и мог такое сделать, что вспоминать не хотелось.

— Пригляделся, а он на веревочке какого-то мужика ведет. Чисто, пастух бычка. А мужичок тот совсем не простой, сразу же приметил я. У меня ведь глаз наметанный на такое. Не зря почти полгода в дружине при нашем заводе хулиганов и ворье гонял. Только раз на человека взгляну, и все уже вижу — гниль он или нет.

Тишина вокруг него стала звенящей. Бойцы, похоже, и дышать перестали, боясь что-то пропустить и не расслышать.

— У того мужичка на руке часы были приметные. Настоящие командирские, с огроменным циферблатом, который еще светился, — про часы он специально сказал. Ведь, не секрет, что такие часы сейчас не у всякого командира есть. Вроде у генералов только. — Еще через всю грудь кожаная перевязь тянулась на манер косого ремня с кармашками для ножей. За спиной у него тяжелый сидор был, из которого моток с проволокой торчал. Я сразу понял, что там рация, а проволока для антенны нужна…

Тут часовой замолчал, принявшись раскуривать сигарету. Явно, хотел чуть время потянуть, насладиться таким вниманием. Оттого и чересчур вяло щелкал самодельной зажигалкой.

— А еще скажу, что шпион этот не сам сдался. Явно, его наш Лешак сам взял. Видели бы вы этого…

Он уже было набрал в грудь воздуха, чтобы красочно, со всеми подробностями описать, как из штабной палатки выскочил какой-то командир, и припустил в сторону радистов. А бегающие командиры, никому не нужно было это объяснять, совсем не к добру. Похоже, скоро что-то начнется.

— Расходимся по местам, — быстро проговорил один из бойцов, с тревогой поглядывая в сторону этой палатки. — К бабке не ходи, в штаб дивизии радиограмму отправят про шпиона. А потом тут такое заварится, что мама не горюй.

Бойцы сразу же начали шустро разбегаться по сторонам. Никому не хотелось попасть под горячую руку начальства. Ведь, шпион, а может даже диверсант, не просто происшествие, а чрезвычайное происшествие. В этих местах про такое еще и не слышали, а значит, кто-то просмотрел, упустил и теперь должен за это ответить.

Но полог палатки вновь шевельнулся. Наружу вышли двое бойцов с винтовками наготове и старший лейтенант с револьверов в руке. Следом вывели какого-то человека с перевязанной головой. Свежие бинты с проступающую кровью придавали тому вид героически раненного.

— Пошел! — шпиона ткнули прикладом в спину. Сзади шел еще один боец и аж целый капитан. — Вперед! А вы что уставились, как бараны на новые ворота⁈ — рявкнул капитан, заметив столпотворение вокруг. — Всем привести себя в порядок! Чтобы сапоги блестели, как у кота яйца! Всё заштопано, постирано! Бегом! Б…ь, сам командующий едет. Головы точно полетят…

Момент, и от всего многолюдья не осталось и следа. Всё разбежались по палаткам, спеша привести себя в порядок. Грозное «командующий едет» подгоняло не хуже плетки или кнута. Никому не хотелось оказаться крайним и испытать на себе гнев начальства.

— Черт, опять кровь пошла. Где этого санитара носит? — поморщился капитан, увидев кровь на шее пленного. — Командующий, как увидит это, с дерьмом же нас съест… Мать вашу, такого зверя прое…ли! Неделю в окрестных лесах отирался целый обер-лейтенант из Абвера, а мы ни слухом, ни духом. Точно с дерьмом съест… А ты чего плетешься⁈ Шлёпнуть бы тебя, суку, прямо здесь.

* * *

Обер-лейтенант Фишер, и правда, едва шёл. Ноги так переставлял, словно к ним были пудовые гири привязаны.

— Доннерветтер, — шептал немец искусанными в кровь губами, и его шёпот сразу уносил ветер.

Сейчас он ни капли — ни внешне, ни внутренне — не был похож на того бравого и никогда не унывающего Франца Фишера, лучшего выпускника варшавской диверсионной школы штурмбанфюрера Штехеля, любимца самого Канариса. Напоминал скорее тех самых большевиков-окруженцев, которые во множестве бродили по белорусским лесам. Такой же оборванный, окровавленный, а главное, с безнадегой и затаенным страхом в глазах. Выходит, спекся.

— Алес капут…

И сейчас чуть оклемавшись, Франц пытался понять, что же с ним произошло этой ночью. Похоже от сильного удара по голове (или ранения) у него что-то случилось с памятью. Последние несколько часов, словно выпали из его памяти. И теперь десятки самых разных вопросов крутились в его голове: как он, отлично подготовленный диверсант, оказался в плену, как на него вышли, почему он не смог уйти. Ведь, он не обычная шестерка из сдавшихся в плен большевиков, которых, наскоро подготовив, пачками забрасывали в ближний тыл противника для самых разных диверсий. Это им нужно было пускать под откос эшелоны с техникой и солдатами, подрывать мосты, поджигать склады с горючим, убивать отставших от своих красноармейцев и тд., то есть всячески нарушать логистику врага, не давать ему организовано отступать. Задача Фишера же состояла совсем в другом: «свободная» охота на высший командный состав Красной Армии, а точнее поиск и «наведение» на цель специальных групп, особых парашютно-десантных оберкоманд. Этим он, кстати, и занимался довольно успешно, вплоть до настоящего времени.

— Тойфель… — сами собой срывались с языка ругательства. — Аршлос…

Все же получалось, о чем обер-лейтенант неоднократно и докладывал. Ближний тыл русских превратился в самую настоящую свалку из десятков разных частей и подразделений, которые то беспорядочно отступали, то лихорадочно пытались закрепиться на новом рубеже. И в царившей неразберихе командиры полков, дивизий и даже армий со своими штабами, килограммами секретных документов передвигались с горсткой охраны, едва не сами напрашиваясь на засаду и пленение. В одном из таких случаев пару недель назад Франц уже отличился, наведя парашютистов на штаб одной из танковых дивизий большевиков. Для врага все оказалось настолько неожиданным, что практически не было стрельбы и сопротивления. В результате два генерала с подчиненными были схвачены и оперативно переправлены за линию фронта. Фишеру за успешную операцию был уже обещан железный крест и новое звание. В добавок во время сеанса связи передали, что им интересовался сам адмирал Канарис. А это означало, что по возращению домой его ждала поездка в Берлин и возможно работа в центральном аппарате Абвера. Прекрасное продолжение карьеры для молодого офицера.

— Шейзаль…

Но вместо Берлина с его широкими проспектами и теплого местечка в Абвере он, обер-лейтенант Фишер оказался в плену и сидит в какой-то вонючей яме. Его как раз и спускали в какой-то то ли погреб, то ли землянку. Земляные ступеньки под ногами уходили вглубь, в полумрак, в котором с трудом различались скособоченная скамья, несколько мешком, здоровенная алюминиевая фляга и пара ящиков с капустой. Точно, погреб для продуктов.

— Русише швайне…

Оглядевшись и убедившись в надежности своей «тюрьмы», Франц со вздохом опустился на скамью. Откинулся спиной к земле и тут же с шипением дернулся. От неосторожного движения сдвинулась повязка на голове и его тут же накрыла резкая боль.

— М-м… — застонал он, закусывая губу, чтобы не закричать во весь голос. Голову словно огнем опалило. — Деннерветтер…

Ноги подогнулись, и от невыносимой боли сполз вниз. С силой клацая зубами замычал, не в силах больше терпеть. Раны на месте ушей буквально горели.

— У-у…

Не сразу, но постепенно полегчало. В висках уже не стреляло, когда качаешь головой. От боли не перехватывало сердце.

Франц медленно поднялся и по стенке побрел к выходу, к плетенной из ивняка дверце, из-за которой пробивались солнечные лучи. Ему срочно нужно было попить. От недавнего приступа боли горло пересохло, едва пропуская звуки.

— Эй! Зольдат⁈ Пить! Вода, — захрипел немец, дергая за плетеную дверцу. — Зольдат⁈ Где есть твой официр? Я хотеть пи…

Голос окончательно пропал, превратившись в сипение. Оставалось лишь дергать за дверь в надежде, что часовой его услышит.

— Кхе-кхе…

Наконец, с улицы донесся шорох. Плетенка резко упала наружу, а внутрь кто-то спрыгнул. Франц прищурился, пытаясь понять, кто это. Но солнце слепило, оттого и лица не разглядишь.

— Пить? Вода? — Франц сделал шаг вперед, раскрывая рот и показывая на него пальцем. — Битте…

Вошедший тоже шагнул, закрывая собой солнце, и теперь его можно было хорошо разглядеть. Это оказался довольно молодой парень со странной ухмылкой на лице. Словно предвкушающей чего-то особенного. Словно хищник, с жадностью облизывавшийся на свою добычу.

— О, Иезус, — обер-лейтенант, когда-то примерный католик и певчий в церковном хоре, вдруг помянул имя Господа. — Ты же…

Франц внезапно вспомнил, что с ним произошло в этом злополучном лесу. Словно плотину прорвало, и в памяти стали непрерывной чередой всплывать совершенно дикие образы и эмоции.

— Найн, найн, — судорожно зашептал немец, начиная пятиться назад. Один, второй шаг, и, наконец, снова уперся спиной в стену. Дальше отступать было некуда. — Кредо им деум, Патрем, — казалась бы уже давно забытая латынь старинной молитвы истово срывалась с его губ, словно это могло его защитить.

Вспомнил… И эту зловещую, нечеловеческую ухмылку, и жадный людоедский блеск в глазах, и явное наслаждение чужой болью. В ушах стоял жуткий шепот, напоминающий шорох от тысяч и тысяч мерзких ядовитых гадов. Перед глазами вновь возник нож с едва заметной капелькой крови, которую с наслаждением слизывал багровый язык.

— … Ет им Иезум Кристум…

Его словно накрыло плотным покрывалом, сплетенным из жуткого мешанины детских страхов, тщательно скрываемых переживаний из юности, и самого настоящего животного ужаса. Закостеневшие мышцы сковали тело, не давая двинуть ни рукой, ни ногой. Сердце стучало так, будто пыталось вырваться из грудной клетки.

— … Кредо ин Спиритум Санктум… Кто ты е…

Франц не договорил. Кончик ножа уткнулся ему прямо в подбородок, а потом скользнул к горлу. Мерзкое ощущение разрезаемой плоти становилось все сильнее и сильнее.

— … Ху… ма… нс-с-с-с… — раздалось знакомое зловещее шипение, среди которого Франц с трудом разбирал слова. И из того, что понимал, выходила какая-то жуткая муть. — Хуманс-с-с… Я не забыл про тебя… Темная госпожа уже заждалась своего подношения… Ты хороший воин, а поэтому уйдешь за Край, как и подобает… с мучениями. Поверь мне, я знаю, как этой делать. Тебе не будет стыдно перед Богиней.

Нож, оставив в покое шею, нанес короткий порез на губе, потом шее, и застыл у самого глаза. Качнулся и подцепил веко, оттягивая его вверх и обнажая дёргающееся глазное яблоко.

— Я… Я… Я же есть плен… — зашептал немец, с трудом выталкивая из горла слова. — Это есть нарушение конвенции… Ты не можешь…Я пленный… Секретные сведе… — попытался трепыхнуться, но мигом оказался прижат к стене. Словно в тиски зажали. — Я…

Лезвие уже было у брови. Через мгновение на лбу выступила кровь струйкой скользнув по щеке и к подбородку. Острозаточенная сталь клинка начала медленно срезать тонкий ломтик кожи, затем еще один и еще один.

— Держись, не позорь себя, — жуткий шепот, казалось, наполнял все вокруг, становясь чем-то живым, реальным. — Ллос обязательно понравится такая жертва… даже без алтаря.

Франц даже не почувствовал, как по ноге что-то потекло. Остро запахло мочой.

— Ду бист… Люцифер, — с ужасом лепетал немец, понимая, что наступает его последний час. — Иезус.

Застонав, он упал без чувств. Незнакомец же, услышав с улицы шум приближающегося автомобиля, быстро выскользнул за дверь.

* * *

У главного поста лагеря уже собрался весь комсостав полка, встречая несущийся в облаке пыли черный автомобиль. Судя по двум грузовикам с охраной позади, ехал кто-то очень важный, возможно, даже с генеральскими звездами на воротнике.

— Втянули животы, вашу мать! — рявкнул комполка на своих подчиненных. Сам Жуков едет! Вые…т теперь всех и в хвост, и в гриву.

Командиры за его спиной с тревогой переглянулись. Кому-то сегодня точно не поздоровится. О суровом нраве генерала Жукова целые легенды складывали, в которых нерадивые командиры косяками под трибунал шли. Правда, народная молва и жуковской справедливости не забывала. Мол, если не испугаешься, слабину не дашь, то Жуков никогда этого не забудет.

— Б…ь, как же так⁈ Целых дне недели этот сукин сын под нос лазил, а мы не слухом не духом! — все продолжал сокрушаться полковник, качая наголо бритой головой. — Тут же целых два склада — дивизионный с горючим и армейский со снарядами, о которых, вообще, ни одна живая душа не должна знать. А если он уже все передал? Если уже бомбардировщики летят?

Кривясь, вскинул голову к небу. Следом, словно по команде, запрокинули головы и остальные. Многие даже стали вслушиваться, а вдруг, и правда, летят?

— Мать вашу, точно недоволен, — комполка вытянулся едва только взвизгнули тормоза и автомобиль остановился рядом с ним. — Товарищ генерал…

Предлагаю глянуть и на другие книги про перенос на Великую войну

Например, «Лирик против Вермахта». Поэт и песенник из будущего выносит немчуру. https://author.today/reader/318440/2908317

Или «Физик против Вермахта». Бывший советский физик изобрел плазменную пушку и прожарил немцев вместе с их танками, флотом и самолетами https://author.today/reader/314768/2871650

А может «Друид. Второй шанс». Друид из другого мира с помощью полумагических биотехнологий показывает всему миру кузькину мать https://author.today/reader/262130/2357408

Глава 10

Дорогу осилит идущий

* * *

Просто так сложились обстоятельства. По всём признанным и не признанным канонам военного искусства начальник генерального штаба воюющей страны должен держаться от линии военных действий как можно дальше. Его стихия в тиши высоких кабинетов рядом с огромными картами местности, расчерченными прямом красными и синими линиями и черточками. Его задача планировать удары и контрудары по противнику, а не мотаться на пыльном штабном автомобиле по буеракам и колдобинам. Только быстроменяющаяся ситуация боевых действий современной войны, невероятно стремительное продвижение противника вперёд и полнейшая неразбериха в тылу диктовали совсем иное.

В конце июля, когда Москва ещё надеялась на скорое изменение стратегической ситуации на фронте, генеральный штаб должен был организовать мощный контрудар в направлении флангов Центральной группировки немцев, для чего планировалось привлечь всё имеющиеся механизированные соединения. Сильный бронированный кулак из четырёх танковых корпусов, имеющих в своём составе больше семи тысяч боевых машин, должен был смять фланги немцев, как картонку, и поставить всю группировка противника перед сложным выбором — атаковать дальше, рискуя попасть в окружении, или отступить для перегруппировки.

Но стройность планов на бумаге не прошла поверку реальностью, превратившись в фикцию уже на следующий день. Грозные танковые корпуса, одним своим видом бронированных машин должные ввергать противника в панику, оказались разбросаны на огромной территории, уже понесли большие потери в личном составе и материальной части, имели крайне малый запас горючего. Вдобавок, командиры соединений, да и командующие целых фронтов, подчас совершенно не владели обстановкой. В генеральный штаб приходили десятки панических депеши, звонков, нередко взаимоисключающих друг друга. По одним немцы были близко, по другим далеко.

Собственно, поэтому начальник генерального штаба и оказался так далеко от Москвы. Желание обладать полной информацией об оперативной обстановке перевесило потребность в безопасности. Закрепленная годами службы привычка все контролировать самому сработала и в этот раз. Пытаясь, как можно скорее разобраться в ситуации, Жуков вылетел на место сбора советской войсковой группировки, предназначенной для нанесения контрудара. Но, не найдя никого на месте, принялся колесить со взводом охраны по окрестным лесам в поисках командующих механизированными корпусами и сами части. А тут такой сюрприз…

— Вы что тут совсем мышей не ловите⁈ В лесах курорт устроили⁈ — плотный невысокий, напоминавший собой внезапно ожившую гранитную глыбу, Жуков резко вышагивал вдоль строя с командирами. Все — комполка, комбаты, ротные, начальник особого отдела и политруки — окаменели, не думая и слова вставить. Просто стояли и молчали. — Оказывается из-за этого сукина сына тут у вас штаб 5-го мехкорпуса вместе с командующим пропал! Целых два десятка командиров с охраной, как корова языком слизала, а они даже не почесались! Ладно эти из мобилизованных, толком еще и пороха не нюхали, а вы куда глядели⁈

Начальник особого отдела полка майор Журов, потевший так, что китель выжимать можно, то краснел, то бледнел. У него и мысли не было что-то возразить про свою подведомственность. Отсюда до наркома Берии далеко, а Жуков здесь, близко. Махнет рукой и сегодня же отправишься под трибунал, где никто даже смотреть не будет твои петлички.

— Что молчим, товарищ майор⁈ Что лично вами было предпринято после исчезновения в полном состава штаба 5-го мехкорпуса? Какие части, в каком количестве были задействованы? Какие результаты? — не останавливаясь, забрасывал вопросами генерал. Злой, как черт, из-за всего происходящего, он даже не думал сдерживаться. — Как же вы воевать собрались, если уже здесь ни черта не делаете⁈

Выхватив из рук ординарца протоколы допроса схваченного диверсанта, Жуков несколько раз тряхнул ими.

— Что это, вообще, такое⁈ Две недели он тут бродил, как у себя дома, а ни слухом, ни духом⁈ Как это понимать? С оружием, с рацией⁈ Чем вы тут занимаетесь⁈

Остановившись уже около командира полка, тоже стоявшего, как статуя, с силой ткнул его пальцем в грудь:

— Сегодня же провести смотр боеспособности всего полка! Чтобы по полной программе: со стрельбами, с рытьем окоп, занятием плацдарма, с маршем. Не пожалею времени, лично буду присутствовать! И не дай Бог, полк не будет готов к бою, все у меня под трибунал пойдете! Все, без исключения, вплоть до ротных! А теперь показывайте этого…

Генерал махнул рукой куда-то в сторону и скрылся в штабной палатке, куда через некоторое время привели и пленного.

— Ого-го, вот это красавец! — вырвалось у Жукова, едва в палатке появился немец.

Выглядел тот, и правда, краше в гроб крадут. На сине-багровом одутловатом лице сверкала белоснежная повязка, которую, похоже, только-только сменили. Вместо бровей две ранки, густо обработанные мазью. Глаза превратились в щелки.

— Хорош гусь! — Жуков подошел ближе, держа в руке найденные у диверсанта документы. — Обер-лейтенант Франц Фишер, значит. Говоришь, заброшен для охоты на представителей высшего командного состава Красной Армии?

Немец нехотя кивнул.

— Вижу, сопротивление оказывал, — генерал прошел к столику, на котором лежали вещи обер-лейтенанта. — Какие странные ножи. Метательные что ли?

На поверхности стола лежала кожаная перевязь с узкими кармашками-ножнами, в которых лежали необычной формы ножи. Генерал взял в руки один из них, отметив утяжеленную режущую часть, прекрасную сталь. Таким при должной сноровке можно и тонкий лист металла пробить.

— До самых зубов вооружен. Хм, как только все это пер…

Его глаз скользнул и по богатому вооружению диверсанта. Рядышком лежали массивный парабеллум и аккуратный, почти женский, вальтер, винтовка маузер с оптическим прицелом. Последний был заботливо укрыт в замшевый чехол.

— Смотри-ка, и снайперская книжка в наличии. Сто тридцать шесть человек, значит, на счету, — скрипнул зубами Жуков, заметив подчеркнутую цифру. Немец оказался еще тем аккуратистом, тщательно ведя подсчет своим жертвам. — Думаю, тебе еще мало досталось. Если бы наши бойцы при захвате прознали, точно бы пришибли.

Закончив рассматривать трофеи, вновь повернулся к диверсанту.

— А где герои? Почему нет представлений на награждение? Живо привести бойцов, что притащили этого выродка!

Комполка почему-то поморщился при этих словах, что не укрылось от внимания Жукова.

— Так… У меня, кажется, были награды. Филипчук, принеси из машины портфель. Прямо сейчас и оформим. Думаю, всю группу нужно к Отваге представить. Что? — комбат наклонился к генералу, что-то шепнув. — Как один? Этого матерого волка взял один боец⁈ Тогда к ордену Красной Звезды героя…

В этот момент в палатке появился и тот, о ком шла речь. Жуков, развернувшись к нему, сразу же отметил ладную крепкую фигуру, уверенный взгляд и приметные ухватки, отличавшие опытного бойца.

— Товарищ генерал, рядовой Биктяков, по вашему приказанию прибыл! — спокойно замер перед ним боец, причем без какого-либо намека на волнение или суету.

— Твоих рук дело, рядовой?

— Моя добыча, товарищ генерал, — как-то странно ответил боец. Правда, Жуков особо и не обратил на внимание. Ему было интересно, как это все произошло.

— Рассказывай, как провернул такое. Не каждый день такой матерый диверсант в наши руки попадает. И не надо скромничать, все, как было, рассказывай. А то есть у нас любители приписывать себе чужие заслуги.

За спиной генерала при этих словах, и вовсе, притихли. Похоже, наверх уже было доложено о больших заслугах местного командования в деле поимки диверсанта.

— Давай, говори! — торопил Жуков, поглядывая на часы. — Этот, сопротивлялся, поди? За это помять его пришлось?

— Хороший враг оказался, товарищ генерал. Сильный, опытный, одно удовольствие на такого охотиться…

По мере рассказа странный говор и необычное строение фраз все же бросились в глаза генералу. Сразу вспомнилось, что только что сказал комбат про этого бойца. Мол, герой из глухой татарской деревни и немного странный. Собственно, в этом и было все дело, решил Жуков. Ведь, в Красной Армии были бойцы из среднеазиатских республик, что, вообще, русским языком не владели.

— … А после привел его сюда.

Тем временем боец закончил рассказ. Все было лаконично, без особых прикрас. С его слов получалось, что во время ночной проверки караула взводный, которым и являлся боец, заметил диверсанта и, вступив с ним в схватку, пленил его. Скромный рассказ, однако.

— Подожди-ка, взводный, а притом рядовой? — Жуков сдвинул брови. Непорядок, получался. На должности командира взвода находил не ефрейтор, не сержант или лейтенант, а самый обычный рядовой. — Что это еще за бардак? Полковник, потрудитесь объяснить?

— Э-э… — замялся командир полка, явно не зная, что и ответить. — Товарищ генерал, полк только формируется. Еле-еле ротных нашли, с взводными, вообще, беда. Вот и решили на рядового Биктякова посмо…

Жуков резко поднял руку, заставляя командира замолчать:

— Хватит тут мямлить. Сегодня же подготовить документа на сержанта Биктякова. Посмотрели на него, справиться со взводом? — полковник кивнул, правда, как-то неуверенно. — А награду сейчас вручим. Держи, сынок, заслужил. Продолжай так и дальше служить.

Прицепил орден на грудь бойцу, и крепко обнял.

— Еще неделя отпуска. Съездишь домой, родных проведаешь.

А боец вдруг мотнул головой:

— Не нужно отпуска, товарищ генерал.

У Жукова аж щека дернулась, как всегда бывало от сильного удивления. Ведь, в отпуск съездить, да еще с наградой, это ведь заветная мечта каждого бойца. Кто в здравом уме откажется от такого⁈

— Значит, не желаешь в отпуск? — переспросил он, внимательно смотря в глаза Биктякова. — Хм, может просьбы тогда какие-то есть?

Последнее, конечно, больше спросил для проформы. Какие еще могут быть у бойца просьбы. Война идет, и все просьбы лишь об одном. Однако, рядовому снова удалось удивить генерала.

— Разрешите по своему обучаю убивать врагов?

Не знавший что и ответить Жуков замолчал. Советский Союз огромен и на его просторах живут сотни народов и этносов со своими обычаями и традициями, которые подчас русскому человеку непривычны, непонятны, а иногда и невероятны. Возможно, и у татар есть что-то свое, особенное, связанное со смертью.

— Знаешь, Равиль, — после недолгого молчания произнес Жуков. — Наш советский поэт, фронтовой корреспондент Константин Симонов недавно написал стихотворение «Убей его». Вот там есть такие строки, — прокашлявшись, продолжил глубоким голосом.

— Так убей фашиста, чтоб он,

А не ты на земле лежал.

Не в твоем дому чтобы стон,

А в его по мертвым стоял.

Так убей же хоть одного!

Так убей же скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз и убей!

Снова немного помолчав, генерал добавил:

— Убивай немца, товарищ Биктяков, убивай со всей большевистской яростью! Убивай, чтобы этой нечисти даже духу здесь не осталось! Хоть пулей в них стреляй, хоть ножом режь, хоть штыком коли…

Удивительно, но в глазах рядового разгоралось пламя. Словно настоящие огоньки вспыхнули, отметил генерал.

— Не подведи, сержант, не подведи меня. Лично за тобой следить буду, — по-родственному улыбнулся Жуков. — Держи, от меня, на память.

Снял со своей руки часы с большим циферблатом и вручил их Биктякову.

— А у меня… Мне нечем отдариться, — поник головой боец, почему-то сильно побледнев. Словно генерал не часы ему подарил, а подарок невероятной ценности. — Пока нечем, товарищ генерал. Придет время…

* * *

Перед выходом из палатки Риивал коротко поклонился, выказывая особое уважение. Командующий людей напомнил ему тысяцкого Сетхэма, под началом которого он служил. Удивительно, но они, разделенные мирами и видами, казались выходцами из одного рода. Одна и та же стать — большие, плотные, словно вобравшие в себя всю силу этого мира. Лобастые с тяжелым сверлящим взглядом, который выворачивал тебя наизнанку. Жесткие в решение, подчас даже слишком жесткие, без раздумий готовые себя и своих близких бросить на алтарь великого дела. Почти близнецы.

— Похож…

Сетхэм, да будет к нему благосклонна Темная госпожа, во время последней битвы поставил на защиту главных ворот своего единственного сына. Знал, что именно здесь пойдут механикусы дфарфов, но все равно поставил. Потому что не мог поступить иначе. Только так и ни как иначе и должен был поступить истинный дроу.

— Не удивлюсь, если и у генерала за душой точно такая же история…

И главное, они оба жили Войной. Риивал прекрасно это видел и чувствовал в глазах генерала, его движениях и голосе. Тот был рожден именно для этого — для Войны, кровавых сражений, бесконечных смертей. Даже не осознавая этого, все равно шел именно по пути Темной госпожи. Отмеченный благословенной Ллос, не сомневался дроу.

— А, значит, теперь все будет по-другому.

Он широко улыбнулся, показывая зубы. Вышло так странно, угрожающе, что шедший навстречу боец, совсем мальчишка, аж в сторону от него шарахнулся, наткнулся на поленницу дров и полетел кубарем. И из-за поленницы уже осторожно выглядывал, вытягивая шею в сторону Риивала.

— У-у! — дурачась, грозно ухнул дроу в сторону незадачливого парнишки. Тот, пискнув, распластался на траве и шустро пополз в сторону, судорожно загребая ногами и руками. — Всего лишь, хуманс-с, — фыркнул в его сторону дроу, даже не скрывая своего презрения.

Погруженный в свои мысли, добрался до своей палатки и внезапно замер у ее порога. Его что-то насторожило, не давая залезть внутрь: то ли странно примятая трава под ногами, то ли необычный запах в воздухе, то ли еще что-то.

Затаив дыхание, он медленно шагнул назад. Один нож из рукава скользнул в руку, второго лишь коснулся. Если враг рядом, то в него в один момент полетят два клинка и гарантированно отправят за Край.

Но полог шелохнулся, и из палатки появилась рыжая голова одного бойцов взвода. Встретилась глазами с дроу, и тут же голова радостно заревела:

— Командир вернулся! Братцы!

Довольный ревом отозвались и соседние палатки. Наружу тут же начали выскакивать улыбающиеся красноармейцы.

— Троекратное командиру! — рыжий никак не мог успокоиться.

— Урра-а! Урра-а! Урра-а! — дружно подхватили остальные три десятка глоток. — Поздравляем с присвоением нового звания и награждением…

Риивал кивнул в ответ. Мол, понял и принимает это.

— Товарищ сержант, расскажите, как вы его…

— Никто ничего толком не говорит.

— Товарищ командир, правду, целый обер-лейтенант Абвера?

— И прямо стрелял в вас⁈ А ножи как же?

Градом посыпались вопросы про вчерашнюю ночь и диверсанта. Все взгляд при этом были прикованы к сверкавшей новенькой награде на груди новоиспеченного сержанта.

— Расскажу… но перед отбоем, — Риивал поднял вверх руку, призывая к молчанию. — А сейчас за бревнами…

Сразу же раздался мучительный стон. Со страдальческим видом бойцы развернулись и побрели к аккуратно сложенным бревнам, гимнастическим снарядам. Последние так им надоели за это время, что каждому из этих сучковатых дубков было уже придумано имя и даже целая история.

— Берем и вперед!

Разобравшись по парам, взвод с бревнами на плечах довольно бодро потрусил в сторону леса. И судя по угрюмым лицам, им предстоял еще один очень тяжелый день. Хотя все надеялись, что, получив орден, взводный чуть «смягчиться».

— Что телимся, как беременные коровы? Шевелимся, шевелимся!

В лесу все продолжилось. Идти, правда, пришлось уже не по тропке, а напролом. Ругались, стонали, кусали губы, но все равно упрямо перли вперед. Ведь, позади них шел тот, кого лучше было не злить.

Риивала же, с изяществом грациозной косули скользившего вдоль деревьев и высоких кустарников, в этот момент занимал совсем другое.

— … Это ночью, Благословенная Ллос, этой ночью я завершу начатое… Потерпи еще немного, и алтарь Темной госпожи снова зажжется… Обещанная тебе добыча никуда от меня не денется…

Нож уже уютно устроился в руке, словно предвкушая скорое развлечение.

— Я чую страх добычи, госпожа… Скоро…

Кстати, пока пишется прода, могу посоветовать нечто совсем уж НЕОБЫЧНОЕ - тоже попаданец, но в дикие горы средневекового Кавказа и личину грозного Имама Шамиля.

Вас ждут ПРОГРЕССОРСТВО, УПЕРТЫЙ И ЖЕСТКИЙ ГГ, РАЗДАВАЕМЫЕ НАПРАВО И НАЛЕВО ЗВЕЗДЮЛИ, НАГИБАТОРСТВА НАШИХ «ДОБРЫХ» СОСЕДЕЙ ИЗ ОКЕАНА и все это аж на ТРЕХ КНИГАХ

https://author.today/reader/125891/1004793

Глава 11

Обратной дороги нет

* * *

Чёрная эмка громко тарахтела, кутаясь в облако вонючего дыма. Группа, сопровождающая пойманного диверсанта, вот-вот должна была выехать в сторону ближайшего городка. Командующий фронтом уже несколько раз справлялся о нём, оттого и царила эта суета.

Оба энкаведешника, крупные мордастые парни, уже второй или третий раз выслушивали инструкции от начальства. Майор с довольным лицом снова и снова втолковывал им, как и что нужно будет отвечать командующему. Видно было, что очень переживал, как бы не остаться в стороне от несомненно последующих позже наград и благодарностей. Не шутка ведь, крупную рыбу поймали, профессионального диверсанта, охотника на высший комсостав Красной Армии. Очень дальновидный подход, если подумать. Когда руководство на самом верху удивится такому «подарку», можно вперед выйти. Главное тут, все грамотно сделать: бумажки хорошо оформить, первым говорить начать. Собственно, именно это сейчас и происходило.

— … Мы бдили день и ночь, оттого и взяли эту паскудину. А другие, где он успел порезвиться, всё проспали. Поняли? — наседал на них начальник особого отдела майор Журов, в ответ получая очередной кивок головами и обязательное «есть». — Обязательно, про командную работу скажите, если спрашивать будет. Хотя я всё и так в рапорте описал, но всё же…

Наконец, пора было выезжать. Уже начинало темнеть, но до города было всего ничего. В эмку затащили связанного диверсанта, с двух боков еле-еле втиснулись бойцы. Рядом с водителем сел ещё один, крепко вцепившись в портфель с рапортом. В багажник уложили вражескую рацию, оружие и амуницию немца, чтобы товар лицом показать. А предъявить, кстати говоря, было что: и компактная полевая радиостанция, одна из последних разработок фирмы Telefunken, и целый арсенал оружия, и письменные наблюдения о работе нашей разведки и контрразведки.

* * *

В числе многих, провожавших взглядами черный автомобиль, был и Риивал. Правда, в голове у него крутились мысли совсем не о наградах за поимку диверсанта. Его больше заботило другое — гнев Богини за так и не состоявшее подношение.

— Хумансы… — недовольно шипел дроу, едва не прожигая взглядом довольного начальника особого отдела. Полное лицо майора в эти мгновения едва не лучилось от самодовольства, что, собственно, он и не думал скрывать. — Вечно с вами одно и то же… За золото и красивые побрякушки готовы всё отдать.

Пытаясь ослабить ворот гимнастерки, он задел пальцами орден на груди. Остроконечный красный знак тут же уколол его, словно наказывая за столь пренебрежительные слова о побрякушках.

— Никогда не пойму этого…

Скривившись, Риивал покачал головой. За долгие годы рейдов и стычек с отрядами людоловов, которые во множестве обретались в Приграничье земель дроу, он смог хорошо изучить людей. Ни одна сотня пленников испустила дух на его личном алтаре, рассказав все без утайки о своей жизни. С тех пор дроу не переставал удивляться этой их невероятной тяги к Мамоне, во всех ее воплощениях. У пленников, корчащихся на алтаре, все равно алчностью загорались глаза при виде золотого песка или самородного серебра. Покажешь жалкий серебряк, и сгорбленный ремесленник уже ведет к тебе свою жену или дочь. За десяток золотых монет простые солдаты с радостью делились военными секретами, за сотню золотых офицеры сами открывали проходы на перевалах, показывали тайные ходы в крепости. Хотя были и другие — те, что с презрением улыбался под пытками, и, умирая, пытался достать ножом.

— Ни чести, ни веры… Хумансы…

Золото, серебряные побрякушки, людская слава — пыль под ногами. С усмешкой Риивал снова коснулся ордена на груди. Люди совсем этого не понимают и никогда не понимали. Истинная награда воина не в этом — мелком, приходящем. Страшная схватка с сильным врагом, жестокие испытания у самого Края, и есть жизнь воина, его путь и цель. А желаннее всего для дроу «танец» с самой смертью, с Благословенной Ллос. Разве есть что-то более чистое и волнующее, чем пряное дыхание Темной госпожи за твоей спиной, и ее ледяные объятия? Они будоражат, заставляют твое сердце биться сильнее. Все лишнее, пустое, словно сгорает. Тело превращается стальной клинок, воплощение силы, которое без промаха разит врага. Что может сравниться с этим ощущением безраздельного восторга, бесконечной силы? Драгоценности, парчовые тряпки и пустые слова?

Сплюнув в пыль, он резко свернул к своей палатке. Сегодня его ждала тяжелая ночь, к которой следовало хорошенько подготовиться. Данное Богине слово нельзя было нарушать. Подношение должно быть обязательно вручено, раз произнесены слова о даре.

— Скоро, Темная госпожа… Скоро…

Тяжело вздохнул. Сегодняшнее подношение должно было стать всего лишь первой из длинной череды других. И сколько еще понадобиться ритуальных жертв, что Благословенная Ллос услышала его мольбы? Сотни, тысячи? Не известно. Но, главное, этой ночью начало будет положено.

— Это хороший воин… Госпожа будет довольна…

Подготовленные загодя вещи были уже сложены в небольшой вещмешок. Тщательно заточенные ножи спрятаны в особых карманах так, чтобы в любое мгновение оказаться в воздухе. Остальное, что нужно для дела, ждало его в лесу, в оборудованном схроне. Осталось лишь дождаться отбоя.

— Первая жертва… начало большого пути.

Комбат уже привык к его ночным шастаньям, видя в них пусть и причудливые и странные, но безусловно полезные упражнения для дела. Потому что прекрасно видел, как сильно «прибавил» взвод, данный под начало новоиспеченного сержанта. Бесконечные многокилометровые марши по полю и лесу, бессмысленные с виду (кидание камнями друг в друга, к примеру) испытания, конечно, не сделали из недавних гражданских людей опытных бойцов, но существенно повысили их выносливость, собранность, уверенность и сплоченность. Взвод уже не напоминал банду или шайку, а походил на полноценное подразделение Красной Армии. Словом, никто Риивалу не собирался чинить препятствий.

И едва дали команду «отбой», дроу уже был далеко в лесу. Переодетый в свое — мягкие ичиги на ногах, мешковатая серая хламида — он несся по уже знакомой лесной тропе прямо в топи. Там располагались приметные лишь для него вешки, по которым можно было пересечь болото и оказаться в нескольких верстах от города. По дороге же пришлось бы делать крюк почти в шесть десятков верст, то есть хорошо, если к утру доберешься. Ему же не резон было затягивать…

— Благословенная, потерпи, — отдыхая на полузатопленной коряге посреди гиблой топи, Риивал любовался луной. В его мире у светила тоже была младшая сестра, которая и считалась воплощением Темной госпожи. Именно поэтому все ритуалы совершались ночью. — Скоро…

Следующий раз остановился у самого город, чтобы осмотреться. Нужная улица и нужное здание ему уже было известно. Как раз на прошлой неделе пришлось сопровождать туда дезертира. Юнец из местных ночью к невесте сбежал, а наутро весь полк по тревоге подняли. Вот парнишка и попал под горячую руку.

Прижавшись к стволу дерева, Риивал медленно вдохнул воздух. Задышал тихо, глубоко, словно припал к роднику с чистейшей водой. Самый верный способ, чтобы оценить обстановку в чужом, незнакомом месте. Обоняние в отличие от зрения и слуха никогда не обманет. Можно что-то не увидеть в темноте, не заменить при свете солнца, не услышать от шума дожди и грохота камнепада. Но опытный воин всегда сможет почуять врага. Людоловы на приграничных землях неделями проводят вдали от дома, оттого буквально пропитываются кислым запахом человеческого пота. Острый мускусный запах, появившийся в воздухе, предупредит о гончих, а, значит, и о приближающихся следопытах из эльфов. Ушастые специально вывели этих тварей, чтобы охотиться на своих врагов.

Поэтому и сейчас медленно, с наслаждением втягивал в ноздри воздух, пытаясь понять, что его ждет впереди.

— Хумансы… Ничего не меняется.

Ветер нес запахи гнили с навозных куч, к которым примешивалась вонь от бензина и солярки. Значит, совсем рядом склад с горючим, и непременно с охраной. С другой стороны тянуло густыми запахами чьего-то позднего ужина — жареной картошкой и свинины. Отчетливо слышались голоса патрульных, вышагивавших где-то справа. Шарканье сапог и ядреный запах махорки никак не давали ошибиться. Все, как и всегда: наступил еще один вечер.

— Можно…

Кивнув самому себе, Риивал оторвался от дерева и скользнул вдоль рощи вперед. В царившей вокруг темноте его фигура благополучно размазалась, слившись с деревьями. Словно никого чужого и не было.

Пробирался дворами, огородами и неосвещенными подворотнями. Городские псы, только что ленива брехавшие друг на друга, вмиг замирали и тут же с жалобным поскуливанием прятались в будки и норы. Кусок медвежьей шкуры на поясе дроу не подвел и сейчас. Псы с легкостью чуяли грозного хищника.

— Вот и оно.

Массивное двухэтажное здание городского управления государственной безопасности, напоминавшее то ли тюрьму, то ли крепость, встретило его чернотой окон с решетками и закрытой изнутри дверью. Но, когда препятствия останавливали дроу? Охотники темного народа не пасовали ни перед скальными твердынями дварфов, ни перед горными замками эльфов, в безлунные ночи забираясь и туда, и туда. Здесь же один смех…

— Да, совсем дети, — задрав голову, он заприметил неплотно прикрытое окно на втором этаже. Днем жарко, а на ночь просто толком не закрыли.

С легким смешком Риивал подошел к углу здания, и, нащупав выступающие кирпичи, начал ловко взбираться наверх. Малейшие неровности, выщерблены, трещины, незаметные для чужого глаза, для него, напротив, были открытой дорогой. Здесь сумел поставить ногу, там удалось зацепиться пальцами. Два рывка, и он уже осторожно толкает оконную раму внутрь.

— Ни толковой стражи, ни охранных заклинаний, — поморщился дроу, едва переступив подоконник и оказавшись в темной комнатке. Простота оскорбляла, не принося никакого удовлетворения. В рутине не было ни чести, ни достоинства. — Слишком просто…

На мгновение замерев у порога, Риивал шагнул в коридор. Слух подсказывал, что этажом ниже кто-то был. Рулады храпа разносились по коридорам, явно, разрешая следовать дальше.

Уже не скрываясь, дроу скользнул вдоль стены. Едва касаясь верхушек ступенек, спустился вниз. Отсюда открывался прекрасный вид на широко раскрытую дверь кабинета и тучного мужчину, развалившегося на сдвинутых стульях. Рядом на столе лежала горкой яичная скорлупа, луковые очистки и недоеденная горбушка черного хлеба.

— С такими караульными и врагов не нужно, — фыркнул Риивал, наклоняясь над спящим бойцом. — Вреда еще больше…

Нож остался в ножнах, хотя его так и подмывало избавиться от глупца. Остановили лишь скука и презрение. Дарить смерть это настоящее искусство, а не работа забойщика на скотобойне. И кому, как дроу, это знать.

— Спи.

Риивал несильно нажал на несколько точек на затылке караульного, погружая того в долгий и беспробудный сон. На утро тот очнется с дикой головной болью и полным беспамятством. Именно то, что нужно.

— А теперь займемся делом… — его губы раздвинулись в улыбке. Наконец-то, он проведет первый ритуал Подношения в этом мире. Первая жертва, который станет славный воин, станет достойным началом долгого и тяжелого пути к возвращению Благословенной Ллос. — Темная госпожа, скоро все начнется…

Он быстро спустился в подвал, где за одной из решетчатых дверей увидел «старого знакомого». Позаимствованными ключами открыл замок, и в два шага оказался рядом с нарами, где лежал немец.

— Вас? Вер ист да? — сонно залепетал очнувшийся арестант, в полумраке толком ничего не различая. — Кто здесь? Кто ты? — щурил глаза, пытаясь разглядеть вошедшего. — Ты? — в какой-то момент его глаза расширились в диком изумлении. Рот издал что-то нечленораздельное. Похоже, узнал того, кто его поймал. — Хр-р-р…

Поздно. Голову немца, словно зажали в тисках. В рот полезла какая-то пахучая травяная смесь, которую он безуспешно пытался выплюнуть. Не получилось.

— Не надо, хуманс, не дергайся, — шептал Риивал, наклонившись к его уху. — Лучше побереги силы, ведь они тебе скоро пригодятся… Хорошо, вот так и лежи.

Тело арестанта расслабилось, оказавшись мягким, словно набитым ватой.

— Сонная трава поможет тебе не умереть сразу, хуманс. Наслаждайся, хуманс…

Рядом с телом опустился вещмешок с вещами, нужными для ритуала. Движения у Риивала были отточенными, быстрыми — он доставал один инструмент за другим, ставя их в известном лишь ему порядке.

— Темная госпожа, это сильный воин, сумевший удивить своим искусством даже меня. Его броски ножей были так стремительны и невероятно точны, что мне едва удавалось увернуться. Достойный воин…

Восхваление жертвы было неотъемлемой частью ритуала Подношения. Чем более пышными и подробными были перечисления достоинств пленника, тем более ценным объявлялось подношение Богине и, соответственно ее благосклонность.

— Достойно восхищения и его умение идти по следу. Находясь в дальнем рейде среди многочисленных врагов, он в одиночку сумел пленить целого тысячника и многих его людей, — дроу говорил негромко, плавно, почти не делая пауз между словами. Оттого речь получалась тягучей, напоминающей молитвенное песнопение. — Я знаю немногих воинов, способных проделать такой же путь и остаться в живых…

Одним движением ножа дроу разрезал рукав пленника, вторым прочертил по коже глубокую кровавую царапину. Еще движение, и рядом с первой пролегла вторая точно такая же царапина. Прошло еще немного времени, и уже вся рука немца оказалась покрыта причудливым багровым рисунком, имевшим глубокий ритуальный смысл. В этих резких ломанных линиях, напоминающих хаотично переплетенные друг с другом черточки, были записаны имена Благословенной Ллос, Богини с тысячью имен.

— Боль, хуманс, будет лишь нарастать, заставляя тебя сходить с ума. Пока действует сонная трава, боль похожа на крошечный беззащитный ручеек, который можно с легкостью перешагнуть. Но вскоре ручеек превратится в полноводную реку, а так станет бурным, сносящим все на своем пути, потоком. И тогда ты станешь еще ближе к Темной госпоже…

Пленник сопел, пыхтел от ужаса, строя жуткие гримасы. В глазах плескалась невероятное отчаяние.

— Темная госпожа, прими же его в свои верные слуги.

Выдохнув, дроу замер, но через мгновение вновь взмахнул ножом. Его движения стали еще стремительнее, резче. Кровавые брызги летели в стороны, сталь порхала над телом бабочкой. Царапины стали надрезами, показались кости, плоть раскрывалась пластами, подобно одежде обнажая внутренности.

— Пусть он первым склонится у твоих ног…

И тут пленник дернулся и издал нечеловеческий вопль…

* * *

С первыми лучами солнца в полевой лагерь полка влетел взмыленный всадник, переполошивший всю охрану. Часовой у шлагбаума, «заинструктированный» после недавнего происшествия до самых бровей, не раздумывая, выстрелил в воздух при виде скачущего во весь опор вестового. Нападение, похоже, привиделось. Его товарищ, вообразивший было поимку еще одного диверсанта, выставил из окопа пулеметное рыло и во весь голос заорал «стой, стрелять буду».

— … Б…ь, из штаба! Совсем ослепли, вашу мать! — чумазый вестовой, с головы и до ног покрытый пылью, еще громче обложил их матом. — Срочная депеша! Молния!

— Пароль сказывай! — не уступал часовой, вцепившись в шлагбаум. Всем своим видом показывал, что сдохнет, но никого не пропустит. — И документы!

— Какой еще на хрен пароль⁈ Глухие что ли⁈ — всадник аж побагровел от злости. Одной рукой держал пакет, другой тянулся за плеткой. — Молния! Комполка срочный пакет нужно вручить! Олухи, б…ь!

Лишь с приходом разводящего — сонного, то и дело теревшего глаза, лейтенанта — все утряслось. Он одним глазом глянул на документы и махнул рукой, приказывая поднять шлагбаум. Действительно, вестовой из штаба.

— Товарищ полковник, срочная депеша! — всадник уже спешился и тянулся перед командиром полка, тоже привлеченного шумом. — Приказано немедленно вскрыть пакет и действовать в соответствие с инструкциями.

Увесистый пакет с сургучной блямбой, переданный полковнику, тут же привлек к себе внимание всех, кто оказался рядом. И в бросаемых на него взглядах не было ничего веселого. Командиры догадывались, что их короткому отдыху явно пришел конец.

— Хм…

С тревожным треском разорвалась пергаментная бумага. Куски сургуча еще падали, как полковник впился глазами в развернутый лист.

— Вот же… Сучий…

Скривилось лицо. От судороги дергалась щека, придавая лицу жуткое выражение.

— Все, амба, товарищи, кончился наш курорт, — устало проговорил он, пустым взглядом обводя собравшихся рядом командиров. — Четыре часа назад немцы прорвали фронт, ударив в стык десятой и тридцать первой армий. Прямо сейчас крупные моторизованные силы врага развивают наступление в нашем направлении. Понимаете, что это означает, товарищи командиры?

Дураков среди них не было. Неопытные, еще толком не нюхавшие пороха, были, но даже им все было понятно. В таких условиях советское командование будет вынуждено бросать навстречу немцу все возможные части, чтобы, если не остановить прорыв, то хотя бы задержать продвижение противника. И не будет никакой разницы, опытные ли эти войска или новобранцы, недавние гражданские.

— Вот как бывает, — комполка выглядел растерянным, опустошенным. — Готовились к контрудару, чтобы одним мощным ударом сокрушить вражеские фланги, а вышло совсем наоборот… Да, вот так бывает…

Но эта растерянность длилась недолго, и через мгновение комполка взял себя в руки. Перед бойцами вновь стоял уверенный в себе командир, который знал, что и как делать.

— Товарищи командиры, получен боевой приказ. Сводный 101 полк должен совершить формированный марш и в течение двух суток прибыть в г. Слобожаны, где поступить в расположение генерал-майора Солянкина, командира 2-ой танковой дивизии. По направлению Слобожаны — Уголок пройдет новая линия обороны, где мы остановим врага… — и почти сразу же добавил, но уже гораздо тише. — Должны остановить…

Именно так и прошептал «должны остановить». Иллюзий у него никаких не было. За спиной Халкин-Гол, проклятая Финская война, оставившие не только на теле, но и на душе неизгладимые шрамы. Прекрасно понимал, что впереди их полк не ждет ничего хорошего. На месте наверняка нет и намека на укрепленные позиции, а, значит, все придется строить в спешном порядке. А что такое копать траншеи во время наступления врага и его господстве в воздухе, не надо было никому объяснять. Хорошо, если четверть нынешнего состава полка выживет.

Судя по бросаемым на него взглядам, хорошо понимали это и остальные командиры. Лица были насупленные, мрачные. От кого-то веяло решимостью, от кого-то готовностью к смерти, а от кого-то и откровенным страхом. Хотя…

— Кхе… — едва не подавился полковник, вдруг наткнувшись на совершенно странный взгляд. Даже закашлял, чтобы продышаться.

Чуть в стороне от остальных командиров стоял сержант, на лице которого и намека не было на страх или тревогу. Напротив, его лицо излучало ничем неприкрытую радость, глаза блестели в предвкушении, что-то шептали губы. Удивительно, но этот человек не просто не боялся предстоящих тяжелых испытаний и вероятной смерти, а желал их. Да, ни один человек в здравом уме и трезвой памяти никогда не станет хотеть смерти.

— Вот же черт… — комполка протер глаза и вновь посмотрел на этого сержанта, но ничего этого уже не было. Тот выглядел почти также, как и остальные. Был подавлен, чуть испуган. О радости не было и речи. Значит, показалось. — Приведется же.

Выдохнув, полковник махнул рукой. Тревожные разговоры замолкли, и взгляды присутствующих вновь были прикованы к нему.

— Товарищи, готовьте свои подразделения к маршу, и чем черт не шутит, к бою. Все может быть, — скрипнул он зубами. — Через два часа выступаем.

Глава 12

Война — это прежде всего тяжелый, потный, кровавый труд

* * *

Давно такого июля не было. Уже несколько недель стояла просто несусветная жара. Поля с чахлыми колосьями, давно не видевшими ни капля дождя, прочертили глубокие трещины. Листья на деревьях скукожились, сворачиваясь в трубочки в стремлении сохранить хоть какие-то остатки влаги. Вся полевая и лесная живность днем замирала, прячась по щелям и норкам, и оживала лишь с ночной прохладой. Тем же, кто прятаться не мог, приходилось непросто…

— Подтянись! — время от времени в воздухе раздавался уже охрипший голос комбата. Чуть переведя дух, он вытирал пот выгоревшим на солнце рукавом, и повторял приказ снова. — Подтянись, братцы! Шире шаг. Потерпите еще немного, до привала всего ничего осталось.

Только надолго этого не хватало. Растянувшаяся на несколько километров колонна ускорялась, сапоги бойцов энергичней взбивали дорожную пыль, резче были отмашки рук, но вскоре темп снова терялся. Полк катастрофически не успевал прибыть на место в обозначенное время. Приказ командования просто не учитывал ни ситуацию «на земле», ни подготовку новобранцев.

Тяжело вздохнув, комбат покачал головой. Было ясно, что бойцы устали и последние километры шагали через «не могу». Уже около двух десятков из них пришлось посадить на повозки с боеприпасами и провиантом. К бабке не ходи, что еще немного и большая часть полка просто свалится с ног.

— Товарищ полковник, привал нужен, — комполка, шагавший чуть дальше, словно и не слышал его. Шел в общей колонне, как и все: шаркал сапогами по пыли, дышал, словно загнанная лошадь, время от времени прикладываясь к фляжке. — Сергей Александрович, бойцы идут из последних сил. Нужен привал… Все равно к вечеру не успеем.

Полковник дернулся и медленно повернул голову. Видно, что тоже сильно вымотался. Лицо серое от пыли, в грязных разводах от пота. Под глазами черные круги.

— Есть приказ, капитан, — устало прохрипел он, продолжая идти. Голос звучал механически, безжизненно, словно и неживой. — Сегодня, не позже восемнадцати ноль — ноль, полк должен прибыть в город и… приступить к подготовке оборо…

В этот момент в паре шагов от него высокий боец покачнулся и рухнул на землю. Шагавший в колонне сразу за ним замешкался и тоже свалился.

— Товарищ полковник, через полчаса сляжет рота, а через час батальон или весь полк разом. Привал нужен, — комбат даже не повернулся в ту сторону. Продолжал давить взглядом. — Не успеем, командир, — снова качнул головой. — Людей только загубим…

В колонне раздался то ли вскрик, то ли стон — ещё один потерял сознание и свалился с ног. Выходит, верно сказал, что дальше будет только хуже. Дошло это, похоже, и до полковника.

— Хорошо, Георгий, командуй, — полковник сделал шаг в сторону и спиной провалился к березе. Глаза закрыл и с облегчением выдохнул. Проклятое ранение, заработанное еще на Финской, снова дало о себе знать. — А после давай ко мне того сержанта… Ну ты понял кого…

Конечно, понял. Ведь, именно этот странный деревеншина все тут с головы на ноги перевернул. Ещё на сборочном пункте так себя поставил, что в его сторону и косится побаивались. Уже в лагере показал, что в военном деле похлеще многих командиров разбирается. Ягодкой на торте стала история с тем диверсантом, который выслеживал по тылам наших генералов.

— Есть, позвать.

Вдобавок, этот сержант со своим взводом показали просто нечеловеческую выносливость. Все двое суток марша, пока остальные на жаре плелись на грани издыхания, они носились, как угорелые. Сопровождение во время марша и охранение во время остановок легли полностью на них. Организацией привала и горячего питания тоже занимались они. Каким-то чудом его люди даже рыбачить и охотиться успевали. По крайней мере по кружке наваристой на привале бойцы разок точно успели перехватить.

И как так выходило никто толком понять не мог. Откуда в бывших новобранцах, точно таких же, как и остальные, взялось все это? Неужели все дело было в тех странных и никому непонятных упражнениях, над которыми втихаря посмеивался весь полк? Странно, ведь сержант должен был просто загонять их до истощения. Получилось же вон как.

— Привал! — зычно крикнул комбат. — Привал! — подхватил команду ближайший ротный. — Привал! — уже через мгновение понеслось по колонне. — Привал… — с облегчением повторяли вусмерть уставшие бойцы. — Привал.

Приложившись к фляжке, он крикнул снова:

— Сержанта Биктякова к командиру!

На колонной вновь колыхнуло:

— Сержанта Биктякова к командиру… — понеслось дальше, с каждой секундой становясь все тише и тише. — Сержанта Биктякова к кома… Сержанта Биктя… Сер…

Не успели командиры перевести дух, присев на траву у дерева, как появился неугомонный сержант. Стоит, как будто и не было у него за спиной двух тяжелейших переходов. Все, словно через мясорубку пропущенные, потные, серые от пыли, а он свеж, полон сил. Ну, как такое возможно?

— Товарищ полковник, сержант Биктяков по вашему…

— Садись, сержант, — командир полка махнул рукой, зовя сесть рядом. — Сказал бы, что в ногах правды нет, но не скажу. Сейчас, как раз наоборот… Слушай боевой приказ. С парой бойцов отправишься в Слобожаны, где передашь письмо генерал-майору Солянкину. На словах скажешь, что… Хотя нет, в письме я все обстоятельно описал.

Небольшой конверт перешел из руку в руки.

— Больше полусотни верст до города. Выдюжишь, сынок?

Сержант бросил быстрый взгляд на карту, раскинутую на траве, и кивнул.

— Если срезать через лес, то будет в половину меньше. Можно до вечера успеть.

Полковник с сомнение в глазах покачал головой. Лихим наскоком вряд ли получится. Белорусские леса коварные, особенно для незнакомого человека. В местных чащах встречаются топи, в которых не то что человек, дивизия с усилением без следа сгинуть может.

— Пройду, только один. Никого из своих бойцов брать не буду, не готовы еще они еще для такого, — без тени сомнения в голосе проговорил парень. При этом так посмотрел на полковника, что и тот уверился. — А это вам, товарищ командир, для ноги…

В его руке появился небольшой березовый туесок, источавший острый, или скорее даже ядреный, запах. А как открыл коробочку, вообще, так дохнуло, что слезы на глазах выступили.

— Барсучий жир и медвежья желчь с кое-какими травами. Свежие, считайте, вчера еще бегали, — ухмыльнулся он, поглаживая коробочку. — Пару раз помазать ногу, и можно о ней забыть. Сейчас намажем…

Полковник, хоть и глядел недоверчиво, но все же с кряхтением снял сапог. Осторожно засучил брючину, то и дело болезненно морщась. Вокруг колена, и правда, синевы хватало, словно здоровенный синяк.

— Еще бы гадючий жир, вообще, бы уже бегали, как в детстве.

Сержант придвинулся ближе и несколькими движениями нанес пахучую мазь. Причем сделал это умело, едва касаясь больного места.

— Вот же черт! — у комполка тут же вырвался удивленный возглас. — Отпустило!

Ничего не понимая, он трогал колено. Ноющая боль, что донимала последние недели, исчезла, как и не было ее. Сходила и синева с кожи.

— Мать твою, — выдохнул он, осторожно поднимаясь на ноги. — Не болит… Совсем не болит. Сержант, что это за…

Поискал того глазами, а его уже и след простыл.

— Что это такое, Георгий?

— Леший это, — пожал плечами комбат, а, наткнувшись на непонимающий взгляд, добавил. — Бойцы его так прозвали, товарищ полковник. Он же в лесу, как родной. Все видит и слышит, звериные следы читает, как открытую книгу. Про травы и говорить нечего. Поговаривают, что он для своего взвода какой-то необыкновенный отвар готовит. Вроде как мертвого на ноги поднимает, — капитан кивнул на мазь. После чуть подумав, добавил. — … А про него не волнуйтесь, доберется и все выяснит. Говорят, для одних война мачеха, а для других мать родна. Вот для Биктякова так и есть. Мне иногда даже кажется, что он рад всему этому.

И обо замолчали. Слишком дикими показались эти слова, дикими даже для военного времени. Разве кто-то может хотеть войны? Желать смерти своих близких, друзей и, чем черт не шутит, самого себя? Командиры переглянулись

— … Товарищ полковник, — наконец, капитан нарушил молчание. — Вы бы сейчас лучше вздремнули немного. Чувствую, больше такого отдыха не предвидится.

Нахмурившись, комполка кивнул. У него тоже что-то «под ложечкой сосало», явно не к добру. Верная примета, что скоро что-то плохое случится.

— Похоже…

Полковник растянулся у березы, подложив под голову свернутую в валик плащ-палатку, и задремал. Долго ли, когда устал, как собака. Только голову опустил, и уже третий сон видишь. На войне всегда так: любую свободную минуту для сна используешь.

Вроде только заснул, а уже вставать. Спросонья он никак не мог понять, что его будили. Пару раз даже отмахнулся, чтобы отстали. Смертельно уставший организм никак не хотел просыпаться.

— Товарищ полковник…

Его снова потрепали по плечу.

— Товарищ полковник, сержант вернулся. Командир!

Наконец, очнулся. Открыл глаза и сел.

— Товарищ полковник, Биктяков уже здесь! Слышите?

Прямо перед ним сидел встревоженный комбат и кому-то махал. Похоже, того самого сержанта подзывал.

— Плохие новости, товарищ полковник.

— Что? — у комполка в один момент весь сон из головы выбило. — Чего там, сержант? Встретился с генерал-майором, передал письмо? Ждут нас?

Тот покачал головой. Из-за пазухи достал то самое письмо и протянул его обратно.

— Это же мое письмо, — не понял полковник, взяв в руки сложенный листок. Посмотрел на бумагу и положил ее рядом. — Рассказывай, чего там случилось? Генерал-майор ранен? Уже бой идет? Чего молчишь?

Сержант снова покачал головой. Причем сделал это с таким невозмутимым видом, что это вряд ли бы кого-то успокоило. Честно говоря, все случилось строго наоборот. Полковник скривился, а капитан прикусил губу.

— Город почти пустой, товарищ полковник. По зданиям в центре гуляет ветер, везде валяются бумаги. По домам прячут жители. Ни солдат, ни техники нет…

— Как пустой? — вскинул голова комполка. Это же в голове не укладывалось. — В Слобожанах же должна наша дивизия стоять. У нас приказ… Слушай, а ты точно там был? Случаем не…

Биктяков даже бровью не повел, словно его каждый день в предательстве обвиняли. Потянулся к своему вещмешку и вытащил из него целую пачку каких-то документов с печатями, подписями, советскими гербами. Сразу видно, штабные бумаги.

— Вот, нашел. Там такого добра полно.

Схватив пачку бумах, капитан начал их перебирать. Во что-то внимательно вчитывался, что-то сразу откладывал в сторону, а что-то просто комкал, как ненужное.

— Что там, Георгий? — напряженно спросил командир полка.

— Похоже, сержант прав, — вздохнул капитан, держа в руках какие-то справки. — Ушли наши из города… Да и никакой дивизии не было.

Полковник нетерпеливо дернулся, явно требуя разъяснений.

— Черт, как в Финскую. Там тоже ни хрена не знали, что на земле творится, — с горечью проговорил капитан, тряхнув бумажками. — Бывало, все телефоны обрывали, требовали и требовали наступать. А у тебя от батальона два взвода раненных с тремя пулеметами осталось, и впереди окопы в полный рост, бетонные доты с трехдюймовками. И вот опять двадцать пять…

Скрипнул зубами хмурый полковник, не сводящий глаз с рассыпанных по траве документов. С дезорганизацией управления и он был знаком не понаслышке. В Финскую тоже полком командовал, хорошо хлебнув и самодурства командования, и заразной паники в войсках.

— Здесь накладные на топливо, списки личного состава, перечень частей. Толком сжечь не успели, — капитан перебирал обгорелые бумажки, показывая то на одну, то на другую. — Судя по документам в Слобожанах было место сбора для отступающих с запада частей, командование которыми должен был принять генерал-майор Солянкин и организовать здесь линию обороны.

Обожженные бумажки подхватило ветром и закружило по траве, словно намекая на всю тщетность человеческих усилий изменить предначертанное судьбой.

— Настоящая солянка, товарищ полковник, — продолжал капитан, уже не глядя на документы. — Зенитная часть с двумя батареями, взвод пограничников, рота средних танков и бронеавтомобилей, пехота… Последняя дата на справках — вчерашнее число…

Командиры понимающе переглянулись. Похоже, военная обстановка изменилась, и их приказ устарел. Но ясности это никак не прибавило.

— Что будем делать, командир? Связи нет, обстановка вокруг неизвестна, и в лесу оставаться нельзя.

Ничего не ответив, полковник поднялся. Молча стряхнул с себя пыль, оправился, затянув потуже ремень и застегнув верхнюю пуговичку ворота.

— У нас есть приказ, товарищ капитан. Или вы забыли об этом? — строго спросил он. — Нам нужно прибыть в город Слобожаны, где принять участие в обороне города. Что в этом непонятного? Поднимайте людей, выступаем через пятнадцать минут!

А что комбат мог еще сказать? У него, действительно, был письменный приказ командования, который никто не отменил. Не следовать ему он не имел права, а, значит, полк должен идти в город.

— И пусть будут готовы сходу вступить в бой. Мы так и не знаем, где немцы…

* * *

Все оказалось еще хуже, чем они предполагали. В городе не осталось ни оружия, ни продовольствия. Отступающие советские части вынесли из складов все, что смогли. Остатки — патроны, снаряды, обмундирование и продукты — сожгли. По обгоревшим остовам складов, прежде забитым ящиками с боеприпасами, сейчас гулял ветер. На плацу застыл сгоревший БТ, задрав выгнутый ствол орудия. Чуть дальше приткнулась полностью выгоревшая полуторка.

Неприятный сюрприз обнаружился в городском клубе, двухэтажном каменном здании с высокой колоннадой по всему фасаду. Весь его первый этаж был забит койками с раненными бойцами, при которых находились испуганные медсестры, совсем еще девчонки, и пожилой доктор. Последний все и рассказал о последних днях.

— … Как генерал-майор скончался, Царство ему Небесное, так все и полетело в тартарары, — махнул рукой доктор Гольцман, жадно затягиваясь цигаркой. Заядлый курильщик, судя по заполненной окурками пепельнице рядом с ним. — Полковник Кравченко, что следующий был по старшинству, сразу же куда-то запропастился. Сбег, поди, ирод. За ним и другие потянулись… Тоже, чай, поди, сбежите.

Старик не обвинял, не спрашивал, не ругал. В его голосе чувствовалась полная покорность судьбе, которая так отличает тех, кто стоит на самом Краю. Они смирились с неизбежностью, понимая, что ничего нельзя изменить.

— А я вот с девочками остался, — по-доброму улыбаясь, он посмотрел на суетящихся возле больных медсестер. — Мальчишек ведь надо обиходить. Чай не все помрут. Даст Бог, кто-то и выживет. Так вот, товарищ командир.

У полковника все заранее приготовленные слова в горле застряли. Ведь, шел сюда всю свою злость сорвать на случившееся. Думал, может тут кто-то из местного командования остался.

— Ты прости нас, отец, — он виновато посмотрел в глаза доктора и коротко поклонился. — За всю Рабоче-крестьянскую Красную Армию прошу, что не оправдали надежд. А бежать… мы не собираемся. Будем здесь столько стоять, сколько нужно, пока ты весь свой госпиталь не вывезешь.

Сказал все это и вышел на улицу, оставив доктора в растерянности. Старый еврей никак такого не ожидал. Думал, что и эти командиры поглядят на десятки тяжелораненых, покрутятся рядом, наговорят пустых слов, и тоже исчезнут.

— Вот оно как бывает, — пробормотал Гольцман, закуривая новую цигарку. — Думаешь, гнилое у человека нутро, а оно, наоборот, как камень.

Однако еще большее удивление случилось с ним ближе к полуночи, когда он только вышел из операционной. Шаркая ногами добрался до стула и тяжело опустился в него. Сразу же закурил. По-другому уже никак не мог, да и не зачем было. Все равно не немецкая пуля, так проклятый рак скоро добьют.

— Яков Моисеевич, Яков Моисеевич! — вдруг звонко защебетали за его спиной. Конечно же, это была Ася Карпина, голос которой никак нельзя было спутать. — Вы только посмотрите на это! Посмотрите, посмотрите!

Он, конечно, устал, едва держался на ногах. Только знал, что эта егоза все равно от него не отстанет.

— Иду, иду, — с кряхтением поднялся и одернул занавеску в своем закутке. — Чего там стряслось? Неужто товарищ полковник подводы достал для наших мальчиков?

Невысокая худенькая девушка, прямо белая мышка, тут же схватила его за руку и буквально потащила за собой. При этом не переставала тараторить — быстро-быстро, быстро-быстро.

— … Я ведь ему сказала, что ничего этого нам не нужно. Раз сказала, два сказал, а он, как глухой! — возмущалась Ася, то и дело недовольно дергая светлой головкой с двумя косичками. Последние при каждом таком движении смешно подпрыгивали. — Понимаете, притащил какую-то мазь и отвар во фляжке.

Доктор мало чего из ее сумбурной и эмоциональной речи понимал, но все равно кивал.

— … А потом так шикнул на меня, что я даже испугалась, — продолжала медсестра. — Сразу же взял свою мазь и начал ею наших ребят мазать, а кого-то еще и своим отваром поил.

Пройдя через длинный коридор, они оказались перед двухстворчатой деревянной дверью. Ася взялась за большие бронзовые ручки и потянула их на себя.

— Яков Моисеевич, нужно тому командиру с большими усами сказать, чтобы он здесь охрану поста… Ой!

И тут она удивленно пискнула, замерев на входе. С ближайшей кровати, где уже третий день пластом лежал обожженный танкист, на нее смотрела перемотанная бинтами мумия. Бойца уже думали скоро хоронить придется, а он вдруг встать пытается.

— Мамочки, как же так? Ой! — она снова пискнула, когда развернулась в другую сторону. — Ты чего, родненький? Тебя же только вчера прооперировали…

Молоденький лейтенант, который ей так нравился [и в чем она, естественно, никому и даже себе не признавалась], сидел на кровати и улыбался. При этом утром у него была послеоперационная горячка с бредом, судорогами. Доктор даже сепсис начал подозревать.

— Ася, ты про какую-то мазь с отваром упоминала? И кто же их принес? Надо поближе познакомится с этим человеком.

Если ждать проду невтерпеж, предлагаю «попробовать» еще пару ПОПАДАНЧЕСКИХ историй.

К примеру «Адский договор. Переиграть Петра 1», где ГГ, наш современник, заключив договор с дьяволом, пытается повернуть ход истории и задвинуть еще маленького Петра Алексеевича. Из плюшек у главгера — СПОСОБНОСТЬ ЛЮБУЮ ЖИДКОСТЬ ПРЕВРАЩАТЬ В АЛКОГОЛЬ

https://author.today/reader/184253/1536090

Глава 13

Грядет время большой битвы

* * *

— Хоррошее место…

Риивала переполняло возбуждение. Глаза расширились, язык то и дело облизывал пересохшие губы.

— Хоррошее…

Раскинувшаяся перед ним местность идеально вписывалась в его планы. Прямо перед городом находилось своеобразное бутылочное горлышко, образованное рукавом густого леса с одной стороны и глубоким обрывистым оврагом с другой стороны. Посередке тянулась шоссейная лента, словно специально предназначенная для проезда военной техники и прохода войск. Если встать здесь, то это место станет могилой для вражеских сил. Причем было не важно, каким оружием воевали — луком, стрелами и копьями или ружьями, пушками и танками.

— Хоррошее место… Лучше и не найти.

Также рассуждало и командование полка, приказавшее строить оборону прямо по границе городской застройки. Схожесть взглядов не удивительна, ведь законы войны, победы и поражения одинаковы для любого мира: превосходство в силах здесь и сейчас, выбор наилучшей позиции и время первого удара.

По плану командования часть полка должна была демонстративно оборонять сам город, выстроив укрепления прямо поперек основной дороги. На виду у вражеской разведки две — три роты растянутся жиденькой цепочкой, словно приглашая противника ударить именно здесь. Основные же силы займут фланги, до поры до времени прячась в лесу, и в нужный момент ударят по завязавшему бой врагу.

Только для дроу это было не просто хорошее место для сражения, где можно малыми силами нанести поражение более сильному противнику. Здесь он видел место скорой и жестокой смерти очень большого числа живых существ, что в его условиях не использовать было просто преступно.

— Хоррошее место… для гекатомбы, — он замыслил провести то, на что в древности решались очень и очень редко. — Великий ритуал поклонения…

Его едва не трясло от предвкушения. Гекатомба, ведь, это не подношение великой богине в виде одной жалкой человеческой душонки или даже двух, пусть и удививших своей силой. Гекатомба — это идущий из глубины веков, древний обычай жертвоприношения сотен и сотен живых существ, что многократно усиливало мощь подношения. Направленный опытной рукой, этот священный ритуал мог привести к тому, на что в другое время понадобились бы годы.

И если все получится, как он задумывал, то путь к сошествию Богини станет еще короче. Тысячи уходящих за Край душ сделают Благословенную Ллос сильнее и приблизят ее возвращение. Главное, сделать это как можно скорее.

— Темная госпожа, скоро, совсем скоро… Только бы хватило сил.

Сил, и в самом деле, могло не хватить. Людей в распоряжении было раз два и обчелся, а его взвод поставили в самом центре, куда немец в первую очередь и ударит. Командир полка так ему и сказал. Мол, на тебя и твой взвод, сержант Биктяков, вся надежда. Делай, что хочешь, хоть зубами немца грызи, но первый натиск сдержи. Заставь его поверить, что лишь ты и твои соседи держат эту дорогу и обороняют сам город.

— … И времени…

Остановился у едва наметившейся на земле траншеи, тянувшейся на десятки метров в обе стороны. Люди энергично махали лопатами, рубили топорами. Блестели мокрые от пота спины, земля летела во все стороны. Чуть дальше уже укладывали в яме бревна, сооружая стену дзота. От разобранной в стороне избенки тащили новые бревна, доски для другой пулеметной точки.

Мало сделано, совсем мало, нахмурился он. Такими темпами и недели будет мало, чтобы соорудить что-то похожее на укрепления. И что бы враг для них не припас, закрыться в землю нужно по самую макушку. В его мире только так и пережидали атаку големов, которых шли перед щитоносцами дварфов. По-другому было не выстоять против этих механических великанов из железа, втопчут в землю. И вряд ли здесь легче, скорее тяжелее. Вон их железные повозки с пушками точно пострашнее големов будут, а про летающие механизмы и говорить нечего. Словом, нужно копать, копать и еще раз копать.

— Что копошимся, как сонные мухи⁈ — набрав побольше воздухе в легкие, гаркнул он. То там, то здесь разгибались мокрые спины и появлялись недоуменные чумазые лица. — Немца ждем⁈ Так он скоро придет, а мы со спущенными штанами! Поднажать! Резче! Окоп еще углубить! К тому дому прокопать еще одну ветку. Сделаем там запасную позицию. Чего сидим, кого ждем⁈

Но крики и грозный вид, уже мало помогали. Люди устали, готовя укрепления едва не с ночи, с момента появления в городе. Если так дело пойдет, что через час — полтора начнут с ног валиться, а для дела это смерти подобно.

— … Товарищ сержант, посидеть бы трохи? — из окопа в паре шагов от него поднялась перемазанная в земле фигура. Усатый боец с мокрыми от пота волосами дышал с хрипом, тяжело. — Совсем умаялись, аж мочи никакой нет. Хоть пару часов…

— Совсем сил нет, — поддержал его рыжий, в веснушках, сосед, роняя из рук лопату. Навалился на земляную стенку, без сил свесив руки. — Как всамделишные кроты, роем и роем, роем и роем. А соседняя рот вон стрелковые ячейки накопила и лежит, загорает. А мы, крайние что ли?

Соседи, и правда, на своём участке рыли индивидуальные стрелковые ячейки. Решили, видимо, что полноценную линию окоп не успеют подготовить. Отсюда хорошо были заметны темные норы с небольшими брустверами.

Паршивое укрытие, покачал головой Риивал. Считай, сам себе могилу вырыл. Сидишь один, соседей не видно. Если что, ни спрятаться, ни отступить. Настоящая могила.

— Устали, значит, — недовольно скрипнул зубами дроу, всматриваясь взглядом то в одного, то в другого. На лицах читалось одно и то же: посидеть бы немного, руки свесить, ноги вытянуть. — Такие же норы хотите… Жить надоело…

Если бы не идея с гекатомбой, плюнул бы на все и ушел в леса. В этих местах одиночке годами можно скрываться, охотясь на… людей. Глядишь, за несколько десятилетий и Благословенная Ллос откликнулась на его призывы. Только гекатомба все меняла, ставя с ног на голову. Теперь нужно было убить как можно больше людей и как можно быстрее, чтобы жертвенные души уходили за Край в едином потоке, а не поодиночке. А раз в одиночку с этим никак не справится, то нужно тащить за собой и весь этот балласт.

— Так… Рядовой Прохоров! — гаркнул Риивал, найдя взглядом высокого нескладного парня в залихватски сдвинутой на затылок пилотке, своего ординарца. Тот как раз рядом отирался, горделиво посматривая на остальных. — Живо тащи сюда флягу с отваром! Сейчас поить будем…

Парень, понятливо кивнул, и тут же сорвался в сторону. Остальные же, услышав про отвар, живо встрепенулись. Понятное дело, уже распробовали его травяного отвара, поднимающего силы. С травами этого мира его сила, правда, слабовата, но и так после одного глотка люди, как заведенные, бегали. Раненным из местного госпиталя отвар тоже кстати пришелся, почти половину подняв на ноги. Теперь они тоже здесь лопатами машут.

— А самым уставшим по кружечке бы, товарищ сержант? — сразу же подал голос рыжий, что только что на соседей кивал. Уже и про усталость забыл, бодро вылез из окопа, котелок из вещмешка вытащил. Приготовился, значит. — Мы тогда ого-го. Все тут перекопаем.

И свой котелок с маленькое ведерко сует, подмигивает. Кисет уже вытащил, доволен, того и гляди в пляс пустится. Выходит, и не устал толком, а дурку тут валяет.

У приметившего все это, дроу в один момент глаза кровью налились. Никогда и никому насмешки над собой не прощал. Не собирался начинать и сейчас. К тому же из чужого взвода это был боец, а, значит, поучить уму-разуму его сам Бог велел.

— Больше всех устал, говоришь? — Риивал спрашивал негромко, почти дружески, отчего рыжий еще больше проникся, головой закивал. Мол, раз жалеет, то можно взводному и на шею сесть. — Значит, думаешь, зря мы окопы копаем, хватило бы и стрелковых ячеек? — тот закивал еще сильнее. При этом даже приосанился, свою важность почувствовал. — Устанем только?

Тот на все это продолжал важно кивать. Даже перебивать начал, советовал копать неглубоко. Мол, для немца и таких за глаза хватит, а если что, то за избами спрятаться можно.

Правда, за своими разглагольствованиями не замечал, как вокруг него пустое место образовалось. Сосед, что копал рядом, на расстоянии руки, вдруг присел, спрятавшись в окопе. Только лопата, стоявшая торчком, и напоминала, что тут еще кто-то есть. Товарищ, с другой стороны, тоже стал бочком отходить назад, делая при этом такое лицо, что лучше и не смотреть. Остальные бойцы, что «грели уши», в один момент разбрелись по своим местам, с небывалой энергией принявшись копать землю дальше. Свои были из его взвода, оттого и знал, когда нужно рот открывать, а когда и столбом стоять. Один рыжий, как тополь на Плющихе, остался стоять.

— А орудия, вообще, лучше там поставить. Летеха у нас еще сынок, молоко на губах не об…

Больше он ничего сказать не успел. Взбешенный его поучениями, дроу резко рванул вперед и снес бойца, как кеглю. Снова догнал, бросил его на земляной холм и прижал коленом.

— Закрой свою пасть, жалкое отродье, — едва не зарычал Риивал, все сильнее и сильнее вжимая в землю парня. — Ты кого вздумал учить воевать⁈ Меня?

Рыжий, нет бы затихнуть, еще трепыхаться начал. С обиженным лицом попытался что-то крикнуть. Вроде бы даже комбата помянул.

— Не уймешься, значит…

Бойца, словно котенка, подхватило и бросило в им же выкопанный окоп. Внизу поднялась пыль, от которой резко запершило в горле, зажмурились глаза, а следом сверху посыпалась земля.

— Хоррошо… Тогда землю жрать будешь, пока не поумнеешь.

Хмыкая, дроу начал медленно засыпать окоп. Кинет горсть земли и наблюдает за копошившимся внизу кашляющим телом. Кинет еще и снова наблюдает. Иногда с двух рук добавит. Вот уже внизу толком и не видно ничего, один только силуэт угадывается с вскинутой в защите рукой.

— Хват…Хр-хр-р… Хватит… — наконец, оттуда донеслось мало разборчивое хрипение, прерываемое то кашлем, то отхаркиванием, то хрипом. — Кхе-кхе-кхе… Хватит… Кхе-кхе… Товарищ сер… Прости… Хр-р-р… — глинистая пыль чуть осела и показалось желтое лицо с грязными дорожками от слез. — Товарищ сержант, кхе-кхе. Я все понял. Хр-р-р…

Риивал некоторое время молча его рассматривал, нависая над окопом, как коршун над жертвой. Раздумывал, не довести ли начатое до конца. Зачем ему в стаде «паршивые овцы»? Все равно впереди бой, который все спишет. И, возможно, лучше сейчас разобраться с этим поганеньким человечишкой, пока соей дуростью он не заразил остальных.

И, похоже, эти мысли так ясно отразились на его лице, что рыжий в окопе начал всхлипывать. Остро запахло мочой.

— Ни черта ты не понял, хума… человек, — Риивал перегнулся через бруствер, схватил за горло бойца, поднял выше, заставив захрипеть. — Ты не воин, ты грязь под его ногами… Твоё дело молчать и копать, молчать и копать. Копать так, чтобы земля под ногами ходуном ходила, чтобы лопаты от силы ломались. И тогда ты может быть ещё немного поживешь. Но, не дай Ллос, будешь недостаточно усерден, выпотрошу, как поросенка.

Клинок вынырнул, словно из неоткуда, и оказался прямо напротив его левого глаза. И рыжий даже дышать перестал. Взгляд закаменел, зрачки расширились до неимоверных размеров. Понял, что смерть уже не за плечом, как у других бойцов, а уже перед ним, хватает его за руку и тащит за собой.

— А сейчас… — Риивал разжал пальцы, бросив скрючившуюся тушку вниз окопа. После поднялся и внимательно обвел взглядом всех, кто был рядом. — Копайте так, как никогда до этого не копали. И знайте, вы делаете это для себя… Прохоров, где тебя черти носят⁈ Принес? Дай всем по глотку, не больше!

Ординарец уже откручивал винтовую кружку алюминиевой фляги литров на восемь — десять. Из кармана достал пару небольших рюмок, как раз на глоток.

— Подходи по одному! — зычно крикнул он, держа одну рюмку перед собой. — Кто по второму кругу пойдет, никого звать не буду, а лично пришибу, — в доказательство поднял руку и потряс мосластым кулаком в воздухе. Таким разок вдаришь, точно любого с ног свалишь. — Поняли?

Конечно, поняли. После недавней демонстрации наказания, которое может постигнуть каждого из них за лишний оскорбительный или насмешливый взгляд, бойцы и раненные из госпиталя всё старались делать не просто быстро, а очень быстро. К бойцу живо потянулись люди, молча опрокидывали в себя стопку и тут же возвращались на свои места. Через неполные пол часа пригорок с едва намеченной линией окоп уже стал напоминать разворошенный муравейник. Люди, словно и не работавшие почти всю ночь, с такой яростью стали вгрызаться в землю, что стало ясно — окончание работ не за горизонтом, а на расстоянии вытянутой руки.

Риивал уже успокоился, и сейчас смотрел на все это с довольной усмешкой. Людское племя в очередной раз показало свою податливость, готовность к подчинению. Вовремя занося кнут и время от времени показывая пряник, можно было сделать с ними, что угодно. С дроу такого не сделаешь.

Вдруг за его спиной раздалось непонятное шорканье, за которым сразу же последовало нерешительное покашливание.

— … Э-э-э, я извиняюсь, — негромко прозвучал дребезжащий голос. — Вы ведь тот самый товарищ сержант, что заходили к нам в госпиталь и приносили тот удивительный травяной отвар?

Вновь помрачнев, дроу развернулся. Прямо перед ним стоял старик из госпиталя, куда Риивал заходил ночью. Тогда ему нужны были новые люди для строительства укреплений, а взять их можно было лишь здесь. Правда, прежде пришлось местных доходяг немного «подлатать» с помощью своих снадобий — мази для заживлений ран и общеукрепляющего отвара. Пусть и без магии, но снадобья оказались на высоте — уже к утру примерно половина больных смогла довольно живо шуровать лопатами и кирками.

— Не знаю, как и где вам удалось раздобыть столько необыкновенные лекарственные средства. Да, и наверное, это не мое дело… Хотя, все же, пожалуй, мое дело, — старик говорил с явной нерешительностью, то и дел путаясь. Начинал сначала об одном, а потом, не закончив первое, продолжал о другом. — Вы должны мне все рассказать. Это же удивительные, невероятной силы лекарственные средства. Вам немедленно нужно поделиться составом и рецептом приготовления мази и отвара. Мы все тщательно задокументируем, а затем приготовим настоящие лекарства.

У Риивала медленно поползли брови вверх. Этот старик, похожий на сморчка, предлагает ему добровольно рассказать о древнем секрете приготовления воинских отваров и мазей. Состав этих снадобий хранился втайне не только от чужаков, но и других родов Темного племени. Неужели кто-то в здравом уме поделиться таким?

— И мне совершенно непонятно, почему так избирательно подошли к лечению? — старичок явно воодушевился, ошибочно приняв удивление сержанта за его растерянность и нерешительность. Выпятил вперед свой живот и стал выговаривать менторским тоном. — Что это за непонятная избирательность? Это не по-советски, не по-товарищески, в конце концов. Мы должны не выбирать, а пытаться спасти всех. Потрудитесь объясниться. Вы слышите меня?

Врач сейчас напоминал одержимого. Низенький, в круглых очках, с растопыренными во все стороны седыми волосами, он продолжал наседать на высокого и плечистого сержанта.

Хмыкнув, Риивал положил руку на плечо старика и с силой сжал его.

— Уймись, старый. Ты ничего не можешь у меня требовать… Даже смерти.

Сбледнув с лица, врач тут же присмирел. Хватка у сержанта была что надо. Сжал плечо так, что аж дыхание перехватило.

— Я дал средство только тем, кто еще мог удержать в руках лопату или кирку. Для остальных пришло время уходить за Край.

— Что вы такое говорите? Они же люди…

— Они прежде воины и всегда готовы умереть.

Глава 14

Я снова дроу, чертову хумансы

* * *

В это же самое время в здании бывшего горкома партии г. Слобожаны

Большой кабинет, где ещё недавно заседал первый секретарь горкома, хранил в себе следы поспешного бегства. Гулявший ветер гонял разные бумажки, смятые клочки документов, остатки обожженных справок и табели. По полу россыпью валялось битое стекло, оба окна зияли вывороченными рамами.

— И где же ты, единая и нерушимая Советская власть? — с горечью пробормотал полковник, разглядывая огромный стол с обшивкой из зелёного сукна, символ власти первого секретаря. — Нажали на тебя, а ты и лопнула, как гнилая тыква.

Конечно, горько. Внутри такая тяжесть была, что хотелось вытащить пистолет, приставить к виску и нажать на спусковой крючок.

— А ведь клялись, что в едином порыве, все, как один… И где вы все? Первыми побежали, теряя портки… Суки… А пацанам теперь сдохнуть придется…

Иллюзий не было. Без приказа не отойти. Отойдешь — командованию трибунал, остальные — в штрафбат. Все попытки наладить связь с помощью старой радиостанции не дали результата. Значит, придется стоять здесь на направлении главного удара.

— Если нового вестового послать? Уже три группы ушли назад, а толку не было. Похоже, диверсанты по лесам бродят или еще хуже — немцы десант высадили… Ладно, будем стоять. Немцу юшку пустим, а там посмотрим, — кивнул он сам себе, окончательно решив, что делать дальше. — А ночью снова вестового пошлем… Связь, как воздух нужна.

Еще раз бросил взгляд на стол, собираясь уходить. Дел по горло, а времени, считай, и не осталось. Немец в любой момент напасть может.

— Связь нужна…

Рука сама собой опустилась на трубку телефонного аппарата, сиротливо приткнувшегося на краю стола. Конечно же, связи нет. От проводной связи давно уже толку нет.

— Хм, а вдруг…

Трубка оказалась у уха. К его удивлению оттуда послышалось какое-то неразборчивое шипение, бульканье.

И тут прямо у уха раздался громкий усталый голос:

— … божаны⁈ Вы слышите? Слобожаны⁈ Ответьте⁈ — телефонистка говорила монотонно, устало, без всякой надежды на получение ответа. — Слобожаны⁈

Сглотнув вставший в горле ком, комполка кашлянул.

— Слобожаны⁈ Кто это? — тут же встрепенулась телефонистка, услышав кашель. — Слобожаны?

— Слушаю, — хрипло ответил полковник, с силой сжимая телефонную трубку. — Слобожаны слушают.

— Ой! Дозвонилась! — радостно вскрикнула девушка с той стороны провода. — Слобожаны, соединяю вас!

Недолгое шипение, бульканье, и в трубке раздался энергичный и чрезвычайно знакомый голос, говоривший с напором и властностью:

— Кто у аппарата? И что, черт побери, у вас происходит? Почему не отвечаете? Где противник?

Комполка потянулся к вороту кителя и начал судорожно расстегивать пуговицу. Стал задыхаться, ведь узнал этот голос.

— Я, начальник генерального штаба генерал Жуков. Кто у аппарата?

— Э-э, здравия желаю, товарищ генерал, — вытянулся полковник с трубкой у уха. — У аппарата полковник Захаров, командир 101-го полка. Согласно приказу генерал-майора Солянкина прибыл в г. Слобожаны для строительства линии укреплений. Только, товарищ генерал, тут никого не застал! Город совершенно пустой.

После недолго молчания на том конце провода, словно взорвалось:

— Полковник Захаров? Ты? У тебя же только формируется полк? А где генерал-майор Солянкин?

Командир полка в ответ рассказал что знал. Мол, город войсками покинут, никаких укреплений нет. Судя по найденным здесь документам, генерал-майор Солянкин скончался от полученных ранений.

— … Вашу мать! — выругался Жуков, явно, ошарашенный услышанным. — Бардак! Так… Полковник Захаров, слушай боевой приказ. Укрепить город и держать оборону максимум двое суток! Слышишь меня, двое суток! Захаров? Что молчишь? Захаров?

Но полковник его не слышал. Телефонная трубка осталась лежать на столе, а сам командир полка уже стоял у вывороченной оконной рамы и с напряжением вслушивался в зазвучавшую орудийную канонаду. Высокий лоб прорезали глубокие морщины, взгляд прищурен. Дождались, значит.

— Накаркал, б…ь.

* * *

г. Слобожаны. Западное шоссе.

Немцы как у себя дома шли. Впереди в наглую катился головной дозор — три запыленных мотоциклета с люльками, пулеметчики в них что-то горланят, ржут. В неполной сотне метров позади тянулась колонна техники — бронетранспортеры, грузовики с пехотой, танкетки, орудия на прицепе. Лица у солдат потные, чумазые от пыли, но довольные. Смотрят по-хозяйски, нагло. Сразу видно, победители едут.

— Всем сидеть, бошки вниз! — пригибаясь бежал по окопу Риивал, сдавлено крича на бойцов. А у самого внутри так свербело, что едва сдерживался. Ужас, как хотелось схватиться за оружие. — Куда, б…ь⁈ Назад! Заметят…

Один из бойцов, невысокий парнишка с винтовкой, уже вылез и прицелился. Без приказа, значит, стрелять собрался. Не выдержал.

— Ах ты, сука!

Подскочив, Риивал одним махом стащил бойца в окоп. Бросил к стенке, как кутенка. Винтовка полетела в одну сторону, парнишка в другую. Сержант уже занес руку, чтобы по шее как следует дать, но вдруг замер.

— Товарищ сержант… Товарищ сержант… — всхлипывал скорчившийся боец, совсем еще пацан. Черты лица у него скривились. Тряслись губы, текли слезы. — Я только стрельну… Я же ворошиловский стрелок… Одной пулей… Не промахнусь, товарищ сержант… За мамку с Ленкой отомщу…

Голову поднял, и смотрит отчаянно, зло. Настоящий волчонок подле издохшей в капкане волчицы. Такой, сам подыхать будет, но снова и снова продолжит бросаться на руку охотника.

— Я не промахнусь, товарищ сержант, — уже тверже продолжал говорить боец, рукой тянусь к своей винтовке. — Сами меня пристрелите, если вру… Вы что не видите? Они же прямо как на параде едут! Так до самой Москвы доедут! — винтовку ухватил и притянул к себе, вцепившись так, что не отобрать. Глядел при этом с вызовом. Всем видом показывал, что никому ее не отдаст. — Товарищ сер…

Хотел, похоже, еще что-то обидное сказать, но промолчал. Риивал же ухмыльнулся в ответ. Улыбнулся широко, показывая зубы на манер оскала. Наклонился и одобрительно похлопал парнишку по плечу.

— Еще волчонок, но клыки уже видно. Из тебя будет толк, если вырастешь…

И тут же припечатал бойца к стенке окопа, схватив за горло.

— Еще раз нарушишь мой приказ, придушу, — с этими словами сдавил горло, заставив парнишку трепыхаться. А когда у того начали закатываться глаза, отпустил. Безвольное тело тут же брякнулось на землю. — Сейчас бери оружие и жди, как ждут остальные воины. Время мести уже близко. Понял?

Парень резко дернул головой, смотря на сержанта расширенными глазами.

— Никому без приказа не дергаться! — Риивал вскочил и снова пошел по окопу, следя за своими людьми. Находясь на фланге, они должны были вступить в бой самые последние, чтобы захлопнуть ловушку. — Сидеть и ждать! Остаться только наблюдателям!

Оказавшись в самой крайней точке окопа, где в ожидания сигнала нервно курил седой пулеметчик, Риивал уже и думать забыл об этом пацане с его винтовкой. Мысли в голове, не дававшие ему покоя были совсем о другом. Удивительно, но думал не о предстоявшем бое, не о врагах и удивительном оружии этого мира. Как раз это было ему знакомо. Разнообразные механикусы дварфов — человеко-, рыбо-, кротоподобные големамы — были также смертоносны, как и танки и самолеты этого мира. Алхимические смеси и зелья эльфов взрывались не хуже, а то и лучше местных гранат и снарядов. Переживал совсем за другое.

— Если мои расчеты верны, то магический контур уже пульсирует, — бормотал дроу, прижавшись одним ухом к земле. Столь мощный ритуал был совсем не детской игрушкой и мог стать оружием невиданной разрушительной силы, если был нарушен порядок заклятий. — Все должно получиться, Благосло…

И тут началось.

В городе, куда только что втянулась голова немецкой колонны, вдруг раздались взрывы. Три или четыре взрыва слились в один, и ухнуло так, что землю тряхнуло. К небу потянулись столбы черного дыма, над домами зачадил огонь. Сразу же затрещали пулеметные очереди, сухо защелкали винтовки, послышались истошные крики заживо сгорающих людей. И без подсказки было ясно, что немцу хорошо дали прикурить.

— Товарищ сержант, а мы когда? — пулеметчик, покусывая белый ус, уже выцеливал из пулемета разбегающиеся серые фигурки. Его второй номер, высокий детина, забыв о рассыпанных патронах и пустой брезентовой ленте от максима, тоже с напряжением всматривался в сторону немцев. Винтовка в его рукав нетерпеливо подрагивала, словно живая. — Так и немчуры на нас не останется. Вона, как ее споро косят.

Но Риивал не отвечал, жадно следя за боем. Его первое настоящее сражение в этом мире до боли напоминало уже пережитое, словно перенося его назад во времени и пространстве. Вокруг все также гремело, грохотало, сверкало. Закрой глаза, и не будет никакой разницы. Механикусы дварфов и земные танки скрежетали и ревели совершенно одинаково. Даже смрад и гарь от земляного жира, что заставляла их двигаться, была похожа.

— … Самое время сейчас вдарить, — не умолкал рядом пулеметчик, продолжая недовольно ворчать и поглаживать ручки пулемета. Бурчал что-то и его сосед. — Они, суки, как раз миномет ладят…

Сержант еще витал в воспоминаниях, внезапно и полностью его захвативших. Перед его глазами всплывали страшные образы недавних сражений на землях народа дроу. Небо застилал черный дым, грудь раздирала жуткая вонь алхимических гранат. От взрывов рушились массивные башни и стены сторожевой крепости, через завалы каменных монолитов перли механические черепахи дварфов. Отчаянно кричали защитники, которых добивали паладины людей. Этой войне нет и не было конца и края. Он продолжал воевать и там, и здесь.

— … Товарищ сержант! Товарищ сержант!

Кто-то кричал ему прямо в ухо, с силой дергая за рукав.

— Товарищ сержант, еще немцы! Танки! Товарищ сер…

Очнувшись, Риивал оттолкнул пулеметчика. Дернулся к брустверу, выдвинутому в сторону запада, и замер.

— Танки, товарищ сержант! Танки прут!

Он и сам все видел. Из-за поворота показалось несколько угловатых машин, с рокотом двигателей разворачивающихся для атаки. За ними уже маячили другие.

— Товарищ сер…

Уже ухнуло рядом с ними, засыпав окоп землей. Похоже, соседи на другом фланге не выдержали и открыли огонь.

— Огонь! — тут же заорал Риивал, махнув рукой. Больше ждать было нельзя. Бессмысленно. — Огонь!

Еще звучал приказ, а траншея уже окуталась огнем. На расплав ствола заработал пулемет, поливая свинцом наступавших немецких пехотинцев. Щелкали винтовочные выстрелы.

— Убивайте всех! Всех…

Вдоль траншеи стали чаще рваться снаряды. Немецкие танки били прямой наводкой, стараясь смешать их с грязью. С ползущих бронетранспортеров лупили пулеметы, с той стороны полетели первые мины.

— Огонь! Еще! Огонь!

Бой опьянял, будоража кровь. Страх, осторожность, неверие, подозрительность — все, что было и не было — растворялось в безумии сражения. Дроу оскалился, с наслаждением втягивая ртом воздух. Он уже и забыл, каково это.

— Огонь, черт вас дери! Хватит спать! — он шел мимо бойцов, крича на одних, подбадривая других. — Где твое оружие, воин⁈ Встать! Подобрать сопли! — схватил за шкирку трясущегося бойца и бросил его к брустверу. С размаху залепил ему оплеуху, приводя в чувство, и сразу же еще одну. — Очнулся⁈ А теперь воюй!

Отвернувшись, пошел дальше. Едва не подпрыгивал от нетерпения, поигрывая вынутым ножом. Жажда убийства захватывала все сильнее и сильнее, будя в нем инстинкты убийцы. Он снова был одним из темного племени, одним из тех, кем люди, дварфы и эльфы веками пугали своих детей.

Его кровь кипела, сводя с ума и смывая все наносное, чужое. Он опять дроу, который живет лишь одним — болью, страхом и ненавистью своего врага. Он больше никакой не человек, живущий по правилам местного мира. Он снова дроу.

— Хуманс-с-сы… Я выпотрошу ваши тела… во имя Темной госпожи… Умрите, все умрите…

Не переставая улыбаться, дроу вцепился в край окопа и одним рывком бросил тело наверх.

* * *

Новый, еще более мощный взрыв, сотряс окоп. Крупный калибр, без сомнения. Изломанное тело бойца отбросило в одну сторону, винтовку с измочаленным ложем — в другую.

— Нащупали, сволочи, — прошипел плотный мужик, судорожно стряхивая землю с портативной кинокамеры. — Не дай Бог, Лейку повредили…

Быстро прошелся пальцами, проверяя механизм и, главное, оптику. На вид, вроде бы, все в порядке.

— Целая…

Евгений Халдей, военкор, начавший карьеру кинооператора еще с Халкин-Гола, и не думал прятаться. Кинокамера сейчас была его единственным оружием, которое по мощи было гораздо сильнее тысяч винтовок, сотен танков и самолетов. Хроники, которые он снимет, будут воодушевлять в тылу и на фронте миллионы людей. Но для этого нужно заставить себя встать и снимать дальше несмотря ни на что.

— Не подведи родная…

С нежностью погладил верную Лейку, и, пригнувшись, пошел по окопу дальше. Немецкая атака продолжалась, и он должен запечатлеть все, ничего не пропустив.

Камера жужжала, тщательно фиксируя все, что происходило вокруг. Вот рванул очередной снаряд, засыпая все землей и осколками. От взрыва обвалился угол блиндажа, вывалив наружу размочаленные бревна. Дальше камера запечатлела застывшее на дне окопа тело совсем еще молодого бойца. Из земли белело неподвижное лицо с раскрытым ртом, на котором застыла кровь.

— Боже, боже, — не переставая, шептал оператор. Его пальцы до боли сжимали ручку кинокамеры, которая сейчас была для него самым дорогим на всем белом свете. Он мог погибнуть сам, но снятые им кадры должны были жить. — Что же вы наделали… Боже…

Из дыма сгоревшего пороха камера выхватывала все новые и новые тела. Мальчишки, одни мальчишки, недавние школьники, лежали, так и не выпустив из рук оружия.

— Боже… Я должен снимать дальше… Должен…

Халдей твердил эти слова, словно мантру. Он должен все заснять, чтобы люди увидели настоящее лицо войны. Советские люди, где бы они не находились, должны это увидеть, не пропустив ни единого кадра. Должны, обязательно должны.

— Вперед, чертов трус! Вперед! — последними словами ругал он себя, заставляя идти дальше, заставляя снимать дальше. — Вперед!

Но ругательства мало помогали. Дрожь охватила не только руки, но и ноги. Страх сковывал тело, заставляя пригибаться к земле. Жутко хотелось броситься на землю, и закрыть руками уши, чтобы не слышать этих страшных звуков. Такой войны Халдей еще не видел. Там, в сухих степях Монголии тоже было страшно, но все равно не так страшно, как сейчас, здесь. В Халкин-Голе он тоже видел смерти, много смертей, но там видел и конец всего этого, нашу победу. Ведь, это именно его камера засняла, как сотни и сотни советских танков рванули вперед, втаптывая в землю потомков самураев. Здесь же все было по-другому…

— Пацаны же, совсем пацаны…

Прямо за поворотом, раскинув руки, лежал еще один мальчишка. Бочком, прислонившись к стенке окопа, словно только что прилег отдохнуть. И самое страшное, у него было совсем детское, наивное лицо. Казалось, все никак поверить не мог, что умер, что больше никогда не встанет на коньки, никогда не обнимет маму, никогда увидит рассвет.

Халдей присел рядом. Похоже, «сломался» он.

— ВСТАТЬ! — вдруг раздался яростный вопль прямо у него за спиной. — ВСТАТЬ, СОБАЧИЙ КОРМ!

Не ожидая от самого себя такой прыти, оператор подпрыгнул и вытянулся по стойке смирно. Камера снова прыгнула в его руки, словно оружие.

— ХУМАНС-С…

Произошедшее дальше даже в творящемся вокруг безумии напоминало скорее сон, чем реальность. Мимо него быстро прошел сержант с кривящимся в оскале ртом. На мгновение повернулся и стеганул по нему жутким невидящим взглядом, от которого внезапно захотелось зарыться в землю.

— СМЕР…

Легко, словно дикий зверь, командир запрыгнул на бруствер. Что-то рявкнул неразборчивое, резко взмахнул рукой, и бросился вперед.

Глава 15

Сила накладывает обязательства

* * *

Предместья г. Слобожаны. Линия укреплений.

Ночь, как и бывает в июле, наступила внезапно. Вот только что было еще светло и можно было разглядеть очертания деревьев вдали, и вдруг сверху, словно покрывало кинули. Руку вытянешь, ничего не разберешь.

— Кхе, кхе…

Из засыпанного землей окопа, где застыл сгоревший немецкий танк, высунулась черная рука с потрескавшейся кожей на пальцах. Истово дергаясь из стороны в сторону, она пыталась вцепиться в горелую землю. Ударяла снова и снова, словно плетью.

— Кхе…

Наконец, показалась макушка со невообразимо спутанной шевелюрой. Земля уходила вниз, медленно, словно не желая выпускать, выталкивая наверх свою добычу.

— Кхе, кхе, — хрипло кашлянула голова, отхаркивая из рта землю. — Кхе…

Не успел затихнуть кашель, как раздалось странное шипение, в котором угадывался человеческий голос:

— Хор-р-рошо…

Он был хрипящий, очень низкий и источал полнейшее удовлетворение. Еще удивительнее казалась широкая улыбка на чумазом лице «покойника», что только что вылез из земли. Ничем иным, как бесконечное счастье, эти эмоции и назвать было нельзя.

— … Я чувствуя… тебя, госпожа, — шевелились искусанные в кровь губы, напоминавшие сейчас две кровавые полоски сырого мяса. — Чувствуя…

Не переставая улыбаться, «покойник» начал выбираться дальше. Медленно, цепляясь скрюченными пальцами за землю, он вылазил из обрушившегося окопа. Окажись где-то рядом другой человек, его точно бы хватил удар от увиденного. Из земли, словно из норы, выкапывалось жуткое создание с конечностями, гнущимися самым невероятным способом. Оно загребало землю, вертелось, дрыгало конечностями, снова и снова пытаясь подняться.

— Получилось, у меня получилось… Я чувствуя это…

Риивал глубоко и медленно вдохнул. Погрузил пальцы в рыхлую землю, зачерпнул ее и осторожно поднес к лицу.

— Да…

Землю, и правда, пахли по-особенному. Через густой земляной запах, густо сдобренный порохом и гарью, пробивался что-то пряное, щекочущее ноздри. Дроу улыбнулся; этот запах напомнил ему извилистые тоннели родных подземелий. Точно также пах воздух, стены и земля в святилище Благословенной Ллос.

— Получилось, — блаженное выражение не сходило с его лицо. — Подношение принято…

Сомнений в этом не было. Гекатомба состоялась, и сотни земных душ ушли за Край, навечно став служителями Темной госпожи. Очень хорошее подспорье для той, кто заперт вне времени и пространства без надежды на вызволение.

— Хор-р-рошо.

Дроу едва не мурлыкал, наслаждаясь охватившими его ощущениями. Откат от такого ритуала был особенно силен, и в то же время непредсказуем, отчего редкие хранители темного племени рисковали его проводить. Слишком силен был риск не совладать с последствиями. Вот и сейчас Риивал рисковал испытать все это на себе.

— Хор-р-рошо.

Он снова ощущал себя тем, кем когда-то был. Он дроу, охотник Темного племени, именем которого враги пугают своих детей. Тело снова казалось переплетенным из узловатых мышц и сухожилий. Невероятно обостренным чувствам позавидовали бы и дикие звери. Риивал видел так, словно вокруг был ясный день, а не глубокая ночь. Слышал звуки, которые были недоступны человеческому уху. Различал малейшие запахи, приносимые ветром. Это ощущение самости, невероятной силы и были той опасностью, что подстерегали вершителя древнего ритуала. Образ всемогущества удивительно коварен, иногда заставляя совершать поразительные вещи, а иногда просто вел к гибели.

— За этим подношением, Темная госпожа, будут и другие, — оскалился дроу, показывая зубы. — Много других… Больших и малых…

Вдруг Риивал затих, встав, словно зверь на охоте, в стойку. Ноздри с шумом вдохнули воздух. С готовностью наклонился вперед, повернув голову в сторону запада. Там что-то было.

— Хуманс-с-с, — облизнувшись, прошипел он и потянулся за ножом. — Я же обещал тебе, Темная госпожа, что будут и другие подношения.

Пригнулся, коснувшись земли и руками. Натуральный паук, только гигантских размеров. И, прижимаясь к земле, юркнул в сторону осторожных звуков.

Темнота — не помеха. Дроу, словно скользил по земле, едва касаясь ступнями и ладонями. При малейшем постороннем звуке, шорохе его тело тут же замирало, сливаясь с окружением — холмиками, травянистыми бугорками, рвами. Казалось, не человек двигался, а бестелесный дух.

— … Wer ist da?

Блеклый свет фонарика скользнул по земле, но немец так ничего и не увидел. Часовой решил, что показалось. Снова повесил карабин на плечо и отвернулся, за что и поплатился.

— Хр-р…

Вновь раздался еле слышный шорох, и часовой тут же ощутил у горла холодный метал, через мгновение сменившийся ощущением огня. Тело начало оседать, заливая землю горячей кровью из перерезанного горла. В грязи блеснул кусочек металла продолговатой формы — обыкновенный солдатский жетон, который тут же был схвачен.

Следом за часовым отправился за Край полный связист, вышедший из палатки по нужде. Подслеповато щурясь, он добрался до выгребной ямы, куда в крови и свалился.

— Потерпи, Темная госпожа, потерпи…

Дроу уже не мог остановится. Охотничье возбуждение охватило все его тело, не давая остановиться. Подобно дикому зверю, он уже не размышлял, а лишь охотился на новую и новую добычу.

— Потерпи…

Вновь сделал стойку, почуяв жертву с другой стороны. Там у танкетки бродил сонный часовой, то и дело шумно зевавший и жаловавшийся на свою судьбу.

— … Oh, main Gott… Хр-р-р…

Оказавшись у железной громадины танка, он вдруг захрипел и свалился на землю. Отрезанная голова медленно покатилась к гусеницам, оставив после себя на траве еще один жетон. Рука с скрюченными пальцами сразу же метнулась к нему, хватая блестящий кусочек металла.

— Глупые хуманс-с-с-сы…

Перемазанный в крови с головы до ног, дроу счастливо улыбался. Эти жертвы стали достойным завершением древнего ритуала. Хотя, почему завершением? Прислушавшись к себе, он упрямо покачал головой. Жажда глубоко внутри него и не думала проходить, а требовала все новой и новой добычи.

— Хумансы… слабые… глупые, — в глазах сверкнул нечеловеческий огонек, а язык медленно слизнул кровь с лезвия ножа. Дроу все еще «не отпускало». — Где вы прячетесь?

Не чувствуя движения, он направился к ближайшей палатке. Застыв у темного края, осторожно разрезал ткань и пролез внутрь. Спящие солдаты даже почувствовать ничего не успевали, так быстро взлетал и опускался нож. Одно движение и горячие брызги летели на ткань палатки, второе движение и все повторялось.

… К исходу ночи Риивала наконец начало «отпускать». Сначала пришла дикая головная боль, а с ней и жуткая усталость. Руки и ноги налились свинцом, став неподъемной тяжестью. Сами собой закрывались глаза.

От недавнего легкого стремительно шага не осталось и следа. Ему пришлось опуститься на четвереньки и ползти.

— … Эй, кто идет⁈ Обзовись, а то стрельну! — настороженным возгласом и клацаньем затвора встретили Риивала у советских окоп. — Братцы, глядите…

Силы оставили Риивала в аккурат у бруствера, где его обессиленное тело и подхватил часовой, а потом и прибежавшие на помощь бойцы.

— Вымазался, как сви… — фыркнул кто-то и тут же икнул от удивления. — Мать вашу, это же не грязь! Б…ь, кровь! Он же весь в крови! Раненный…

— Точно раненный! Вона крови сколько натекло, как с хорошего телка. Где дохтур? — кричал кто-то, с силой размахивая рукой. — В брюхо, похоже, поранили… Эх, сержант, сержант…

В четыре руки с дроу начали снимать гимнастерку. В крови, ткань, как из металла стала. Чтобы, не дай Бог, рану не потревожить, пришлось ножом резать.

— Где рана? Чего орете? Кожа чистая, ни царапины, ни синяка… А это что за мешок в руках? Тяжелый. Черт, вцепился, как пёс. Помогите кто-нибудь.

Небольшую котомку, с трудом, но вырвали из рук лежавшего без движения тела. Бросили на землю, а там что-то звякнуло.

— Патроны что ли? Ну-ка, развяжи… — боец развязать шнурок, заглянул и тут же выронил потомку. — Ох, мать моя женщина! Это же солдатские жетоны!

Блестящие кусочки металла с выбитыми на них цифрами и буквами тут же рассыпались по земле.

— Б…ь, сколько их тут? Сотня, две, может три?

А в ответ молчание. Бойцы стояли вокруг и напряженно смотрели себе под ноги, не зная что и думать. Ведь, на земле лежали индивидуальные жетоны немецких солдат, которым положено находится совсем в другом месте — у самих немцев.

— Вашу мать, теперь понятно, чья это кровь, — медбрат сказал это и осекся, увидев обращенные на себя взгляды. — Так я же ничего… Это же он.

* * *

г. Бердск. Место дислокации остатков 6-го механизированного корпуса генерал-лейтенанта Болдина

Ординарец уже второй раз напоминал Жукову, что самолет заправлен и готов к вылету в Москву. Но в ответ лишь получал неопределенный кивок головой от начальника генерального штаба, уже больше часа корпевшего над огромной картой боевых действий. И при заходе в третий раз картина оставалась неизменной: с карандашом в руке генерал склонился над столом, рядом стояла кружка с давно уже остывшим чаем.

— Товарищ гене… — обиженно начал было ординарец, но под бешенным взглядом затих и ретировался восвояси, тихо прикрыв дверь за собой.

Жуков же вновь углубился в безрадостные размышления, от которых хотелось пустить себе пулю в лоб.

Синий карандаш, только что чертивший линию обороны, вдруг хрустнул от сильного нажима и оставил не красивую жирную запятую.

— Черт, — чертыхнулся он, со злостью откидывая в сторону сломанный карандаш. — Один к одному…

Ситуация была совсем швах. Минск, и сомнений в этом не было никаких, пал. Маячившее перед Белостокской советской группировкой войск окружение стало реальность, а это не меньше полумиллиона рядовых бойцов и командиров, не считая тысячи единиц самой современной техники.

— Вот тебе и по воевали…

Полностью провалились все попытки организовать контрудары во фланги наступавшей по центру немецкой группировки войск. Красивые синие стрелки, демонстрирующие эти контрудары на карте перед ним, сейчас казались полной насмешкой.

— Все оказалось бес толку.

Планировавшийся мощный удар бронированным кулаком из тысячи танков на деле оказался лёгкой пощечиной, нанесённой раскрытой ладонью. Под непрерывными ударами с воздуха никакой концентрации резервов не случилось. Вдобавок были потеряны сотни машин от поломок, нехватки боеприпасов и горючего. В результате в бой приходилось вступать по частям, не зная, что делает и где находится твой сосед.

— А, главное, как бежим, как бежим, — горько усмехнулся хватая новый карандаш. — Скорее драпаем. За три недели прости триста вёрст успели на восток от махать… Вот тебе и малой кровью.

Настоящим бедствием стала паника, из-за которой бойцы ротами покидали хорошо укреплённые позиции, бросали совершенно исправную технику. Именно такой вопиющий случай сейчас и рассматривал трибунал в соседней комнате. После гибели командира и возникшей после этого паники почти два полка бросило свои укрепления и отправилось в тыл. По дороге в добавок заплатили в лесу, разбрелись.

— Все, хватит! — устав от бесплодных размышлений, он, наконец, хлопнул ладонью по столу. Нужно было снова возвращаться в Москву, здесь делать было больше нечего.

Но, выйдя из комнаты, спешить не стал. Остановился у соседних дверей, привлеченный громкими голосами.

— … Я принял абсолютно правильное решение, полностью оправданное советской военной наукой. После гибели генерал-майора Солянкина я принял командование остатками дивизии на себя и должен был сохранить личный состав и материальную часть. Единственным верным решением в той ситуации был отход, что нами и было сделано, — уверенно вещал лысый крепыш с лычками полковника, сидевший перед военной коллегией трибунала. — К тому же с дивизионных складов мы вывезли все, что смогли. Остальное же уничтожили, чтобы не досталось врагу.

Жуков, застыв у косяка двери, скрипнул зубами. В другое время и в другом месте он бы, наверное, смог понять и может быть даже оправдать полковника Кравченко. Ведь, одна из задач командира не ввязываться в невыгодный для себя бой, а создать такие условия, чтобы невыгодным он стал для противника. Азы военного искусства, которым, к сожалению, немецкое командование владело гораздо лучше советского.

Сейчас же все кардинально изменилось. Все предыдущие планы, расчеты пошли к черту. И от бойцов и командиров требовалось лишь одно — на своих позициях стоять на смерть, чтобы дать возможность в тылу выстроить новую линию обороны. А полковник Кравченко же…

— Никто на моем месте не сделал бы лучше. Слобожаны совершенно не приспособлены для обороны, особенно против моторизованных сил врага, — обвиняемый и не думал признавать вину, яростно защищаясь. Причем убежденность в его голосе не просто не убавилось, а скорее прибавилось. Похоже, заметил молчание Жукова и принял его в свою пользу. — Для успешной обороны там нужны были силы, превышающие наши в три, а то и четыре раза с приданными артиллерией и танками. В моем же распоряжении было чуть больше двух полков и одна батарея гаубиц, на которые, заметьте, было лишь по два боекомплекта. Поэтому, готов повторить многократно и в любом месте, что никто другой бы на моем месте не добился большего.

Громко кашлянув, Жуков переступил порог, пересек комнату и оказался прямо напротив обвиняемого.

— Почему же никто не добился? — усмехнулся он, взглянув прямо в глаза полковника. — Не так давно я сам лично разговаривал с этим человеков. Прямо сейчас в городе Слобожаны держит оборону недавно сформированный 101-ый полк полковника Захарова, примерно полторы тысячи рядовых бойцов и командиров. И, представляете, в разговоре он даже не заикнулся про отсутствие укреплений, нехватку личного состава и боеприпасов. Он лишь спросил сколько должен держаться его полк.

Глядевший исподлобья, Кравченко потемнел лицом. Явно надеялся, что ему удастся убедить трибунал в своей правоте, и ему дадут еще один шанс.

— И мне только что доложили, что полк полковника Захарова успешно отбил попытку противника сходу ворваться в город. Причем сделал это с большими потерями для немцев, что уже подтвердила авиаразведка. Вот так-то, гражданин Кравченко…

При слове «гражданин» у обвиняемого дрогнули плечи. Из него, словно вынули стержень.

— Значит, и вы могли своими силами организовать оборону так, чтобы встретить врага во всеоружии. Но вы запаниковали, испугались за свою шкуру, — Жуков уже забыл о том, что в другом времени и месте этого полковника можно было понять и оправдать. Сейчас он видел перед собой лишь паникера и труса, действия которого могли привести очень серьезным последствиям на этом участке фронта. Ведь, он был не просто рядовым красноармейцем или комроты, а возглавлял крупное воинское соединение, неполную бригаду, по-хорошему. — Вы даже не смогли грамотно организовать отход. В городе было сожжено много продовольствия, боеприпасов. Вы вывезли лишь каплю в море. Вдобавок, заблудились в лесу, где плутали больше суток.

Покачав головой, Жуков резко развернулся к членам военной коллегии трибунала.

— Думаю, товарищи, картина абсолютно ясна, — сухо подытожил генерал. — А теперь продолжайте без меня, сегодня я должен быть в Москве.

Кивнув, он вышел из комнаты. Ожидавший его у здания ординарец облегченно выдохнул при виде генерала.

— Пусть заводят, — бросил Жуков, направляясь к самолету.

Быстро взобрался по лесенке в самолет и сразу же углубился в свои записи. По прилету нужно будет немедленно прибыть в Кремль для доклада об обстановке на местах, а для этого следовало подготовиться.

— Взлетаем, товарищ генерал, — донеслось из кабины, и взревели двигатели, заставляя машину сотрясаться от хвоста и до самого носа.

А через минуту Жуков уже и думать забыл обо всех недавних событиях, сосредоточившись на своих соображениях. Но, задержись в штабе хотя бы на пол часа, он наверняка бы узнал еще кое-что любопытное о г. Слобожаны и оборонявшем его 101-ом полку. Ведь, именно в этот самый момент в штаб звонил тот самый полковник Захаров и докладывал о странном поведении противника. После неудачной дневной атаки немцы почему-то решили отойти от города, хотя недостатка в силах они явно не испытывали…

Кстати, есть еще пара необычных книг о 41-ом.

ПЕРВАЯ о друиде, населившим белорусский лес живыми чудовищами и натравившим их на немцев. https://author.today/reader/262130/2357408

ВТОРАЯ о физике из будущего, с помощью плазмомета испепелявшего немецкие танки, самолеты, эшелоны и целые города https://author.today/reader/314768/2871650

Глава 16… И что же теперь?

* * *

с. Сургодь, Мордовская АССР

Кудяков Наджип, председатель колхоза, открыл дверь клуба и удовлетворено хмыкнул. Целый час до сеанса, а зал уже полон — яблоку негде упасть. Сразу видно, что народ соскучился по такому делу. Война, смерть, страх, а душа все равно требовала чего-то светлого, душевного.

— Эх, проклятая, будь она неладна, — тяжело вздохнул он, как некстати вспомнив недавние сводки СовИнформБюро.

Раньше кинопередвижка часто в село приезжала. Считай, раз, а то и два раза в месяц, точно какой-нибудь фильм показывали. В сельском клубе тогда не то что в проходе сидели, в окнах гроздьями висели. По два раза приходилось одну и ту же пленку крутить, чтобы все успели посмотреть. Если же «Трактористы» или «Волга-Волга» привозили, то, вообще, пиши — пропало. Стены трещали от наплыва желающих, парни рожи друг другу в кровь били за место в зале, девки волосы у товарок вырывали.

Сейчас, понятное дело, им не до фильмов было. Кинопередвижка теперь все больше хронику возит. Крутят то про трудовые будни на заводах, то про колхозную страду. На экране мужчины и женщины работают на станках, рубят уголь и плавят метал, ухаживают за скотиной. Словом, крепят тыл.

— Вась, чего сегодня привёз? Надеюсь, не про уборку хлопка в Узбекистане? — Кудяков поймал за рукав совсем молоденького оператора, хотевшего прошмыгнуть мимо. Подмышкой у того как раз была бобина с плёнкой зажата. — Чего молчишь? Заснул что ли?

Оператор, шмыгнув носом, остановился.

— Не-ет, Наджип Загидуллович, не сплю, — а у самого глаза красные, воспаленные. Ясно, что сутками приходится на кинопередвижке. по нашим дорогам трястись. Где уж тут поспать. — Сегодня какого-то Халдея показывать буду.

— Еврея что ли? — у председателя брови взлетели вверх.

— Не знаю, имя вроде русское — «Евгений», — Василий показал на бобине с плёнкой наклейку. — Это военный корреспондент из Москвы. Дали команду его показывать, мы вот и показываем… Э-э, пойду я, а то люди вон уже шуметь начинают.

Через полчаса, как с колхозной конторы бухгалтер и табельщики пришли, наконец начали показ. Щелкнули выключателем, туша свет. Зажужжал аппарат, и по белому полотну на стене сначала побежали серые линии, а после появилась картинка.

— Товарищи, фильм расскажет о военных буднях энской части, — оператор начал по бумажке читать заготовленный текст. — Вы увидите, как бойцы Красной Армии повышают мастерство владения оружием, боевой техникой. Это и подготовка оборонительных укреплений, и уничтожение немецких бронетранспортёров и танков, и установка мин.

Едва на экране появилось какое-то поле, где десяток коротко стриженных парней внимательно слушали командира с орденом Красной Звезды на груди, как в зале повисла мёртвая тишина. Люди с жадным любопытством и заданной надеждой всматривались в лица бойцов, а вдруг узнают кого-то из родных. Ведь, почти у каждого из них кто-то — отец, брат, сын или дядя — ушел на фронт, и с концами.

— … Здесь расчёт орудия учится готовить позицию, укрытие для личного состава, — продолжал озвучивать оператор, не забывая крутить ручку аппарата. — Вчерашние мальчишки на глазах превращаются в опытных артиллеристов, готовых обрушить на врагов настоящий смертельный дождь из свинца и пороха.

Следом уже показывал небольшой полевой аэродром с замаскированными самолётами. Камера крупным планом выделила небольшой окоп, обложенный мешками с песком и торчавший оттуда пулемётный ствол. Оттуда же выглядывала и голова наблюдателя в каске. Сразу чувствовалось, что бдел.

— … Наши советские лётчики готовятся к вылету, чтобы снова точным попаданием поразить немецкий поезд с техникой и солдатами. Опытные механики перед вылетом проверяют технику, заправляют горючим, заряжают пулеметы.

Зрители продолжали смотреть, затаив дыхание и не произнося ни единого слова. Хотя эмоции на их лицах были красноречивее всяких слов. Мужики, особенно постарше, качали головами, женщины не скрывали слез. Все понимали, что эти мальчишки на экране могли уже быть мертвы.

— А сейчас вы увидите съёмку яростной атаки наших бойцов… Вот разрываются вражеские мины и снаряды, немцы наступают, бросают в бой танке. Эта высота слишком важна…

Изображение немного дергалось, но это ничуть не мешало. Сразу видно было, что корреспондент тоже находился в окопе под артиллерийским огнём.

— … Враг подошёл очень близко. Ещё немного, и его штурмовики ворвутся на наши позиции…

Напряжение нарастало. Тишина стала звенящий. И вдруг в углу кто-то грязно выругался, но на него тут же зашикали.

— И тогда командир взвода выскочил из окопа.

Люди увидели, как невысокий командир с орденом на груди легко «взлетел» на бруствер. Он стоял вполоборота к зрителям, хорошо была видна его правая рука с револьвером.

— Он обернулся к бойцам и крикнул: «В атаку! За Родину, за Сталина! ». И все поднялись, как один.

Командир на экране обернулся в их сторону. Корреспондент крупным планом «взял» его искаженное лицо. Оно «горело» яростью, жуткой силой. Казалось, боец сейчас сойдет в зал и их тоже позовет в атаку.

— Ой! — вдруг раздался приглушенный женский возглас. С места кто-то поднялся и вытянул в сторону экрана руку. — Сынок! Равиль!

Оператор недовольно дёрнул головой. Ведь, предупреждал, чтобы была тишина и ему не мешали. Но тут такое началось, что он за голову схватился.

— … Люди, это же Рава! Глядите, один в один наш дурень! — уже закричал какой-то мужик с искренним удивлением в голосе. Тоже вскочил на ноги и показывал на экран. — Вот тебе и бабушка, Юрьев день!

— Вы посмотрите, посмотрите, он же сержант! — орали с другого конца зала. — Вона лычки какие! А орден⁈ Откуда у него орден-то?

Оператор, конечно, пытался навести тишину, но без толку. К нему присоединился и председатель, тоже принявший махать руками и кричать громче других. Только галдеж лишь громче становился. Уже кричали и мужики, и бабы. Свистели мальчишки, также узнавшие односельчанина в том героическом командире.

— Тихо! А ну тихо, мать вашу! — Кудяков поднялся на сцену и с силой затопал по деревянному полу, отчего по залу пошел громкий утробный гул. — Все рты закрыли! Бабы, кому я говорю⁈ Заткнулись!

С трудом, но кое-какое подобие тишины все же удалось установить. Пришлось даже свет включить, который и осветил красные возбуждённые лица людей в зале.

— Василий, давай-ка еще раз этот кусок про командира запусти! Только останови, когда он на нас смотреть станет.

Парнишку кивнул и начал возиться у аппарата, подкручивая пленку. Наконец, дав отмашку из-за света, вновь запустил фильм.

— Стоп! Хватит! — в нужный момент Кудяков взмахнул рукой. — А что, похож. Фигура его, и лицо… Вот тебе и дурень косорукий.

Председатель растерянно вытер платком пот со лба. Точно никак не ожидал такого. Думал уже, что этого дурачка куда-нибудь подальше «законопатили».

— Смотри-ка, до сержанта дослужился и целый орден заработал. Герой, оказывается…

Выходит, дурачок-то совсем и не дурачок. Сейчас посмотришь, а он очень даже ничего. Статный, крепкий, подтянутый. Гимнастерка, как влитая сидит, словно специально на него шили. Орел, настоящий орел. С этими мыслями Кудяков глянул в зал и понимающе крякнул. Незамужние девки так на экран глядели, что только слюна с губ не капала. Парни от них не отставали. Завидовали.

Увиденное все никак у него в голове не укладывалось. Как сельский дурачок, что годами пас стадо и двух слов не мог связать смог стать командиром и заслужить такую награду? Что же там такого случилось?

Продолжая думать об этом и после завершения всего этого, Кудяков и домой пошел. В дороге все «переварить» пытался.

— Бывает же так…

Перед домом присел на лавку, чтобы дух перевести и еще обо всем этом подумать.

— Бать?

Из ворот вышел сын и тоже сел рядом. Снял с головы кепку, начал ее мять в руках. Лицо при этом какое-то странное было, непонятное.

— Я ухожу завтра. Ты матери скажи, а то она плачет, остановится не может…

— Айтуган, ты чего? — не понял председатель. Папироса, что хотел затянуться выпала из пальцев. — Куда собрался? В район что ли едешь за краской? Так, не за чем.

Сын решительно натянул кепку на голову и встал перед отцом, а у того неприятно екнуло в груди.

— В военкомат, батя, ухожу. На фронт.

Помолчав, добавил:

— Еще тогда надо было идти, когда все пошли. Не могу людям в глаза смотреть… А теперь еще будет хуже, бать. Видел, как они все на него смотрели.

И без слов было понятно, кого сейчас он имел ввиду.

* * *

г. Слобожаны, бывшее здание городского обкома партии

В кабинете, где еще недавно заседал первый секретарь горкома, сейчас проходило совещание командиров 101-го полка.Присутствовали комполка полковник Захаров, начальник политотдела майор Фомин, командиры батальонов и рот, чуть больше десяти человек. И обсуждали они недавние события, которые вызвали столько переполоха, как у нас, так и у немцев.

— … Кто-нибудь может мне вразумительно объяснить, что вчера вечером, а потом и ночью произошло? — Захаров со вздохом растер виски. Нудная головная боль его просто с ума сводила. — Красильников?

Комбат-2, медведеобразный мужчина, недоуменно пожал плечами:

— У меня КП почти за версту от того места было. Чего оттуда разглядишь? Бой видел и слышал, пехота наступала, шли танки, а потом все вперед побежали. Кто и когда отдал приказ не знаю…

— Товарищ полковник, разрешите? — от подоконника отделилась фигура. На тусклый свет вышел курносый лейтенант с забинтованной рукой на перевязи. — Комроты Бугров. Я почти все сам видел.

Захаров кивнул. Мол, говори.

— На дороге как раз танки показались, когда это началось…

Остальные понимающе переглянулись. Такое вряд ли когда-нибудь забудешь. Ведь, они уже все победу праздновали над влезшими в ловушку немцами, как тот неожиданно для всех ввел в дело целую танковую роту. А им ответить толком нечем было. Не готовились к такому. Они ведь с самого начала думали, что имеют дело с какой-то передовой частью. Планировали, заманить передовую группу под удар, уничтожить ее, и сразу отойти. А тут такое началось, что теперь совсем ничего не понятно стало.

— Я накричал на этого корреспондента с кинокамерой, что у нас под ногами мешался, и побежал к артиллеристам. Решил, пока первый и второй взводы будут сражаться, успею орудия на прямую наводку поставить. Тогда и пулю схватил.

Парень поднял забинтованную руку, и махнул ею. Судя по тому что скривился, болела еще.

— У артиллеристов уже схватился за бинокль. Смотрю, а наш сержант… ну, тот самый! На бруствере стоит и поднимает свой взвод в атаку.

— Что? — недоверчиво переспросил полковник. Под шквальным огнем противника, к тому же на танки, не каждый встанет в атаку. — Пошел в атаку?

— Да, товарищ полковник, — кивнул лейтенант. — Сержант Биктяков первым бросился на врага, а за ним уже пошел в атаку и весь взвод. Никто в окопе не остался.

Слушая, комполка качал головой. Слишком уж странные мысли приходили в его голову. Получалось, что обычный сержант, недавний сельский парень, дай Бог, с тремя классами образования, в пылу боя додумался до очень хитрого хода. Чтобы немецкая артиллерия по нему не била, он пошел врукопашную. Похоже, врагу даже в голову такого прийти не могло, раз тот опешил и на какое-то время даже растерялся.

— Я через бинокль все видел, — продолжал командир роты. — Видел, как он петлял, как заяц по лесу во время охоты. В него стреляли, рядом разрывались гранаты, а ему хоть бы хны. Бежит себе дальше, и бежит. А перед танком…

У полковника, честно говоря, было лишь одно объяснение удавшейся атаке — невероятное стечение самых разных обстоятельств. Это и неожиданная, не укладывающая ни в какие- шаблоны и правила войны, атака, и поразительная храбрость самого сержанта, и его удивительная меткость. Иначе, как можно было обездвижить сразу два танка⁈ Только поразив механика-водителя точным, снайперским выстрелом через смотровую щель. Удивительно, конечно, фантастично, но возможно. В Финскую, помнится, вражеские снайперы такое часто проделывали. Отделение опытных снайперов могло атаку целой танковой роты остановить.

— … А когда и первый взвод за ними поднялся в атаку, я приказал артиллеристам открыть огонь и повел в бой остальных. Тогда мы и закидали гранатами еще две танкетки. После этого немцы дрогнули и побежали назад.

Захаров вновь кивнул головой, как китайский болванчик. Это уже было похоже на правду, хотя и оставалось еще многое самых разных «НО». Например, вот эта котомка с немецкими жетонами, что сейчас лежала на столе.

— Тогда, что с этим? — командир полка показал на развязанный мешочек, под завязку заполненный металлическими знаками. Пару из них вывалилась и лежала на столе, отчего на них можно было разглядеть цифры и готические буквы. — Тоже ОН сделал?

И никому не нужно было объяснять, кого полковник сейчас имел ввиду. Конечно, же разговор вновь зашел об этом странном сержанте.

— Я еще вчера посчитал, там ровно сто двадцать шесть жетонов, — к столу подошел комбат-2. Запустил ладонь в мешок и высыпал содержимое на стол. Посыпавшись, значки тоненько зазвучали. — Тут всяких хватает. Вот эти связисты…

Красильников отложил в сторону три идентификационных знака. Кривым ногтем ткнул в надписи на них, которые и означали роты связи.

— Эти четверо из одной роты, из танковой.

К металлической троице присоединились еще четыре жетона, на которых виднелись другие характерные знаки.

— Тут есть с десяток унтер-офицеров, двое лейтенантов и даже один майор… Честно говоря, это все на Героя тянет, и даже не на одного. Такие вот пирожки с котятами…

После его снова стало необычайно тихо. Слышно было лишь напряженное дыхание командиров, в глазах которых виделся лишь один вопрос — как?

— Утащил их, этот ваше херой, и все дела! — молчание неожиданно прервал майор Фомин. Поднялся со своего места с кривой усмешкой. Ну, ни на грамм он не верил этому сержанту. Чуял в нем что-то враждебное, не советское. Хотя, может и обидно было, что тому орден за поимку диверсанта дали, а ему не дали. — К немцам, поди, за шнапсом полез, и наткнулся на запасные жетоны в обозе. После приволок к нам. Берите, мол, получайте! То же мне подвиг. Если честно, у меня на этого кадра столько материала, что только держись…

Только никто больше его не поддержал. Молчание и характерные взгляды остальных командиров говорили совсем о другом, чего Фомин не мог не почувствовать.

— Думаете, этот ваш замечательный сержант со всех сторон чистенький? Нет! — начальника политотдела такое отношение явно задело за живое. Совсем не привык к такому. — Пальцев на руках не хватит, чтобы перечислить все, что на него пришло. Груб, не сдержан, жесток, допускает рукоприкладство, политически совершенно безграмотен. На прошлой неделе, как мне сообщили, сержант Биктяков показал пальцем на портрет Ленина в штабе и спросил: если он Бог, то почему мы не приносим ему жертвы. А что делать с тем, что он то и дело поминает какое-то языческое божество — Ллос, кажется? Какой он пример подает остальным бойцам? А если он сам язычник? Вдобавок, из-за него взвод пристрастился к какому-то отвару. А если это что-то наркотическое? Тут уже уголовным преступлением попахивает.

Майор уже раздухарился, совсем забыв про злополучную котомку с немецкими индивидуальными жетонами. Похоже, всем хотел свою силу и власть показать.

— Я это все так не оставлю, — в конце концов, твердо заявил Фомин, потрясая небольшой записной книжкой. Все в полку знали, что именно туда он тщательно записывает все нарушения бойцов и младших командиров. — Сегодня же подготовлю рапорт, где подробно опишу все его художества. Когда же с командованием наладим нормальную связь, все передам по адресу. Пусть там во всем разберутся. В Красной Армии не нужны такие люди.

Довольно улыбнулся при этом. Точно передаст на сержанта все материалы, к бабушке не ходи. В дивизии в такое тяжелое время с этим делом никто разбираться не станет, совсем парня загубят.

— Я этого липового героя выведу на чистую воду, — рубанул он рукой воздух, показывая свою решимость. — Показательно накажем, чтобы остальным было неповадно. Прямо сейчас проведу обыск в его землянке, досмотр его вещей. Будьте уверены, столько всего найдем, что не отвертится.

Кивнул полковнику, Фомин быстрым шагом вышел из кабинета.

— Красильников! — полковник посмотрел на комроты. — Давай-ка за нашим майором. Ретивый уж больно он. Как бы дров не наломал. Посмотрим там…

Лейтенант с перевязанной рукой тоже вышел, гремя сапогами по обшарпанному паркету.

— Дурак! — в этот момент кто-то из присутствующих громко выругался. Полковник с удивлением поднял голову и начал вглядываться в командиров, тоже явно удивленным. — Дурак, этот ваш майор!

К столу, прихрамывая, подошел врач из госпиталя. Старый еврей осуждающе качал головой, кидая взгляд то на одного командира, то на другого.

— Вы простите мне такую откровенность, товарищи. Мне можно, я уже старый, пожил свое, — начал он дребезжащим голосом. — Я говорил и повторю это еще раз — товарищ майор откровенный, клинический, а еще и завистливый, дурак. Да, да, именно так. Это почти медицинское заключение. Ведь, только дурак с головой лезет огонь…

Глава 17

Теперь мой путь прост и ясен — просто убей как можно больше

* * *

г. Слобожаны

Полковник Захаров с силой растер глаза. Всю ночь из-за головной боли не сомкнул глаз, а под утро со страшной силой начало клонить ко сну.

— Гена, завари чая покрепче! — не отходя от окна, позвал он ординарца. — И заварки не жалей.

Вскоре в кабинет прошмыгнул худощавый боец с заспанными глазами, оставил дымящуюся кружку, и так же тихо исчез. Досыпать, наверное, с завистью проводил его глазами полковник. Ему же теперь точно не до сна. Совсем непонятно, чего принесет новый день.

— Пока затишье, а кто знает, что через час будет.

Сделал небольшой глоток горячего чая. Заваренный до горечи, он вмиг выбил из него остатки сна. Сердце тут же заколотилось, мысли понеслись вскачь, как напуганные жеребцы.

— И это плохо…

Только там, далеко за линией фронта, в тылу, мечтаешь о тишине. Думаешь, раз тихо, значит, все хорошо, спокойно. Здесь все не так. Уже повоевав не на одной войне, Захаров давно уже уяснил для себя, что тишина на фронте — это предвестник скорых неприятностей. Или свои готовят наступление, в котором можно в землю лечь, или чужие задумали то же самое. Оттого и спалось ему лучше всего тогда, когда что-то гремело, стреляло.

— Не поймешь, — командир полка оказался у стола с картой, где принялся буравить взглядом прилегающую к городу местность. — Наши молчат пока, и немцы вроде не шевелятся… Понимай, как хочешь.

Еще раз приложился к кружке. Почувствовал, как вместе с теплотой от чая внутри начала нарастать тревога. Медленно, исподволь, она становилась все сильнее и сильнее.

— То ли бежать, то ли стоять, не поймешь.

Приказа на отход не было. В штабе дивизии, куда он звонил по пять — шесть раз на дне, заверили, что изучают обстановку и сообщат сразу же, как что-то прояснится. На военном языке, понимал Захаров, это означало полную неразбериху в штабах и на местах. Командование просто не владело обстановкой, поэтому и не могло принять решение, держать направление или отходить на новый рубеж обороны.

— Черт…

С немецкой стороны то же было непонятное затишье. Они, конечно, пытались хоть что-то разузнать, но все было без толку. За последние несколько дней две разведгруппы отправились на ту сторону, но вернулась лишь одна, да и то не в полном составе. Доложили, что немцы там так окопались, что к ним и мышь не проскочит. Частые патрули, многочисленные пулеметные точки, даже кое-где колючку протянули.

— Чего же там происходит? Везде прут, как на параде, а здесь получили по щам и встали колом…

Никак такое поведение не было похоже на немцев. Они их пару дней назад, конечно, хорошо пощипали — положили до роты пехоты, сожгли четыре — пять танков, три бронетранспортера. Но это должно было лишь разозлить их.

Где новый удар, уже по всем правилам военного искусства? Почему нет авианалетов? Высотный разведчик, что часами висел над городом, можно не считать.

— Одни вопросы и ни одного ответа.

Его взгляд, блуждая по кабинету, дошел до крайнего окна и замер. Именно там со вчерашнего совещания остался лежать обычный солдатский сидр, о котором он уже и забыл.

— А если сержант, и правда, это сделал?

Поставив кружку с уже остывшим чаем на стол, Захаров подошел к угловому окну и взял котомку с подоконника. Вернулся к столу и высыпал все содержимое на его поверхность.

— Сколько там насчитал Бугров? — вспомнил он вчерашнего комроты. — Сто двадцать шесть, кажется… С рядовыми, унтер-офицерами, лейтенантами и майоров… Черт, это больше роты получается.

Если вчера полковник больше склонялся к версии майора Фомина о краже жетонов, то сейчас уже был не так уверен.

— Получается, они потеряли роты пехоты и танки в атаке, а потом еще роту ночь, то…

Выходила дикость, о которой даже думать не хотелось. Но лежавшие перед ним блестящие немецкие идентификационные знаки с бурыми пятнами снова и снова возвращали его к другой мысли.

— А вдруг?

Пройдя три войны — Гражданскую в Испании, Халкин-Гол и Финскую, полковник уже редко чему удивлялся. Когда вокруг взрываются снаряды, летают пули, а товарищи рядом пытаются собрать руками свои внутренности, человек может совершать такое, что не укладывается и в голове. В монгольских степях его поражал фатализм японских солдат, десятками с минами в руках бросающихся под гусеницы советских танков. В Испании ужасали немецкие летчики, целенаправленно охотящиеся на санитарные машины с красными крестами. В заснеженных лесах Финляндии он удивлялся вражеским снайперам, в сильный мороз сутками караулившими наших бойцов в сугробах.

— Но целую роту положить голыми руками уже перебор, — качал головой Захаров в растерянности. — Даже и спящими… Это же сто двадцать шесть человек!

Конечно, об этом сержанте ходили очень странные слухи, один фантастичнее другого. Мол, у него и глаза на затылке, и нюх получше всякого пса, и зрение, как у орла. Вдобавок, Биктяков оказался отменным следопытом, как успел убедиться в этом и сам полковник во время недавнего перехода. Шел по лесу так, что ни одна травинка не шелохнется. В лесу мог найти и еду, и питье, и лекарства. Одним словом, настоящий уникум. Но все же…

— Не-ет, о таком никому нельзя рассказывать.

Полковник решительно собрал железки обратно в сидор и забросил в ящик стола. Пусть там и лежат.

— Нечего смущать начальство. Жетоны предъявишь, спросят, а где тела, пленные? Скажут, приписками занимаешься…

Пристукнул по столу рукой, тем самым закрывая это дело окончательно.

— И комбату нужно сказать, чтобы в батальоне лишнего не болтали. От такой болтовни только хуже становится. Не хватало еще такого сержанта потерять.

Вновь пошел к окну. Уже окончательно рассвело. Солнце уже поднялось над макушками деревьев. Небо просветлело, обещая еще один ясный, жаркий день.

— Хм… Это еще что за точки? Птицы что ли?

Приложил ладонь к голове на манер козырька кепки. Солнце светило прямо в глаза, но он отчетливо разобрал какие-то темные закорючки в небе.

— Это же…

И тут в воздухе начал нарастать воющий гул. Постепенно набирал силу, от едва слышного и до звеневшего, парализующего звука. (звук пикирующего немецкого бомбардировщика — Гул Смерти. Звук сирены Юнкерса при пикировании. (Ju-87, Лаптёжник, Штука) (youtube.com)).

— Воздух! — заорали на улице. — Воздух! — кто-то стрельнул, привлекая внимание. — В укрытие! Воздух!

Через мгновение где-то на окраине города ухнуло. Потом еще раз, и еще раз. Следующий взрыв раздался совсем близко. Пол под ногами пошел ходуном, посыпались стекла. Наученный горьким опытом, полковник уже лежал на полу.

— Началось…

* * *

Бывшее здание Слобожанской городской больницы

Когда начался авианалет, Фрося, как и остальные медсестры, была в сестринской. Собирали вещи для эвакуации — набивали мешки бинтами и корпией, складывали в ящики шприцы, хирургические инструменты, вязали папки с записями, которые доктор Гольцман категорически не хотел оставлять. Но с первым взрывом бомбы они все бросились к раненным, чтобы вывести их на улицу.

— … Фроська, в шестнадцатую давай! — крикнула ее подруга Анна Карпина, сама побежавшая в противоположное крыло. В проеме только ее серый застиранный халат мелькнул.

— Бегу-у…

Ни в одном глазу страха не было. В голове билось лишь одно — только бы успеть добежать до палаты и хватило бы сил вытащить раненного на улицу. Сама худенькая, маленькая, как девчушка, а по коридору бежала, не каждый угонится.

— Бонбы! На улицу бегите! Бонбы! — пронзительно кричала она, проносясь мимо ближайших палат. Там ходячие, им легче, чем другим. — Бонбы, родненькие!

Завернула за угол, и сразу же уткнулась в дверь. За ней как раз и лежал неходячий, которого вчера вечером принесли. Его толи контузило, толи ранило. Как принесли, так и лежит с тех пор в беспамятстве.

— Сейчас, сейчас, миленький, — шептала она, подходя к кровати. Боялась, что сил не хватит его вытащить из палаты. — Помогу…

Решила, что попробует его себе на спину взвалить. В руку вцепилась, потянула на себя, а тело даже и не шелохнулось. Фрося, фыркнув на себя недовольно, дернула еще сильнее.

— Давай, Фроська, давай! — с натугой поворачивала мужское тело, что взвалить его к себе на спину.

И после очередного усилия почти удалось. Парень перевернулся на бок, одеяло задралось и…

— А-а-а! — не хуже сирены, взвизгнула девушка. — А-а-а-а!

Прямо из под одеяла на кровать хлынули сотни и сотни крошечных черных паучков. Настоящая бархатна волна с тысячами ножек расходилась в разные стороны, наполняя помещение еле слышным шуршанием.

Фрося, до тряски боявшаяся пауков, разом посерела. Глаза закатились, ногами засучила.

— А-а-а…

Взвизгнув напоследок, потеряла сознание и по стене мягко осела на пол.

* * *

Сюрреализм какой-то.

Здание то и дело сотрясает от взрывов авиабомб. Ходят ходуном стены, пол. С потолка сыпется побелка, валятся и с грохотом раскалываются куски штукатурки. Со звоном бьется оконное стекло, наполняя воздух стеклянным крошевом.

У стены без движения застыла белобрысая медсестричка, бессильно откинув голову. Белое, без единой кровинки, лицо, и застывшая на нем гримаса ужаса.

С другой стороны стояла кровать с лежавшим парнем, которого окутывало черное шевелящееся одело из паучков. Наподдающее подсчету месиво из паукообразных непрерывно двигалось, то покрываясь живыми буграми, то расползаясь в стороны, обнажая человеческое тело.

— … госпожа… — брови, уголки рта пошли вверх. Морщины разгладились. На лице больного застыло выражение безграничного счастья. — Благословенная Ллос…

Риивалу снился тот самый день Посвящения, когда мужчины единственный раз в своей жизни могут оказаться внутри святилища и приобщиться к благодати Богини. Он чувствовал невесомые мимолетные прикосновения одеяний жриц, исполняющих вокруг него ритуальные танцы. Мягкое шуршание ласкало слух. Необъяснимая благодать наполняла каждую частичку его тела.

— … Ллос.

Он медленно открыл глаза.

В воздухе плыла взвесь из мела и штукатурки. По ушам ударили звуки взрывов, громкие крики. Жутко хрустели деревянные перекрытия старого здания.

— … Благословенная.

Но, даже проснувшись, дроу продолжал улыбаться. Совершенно искренне, с радостью, словно и не видел творящегося вокруг него.

— … Я чувствую твои милость и благодать, — медленно вырывались из его рта ритуальные фразы. — Принимаю ее с радостью и священным трепетом…

Как никогда радостно трепетало его сердце. Темная госпожа впервые в этом мире ответила на его зов, послав своих верных слуг. Значит, он все делает правильно. Что это, если не знак его избранности? В его родном мире только жрицы могли «разговаривать» с паукообразными созданиями, поддерживая с ними незримую связь.

— … Теперь все будет по-другому, — шептал Риивал с фанатичным блеском в глазах. — Еще немного, совсем немного и она вернется.

Если раньше еще и были некоторые сомнения в выбранном пути, то сейчас их совсем не осталось. Нужно было лишь удвоить, утроить усилия, чтобы ускорить ее возвращение. Нужно было лишь больше жертв.

— Я сделаю, я все сделаю… Нужно лишь больше жертв, ещё больше, и она вернется…

Путь вновь стал, как никогда прост и ясен. Нужно было лишь хорошо делать то, что умел любил каждый из тёмного племени. Нужно было лишь убивать — много, очень много, жестоко.

— Наконец-то, все просто.

Риивал вскинул голову и уже совсем другими глазами посмотрел вокруг себя. И могло показаться, что все это — разбитые окна, вывороченные рамы, свисающие доски потолка — он видел впервые.

— Война… — раздувались его ноздри, блестели восторгом глаза. — Ведь кругом война… И нужно лишь убивать, больше убивать… Убивать…

Одним мягким движением дроу скользнул с кровати, заставляя раствориться покрывало из мириад крохотных пауков. На глазах тысячи и тысячи паукообразных разбегались по углам, щелям, дырам, не оставляя после себя и следа.

У стены присел, легко подхватывая на руки девичье тело в сером халате. Ту, что дарует жизни, врачует, нельзя оставлять в опасности — непреложный закон. И дварфы, и люди, и эльфы, и дроу берегут и охраняют своих целителей, как зеницу ока. А здесь хуже чем у животных…

Не останавливаясь, перемахнул через подоконник. По-кошачьи мягко приземлился на той стороне, и сразу же принялся осматриваться.

— Где…

Рука непроизвольно шарилась у пояса в поисках ножа, так и не находя его. На нём не было ни ножен, ни пояса, лишь завязка на больничной пижаме.

Но врага рядом не было. Никого вокруг не было. Улицы словно вымерли. Лежали вывороченные взрывами деревья, рядом с остовами зданий возвышались кучи битого кирпича, виднелась пара сгоревших грузовиков.

Ни единой души не было, хотя…

— Гражданин Биктяков? — прямо за его спиной раздался хриплый голос. — Сдайте оружие, если есть!

Риивал развернулся, и едва не уткнулся в дуло винтовки. Прямо перед ним стояли двое — тыкавший в него оружием, незнакомый угрюмый красноармеец и плотный командир с довольной ухмылкой на лице. Второго дроу тоже узнал — майор Фомин, бывший здесь на вроде Надзирающего на манер дроу. Искал крамолу и измену.

— Что глазами хлопаешь? Доигрался! Теперь за все с тебя спросим: и за вранье, и за антисоветские взгляды, и за нападение на старшего по званию… Что, не было, не знаешь о таком⁉ — расхохотался майор. — Не было — будет, не слышал — услышишь… Оружие? Прячешь? Я вашу сучью породу насквозь вижу. И положь эту, очнется и сама дойдет… Не трясись, поздно уже.

Только невдомек майору было, что не от страха трясся сержант, никак не от страха. Его обуревало совсем другое чувство — жажда убийства. Риивал поэтому и мелко подрагивал, что едва сдерживался от желания. Только открытое место и сдерживало его от последнего шага. Но кто об этом знает…

— Давай, вперёд, а накроет ещё, — майор вздрогнул от слишком близкого взрыва. — Стоим тут у всех на виду. Иди, иди. И без своих этих штучек! Это другим можешь мозги пудрить, фокусы-шмокусы показывать! Со мной такое не пройдет. Только рукой махну, рядовой Казин живо в тебе дырок наделает. Так ведь, Казин?

От угрюмого красноармейца донеслось что-то вроде угуканья. Немногословен, серьезен. Такой точно без каких-либо раздумий выстрелит.

— Все мне, как на духу выложишь…

Под это бурчание Риивал пошел по улице. Сделал потерянный вид: осунулся, поникли плечи. Сам же, зыркая глазами по сторонам, искал подходящее место.

— … Поди за шнапсом к немчуре ходил, по обозу шарился. А нам здесь сказки рассказываешь, какой герой…

Вот впереди показался еще один догорающий остов грузовика. Рядом дом с обрушившейся стеной, глядевший на них разворошенными внутренностями своих комнат. Пожалуй, самое подходящее место для него.

— … А с диверсантом тоже темная история. Мне шепнули, что ему в камере кишки выпустили. Уже не от подельника ли ты избавлялся? Для такого циркача, как ты, ведь ничего сложного. Чего молчишь? Смотри, пока до места дойдем, я тебе столько статей нарисую, — заржал майор, довольный своей шуткой, а может и не шуткой. — Ну?

Они уже почти дошли до грузовика. Риивал осторожно повел плечами, напряг связанные руки, ослабляя веревки. Сразу почувствовал, что в любое мгновение можно их сбросить. Дрянь оказался узел, детский.

— А вдруг ты, и правда, циркач⁈ — майор все никак не мог успокоиться. По довольному тону чувствовалось, что тот уже какие-то далеко идущие планы на него строил. Видно решил, из него настоящего предателя вылепить. — Всякие такие штучки знаешь, умеешь. Подожди-ка… — похоже, тому в голову пришла еще одна гениальная мысль, которую он тут же начал озвучивать. — А если ты японский шпион⁈ Нам же в управлении рассказывали, что их там специально всяким приемчикам обучают. Ах ты, су…

До коптящего дымом грузовика осталось всего ничего. Риивал уже приготовился действовать.

— Воздух! — заорал во весь голос боец, тыкая ему в спину винтовкой. — В укрытие!

Послышался нарастающий вой пикирующего бомбардировщика, заходящего со стороны солнца. Загрохотали пулеметные очереди, полосуя здания, дорогу. Первый взрыв рванул в десятке шагов от них, второй — чуть ближе

Глава 18

Больше врагов, больше чести

* * *

г. Борисов, расположение 17-ой танковой дивизии вермахта

Двухэтажное белокаменное здание с круглыми колоннами спряталось в тени раскидистых вековых дубов, даря столь желанную прохладу в пронзительный июльский зной. Когда-то по здешним извилистым дорожкам, выложенным серой плиткой, носилась многочисленная прислуга и дворня князей Ярузельских, потомков гордых шляхтичей. У широкой лестницы с грозными каменными львами, застывшими у ее подножия, останавливались роскошные экипажи с господскими гостями. Гремела музыка, разносился веселый смех гостей. Бегали белокурые детишки в белоснежных одеждах, оттого похожие на маленьких ангелочков.

Но сейчас бывший господский сад оглашали совсем другие звуки. Вместо цоканья копыт черных, как смоль, жеребцов и поскрипывания лакированных экипажей слышался металлический скрежет танков, тарахтение мотоциклетов с вестовыми и лающая немецкая речь. В Борисове дислоцировалась 17-ая танковая дивизия вермахта, в составе группы армий Центр наступавшая на Смоленск, а затем и Москву. После кровопролитного сражения у городка Сенно дивизия приводила перегруппировку полков и батальонов, довольно сильно потрепанных сильными ударами 3-ей танковой армией РККА.

— … Как говоришь там поживет твой батюшка, мой славный товарищ? — высокий сухопарый генерал-майор Вильгельм фон Тома, с удобством расположился в глубоком кресле. Напротив, точно в таком же кресле, расположился довольно молодой капитан с волевым лицом и едва заметными шрамами на щеках, выдававшим в нем страсть к фехтованию. — Надеюсь, он также бодр и весел, как и год назад.

Молодой офицер почтительно наклонил головой.

— Да, господин генерал-майор, слава Богу, батюшка бодр. По-прежнему, каждое утро ровно в семь часов он совершает свой продолжительный моцион по парку. Завершает прогулку традиционной чашечкой кофе в своей любимой беседке, читает свежую газету…

Генерал засмеялся, завистливо качая головой.

— Узнаю, старину Франца! Ха-ха! Никогда не изменяет своим привычкам. Помнится, в ту войну [первая мировая война] его именно поэтому и прозвали Железный Франц… Эх, мой мальчик, знал бы ты, как здесь мне не хватает его совета. Тут далеко не легкая прогулка, наподобие французской, как многие думают в Фатерлянде, — командир дивизии вздохнул и махнул рукой в сторону окна, из которого открывался вид на высокую колокольню из красного кирпича. — Русские дерутся ожесточенно, исступленно, как загнанные в уголь крысы. Когда не остается другого выхода, то пускают последний патрон себе в лоб или подрывают себя гранатой. И если на Западе мы могли себе позволить некоторые вольности и расхлябанность, то здесь приходится воевать по всем правилам. Эта война совсем другая… Да, другая война, мой мальчик…

Замолчав, генерал потянулся к небольшой фарфоровой чашке на столике рядом. Поднес к лицу и с наслаждением вдохнул горьковатый аромат кофе. Сразу был виден, настоящий ценитель настоящего кофе.

— Настоящий бразильский кофе из моих старых запасов. С проклятой блокадой этих лимонников такой находить все сложнее и сложнее…

Он сделал небольшой глоток, наслаждаясь вкусом. Даже прикрыл глаза при этом. Чувствовалось, эту чашку мог смаковать и смаковать, растягивая удовольствием. Но гость, сын его старого приятеля, похоже не обладал такой страстью к этому напитку, оттого и начал проявлять некоторое нетерпение.

— Кхе, кхе, — кашлянул генерал, ставя чашку на столик. — Вижу, мой мальчик, вижу, что тебе натерпится все рассказать о своем расследовании. Но ты должен простить мою стариковскую слабость. Ведь, их у меня осталось слишком мало.

Наконец, кофе было допито, и генерал повернулся к молодому офицеру.

— Внимательно слушаю. Надеюсь, тебе удалось во всем разобраться. Твой батюшка очень хорошо отзывался о твоих способностях. Хотя с другими способностями в абвер и не берут, — здесь старик усмехнулся своим мыслям.

Фон Тома неспроста обратился именно к сыну своего старого товарища. И дело было совсем не в товарищеских чувствах. Проблема, с которой он столкнулся, была слишком серьезной, и главное, непонятной, что требовало не совсем обычных средств для ее решения. Здесь нужен был не дуболом из СС, готовый все сравнять с землей, а кто-то более интеллектуальный, с аналитическим складом ума. И Генрих Келлер, офицер первого отдела, отвечающий за анализ разведывательных данных о сухопутных силах зарубежных государств, оказался для генерала наилучшим вариантом, чтобы заняться одним странным делом и при этом держать язык за зубами. Тем более и оказался рядом, в служебной командировке…

Дело, и правда, казалось, совершенно выбивающимся их ряда. Четыре дня назад передовые части его дивизии — 17-ый мотоциклетный полк и рота 39-ого танкового полка — выдвинулись по направлению Борисов — Слобожаны. Задача — занять корпусные склады РККА в районе города Слобожаны. Никакого серьезного сопротивления не ожидалось. По донесениям радиоразведки, занимавшая Слобожаны, 2-ая советская танковая дивизия уже оставила город и отступила на восток. Однако, войдя в город, немецкие подразделения неожиданно попали в огненный мешок и понесли тяжелые потери. Попытка ввести в бой танковую роту ничего не дала. В результате, войска отошли и в соответствие с директивой командования встали лагерем для перегруппировки.

— … Но рядовая, в сущности, ситуация ночью приобрела совершенной другой окрас. Кто-то натуральным образом вырезал целую роту с командиром полка в придачу и тремя танковыми экипажами в полном составе. Причем никто, заметь это, не поднял тревогу, — вновь вздохнув, генерал махнул рукой. — А теперь, я слушаю, что тебе удалось узнать.

Капитан тут же раскрыл черную кожаную папку и начал выкладывать из нее документы.

— Здесь, господин генерал-майор, результаты некоторых экспертиз, чтобы вы ознакомились с ними позднее. Главное, я озвучу…

Офицер на мгновение задумался, но сразу же продолжил.

— Количество убийств и скорость их совершения без всякого сомнения говорят об одном — действовала особым образом подготовленная диверсионная группа, которую я бы обозначил в качестве терра инкогнита. Она вызывает у меня очень много вопросов, на которые я пока не вижу ответов. Что это подразделение? Откуда оно здесь взялось? Где готовят таких специалистов? Что у них за подготовка?

Он излагал быстро, четко, по-военному. Чувствовалось, что за уверенной речью скрывалось отличное владение материалом, большой опыт подобных докладов.

— … На основании косвенных признаков могу сказать, что члены этого отряда прекрасно владеют ножевым боем, великолепно знаю анатомию человека. Все нанесенные нашим солдатам удары совершенно безупречны с точки зрения эффективности — точны, резки, сильны. Если бы разговор шел об одном или нескольких таких случаях, то я бы без всякого колебания сказал, что у нашего противника медицинское прошлое. Только хороший хирург смог бы такое провернуть. Хотя…

Похоже, только что капитану в голову пришла и другая мысль. Мужчина пальцем коснулся переносицы, словно поправлял невидимые очки. Жест, явно говорящий о раздумье.

— Такое странное сочетание навыков — превосходное владение ножом, отличная маскировка и удивительное знание человеческой анатомии — очень напоминает подготовку разведчиков у нашего союзника в Азии. Два года назад в Японии я нечто подобное уже видел. Там рассказывали об особой подготовке воинов — нидзю, которые были способным вытворять настоящие чудеса — взбираться на отвесные стены, часами лежать в земле, превращать в оружие практически любой предмет. Учитывая, что несколько лет назад Советы в Халкин-Голе сталкивались с японцами, то связь с азиатами может быть очень реальным объяснением. Диверсионную группу вполне могли перебросить с Дальнего Востока.

Сделав новую паузу, чтобы перевести дух. Теперь капитану Келлеру предстояло рассказать еще кое-что.

— Вызывает отдельный интерес мотив этого инцидента. Зачем противнику это понадобилось? Группа диверсантов с такой подготовкой является очень ценным активом, который традиционно используется в особых, я бы даже сказал, исключительных случаях. Здесь же бойцы выступили в роли рядовых ликвидаторов. И это противоречит логике, а, значит, есть что-то, что мы не учитываем.

Келлер вытащил из пачки еще один документ и положил его перед генералом.

— Обратите внимание, господин генерал-майор, на эти фото, доставленные авиаразведкой. Здесь и здесь, несомненно, располагались те самые корпусные склады с продовольствием, амуницией и боеприпасами, о которых вы говорили. Получается, диверсанты просто выигрывали время для уничтожения складов. Вот примерно такая картина у меня вырисовывается.

— Плохо, мой мальчик, очень плохо, — нахмурился генерал, похоже имевший виды на эти самые склады. — Я думал воспользоваться запасами продовольствия. В Белостоке у нас это хорошо получилось. Там все оказалось преподнесено, словно на блюдечке — ворота открыты настежь, охраны нет… Что можешь порекомендовать? Говорят, в абвере у тебя это очень хорошо получалось.

Капитан кивнул. Все аналитические выкладки в первом отделе, действительно, снабжались рекомендациями, на которые потом и опиралось руководство при разработке своих действий.

— Если мои выкладки верны [судя по его безапелляционному тону, он был абсолютно уверен именно в этом], то нужно как можно скорее продолжить наступление в этом направлении. После уничтожения складом Слобожаны, как важный опорный пункт, теряют свое значение. Русское командование, наверняка, уже приняло решение вывести оттуда войска. Отдельно посоветовал бы, вызвать одну из егерских групп, например, под командованием майора Дитриха Вайса. Она как раз дислоцируется в Познани, совсем недалеко. Подразделение себя хорошо показало еще в Испании, потом во Франции в действиях против иррегулярных формирований противника. Полностью состоит из бывших егерей охотничьих хозяйств с военным опытом. Многие имеют спортивные разряды. Вдобавок, сам майор Вайс большой ценитель нетривиальных задач. Уверен, его сразу же заинтересует этот случай.

У генерала под рукой уже оказалась небольшая записная книжка, в которой он что-то чиркнул карандашом. Похоже, заинтересовался, но сначала проверит этого майора и его группу по своим армейским каналам. После, может что-то и решит.

— Хорошая работа, мой мальчик, — генерал с отеческой улыбкой посмотрел на офицера. — Рад, что не ошибся в тебе. Отличный анализ ситуации. Твои выводы точны, выдержаны.

* * *

Первая неделя июля катилась к закату. Обстановка на советско-германском фронте продолжала ухудшаться катастрофическими темпами. После краткосрочного, но ожесточенного сражения пал Минск, столица Советской Белоруссии. Немецкие силы группы армий Центр начали развивать наступление на Смоленск, вводя в бой все новые и новые механизированные соединения.

Стремясь не дать развить германским войсках свой успех, советское командование 10–11 июля готовилось нанести очередной контрудар. В направлении Лепеля должны были ударить силы двух механизированных корпусов и 20-ой танковой армии, имевших в своем распоряжении более 900 танков, преимущественно устаревших типов. Для этого на станцию Котельники, место сбора, в срочном порядке стягивались все боеспособные соединения, в том числе и 101-ый пехотный полк под командованием полковника Захарова.

* * *

Вдали за спиной снова что-то взорвалось. Растянувшаяся по лесной дороге колонна продолжала идти вперед. Никто не обернулся, ни ухом не повел. Привыкли уже к взрывам, если к ним можно привыкнуть. С самого утра вышагивали под этот жуткий аккомпанемент.

— Товарищ полковник, — рядом с Захаровым откуда ни возьмись появился сержант Биктяков. Мордатый ординарец, шедший рядом, от неожиданности вздрогнул всем телом и побледнел, словно что-то страшное увидел. — Пора ваше колено мазью помазать.

Командир, уже начавший ощутимо прихрамывать, с благодарностью кивнул. Этой мазью, приготовленной сержантом, он теперь только и спасался. Не знал, что и было бы, если бы не она. Точно его бы уже пришлось на носилках нести, как тяжелораненых.

— Скоро уж молодым козликом бегать буду с твоей мазью, — все-таки поворчал он для порядка, присаживаясь на подходящий пенек. Заодно и дух переведет, а потом снова в путь. — Давай, мажь.

Сел, а сам в этот момент наблюдал за сержантом, с фигурой которого в последнее время в полку едва ли не все не все странности были связаны. Куда ни ткнешься, ни посмотришь, там обязательно его уши торчат. Прямо в каждой бочке затычка. Главное, ведь по его виду ничего такого не скажешь. Совершенно обычный деревенский парень, каких в полку, да и во всей армии, хоть пруд пруди. Но, если присмотреться получше, то буквально из всех щелей начинают лезть всякие непонятности.

— Все, товарищ полковник, — Биктяков уже все сделал. Наложил на колено новую повязку, пропитанную своей мазью. Хитрым узелком завязал, чтобы не сползала во время ходьбы. — Теперь до вечера нельзя трогать.

Кивнув Захаров, вытянул ногу. Как и всегда после такой процедуры, застарелая боль от плохо залеченного ранения на некоторое время ушла. Сустав сгибался и разгибался без хруста и боли. Теперь можно и в путь.

— Спасибо, сер…

Он хотел поблагодарить, но сержанта уже и след простыл. Всегда он так: и появлялся внезапно, и уходил так же.

— Ушел? — подал голос ординарец, до этого где-то прятавшийся. Каждый раз так выходило: сержант появляется, рядовой Вихров исчезает.

— Ушел, ушел, — Захаров уже был на ногах, закидывая на плечо сидор и автомат. — Гриш, ты чего, не ладишь что ли с ним?

Боец чуть замялся, но потом все же ответил.

— Смешно сказать, товарищ полковник, но боязно рядом с ним как-то. Головой понимаю, что глупость все это, а все внутри все равно что-то есть.

Воспринималось это, и правда, довольно смешно. Здоровый детина под два метра ростом, увешанный оружием, как новогодняя елка игрушками, вдруг заявляет, что чего-то боится. Только Захаров на это даже бровью не повел, не то что улыбнуться. Ведь, стыдно признаться, но и он нечто похожее испытывал рядом с этим сержантом. Он, участник трех войн, не боявшийся ни черта, ни бога, чувствовал, что ему не по себе. Как такое возможно? Почему?

— Вроде посмотрит только, а уже поджилки трясутся, — ординарец с таким искренним удивлением и растерянностью смотрел на своего командира, что тому стало его жалко. — И не пойму, как у него так выходит. Я на медведя ходил с одной рогатиной, а тут…

Из-за начатого разговора, как некстати, кое-что вспомнил и сам полковник. Еще утром во время погрузки раненных на подводы сержант Биктяков, наблюдавший за всем этим, возьми и брякни, что всем неходячим нужно дать оружие и оставить их в городе. Мол, судьба каждого воина умереть в бою, забрав с собой, как можно больше врагов, и такой смерти можно лишь позавидовать. Причем говорил это таким уверенным серьезным тоном, что у полковника начинали волосы шевелиться.

— Гм, — погрузившись в свои мысли, Захаров механически переставлял ноги. — Надо же, так сказать… Настоящий воин рад смерти… Откуда только он это все берет…

От этого всего, размышлял полковник, попахивало каким-то религиозным фатализмом, верой в предрешенность судьбы и своего жизненного пути. Биктяков, судя по всему, нисколько не сомневался, что поступать так совершенно правильно. При словах о милосердии у него появлялся такой взгляд, что полковник сразу же закрывал свой рот.

— Хотя… А если прижмет? Если немец так обложит, что с раненными никак?

Будучи опытным командиром, Захаров не мог не признать, что некоторое рациональное зерно в словах сержанта все же было. Настоящая суровая правда войны.

— Что же ты за кадр такой? По возрасту пацан, а по делам и за старика сойдешь, — вздыхал полковник, запутавшись окончательно. — Черт, такое чувство, что воевал и поболе моего…

Эту странность, которую нередко даже высказать сложно, прекрасно чувствовали и остальные бойцы и командиры. Полк, вообще-то, разделился на две неравные части. Одна, самая большая, включая и бойцов, и командиров, едва не в рот смотрела сержанты. Дело доходило до того, что один из лейтенантов, командир роты, на совещании заявил, что ему нужно посоветоваться с сержантом Биктяковым. Командиру роты с сержантом⁈ Вторая часть, гораздо меньше по количеству, откровенно его побаивалась.

— Не нравится мне все это… Очень не нравится… Вдобавок, еще эта непонятная история с майором Фоминым… Не дай Бог, сержант там каким-то боком всплывет…

Фомин, судя по всему, погиб во время утреннего авианалета. У бывшего здания школы нашли часть ноги начальника политотдела, по сапогу на которой его и опознали. Странно, что нога была то ли отгрызена, то ли откромсана. Брошенные псы, наверное, постарались…

Глава 19

Один в поле не воин, а не один?

* * *

Станция Котельники, место временной дислокации сводной ударной группы

Железнодорожная станция напоминала огромный разворошенный муравейник, в котором кто-то от души пошебуршил палкой. В воздухе стоял непрекращающийся гул, в котором слились лязги металла, людские крики и ругань, протяжные паровозные гудки, испуганный рев домашней скотины. То и дело к перрону подходил очередной состав, с которого либо сходила техника, либо выгружали орудия. Пехота прямо так спрыгивала с вагонов, не дожидаясь остановки, и, подчиняясь зычным приказам командиров, бежала строиться. От состава к составу носился взмыленный комендант станции и, тыкая в небо пальцем, умолял ускориться.

Станцию уже несколько раз пытались бомбить. Первый раз сутки назад, потом сегодня ранним утром несколько десятков немецких бомбардировщиков заходила для бомбометания. К счастью, оба раза обошлось. Зенитчики хорошо отработали, ссадив на землю два двухмоторных бомбера. Еще двоих сбили советские летчики на ишачках. Оставшиеся сбросили бомбы, не долетев до цели, и убрались восвояси.

Правда, радости особой не было. Все, от рядового и до командира дивизии, понимали, что это была лишь проба сил и самое страшное впереди. Немецкое командование, получив данные авиаразведки о подозрительном оживлении на станции, обязательно ударит сильнее.

— … Эх, не к добру это, — Яков Моисеевич Гольцман, ведавший на станции подготовкой раненных к отправке на «Большую землю», с тревогой следил за крошечным п-образным силуэтом высоко в небе. Немецкий высотный разведчик уже несколько минут кружил над ними, явно намереваясь рассмотреть все, как следует. Зенитки, конечно, пытались достать его, но все было без толку. — Вон там, Варенька, вон там. Как же ты не видишь? Я, старик, вижу, а ты нет…

Молоденькая сестричка, сидевшая рядом на скамейке у ангара с раненными бойцами, искала в небе немецкий разведчик. Щурила глаза, прикладывала ладошку ко лбу, закрываясь от солнца.

— Рама [жаргонное наименование самолет двухбалочной компоновки, самолета-разведчика, корректировщика артиллерии] левее! Вон там! Увидела теперь? — наконец, разглядев вражеский высотный разведчик, девушка кивнула. — Теперь жди неприятностей… А ты, Варя, глаза-то побереги. Знаю, ведь, что ночами напролет стихи читаешь, — сестричка тут же зарделась, как маков цветом. Действительно, ночами читала. — Не время сейчас для стихов, девочка… Иди, лучше нашего капитана проверь. Мази как раз на него только и осталось.

Сам же остался на скамейке. Сейчас как раз было такое время, когда он мог немного передохнуть. Один состав с раненными только отошел от перрона. Следующий отправится лишь поздно ночью, когда пути освободятся от тяжелой техники и небо станет чище.

К тому же ему было о чем поразмыслить.

— … Ты, как всегда, была права, Сарочка, — размышляя о чем-то непростом и серьезном, Гольцман всегда начинал разговаривать со своей уже покойной супругой. Очень давняя привычка, въевшаяся настолько, что уже совсем перестал ее замечать. — Этот мир окончательно сошел с ума… И сказала ты это, как мне помниться, в 33-ем, когда этот бесноватый ефрейтор стал рейхсканцлером. Попомни мое слово, повторяла ты, этот мир очень скоро полетит в тартарары, — через слово тяжело вздыхал. Слишком тяжела была ноша старых воспоминаний, которые даже по прошествии стольких лет никак не хотели его отпускать. — Ты права, Сарочка, тысячу раз права.

Грустно улыбаясь, доктор снял пенсне с носа и стал его медленно протирать небольшой тряпочкой. Это его всегда успокаивало.

— Эх…

Честно говоря, последние годы Гольцман жил скорее по привычке, чем осознанно, прилагая к этому особые усилия. Со смертью супруги прежняя жизнь дала трещину, а с началом второй великой жены уже окончательно разлетелась на осколки. Будучи с ярко выраженной семитской внешностью, он сначала бежал из польского Гродно, потом — из Варшавы. И вот снова бежит, уже в Союзе.

— Устал я, Сарочка, бегать, — Гольцман качал головой и разглядывал свои ладони. Длинные пальцы с узловатыми суставами, коричневатая сухая кожа, больше похожая на пергамент. Он совсем уже старик, и от этого понимания никуда было не деться. Устал бегать, как савраска. — Я ведь и в Слобожанах в госпитале поэтому и остался. Думал, посмотрю за раненными столько, сколько смогу, а потом придут боши и поставят окончательную точку. Тебя хотел увидеть…

Такой нехитрый способ «самоубийства» показался ему подходящим. Сам не хотел на себя руки накладывать, а немцы точно бы еврея не пропустили.

Однако с некоторых пор мысли о смерти стали его посещать все реже и реже. К его искреннему удивлению, его стало занимать совсем другое. В нем вдруг проснулся научный медицинский интерес, словно за спиной и не было обучения в Берлинской медицинской академии и пяти десятков лет врачебной практики. Гольцман вновь почувствовал себя молодым и злым до знаний доктором, который мечтал найти лекарства от всех болезней и осчастливить этим знанием всех людей на планете.

— … Сам удивляюсь, Сарочка, такой метаморфозе, — старик покачал головой, словно извиняясь перед покойной супругой. Ведь, правда, странно выходило: вчера искал смерти, а сегодня уже нет. — Но ничего не могу с собой поделать. Это похоже на настоящее наваждение…

События последних дней, и правда, были из ряда вон выходящими. Даже в условиях страшной войны, когда в любой момент можно было умереть, происходящее казалось невероятным.

— Ты даже представить себе не можешь, какой эффект от этих мазей и отваров, — едва не с придыханием бормотал доктор, полностью отрешившись от внешнего мира. Со стороны его, разговаривающего сам с собой, при этом отчаянно жестикулирующего, смело можно было принять за окончательно спятившего старика. — Капитан-танкист, почти все тело обожжено, не жилец и ничего нельзя сделать. А помазали мазью, и через двое суток на поправку пошел! Сарочка, регенерация тканей просто невероятная…

Он бы еще многое мог вспомнить про те совершенно удивительные средства, что приносил тот странный человек. Это отвары, которые, словно по мановению волшебной палочки, сбивали высокую температуру и облегчали боли при воспалении. Это непонятные порошки для обработки открытых ран, после которых не было и намека на заражение. Это и другие мази и отвары с еще более удивительными свойствами. И вспоминая все это, возникали десятки самых разных вопросов: как такое было возможно, откуда все это, почему об этом никто не слышал и не видел, откуда об этом узнал тот сержант, почему он никому об этом не рассказывает.

— Ничего, ничего, сегодня я с ним, наконец, поговорю…

Гольцман и раньше пытался все выяснить, не раз встречаясь с этим странным человеком. Но всякий раз, «разговор по душам» не получался. Все время, словно нарочно, что-то случалось: то начиналась немецкая атака, то артиллерийский налет, но сержанта отправляли на очередное задание.

— Непременно поговорим…

На этот раз старик все рассчитал. Сержант Биктяков каждый вечер дополнительно занимался со своим взводом. С закатом солнца подразделение уходило в ближайший лес, и, по слухам, отрабатывали какие-то упражнения. Словом, там им точно никто не помешает поговорить по душам.

— … Он должен все рассказать. Просто обязан… Ведь, эти невероятные средства способны спасти тысячи и тысячи жизней. Да что там тысячи⁈ Миллионы!

В этот момент воздух прорезал пронзительный паровозный гудок. К перрону подходил очередной состав с техникой, а, значит, скоро здесь будет не протолкнуться. Ему же пора возвращаться в барак к раненным. Чудодейственные мази и отвары закончились, но от этого он не перестал быть доктором.

— Значит, до вечера…

* * *

Остаток дня быстро пролетел, как его и не было. В санитарный поезд только загрузили раненных, а солнце уже спряталось за верхушками деревьев. Еще один день войны клонился к закату.

— Сегодня и поговорим…

, помогая себе тростью, Гольцман перешел железнодорожные пути и начал всматриваться в стоявший стеной лес. Где-то здесь должна была тропинка, которую давно уже облюбовали местные.

— Совсем ничего не видно, — подслеповато щурясь, он поправил пенсне на носу. Тени от деревьев становились все длиннее и длиннее, а солнечного света все меньше и меньше. — А вот, кажется…

Вздохнув, он шагнул вперед межу двух высоких сосен и оказался в полумраке. Шаг сразу же сбился, но вскоре глаза привыкли, и старик зашагал дальше.

— Может лучше завтра днем к нему подойти?

Идея поговорить с сержантом с глазу на глаз, да еще поздним вечером в лесу, уже не казалась ему такой удачной, как это было днем. Сержант не отличался особым дружелюбием, и кто знает, что ему может взбрести в голову.

— Действительно, может завтра попробовать… Прямо с утра найду его и поговорю с ним. Заодно и новый запас мазей попрошу, а то совсем ничего не осталось.

Решив, что так будет лучше, доктор остановился и развернулся.

— Вот же черт!

Уставившись под ноги, Гольцман не увидел и следа тропинки. Кругом рос папоротник, чуть дальше широко раскинулся орешник, заросли которого казались одним большим черным пятном. Выше, всюду куда падал взгляд, возвышались раскидистые кроны деревьев.

— Заблудился…

Ни страха, ни тем более паники у него не было. Понятно же, что он где-то сошел с тропинки. Шел минут пять — десять, а, значит, до станции тут рукой подать. Если хорошенько оглядеться, то обязательно найдутся какие-нибудь следы.

— Сейчас, только фонарик вытащу.

Гольцман зашарил по карманам в поисках фонарика, но без толку. Уже крякнул с досады, но, вдруг пальцы нащупали его. Оказалось, через дыру в подкладку провалился.

— Батарейки меня, кажется…

Щелкнул кнопкой, и к его облегчению в темноту леса ударил яркий сноп света. Сразу же напряжение спало. Теперь-то он в два счета найдет тропинку.

— Ну-ка, ну-ка, где же ты, негодница эдакая?

Бормоча себе под нос, старик водил фонариком из стороны в сторону. Сначала посветил у своих ног, после справа и слева. Даже на деревья фонарик направлял, чтобы просвет между ними найти. Ничего, к сожалению, совсем ничего.

— Вот же я старый дурак, — бурчал он с досады, не прекращая поиски. — Не захотел днем разговаривать. Не хотел, видите ли, чтобы кто-то чужой разговор услышал. Старый дурень, одним словом.

Световой луч шарил по земле, траве. Гольцман кряхтел, сопел. Топтался на небольшом пятачке.

Вдруг фонарик в его руке дрогнул. Только что метавший из стороны в сторону сноп света замер.

— Шма Йисраэль, — ошарашено пробормотал старик начало древней еврейской молитвы, иудейский символ веры. Казалось, давно уже забыл свои корни, но истоки все равно давали о себе знать. — Что это еще такое? — почувствовал, как у него на голове зашевелились волосы. — Бог мой…

Там, куда светил фонарик, казалось, шевелилась земля, трава. Гольцман снял пенсне, потер глаза, и снова одел очки.

— Не показалось… Не трава…

По земле непрерывным потоком ползли сотни и сотни паучков — крошечных, побольше, с множеством паутинок-ножек, с черненькими брюшками.

— Господи, — снова и снова поминал имя господа, ибо ничего другого выдавить из себя не мог. — Что же это творится?

Это могли быть лесные муравьи. Гольцман читал, что такой муравьиный поток нередко встречается в природе. Но пауки? Почему? Откуда, куда, зачем?

— Не понимаю. Хм…

Внутри, к удивлению его самого, шевельнулось любопытство. Ему вдруг остро захотелось узнать, а где же конец этого непрерывного целенаправленного паучьего потока. Внезапно страшная война, смерти и трагедии вокруг отошли на задний план. В нем проснулся мальчишка, которому все интересно, которому до всего есть дело.

— Так, посмотрим, посмотрим.

Шагнув в сторону, чтобы не мешать потоку, доктор медленно пошел вперед. Осторожно отводил в сторону ветки, не забывал светить под ноги.

— Кажется…

Паучий поток, вдруг заметил доктор, начал расходиться в стороны. Могло показаться, что он в невидимую стенку уперся и начал ее обходить. Часть крошечных восьминогих созданий повернула направо, часть — налево. Он же, задумчиво хмыкнув, шагнул вперед. Раз они свернули, значит, впереди что-то интересное.

— Вроде, голос чей-то…

Доносившийся до него голос был не совсем обычным — монотонным, совершенно ровным, когда отдельные слова сливались в одно длинное предложение.

— Точно, кто-то говорит…

На не сгибающихся коленях [суставы совсем, ни к черту] старик стал пробираться дальше. Старался не шуметь, но куда там. Ветки, словно специально, цеплялись за одежду, хлестали по лицу.

— Уф…

Через десяток шагов где-то впереди, совсем близко, сверкнул багровый огонек. Похоже, свет от костра. И точно, сразу же дохнуло дымком.

Сделал еще несколько шагов, пока перед его глазами не предстала небольшая полянка. Вокруг костра, играющего на деревьях багрово-красными сполохами, угадывались шесть или семь человеческих фигур.

Гольцман, вытерев выступивший на лбу пот, спрятался за стволом дерева и в изумлении затих. Слишком странным, диким казалось разворачивающееся перед его глазами. На какой-то миг даже показалось, что он находится не в глухом белорусском лесу, а где-то в сибирской тайге и наблюдает за шаманскими танцами.

— Дивно, право слово…

Красноармейцы, а это, без всякого сомнения, были они, сидели вокруг у костра и синхронно раскачивались из стороны в сторону, напоминая собой накатывающуюся на берег волну прилива. Доктору хорошо были видны их спокойные, умиротворенные лица без единой кровинки.

— А это кто… это…

Тут из темноты появился тот, ради которого доктор и забрался в лесную чащу. Правда, Гольцман не сразу узнал сержанта, одетого бесформенный балахон странного цвета. Одежда, словно переливалась. При каждом движении менялся ее цвет или оттенок. Сейчас она просто серого цвета, через мгновение стала серебристой, а потом цвет сменился на бархатисто черный. Непонятно, словом. Может на нем была грязная шинель одета, а может кожаный мотоциклетный плащ. Поди, разберись.

— Хм…

Доктор все сильнее щурил глаза, пытаясь все рассмотреть. Даже слезы выступили, пришлось лезть за платком и вытирать их.

— Может, пока по лесу шел, в паутине извазюкался? — ему все не давал покоя странный цвет одежды. — Не пойму никак…

Сержант тем временем прошел вперед, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от костра. Теперь можно было хорошо рассмотреть его одежду, чем сразу и занялся Гольцман.

— Боже мой, — охнул доктор, не замечая, как его пальцы с хрустом цеплялись за кору дерева. Ноги дрогнули, став словно ватными, оттого и пришлось опереться на ствол дуба. — Это же никакая не одежда… господи, как же такое возможно…

Никакая это была не дерюга, не шинель, не плащ-палатка! Оно двигалось, меняло цвет, утолщалось и утончалось! Оно было живое!

— Это же… Господи… Это же пауки!

Мириады крошечных паукообразных созданий покрывали его тело сплошным покрывалом, создавая невообразимое зрелище. Скрытая под пауками человеческая фигура казалась струящейся, меняющейся, оттого и еще более жуткой. То черный, то серый, то искрящийся, человек смотрел прямо на старика.

Доктор, прожженный циник, вспоминавший о Боге лишь изредка, да и то с понимающей усмешкой, вскинул перед собой руки, словно защищаясь. Будь у него оружие, вытащил бы и его. Ведь, происходящего просто не могло существовать в реальности. То, что видели его глаза, было из области мистического, перед чем даже война с ее смертями и ужасными страданиями казалась совершенно понятной и объяснимой. Здесь же он оказывался перед чертой, за которой начиналось запредельное пространство.

Чувствуя, что сейчас грохнется от охватившей его слабости, Гольцман начал пятиться. Ноги сами собой несли его назад, подальше от этого проклятого места.

— Пауки… Как же так? Это же пауки… Настоящие пауки… А он ничего… Смотрит и все…

Увиденное его не просто испугало, а выбило из привычного, понятного. Только что все было совершенно ясно — лес, он, собравшиеся красноармейцы. А теперь?

— Они слушаются его… А глаза, какие у него глаза…

От слишком резкого движения нога подвернулась, и старик бы рухнул на землю, если бы его не схватили. Как расшалившегося мальчонку, доктора приподняли, крепко встряхнули и поставили на ноги.

— И что ты забыл здесь, хуманс? — Гольцман вздрогнул, когда у его уха прозвучал этот свистящий шепот. — Сейчас совсем не время для прогулок. На небе полная луна…

* * *

Риивал, конечно же, уже давно его заметил. Как бы тот ни старался быть тише и незаметнее, шум все равно стоял такой, что дроу то и дело морщился. Мало приятного, когда кто-то вмешивается в ритуал Посвящения.

— Хуманс… — вырвалось у него презрительное шипение. — Младенцы племени, и то меньше шумят.

Похоже, местный целитель, наконец, созрел для разговора. Последние дня он с такой жадностью и нетерпением поглядывал на Риивала, что их встреча была неизбежной. К сожалению, это случилось в самое неподходящее для этого время.

— Ритуал нельзя прерывать.

Он, наконец-то, решился взять себе первых учеников, чтобы с их помощью удвоить, а то и утроить, усилия по возвращению Богини. Одному, будь ты хоть легендарным мастером клинка или арахной-воительницей, будет трудно добиться успеха на этом пути. А Богиня не прощала промедления.

— Никак нельзя.

Дроу в два прыжка догнал старика, и, подхватив за шкирку, мягко усадил на землю у дерева. Судя по бледности и бессвязному лепетанию, тот был сильно испуган.

— Дыши, глубже дыши, — он заглянул в бесцветные глаза старика. — Сейчас все пройдет. Даже опытные воины чего-то боятся, и никогда не стыдятся этого. Сиди, жди, и скоро все узнаешь, если, конечно, захочешь. Понял?

Дождавшись от целителя кивка, Риивал развернулся и пошел обратно. Ритуал должен быть завершен не смотря ни на что, иначе будущие ученики навсегда останутся в дурном беспамятстве.

— … Темная госпожа, в твою славу и твою честь, — возвращаясь к костру и сидевшим вокруг него людям, Риивал продолжил восхвалять Богиню. Обращение и восхищение Темной госпожой есть традиционное начало всех до единого ритуалов дроу. — В твое царствие и твое могущество, грядущее и неотвратимое…

Каждый из склонивших перед ним голову был отобран им лично. Проверенные, надежные, готовые без сомнения выполнить любой его приказ, они напоминали самих дроу из его родного мира. Воины признали его своим господином, по собственной воле вверяя в его руки свои жизни.

Риивал не раз и не два спасал их на поле боя. Делился секретами выживания, войны. Каждый день испытывал их силу, волю, терпение и верность, присматривая будущих учеников. И вот час Посвящения и Испытания пришел. Теперь Богиня должна была сказать свое слово.

— Готов принять волю Темной госпожи? — Риивал остановился перед крепким белобрысым парнем, встретив истовый, полный веры взгляд.

Тот немедленно кивнул.

— Прими волю и благодать, Благословенной Ллос! — едва прозвучал последний звук, как шевелящийся паучий поток схлынул с дроу и в мгновение ока захлестнул будущего ученика. — Если ты достоин…

Это и был момент истины, мгновение выбора. Будет благословение Ллос — хорошо, не будет — плохо… для тебя.

Человеческая фигура превратилась в огромный черный ком, поверхность которого находилась в непрерывном движении. Тысячи и тысячи крошечных паукообразных существ облепили каждый сантиметр человеческого тела, покрывая его многочисленными укусами.

— А-а-а-а, — откуда-то изнутри черной живой массы начал доноситься еле слышный жуткий стон. — А-а-а-а…

Стоявший рядом, дроу не шелохнулся. Древний ритуал нельзя прерывать не по своей, не по чужой воле. Соглашаясь на него, ты идешь до конца, чего бы это ни стоило.

— А-а-а-а…

Шевелившаяся масса несколько раз дернулась, шевеля бесформенными конечностями, и затихла. Через несколько ударов сердца живая черная масса схлынула, оставив лежать на земле неподвижное тело.

— Темная госпожа сказала свое сло… — начал было произносить риутальную фразу, Риивал вдруг замолчал. Ему показалось, что кажущееся бездыханным тело шевельнулось.

Напряженные взгляды в полной тишине скрестились на скрюченном теле. Казалось, перед ними было что-то неимоверно ценное.

Вдруг тело обмякло. Напряженные, плотно прижатые к телу конечности бессильно опали. Дернулась голова и послышался еле слышный голос:

— Госпожа…

Поднялись веки, открывая глаза с кровавыми прожилками.

— Прими мое служение…

Его мертвенно бледное лицо, покрытое бесчисленным множеством крошечных укусов, медленно наливалось цветом.

Уже не человек, но еще не дроу…

Глава 20

Испытание

* * *

Окраина станции Котельники

Раннее утро. Плотный туман шапкой сползал с верхушек деревьев, отступая под напором первых лучей восходящего солнца. Все меньше и меньше становились тени, предвещая скорую жару.

Из леса вышел мужчина с небольшим свертком под мышкой. Явно, гражданский: горбился, на плечах серый плащ, и ни намека на оружия.

— … Что это все было? — Гольцман остановился перевести дух. Облокотившись на ствол дерева, платком стал вытирать пот со лба. — Какое-то сумасшествие, черт побери, — всю дорогу назад он мучительно пытался разобраться в том, свидетелем чего стал этой ночью. Честно говоря, выходило не очень хорошо. Какая-то белиберда выходила. — Может гипноз?

Это были очень странные вещи. Целые потоки пауков, послушных воле человека. Люди, не боящиеся боли и без раздумий шагающие в костер. Совершенно невероятные обещания, которые даже шепотом озвучивать страшно.

— А почему, собственно, гипноз, а не добрая воля? — он перехватил поудобнее котомку с мазями, которые ему дал сержант. Тяжелая, все время норовила выскользнуть из рук. — Ведь, сержант пообещал, что каждый из них не умрет, пока последний фашист топчет ногами землю.

Дико звучало. Как горстка бойцов сможет выжить в этой страшной мясорубке? Как они смогут противостоять этой коричневой орде, перед которой сдалась вся Европа? Только Гольцман, как и остальные бойцы, верил ему. Может наваждение, может нечто более глубинное было причиной.

— Нет, нет… это все не просто так.

Сразу же вспомнились слухи, которые гуляли в полку. Многие из них скорее напоминали сказки или похождения былинного героя, а некоторые истории из средневековья о вампирах и оборотнях. Взять хотя бы слух о том, как сержант в одиночку вырезал целую роту фашистов и вернулся без единой царапины. Или почему командиры его как старшего товарища слушают? Странно ведь.

— А его мази, которые безнадежных раненных на ноги ставят? — он еще сильнее прижал к груди котомку с травяными мазями. — А пауки, словно дрессированные? Как это все понять? Разве это нор…

И тут за его спиной хрустнула ветка. Гольцман обернулся и увидел двух красноармейцев.

— Вы? — конечно, их узнал. Оба ночью сидели у костра и о чем-то шептались с сержантом. — Напугали.

— Приказано проводить вас, товарищ Гольцман, — проговорил первый, плотный, словно весь налитой силой. Лицо невыразительное, каменное. Такой в один момент голову свернет, как куренку. Бойцы разошлись: один встал справа, другой — слева. — Время военное, не спокойное.

— Хорошо, хорошо. Приказано, значит, приказано.

Доктор обреченно кивнул, понимая, к чему все идет. Вообще, удивительно, что его отпустили после того разговора. По-хорошему, прямо там и должны были закопать. Как говориться, концы в воду, то есть в землю.

Странно, очень странно. Ведь, они договорились с тем сержантом. Пожали друг другу руки, а выходит, все без толку.

— Только уж здесь давайте. Там мои девочки увидят, напугаются. Им и так каждый день достается. А так пропал и пропал: может бомбой попали, может диверсанты застрелили…

Покорно обернулся. Плечи опустились. Сгорбился. Всем видом показывал: мол, давайте.

Гольцман сделал шаг, еще один и еще один, но так ничего и не последовало. Не выдержав ожидания [зачем мучить-то?], он развернулся.

— Товарищ Гольцман, мы уходим, — один из бойцов сделал к нему шаг, оказавшись на расстоянии вытянутой руки. — Не забудь про уговор. Ты примечаешь раненных, у которых нет ни шанса выжить. Учитель же делает то, что обещал. Помни про договор.

Сказав это, боец шагнул назад. Кусты орешника сомкнулись за ним, словно никого здесь и не было. Следом так же исчез и второй, бросив напоследок на доктора внимательный взгляд. Не угрожал, не пугал, просто предупреждал.

… Договор, значит, — тихо, очень тихо прошептал Гольцман. — Договор… Если ты исполнишь обещанное, я сделаю все…

В этом договоре все было странным, не укладывающимся в голове. Он должен был сообщать сержанту и его людям обо всех раненных бойцах, которым «ничего не светило». Что они хотели с ними сделать, Гольцман не знал, а спросить побоялся.

А взамен ему обещали невозможное… Сержант поклялся привести того человека, который был виновен в смерти его жены. Но как это было возможно?

— Откуда он узнал про шталлаг Х-344? Все, кто был в моем отряде, умерли… Сгорели в печи… И Сара тоже…

Тот проклятый день, когда не стало супруги, навечно отпечатался в его памяти. 13 сентября 1938 г. в шталаг Х-344 в Ламсдорфе, куда посадили его с Сарой, приехала инспекционная проверка во главе с генералом Гудерианом. Начальник лагеря, полковник Крюгер, устроил для высоких гостей роскошную экскурсию с посещением всех объектов лагеря — бараки, столовые, казармы охраны, зоны для прогулок и построений и даже здание небольшого театра, где заключенные показали пьесу по мотивам новел известного немецкого драматурга фон Клейста. Обошли внимание лишь печи. В середине инспекции начальник лагеря предложил сыграть в шахматы, где фигурами стали заключенные.

— Сарочка стала белой ладьей, я — черным офицером, — скрипел зубами Гольцман, вновь переживая тот ужас.

Перед его глазами стоял лагерный плац, который с помощью белоснежного песка и толченного угля был превращен в огромную шахматную доску. На белых и черных квадратах застыли фигуры в робах. Генерал и полковник сидели за столом и время от времени лениво тыкали пальцами в сторону поля.

— Господи… Проклятая игра.

Подкосились ноги. С беспомощным видом осел на траву, и застонав, схватился за голову. Мощным потоком его захлестнули уже, казалось, забытые звуки, образы, запахи того ужасного дня… Умопомрачительный запах свежеиспеченных булочек, словно молотом бивший по истощенным людям… Тонкий звон фарфоровых чашек о блюдца, громкий смех, лающая речь…

— Господи, только не Е-4, только не Е-4, — шептал Гольцман, размазывая слезы по лицу. Перед глазами стояло довольное лицо немца, тыкавшего пальцем сначала в супругу, а потом в него. — Не надо так ходить, не надо… Господи, не надо… Только не Е-4.

Доктор снова переживал то жуткое ощущение беспомощности и отчаяния. Генерал продолжал повелительно тыкать пальцем, делая свой ход и тем самым обрекая на смерть его Сару. А он, как и тогда, ничего не мог сделать.

— Е-4… Черный офицер бьет белую ладью… Ненавижу, ненавижу…

Уткнувшись в землю лицом, Гольцман с силой цеплялся за траву. Рвал, рвал и снова рвал, словно в его руки попался тот самый ненавистный враг.

— Господи, не могу больше так, — он перевернулся и сел. Опустил глаза на руки, измазанные в траве, земле и крови. — Нельзя больше бегать.

Перевел взгляд на стоявшие стеной деревья. Где-то там оставался тот, кто обещал все это закончить.

— Я все сделаю, чтобы они заплатили… Уговор, сержант.

Ему обещали, что в течение недели он увидит генерала Гудериана.

* * *

Станция Котельники.

Совещание высшего командования Лепельской сводной ударной группы.

Поселок и прилегающая к нему железнодорожная станция застыли в тревожном ожидании. Перрон, еще недавно заполненный сгружаемой техникой и стрелковыми частями, опустел. На путях стоял лишь блиндированный состав, на котором прибыл командующий 5-ым механизированным корпусом генерал-майор Алексеенко со своим штабом. Сразу же был усилена противовоздушная оборона станции, центр поселка полностью блокирован усиленными комендантскими патрулями. Слух о готовящемся контрнаступлении окончательно перестал быть слухом.

— … Товарищи командиры, днем начала операции обозначено пятое июля. Получается, послезавтра мы должны выдвинуться в направление города Лепель, — генерал-майор Алексеенко, высокий лобастый мужчина, стремительно прошел к карте, висевшей на стене. В полной тишине за ним следили десятки напряженных взглядов командиров, вызванных на совещание. — Прошу доложить о готовности частей к маршу и последующему встречному бою с танковыми и моторизованными группами противника. Полковник Корчагин, как обстоят дела в вверенной вам дивизии?

Из группы командиров вышел седой полковник болезненного вида. Встал, и начал докладывать.

— Сосредоточение 17-ой танковой дивизии еще не закончено. Из двенадцати эшелонов с техникой и личным составом прибыло лишь пять. На настоящий час в боевой готовности находятся два полка танков Т-26 и БТ. Запас горючего достаточен для пятидесятикилометрового марша, не больше. В наличие лишь восемь бензовозов из потребных…

Кто-то из командиров позади тяжело вздохнул. Нарисованная картина была совсем безрадостной. 17-ая танковая дивизия, призванная быть одной из главных сил намеченного контрудара, оказалась боеспособной лишь на половину, если не меньше.

— Вы понимаете, товарищ полковник, что это самый настоящий саботаж⁈ — с неприкрытой угрозой спросил командующий. — Своими действиями вы ставите под угрозу выполнение приказа генерального штаба об организации контрудара по немецко-фашистским захватчикам. Как вы могли допустить такое?

Высокий, крупный, он буквально нависал над худым подчиненным. Глаза метали молнии, лицо пылало злостью. Всем своим видом грозил раздавить виновного прямо здесь.

— Командование дивизии, сержантский и рядовой состав приложили немыслимые усилия, что более четырех сотен боевых машин прибыли в место развертывания. Винить их в преступной халатности или небрежности у меня язык не поворачивается, — полковник под градом обвинений даже не шелохнулся. Лишь побледнел до синевы. — А что касается остального, то вся вина в случившемся целиком и полностью лежит на бездарно организованном воздушном прикрытии и халатной организации снабжения горюче-смазочными материалами. Из-за непрекращающихся авианалетов дивизия уже потеряла больше двух танковых рот, лишилась эшелона с боеприпасами. Что, вообще, говорить, если на каждый три десятка танков мы имеем лишь один бензовоз при нормативе в ше…

Но командующий резко рубанул рукой воздух, заставляя командира замолчать.

— Всегда у нас кто-то другой виноват, а не мы, наша халатность и безалаберность. Молчите, молчите! Поздно уже, вон сколько наговорили. Если бы не сложившаяся ситуация, то уже давно шел бы разговор о трибунале, — генерал-майор развернулся на месте, оказавшись рядом с другим полковником с танковыми петличками. — Полковник Грачев, что с 13-ой танковой дивизией? Вы и ваши люди готовы выполнить боевой приказ?

Перед командующим тут же молодцевато вытянулся командир в танковом комбинезоне. Лицо круглое, чумазое. Похоже, только с эшелона, с техники.

— Готовы, товарищ генерал-майор. Умрем, но не пропустим врага. Вот только…

Генерал-майор сразу же поморщился, уже догадавшись, что сейчас услышит.

— Командованием Смоленского укрепленного района 25-ый и 26-ой танковые полки вверенной мне дивизии были включены в оборонительные порядки. Мне предъявили приказ, подписанный начальником генерального штаба генералом Жуковым. Я ничего не мог поделать, — полковник Грачев развел руками, показывая, что против такой «тяжелой артиллерии» он был просто бессилен. — Также дивизия лишилась батальона связи и двух саперных батальонов.

Быстрый опрос других командиров показал и у остальных похожую ситуацию. Непрерывные авианалеты противника, неорганизованность, громоздкость оперативных соединений привели к многочисленным задержкам с погрузкой и отправкой техники. Моторизованные роты и батальоны оказывались в поле без капли горючего в баках, попадали под бомбежку и сгорали вместе с экипажами. Некоторые части, вообще, существовали лишь на бумаге, так и не пройдя стадию формирования.

— Выходит, боеспособность ударной группы оставляет желать лучшего. Не принимая бой, мы уже лишись не менее четверти всех наличных сил, — генерал-майор перевел взгляд на карту, где красным и синим цветом карандашей были размечены места расположения советских и немецких сил. Синий цвет на карте существенно преобладал, показывая, что им предстоит в скором времени. — Что противник? Ждет нас? Какими силами обладает?

Сразу никто из присутствующих командиров ничего не ответил.

— Плохо, очень плохо, товарищи командиры! — Алексеенко с силой провел по лицу ладонями, словно пытался стереть с лица маску отчаяния и безысходности. Получалось плохо. — Наступать, зная лишь общую ситуацию, гибельно и противоречит всем военным уставам. Скажу, что генерал Шмидт, возглавляющий 39-ый моторизованный корпус, наш главный противник на Лепельском направлении, серьезный враг, обладающий большим военным опытом. Не удивлюсь, если в его штабе уже известны наши силы, и они начали готовить западню.

Диспозиция, обозначенная на карте синими и красными стрелками, и правда, напоминала западню. Сводная ударная группа советских войск должна была ударить в самый центр так называемых Смоленских ворот — водораздел рек Днепр и Западная Двина. Место, словно специально, изобиловало болота, узкими речками с крутыми берегами, и естественно, препятствовало быстрым танковым маневрам. С запада противник, части 39-го механизированного корпуса немцев, уже контролировали самые удобные для обороны и передвижения коммуникации и населенные пункты, выступая с позиции обороняющего. А наступающий, как известно, несет самые большие потери.

— У нас есть двое суток, чтобы попытаться прояснить оперативную обстановку на лепельском направлении. Москва обещала выделить эскадрилью для авиаразведки, но надеяться на это вряд ли стоит. Воздушный флот понес большие потери. Сегодня же на запад должны уйти разведгруппы. А теперь прошу высказать ваши соображения…

* * *

Глубокая ночь. Черные тени скользили между деревьями, напоминая собой бесплодных духов. В лесной тишине раздавалось лишь редкое уханье филина и треск засохших деревьев.

Риивал подал знак, и шедшие за ним бойцы замерли, тут же став частью леса: двое прильнули к искривленным стволам дуба, двое растворились в густом орешнике и один застыл у вывороченных корней сосны.

— Хоррошо, — довольно прошипел дроу, отмечая возросшее умение своих людей. Еще месяц назад они испуганно шарахались по лесу, а сейчас могут запросто подобраться к дикому зверю и не спугнуть его. Для их расы просто невероятный результат. — Хоррошо. А теперь подойдите ближе.

Они больше не были обычными людьми. По древним законам дроу Риивал стал для них не просто учителем войны и охоты, но и главой нового рода. Принеся ему личную клятву, каждый из них стал частью темного народа. И пусть обликом они не дроу, но внутри уже готовы ими стать.

— Прежде чем начнется испытание, примите тот отвар, что я приготовил.

Бойцы одновременно потянулись к поясам, где висели фляжки.

— Этой ночью вам понадобиться зрение и чутье хищника. Два маленьких глотка, не больше.

Зелье обращения, пусть и приготовленное из местных трав и желез животных, могло причинить вред, если отбросить предосторожности. Тела его учеником еще слишком слабы, а они сами не готовы к тому, что может случиться. Даже дроу требуется особая подготовка под руководством опытного наставника, чтобы пользоваться зельем. В истории темного народа не раз были случаи, когда возгордившиеся ученики нарушали запреты своих наставников. Желая стать уподобиться древним героям из легенд, неразумные отпрыски дроу нередко использовали сверх меры зелье обращения и «превращались» в диких зверей. Получая силу и ловкость самых опасных хищников подземелий, они теряли остатки человечности. Перерожденных никто не жалел, скверне было не место среди дроу.

— Я помню, как вы пришли ко мне. Помню душившее вас отчаяние, помню затопившее ваши глаза безнадегу. Вы не верили в победу, но все равно не хотели вставать на колени. Вы хотели забрать с собой, как можно больше врагов. Вы хотели мстить, — Риивал медленно шел перед застывшими перед ним фигурами. Ученики склонили голову, не издавая ни звука.

Он остановился перед одним бойцом, коснулся щеки, заставляя поднять голову.

— Ты потерял всю семью, лишившись всего, что любил… Твоих сожгли, — дроу коснулся плеча другого, чувствуя, как человек сильно задрожал. — Я обещал вас научить убивать по-настоящему, и научу. За каждую невинную душу вы убьете столько, что их телами можно будет выложить поле, а из их голов построить высокую башню. Все скопом, и одновременно каждый из них, заплатит за ту боль, что причинили вам…

Риивал замолчал, встав рядом с первым учеником. Тот слушал с блестящими глазами, мелко вздрагивая при этом. Своим нетерпением напоминал гончую, жаждущую броситься в погоню за добычей. Не отличались от него и остальные. А это значило, что зелье уже подействовало, и можно было начинать.

— Вы готовы к испытанию… Чувствуете, как в ваших жилах течет огонь, а вас захлестывает жажда? — ученики чуть покачивались, притоптывая на месте. Они ждали только приказа, чтобы броситься вперед. — Чувствуете, — дроу улыбнулся, показывая передние зубы на манер оскалившегося зверя. И он ощущал это нетерпение приближавшейся кровавой жатвы, благословленной Темной госпожой. По телу прокатывалась приятная истома, заставлявшая предвкушать неизбежное. Скоро, очень скоро прольется кровь врагов. — Вы должны убить, как можно больше врагов за эту ночь и следующий день. Убивая и оставляя метки, вы докажете свою решимость на пути ученичества. Ты, у всех врагов отрезаешь ухо, — Риивал показал на первого в строю, который тут же с готовностью кивнул. — Ты, глаз! Ты, руку…

Замерев, дроу разрешающе кивнул. И сразу же вся пятерка учеников сорвалась с места, через мгновение скрывшись в темноте леса.

— И меня тоже кое-что ждет…

Сегодня ночью он будет охотиться на очень крупную дичь, и тем славнее будет подношение Темной госпоже.

— Благословенная Ллос, сегодня ты станешь еще сильнее. Ведь, каждая из этих смертей будет в твою славу.

Его ждал генерал Гудериан, командующий 2-ой танковой группой. По меркам его мира, это почти король или правитель целого графства, которого охраняли тысячи стражников и магов. Только когда это останавливало дроу, вставшего на путь охоты?

— Пора.

Это будет непросто, совсем непросто. На его пути встанут сотни и сотни солдат верной охраны, грозные железные механизмы. Но и он уже не тот слабосилок, что оказался выброшен в этот мир. Милостью Темной госпожи он уже одарен крошечной каплей ее силы, которой окажется с лихвой для сегодняшней охоты.

Продолжения не заставят себя ждать, но все же… можно заценить пару необычных боярок:

1) «НЕНУЖНЫЙ» — Попаданец в сироту. Себя бывшего почти не помнил, обрывочные знания сами всплывали в голове. А вокруг жестокий мир — надменные аристократы-магики, уличные банды. Девиз: лучше сдохнуть, чем прогнуться.

https://author.today/reader/263459/2370717

2) «НЕЗВАННЫЙ» — СЕГОДНЯ ты младший наследник вольного космического баронства и тебе не никак не «светит» трон правителя. Но случай все изменил: взрыв ракеты с кварковым зарядом поставил точку в твоей жизни.

ТЕПЕРЬ ты… жалкий уборщик уборных, «худородный» парнишка в Московской Императорской Николаевской гимназии для магической элиты империи. Твой удел, если сильно повезет, — это вечная чистка унитазов, загаженных «благородными» задницами боярских и дворянских отпрысков.

СМИРИШЬСЯ ли ты? Ведь вторая жизнь просто так не даётся…

https://author.today/reader/193678/1649468

3) «ЧУЖАЯ ЖИЗНЬ» — Вчера он был последним солдатом человечества, павшего жертвой своей собственной глупости под натиском чуждой цивилизации. Он, как и остальные люди, должен был пасть за Землю в сражении, но судьба распорядилось иначе.

Теперь он, бывший пилот штурмового звездолета, в теле подростка в странном мире, похожем на его старый мир, но основанном на власти магически сильных боярских и дворянских родов. Он внешне другой, но внутренне все тот же. В нем, по-прежнему, живет неутоленная жажда мести чужим за гибель своего мира… Сможет ли он ее утолить, когда нет ни единого намека на дорогу домой? Посмотрим…

https://author.today/reader/146770/1196580

Глава 21

От судьбы не уйдешь и не убежишь

* * *

Казалось, все уже кончено, и большевистский гигант окончательно повержен. Осталось нанести последний смертельный удар, который отправит советского гиганта в небытие. Слова фюрера о Советском Союзе, как колосе на глиняных ногах, оказались пророческими. Варварская страна, которой пугали цивилизованный и просвещенный Запад, рухнула под натиском стремительной и мощной германской машины. Блицкриг, молниеносный война, не продлившаяся и одной летней компании, все расставила по своим местам.

Так думали те, кто заранее объявил себя победителями. Только поверженный противник и не думал сдаваться. Истекающая кровью, теряющая людей и землю, страна готовила свой удар. Войска второго эшелона, должные прикрывать границу Союза в случае начала войны, вышли в район сосредоточения. Более тысячи легких танков и бронеавтомобилей, гроза и мощь советской державы, должны были ударить по наступающим немецким войскам, уничтожив наиболее мобильные части. Последнее позволило бы выиграть время, столь необходимое для перегруппировки.

* * *

Минск, ставка командования группы армий «Центр».

Контрудар советских механизированных частей не стал для немецкого командования сюрпризом. Против Красной Армии сработало слишком многое. Германская разведка с легкостью вскрыла полевые радиокоды, слушая все разговоры противника. Господствующая в воздухе немецкая авиация заранее вскрывала места сосредоточения ударных частей и производила непрерывные бомбардировки наступающих войск. Бомбардировщики устроили настоящую охоту за железнодорожными эшелонами, перевозившими бронетехнику. Длительные прерывные дожди лишили маневренности советские боевые группы, превратив дороги в труднопроходимые направления, а берега рек — в болота. Все это скрупулезно и обстоятельно отметил командующий группы армией «Центр» фельдмаршал фон Клюге в ходе оперативного совещания в Минске.

— … Таким образом, на протяжении двух суток непрерывных боев большевистским механизированным частям удалось добиться незначительных успехов, совершенно не влияющих на оперативно-тактическую и тем более стратегическую ситуацию на центральном направлении.

Фон Клюге, высокий, с идеальной осанкой, с моноклем в правом глазу, сейчас напоминал классического прусского учителя, наставляющего неразумных школяров. Он стоял у огромной карты, висевшей на стене, и водил по ней длинной указкой, характеризуя сложившуюся на фронте ситуацию.

— Большевики оставили на поле боя более трехсот танков и бронеавтомобилей, часть из которых находится в ремонтопригодном состоянии и в самое ближайшее время будут поставлены в строй. Около пятидесяти боевых машин брошены экипажами вследствие поломок, нехватки топлива и боеприпасов. В целом можно констатировать, что большевики исчерпали свои механизированные резервы, что создает благоприятные условия для дальнейшего наступления наших частей на Смоленск. Оперативный штаб группы армией «Центр» предлагает завершить перегруппировку, подтянуть свежие пехотные части и нанести сокрушительный удар в восточном направлении, окружив, а затем и разгромив крупную группировку большевиков у г. Смоленск. Начало наступление с учетом пополнения боеприпасами, горючим и резервами намечено ровно через пять су…

В этот самый момент в комнате раздалось насмешливое хмыканье. Кто-то из офицеров, приглашенных на совещание, явно не был доволен таким решением штаба и командующего.

— Господин генерал, я так понимаю, вы не согласны с предложением штаба? — фон Клюге повернулся влево, безошибочно определив источник недовольного возгласа. Среди офицеров им мог быть только один человек — генерал-полковник Гудериан, восходящая звезда немецких бронетанковых войск, любимец фюрера. — Уверен, вы снова будете настаивать на немедленном ударе своими танковыми группами.

Среди офицеров началось шевеление. Многие прятали улыбки, предвкушая уже ставший привычным спор между командующим и его подчиненным о тактике наступления. Если фон Клюге был сторонником классического германского последовательного непрерывного давления по всему фронту превосходящими силами, то Гудериан исповедовал тактику молниеносных ударов мобильными группами. Не случайно генерал имел прозвище «Быстрый Гейнц» или «Гейнц-ураган». Именно это несовпадение взглядов снова и снова приводило к спорам между ними.

Ситуация вдобавок осложнялась тем, что за карьерой строптивого генерала пристально следили из Берлина, что серьезно «связывало руки» фон Клюге. По слухам, сам Гитлер благоволил к генералу, не раз расхваливая его молниеносные удары по противнику.

— Вы правы, Ваше Высокопревосходительство: я категорически не согласен с предложенным планом компании! — Гудериан резко кивнул, сделав шаг вперед к карте военных действий. Весь напряженный, резкий от переполнявшей его энергии, он полностью оправдывал свое прозвище — «Гейн-ураган». — У нас нет времени на перегруппировку сил и ожидание подхода дополнительных пехотных дивизий. Наши танковые части не настолько потрепаны, чтобы оставаться в обороне. Необходимо сейчас же отдать приказ на организацию отвлекающего удара в центр большевистской обороны. Одновременно моя вторая танковая группа нанесет два основных фланговых удара, что позволит в течение двух — трех суток окружить всю группировку русских у Смоленска. После этого дорога на Москву будет совершенно открыта.

Указка в его руках порхала по карте, то и дело останавливаясь на населенных пунктах, железнодорожных станциях, мостах через реки.

— Как же, позвольте поинтересоваться, вы собираетесь закрепляться в городах без пехотных частей? — ехидно спросил фельдмаршал. — Неужели высадите часть танковых экипажей?

В этом, как и всегда, и была вся суть спора. Основательный фон Клюге не желал оставлять за собой разрозненные очаги сопротивления и всякий раз старался подтягивать за наступающими танками пехоту. Гудериан главное видел в том, чтобы мощными танковыми ударами разбить основное сопротивление противника. В рассеянных войсках большевиков он уже не видел опасности, считая, что ими займется идущая следом пехота.

— По моему мнению, такое отношение к планированию операций просто недопустимо, — командующий не давал Гудериану и рта раскрыть, продолжая «давить» на него. Пусть тот и любимчик фюрера, но, как главнокомандующий, фон Клюге просто обязан был поставить на место этого наглеца. — Это ставит в крайне уязвимое положение наступающие части. Без крепкого тыла и флангов невозможно успешное наступление, и это аксиома военного искусства.

— Я тоже не понаслышке знаком с военным искусством, — усмехнулся Гудериан. Всем своим видом показывал свое отношение к теоретикам. Себя-то он мнил настоящим практик от военного дела. — Один только вид моих панцеров разгонит тысячи даже десятки тысячи окруженцев. Во Франции я совершал ежедневные марши под сотню километров, и лягушатники целыми полками разбегались или сдавались в плен.

Командующий чуть не задохнулся от возмущения, хотя и старался не подавать виду. Сказывалась прусская косточка военного в четвертом поколении. Фон Клюге служили еще тогда, когда и самой Германии в помине не было. А этот выскочка смеет при нем делать настолько безапелляционные заявления.

— Вы, господин, генерал видимо совсем не читали последние сводки, иначе бы имели совершенно иное мнение! — ледяным тоном произнес фельдмаршал, беря со стола несколько бумажных листов с печатным текстом. — Если у вас в войсках не хватает времени для ознакомления со сводками, то потрудитесь ознакомиться с ними здесь и сейчас.

Скривившийся Гудерина взял бумаги. На лице, правда, было написано полное отторжение. Мол, на кой черт мне ваши бумажки, когда я на земле все это вдоль и поперек исползал.

— Если кто-то еще не ознакомился со сводками службы охраны тыла, то напомню, — издевательски проговорил фон Клюге, отводя взгляд от Гудериана. Ясно чувствовалось его удовлетворение от того, что удалось при всех ткнуть этого выскочку лицом в его же некомпетентность. — За последние двое суток в тылу резко выросло число нападений на наши войска и гарнизоны. Партизаны настолько обнаглели, что начали нападать и на действующие части. Только за вчерашнюю ночь было убито сто сорок пять немецких солдат, за сегодняшнее утро — еще шестьдесят семь. Причем сделано это исключительно холодным оружием. И в таких условиях вы, господин генерал, столь пренебрежительно отзываетесь о службе охраны тыла…

По итогам совещания было принято решение о продолжении активной обороны на линии Лепель — Витебск с целью уничтожения советских механизированных соединений. Второй танковой группе генерала Гудериана, словно в насмешку, предписывалось выбить противника из предместья г. Лепель и совместно с 19-ой, 22-ой и 61-ой пехотными дивизиями вермахта взять в котел действующую на этом направлении крупную группировку советских войск.

— Уверен, тесное взаимодействие с нашей пехотой, господин генерал, научит вас такому ценному качеству военноначальника, как терпение и внимание к деталям, — громко произнес фон Клюге, пристально посмотрев на Гудериана. И надо было видеть вспыхнувшее бешенством лицо последнего, которого, получается, прилюдно оскорбили. — А теперь прошу проследовать в вверенные вам подразделения. Оперативная обстановка продолжает оставаться напряженной.

* * *

Генерал Гудериан с такой силой хлопнул дверью, что она едва с петель не слетела. Стремительно сбежал по лестнице, быстро пересек улицу и вскочил в командно-штабную машину.

— В дивизию! — хлопнул он по приборной доске перчаткой. Офицер для связи, сидевший на переднем сидении, даже бровью не повел, словно каждый видел своего командира во взбешенном состоянии. Понимал, что для своего здоровья сейчас лучше помалкивать. — Живо!

Машина с буксом рванула с места, ныряя в ближайший переулок. За ней, стараясь не отстать, летел грузовик с охраной.

— Связь со штабом!

Гудериан все никак не мог успокоиться. Прилюдная выволочка, устроенная командующим, все еще стояла перед его глазами, а каждое слово фон Клюге звучало в ушах. От испытанного унижения генерала едва не трясло. Жутко хотелось все отмотать назад и высказать фельдмаршалу все, что накипело.

— Я сказал: связь со штабом! Сколько можно ждать⁈

Офицер связи, только что корпевший над рацией, уже протягивал ему наушники с микрофоном.

— Штаб на связи, господин генерал.

Гудериан едва не вырвал у него наушники.

— Дежурный⁈ Соединить с генералом Лемельзеном! — командир 47-го моторизованного корпуса находился в его личном резерве, но сейчас ему нашлась работа. — Генерал⁈ Гудериан на связи! Для твоих панцеров есть работа! Ты ведь жаловался, что они уже застоялись в тылу? Так вот, поднимай корпус! Пришло время иванам преподать так, чтобы они драпали до самой Москвы! Ха-ха!

Напрямую ослушаться фельдмаршала фон Клюге Гудериан не мог, но косвенно, в обходную, попробовать мог. 46-ой и 27-ой усиленные моторизованные корпуса будут действовать согласно распоряжению командующего, и сдерживать русские танки, а 47-ой корпус ударит им во фланг и окончательно сокрушит все боеспособные соединения.

— Где у тебя передовые части? Деревня Сувалки? Какое дурацкое название! Там штаб 17-ой танковой дивизии? Передай им, что скоро прибуду и лично поставлю задачу…

Во всем этом и был генерал Гудериан, по праву заслуживший громкое прозвище «Гейнц-ураган». И дело было не в его природной строптивости или нетерпении, которых, если честно, хватило бы и на двух, а то и трех человек. Просто он искренне верил в то, что говорил, продвигал и реализовывал — подвижная война, стремительные марши моторизованными соединениями, молниеносные удары по противнику ударными танковыми группами. Все остальное, к чему апеллировали его оппоненты-генералы и фельдмаршалы, — неторопливое, последовательное наступление, создание качественного превосходства над противником, крепкие тылы — считал уже отжившими методами, отголосками прежней великой войны. Будущее военного искусства он видел именно в тесном сочетании двух принципов — стремительность и ударная мощь. А воплощением всего этого стали знаменитые панцеры, легкие и средние немецкие танки, прокатившиеся по всей Европе с севера на юг и с запада на восток.

— Скажи танкистам, что через несколько дней они уже будут в Смоленске, а в конце месяца в Москве. Пусть готовят шампанское… Или я не генерал Гудериан!

— Прибавь газу, а то иваны сами разбегутся! Ха-ха!

Настроение у генерала стремительно улучшалось. Обида на командующего, конечно же, еще теплилась где-то внутри него. Но все это уже затмевалось будоражащими картинами ближайшего будущего, в котором он, командир знаменитой танковой группы «Гудериан», в дыму и огне въезжает на танке сначала в Смоленск, а потом и в саму Москву. Где-то там в мыслях маячил и фельдмаршальский жезл, который Гудериан, естественно, уже не раз примерял на себя.

— … Сувалки… Действительно, дурацкое название. Все у унтерменшей, не как у людей. Названия сел и деревень похожи на случайный набор букв… Сколько до места?

— Около двух часов, господин генерал. Дальше дорога совсем плохая, от дождя все размыто…

И правда, как съехали с основной дороги, сразу же застряли. Прошедшая перед ними колонна нарыла такие колеи, что машина Гудериана то и дело садилась на брюхо. Оттого дорога продлилась не два часа, как обещал офицер связи, а все три часа с небольшим.

— … Подъезжаем, господин генерал.

Густо покрытая грязью, машина выбралась на песчаный грунт и сразу же прибавила ход. Грузовик с охраной безнадежно отстал. Тяжелую машину то и дело приходилось толкать.

Впереди среди березняка показались покосившиеся бревенчатые избенки. Прибыли, значит.

— Где командир? — Гудериан спрыгнул с машины, не дожидаясь ее остановки. Начал оглядываться по сторонам в поисках офицеров. — Командира ко мне! Разыскать немедленно!

Офицер связи, тоже выбравшийся из машины вслед за командиром, недоуменно бродил от дома к дому. Все было брошено, покинуто. Вокруг ни единой души. У колодца стоял броневик с торчащим из него стволом пулемета. Рядом дымила походная кухня, из закопченного бака которой торчал здоровенный половник. Казалось, повар куда-то отошел и вот-вот вернется назад, к своему рабочему месту.

— Куда, черт побери, все запропастились? Олухи…

Выругавшись, Гудериан зашагал в сторону застывшего под раскидистым дубом танка. На корме боевой машины лежал промасленный комбинезон и грязное исподнее, внизу стоял тазик с водой. Похоже, экипаж готовился к стирке.

— Эй! Кто тут есть? — требовательно крикнул генерал, окончательно теряя терпение от такого непотребного отношения к службе. Вокруг не были ни души: ни часовых, ни дежурного. — Немедленно ко мне! Франц⁈ Черт побери, и этот словно провалился…

Вернулся к машине, на которой прибыл. Двигатель работал, а водителя за рулем не было. Тоже исчез.

— И этого нет, — прошептал Гудериан, расстегивая кобуру. Окончательно стало ясно, что здесь что-то случилось.

Встал спиной к машине и начал всматриваться в окружающие его дома, сарая, деревья. Ствол пистолета следовал строго за его взглядом.

— Солдаты! Внимание! Говорит генерал Гудериан! — громко выкрикнул он. — Немедленно все ко мне! Немецкие солдаты!

Тихо шелестела листва, где-то вдали с тревогой кричали птицы. Такое чувство, что людей здесь никогда и не было. Целая танковая часть пропала, как и не было. Только техника, оружие на месте.

— Солда…

Крикнул, но голос тут же «дал петуха». Кожей почувствовал, что у шеи застыл холодный металл. Больно кольнуло, и по шее тут же скользнула теплая струйка крови.

Гудериан бросил пистолет и медленно поднял руки вверх. Похоже, все, доигрался. Желание всегда быть на острие атаки сыграло против него.

— Humans… — у его уха вдруг раздался тихий шелестящий шепот, больше похожий на змеиное шипение. У Гудериана аж волосы на голове дыбом встали. Слишком жуткий, нечеловеческий это был звук. — Humans.

Его с силой пнули в спину, бросив на землю. Тут же на спину навалился кто-то тяжелый, прижал голову к земле, руки загнули назад и крепко их связали.

— Черт… Проклятые иваны, — сквозь зубы, рычал генерал. — Скоро мы всех вас с землей смешаем. Чертовы унтерменши…

Его, как кутенка, так встряхнули, что зубы клацнули. Поставили на ноги и толкнули в спину, чтобы шел вперед.

— Вы все сдохните… Скоро… — скрипел он зубами. — Генерал Гудериан слов на ветер не бросает… Слышишь меня, чертов иван? Мои парни найдут тебя, и ты пожалеешь, что родился…

Но позади была тишина, ни звука не раздавалось. Лишь время от времени толкали в спину, направляя его движение. Когда же замедлял шаг, уже кололи ножом.

— Я командующий второй танковой армией. Слышишь ты, чертов урод? Тебе оторвут ру…

У Гудериана вдруг потемнело в глазах. Он сделал несколько шагов и встал, как вкопанный.

— Господи…

За домом, куда они только что завернули, раскинулось… В его голове тут же всплыло единственное слово, подходящее для увиденного. Это было настоящее языческого капище.

— Боже…

Вокруг огромного кострища лежали обезглавленные человеческие тела. Десятки, десятки и десятки тел располагались в три слоя, словно жуткий многослойный пирог. Обугленные черепа, скаля белые зубы, были сложены в пирамиду.

— Чт-т-то это? — неожиданно для себя Гудериан начал заикаться. От внезапно охватившей его слабости, он вцепился в бревенчатый угол дома. Если бы это не сделал, точно бы свалился на землю. — Эт-т-то т-т-ты? Т-т-ты сде…

Большего он сказать не успел. Резкий удар в затылок лишил его сознания.

Глава 22

Оправданная жестокость

* * *

Где-то в лесу…

Черная тень стремительно пронеслась по склону оврага, и лишь застыв у корней вывороченного дуба, приняла форму человеческого тела. В бесформенном балахоне, густо покрытом ветками, пучками травы и кусочками серых тряпок, едва угадывались руки, ноги. Среди месива шевелящихся листьев сверкали глаза, отливающиеся краснотой. Ниже клацали зубы, в сумраке казавшиеся острыми клыками.

Неужели, настоящий леший, каким-то чудом возникший посреди глухого леса и решивший оглядеть свои давние владения? Нет, не похоже. Там, где ступила нога человека, сказки отступают далеко и надолго. Невиданной жестокостью и невероятным полетом фантазии люди давно уже переплюнули всех сказочных злодеев вместе взятых, злодейства которых сейчас напоминают скорее детские шалости и вызывают горький смех.

Тогда это один из доблестных разведчиков, по заданию командования добывающий секретные сведения о живой силе и технике врага? Может он подпольщик и скрывается от немецких егерей, идущих по его следу? И это вряд ли. Слишком все было странно, не правильно. Не двигается, не ведет себя так обычный диверсант, разведчик или просто окруженец, которого под каждым кустом поджидает опасность. Не было дерганных движений, нервных разворотов и поворотов, долгих разглядываний подозрительных кустов, шараханий от каждого шума.

Для этого человека лес был родной стихией, где он был совершенно естественной частью, неотделимой от окружающего пространства. Шел, едва касаясь кустов, травы, словно не живое существо, а бестелесный дух. Остановился, застыл у дерева, и его тело стало корой, ноги — корнями. Встанешь рядом, на расстоянии вытянутой руки, а слышишь лишь звуки ветра, шуршание листвы и шевеление веток.

… С его губ не сходила улыбка. Риивал жадно вдыхал, пахнущий мхом, сыростью и прелыми листьями, воздух лесной чащи. Стащил с головы мокрый от недавнего дождя капюшон и запрокинул голову назад. Крупные капли влаги то и дело срывались с листьев и падали прямо на его лицо.

— Как дома… Сыро, тихо.

Он, словно вновь оказался в своем мире. То и дело всплывали образы старых друзей и врагов, до боли знакомые пейзажи родных мест. Стоило лишь на мгновение закрыть глаза, и чувство реальности в миг отказывало ему.

— Я снова дома…

Риивал не был бездушным зверем, жизнь которого состояла из бесконечных убийство во славу Темной госпожи. Нет, ни в коем случае. Такими дроу изображали лишь их враги. Особенно заклятые эльфы в этом преуспели, наделяя дроу фанатичной жестокостью и жаждой убийств. Распространяемые ими россказни, слухи и историей были ложью, нагромождением лжи, в которой можно было разбираться годами. Дроу были совсем не такими.

Дети Благословенной Ллос, они не были сумасшедшими убийцами, угрожающими всему живому лишь одним своим существованием. Ни один из Темного народа никогда не убьет живое существо без веской на то причины. Ибо смерть для дроу не просто механическое действие — удар ножом или копьем, выстрел из духовой трубки. Отнимая жизнь, ты всякий раз вторгаешься в пространство Темной госпожи, и покушаешься на ее могущество. Смерть, обставленная священными правилами, сродни святой молитве, ритуалу во славу Ллос. Все иное ей противно.

— Как же хорошо…

Его жизнь, как и раньше, вновь обрела особый смысл, не доступный для понимания жителей эльфийских чертогов, каменных муравейников людей или дварфов. Риивал снова живет, чтобы служить Благословенной Ллос, Владычице темноты и страха. Его нож не знает промаха, месть — пощады, ибо он приближает возвращение Темной госпожи.

— Почти… как дома…

С каждым новым ритуалом незримая связь с Богиней ощущалась все сильнее и сильнее, наделяя его новыми, невиданными ранее способностями. «Первой ласточкой» стало то, что на его зов стали отзываться младшие слуги Темной госпожи — паучьи существа. Повинуясь его воли, они напоминали ручных собачек, готовых исполнить любой приказ своего хозяина. Дальше стало больше. Риивал ощущал перемены внутри себя, чувствуя, как все меняется. Человеческое тело стало более выносливое, менее чувствительно к голоду, жажде. Сорванного в лесу гриба, пол горсти орехов и глотка воды хватало, чтобы голод и жажда отступали на сутки и больше. Кожа на теле уплотнилась, став жестче, плотнее. Сделать порез теперь было совсем не просто. Нужно было хорошо постараться, чтобы остро отточенный нож оставил на коже рану.

Происходящие с ним изменения подстегивали его еще сильнее. Он чувствовал, что Богиня становится все ближе и ближе. И нужно было еще немного поднажать, чтобы Темная госпожа вернулась из-за Края.

— И все снова станет, как раньше… Все так и будет, обязательно будет… Вновь, на твоём алтаре разгорится священный огонь, и хранительницы вознесут благодарственные молитвы в твою честь.

Риивал повернулся и пнул мешковатый тюк у ног, который тут же отозвался возмущённым стоном.

— Сегодня, госпожа, у тебя будет хорошее подношение, — улыбнулся удовлетворённо, со знанием хорошо выполненного дела. — Жирный гусь… Очень жирный.

Из под мешковины мелькнуло золото погон. Такие здесь простые солдаты не носили. Только «большие» воеводы

— Очнулся? — дроу улыбнулся ещё шире, всём своим видом показывая, как он рад своему пленнику. Того, правда, от таких улыбок явно дрожь била. — Не дрожи, не дрожи. Скоро все закончится, ты окажешься у ног Тёмной госпожи… Я даже тебе завидую.

Из мешка высунулась лохматая башка с искривленным лицом. Злое, с дергающийся щекой и скрипящими от бессильно злобы зубами. Из рта только что выпала смятая фуражка.

— Ты, ты… Кто есть такой? — пленник заговорил на ломанном языке, коверкая слова. Смотрел при этом так, словно хотел застрелить глазами. — Ты есть полный думпкопф! Дурак! Ты не понимать, что делать! Я есть генерал Гудериан! У меня очень много храбрых зольдат!

Дроу в ответ хмыкнул. Смешно. Видел он его воинов. Ничего особенно, честно говоря. В лесу ходить не умеют, боятся темноты. Что это за воины такие? Смех один, да и только.

— Так себе у тебя воины. Ходил между ними, никто и ухом не повёл. Слабые, леса не знают совсем, верят только в свои железки… Как кур резал, — дров клацнул зубами. — Совсем слабые.

Захрипел в мешке, пленник задергался в бессильной злобе.

— Ты точно думкопф! Ты совсем меня не понимать? Нас тысячи и тысячи! Мои зольдаты тебя стрелять! Повесить за ше…

Размахнувшись, Риивал пнул его ещё раз, заставляя заткнуться. А после наклонился прямо к лицу пленника и издевательски расхохотался:

— И этот всё? Повесить, застрелить? Ха-ха-ха! Хочешь меня этим напугать? — у дроу чуть припадок не случился. Его, дроу, хотят напугать этим? Даже дети Тёмного племени знают больше об этом. — Ха-ха-ха! А что ты, вообще, знаешь о благородном искусстве причинения брови? Что ты, хуманс, можешь мне такого показать? Ну? Не молчи…

Риивал сел рядом. Дёрнул пленника за руку и лениво провёл лезвием ножа по ладони. На коже тут же заалела полоска.

— Ты ничего не знаешь о боли и смерти. Боишься её, прячешься от неё, — дров понизил голос до шёпота. — А боль, смерть нужно любить, нужно чувствовать. Не прятаться от нее за вашими железками, стреляющими палками, а любить. Боль, как твоё дитя… Ближнее её ничего нет. Почувствуй это…

Его нож медленно скользнул ниже, затем резко дёрнулся, легко отрезав одну фалангу мизинца. Через мгновение дёрнулся снова, отделив ещё один кусочек от этого же пальца.

— Чувствуешь её? Сейчас боль, как крикливое дитя, колет, царапает, — лоб у пленника покрылся мелким потом, глаза расширились, зрачки едва из орбит не лезли. — Но её всё равно нужно любить, холить и лелеять. Ведь ближе её у тебя никого нет.

Кончик ножа коснулся огрызка пальца и начал его кромсать, превращая в лохмотья.

— А сейчас она, как надоедливая псина, которая все время норовит цапнуть за ногу. Рычит, бросается, — дроу медленно, очень медленно вертит нож, раздражая рану на руки. При этом продолжал говорить тихим монотонным голосом. — Но и сейчас нужно любить боль. Что кривишься? Не любишь её?

На немца страшно было смотреть. От его холеного, наглого вида не осталось и следа. Сейчас это был раздавленный старик с всклочеными седыми волосами ибезумно выпученными глазами.

— Ты… Ты… Ты есть сумасшедший… Ты… сошёл с ума, — тряслись губы у пленника. — Так нельзя! Найн… Нельзя так делать. Это есть против законов войны… Ты военный преступник. Ты понимать это?

Риивал в ответ снова ухмыльнулся.

Ничего не говоря, вытолкнул пленника из мешка. Оглушенному, уткнувшемуся в листву, ещё и пинка добавил для понимания.

— А вот сейчас и спростим кое-кого о законах войны. Эй, доктор? Где ты там спрятался? Ты просил Гудериана, вот тебе Гудериан.

Пленника, пытавшегося подняться с колен, швырнуло вперёд, где его уже ждали. Из густой лещины как раз выступила сгорбленная фигура с тростью. Доктор Зарубин пол ночи ждал в условленном месте, чтобы свести счёты со своим врагом.

— Он твой, как и договаривались, — Риивал прислонился к дереву, и стал ждать.

— Это… он? Сам Гудериан? — старик то и дело снимал очки и начинал их протирать тряпочкой. А разглядев лицо пленника, дёрнулся. Узнал. — Он, точно он! Ах, ты, сволочь! Проклятый фашист! Помнишь меня? Помнишь тот лагерь с евреями? Помнишь шахматную партию?

Врач с неожиданной для его возраста скоростью подскочил к немцу и вцепился в него, как клещ. Жутко кричал и тряс пленника, словно тряпичную куклу.

— Помнишь, помнишь шахматы? Проклятый ариец, чтобы ты сдох! Чтобы сдох твой фюрер! — старческие кулаки бессильно стучали по спине немца. Удары слабенькие, как у ребёнка. Не мог сильнее врач, рыдал, не переставая. Нахлынули на него страшные воспоминания о супруге и совсем лишили сил. — Не помнишь, собака⁈ Не помнишь эту чертову игру? Я тебя убью! Убью! Слышишь? Ты сдохнешь, как…

Только дальше угроз старик не пошёл. Пытался, но так и не смог. Не осталось сил. Всё выплакал, всё выстрадал.

— Всё… Всё… Не могу, товарищ Биктяков, не могу. Извините меня, — врач извиняюсь развёл руками. Мол, не получилось ничего. — Я думал, что смогу… Почти год ждал, прокручивал в уме, как буду его по кусочкам резать… А как до дела дошло, ничего не смог сделать. Извини, Сарочка, извини, любимая. Я ничего не смог сделать, совсем ничего… Они ведь твари, товарищ Биктяков, — он вдруг резко повернулся к Риивалу. Уставился на него красными от слез глазами, страдальчески вытянул руки. — Вы даже не представляете, что они там творили. Никто не представляет. Это настоящие чудовища… Товарищ Биктяков, я видел… — голос врача опустился до щепота. — Целые корзины с женскими волосами. Огромные корзины, товарищ Биктяков… Они с начала брили женщин налысо, а потом сжигали в печах. Представляете, волосы для париков… — из его глаз потоком текли слезы, а он даже не пытался их остановить. — Ещё там были короба с детскими сандаликами. Вы слышите? Это были сотни и сотни детских сандаликов — маленьких, очень маленьких. Они настоящие чудовища…

Он тяжело опустился рядом с пленником, закрыл лицо руками и глухо зарыдал. Его плечи тряслись, ладони размазывали слезы. Какой к чёрту из него воин.

— Прости, Сарочка, прости меня, — продолжал рыдать старик, вытирая слезы. — Не могу я. Слышишь, не могу его убить. Знаю, что всё из-за него, но ничего не могу поделать… Рука не поднимается… Не знаю, Сарочка…

В этот момент рядом с ними появился Риивал. Тоже присел, поигрывая в руке ножом. Он успокаивающе кивнул доктору. Мол, не беспокойся, С твоего врага будет спрошено полной мерой.

— Зато я знаю, — у дроу сверкнули глаза. По лезвию ножа начал медленно шоркать точильный камень, издавая мерзкий скрежетущий звук. — Сегодня будет славное подношение Тёмной госпоже. И ты, хуманс, познаешь такую боль, о которой даже не мог помыслить. Готовься.

Захваченный в плен генерал тут же начал сучить ногами. Причём брыкался с такой силой, что подошвами сапог взрывал землю. Чуть ли не рвы выкопал за пару мгновений.

— Не противься, встреть свою боль с достоинством. Ведь, ты воин.

Но, едва кончик ножа оказался у глаза немца, тот заверещал ещё сильнее. Перемежая русские и немецкие слова, стал умолять о пощаде.

— Не оскорбляй себя, — поморщился дроу. — Это не достойно воина. Прими боль, как приличествует…

И по лесу стал разносится молитвенный речитатив — волнительный, глубокий, красивый. Звучала ритуальная песнь древнего народа, колыбель котрого находилась далеко-далеко отсюда. Вокруг коленопреклоненного пленника заклубилась темнота, спресовался воздух, став жёстче, плотнее, колючее. В лунном свете сверкнуло лезвие ножа, выводившего в воздухе причудливые узоры.

* * *

(Газета) Фелькишер Беобахтер, Берлин

'… Эти случаи стали ещё одним свидетельством пророческого гения Великого Фюрера Германского народа А. Гитлера, ещё в 1934-ом году описавшего варварскую сущность славянской расы. Презрев всё законы войны и человечности, большевики устраивают зверские пытки нашим доблестным солдатам. Они отрезают руки, ноги, выкалывают глаза. Разве это доказательство правоты Германского рейха, выступившего с освободительным походом на Восток.

Помни, немецкий солдат, что только ты стоишь на пути варварских орд с Востока и защищаешь цивилизацию. Ты наследник Великой Римской империи, и тебе предстоит исполнить миссию по освобождению жизненного пространства на Востоке от недочеловеков.

Немецкий солдат, ты сражаешься за будущее своих детей и внуков! Не жалей большевистскую нечисть!'.

* * *

(Письмо) Господину Председателю Совета Народных Комиссаров И. В. Сталину господина Председателя Международного комитета Красного Креста П. С. Завара-Коэ

'… С выражением глубокой озабоченности сообщаю Вам о том, что из заслуживающих доверия источников Нам стало известно о вопиющих случаях жесткости, проявленных Вашими солдатами в отношении немецких военнослужащих. Речь идет о более четырёхсот подтверждённых случаях отрезания рук, ног, голов, выкалывания глаз. Всё факты должным образом задокументированы. Прошу Вас принять необходимые меры для пресечения повторения подобных случаев в будущем.

С выражением глубокого уважения, господин П. С. Завара-Коэ'.

* * *

(Совершенно секретно) Донесение командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал фон Клейст в штаб Высшего Сухопутного командования Германии

'… Довожу до Вашего сведения, что временно вынужден прекратить наступление на Смоленск. В расположении Второй танковой группы сложилась особая ситуация, требующая незамедлительного вмешательства. На протяжении последних пяти суток произошли следующие события — пропал командующий второй танковой группой генерал-подковник Гудериан, трагически погибли командующий 47-ым моторизованным корпусом генерал Лемельзон, полковник Шварц, майоры Ротенберг и Эрхард, лейтенанты и рядовые того же корпуса. Странные обстоятельства смерти командного состава корпуса и рядовых привели к росту панических настроений среди солдат и офицеров. Отмечены случаи неповиновения приказам и отказов выходить на позиции.

Предварительное расследование не принесло результатов. Диверсанты и их следы обнаружены не были, что свидетельствует об их чрезвычайно высокой квалификации. Характер нанесённых ран, иные обстоятельства произошедшего позволяют говорить о специфической подготовке диверсантов, и возможно об их происхождении из кочевых народов — казахов, монгол

Призываю, принять незамедлительные, экстренные меры для поимки диверсантов и пресечения подобных случаев в будущем. Для укрепления дисциплины мною были сформированы особые штрафные роты…'.

Глава 23

Бурлит

* * *

Москва, Кремль

Не прошло и трёх недель с начала войны, а перед Союзом уже отчётливо замаячила катастрофа. Враг, действуя мощными механизированными группами, с легкостью прорывал оборону советских войск, создавал многочисленные котлы. Кадровой Красной Армии был уже нанесён серьёзный урон, выбиты или попали в плен наиболее опытные, профессиональные командиры и бойцы. Огромными оказались потери в самолётах, бронетехники, маневровых поездах, боеприпасах и оружии. Оказались заняты целых пять столиц союзных республик, под контроль врага перешли промышленно развитые районы Советской Украины и Белоруссии, резко сократилось наиболее плодородные сельскохозяйственные площади. Если это не катастрофа, то что тогда?

Всё эти вопросы и поднимались на сегодняшнем заседании Ставки Верховного командования, в расширенном составе включающим в свой состав наряду с его постоянными членами, и командующих фронтов и даже отдельных армий. Одним из первых докладчиков как раз и был генерал-лейтенан Курочкин, командующий 20-ой общевойсковой армией.

— Прошу, товарищ Курочкин, доложите нам о результатах Лепельской оборонительной операции, — Сталин как и всегда медленно прохаживался вдоль стола за спинами сидевших, отчего они всякий раз разворачивались в его сторону. В последние недели это уже стало его неизменной привычкой, в которой выражалась вся его усталось и подозрительность ко всему и всему. — Мы вас внимательно слушаем.

Сидевшие за столом, и правда, пристально смотрели на генерал-лейтенанта… Жуков, начальник Генерального штаба, застыл с карандашом в руке, рядом лежал небольшой блокнот. Шапошников, возглавлявший Совет по эвакуации, привычно протирал тряпочкой свои очки.

— В соответствие с приказами Ставки 4–8 июля в направлении города Лепель были нанесены удары двумя механизированными корпусами — 5 и 7-ым. На указанном направлении противник сконцентрировал моторизованные части 7, 12 и 17-ой танковых дивизий, занявших оборону по линии рек…

Указкой Курочкин чертил на карте линии оборонительных позиций немецко-фашистских сил. Отмечал города и поселки, превращённые противником в серьезные опорные пункты. Показывал направление наших ударов, ответные удары врага.

— … На всех направлениях было встречено ожесточённое сопротивление противника, части которого были сверх всякого норматива насыщены средствами противотанковой обороны. Немцы активно применяли минирование своих позиций, бомбардировочную и разведывательную авиацию. Серьёзным препятствием стали продолжительные проливные дожди, превратившие грунтовые дороги и берега реки в непролазное болото. Указанные моменты вкупе привели с нашей стороны к непропориционально высоким потерям в технике и живой силе…

Исходя из приведённых цифр оба советских механизированных корпуса полностью потеряли боеспособность, лишившись большей части техники и превратившись, по-существу в обыкновенные стрелковые, а не механизированные части.

— Товарищ Сталин, разрешите?

С места поднялся невысокий плотный мужчина с недовольным прищуром. Мехлис, недавно назначенный начальником Главного политуправления, явно хотел что-то сказать.

Сталин кивнул, давая понять, что выступить можно.

— Что это за доклад такой, товарищи? Почему мы слышим одни оправдания? Партия и советский народ оказали генералу Курочкину высокое доверие, предоставив под его командование целых два механизированных корпуса и дав возможность нанести по немецко-фашистским захватчикам сокрушительный удар. Это более тысячи боевых машин, настоящий стальной кулак. А что в итоге?

Генерал-лейтенант Курочкин, словно окаменел. Лишь белые пальцы, с силой сжимавшие деревянную указку, выдавали его сильное волнение.

Мехлис же был в своей стихии. Неиствовал, как про него говорили злые языки. Выдавал резкие фразы, совершенно безапеляционные оценки. Глаза обвиняюще сверкали, руки активно жестикулировали.

— … Нет, товарищ Курочкин, у каждого поражения есть строго определённое имя и фамилия. А мы что слышим? — нахмурившись, строго смотрел на докладчика. — Оказывается, во всём виновата погода! Проливные дожди размыли берега рек и дороги! Как это, вообще, понимать⁉ Раньше дожди не шли? Нет, товарищ Курочкин, во всём случившемся есть только ваша вина — ваш непрофессионализм, отсутствие стратегического предвидения и военной смекалки! Именно вы виноваты в том, что 20-ая армия понесла такие потери, и, в конце концов, был сдан Витебск! Как по моему, то это откровенно попахивает… Ну вы сами понимаете, чем.

Естественно, всё поняли, что имел ввиду, но не произнёс, начальник Главного политуправления. Прекрасно понял это и сам генерал-лейтенант Курочкин, даже не бледнея, а скорее черняя на глазах. Ведь здесь и сейчас даже простое обвинение могло привести к смертельному итогу. У такого поражения априори должен быть реальный виновник или козёл отпущения, и не понимать этого не мог разве только самый последний дурак.

— А что скажет начальник Генерального штаба? — вышагивавший по кабинету, Сталин остановился за стулом, где сидел Жуков.

Тот прежде окинул свои записи в блокноте, и только потом встал.

— Нужно признать, что контрудар в направлении г. Лепеля не привёл к изменению стратегической обстановки на западном фронте. Нам не удалось нанести противника такие потери, которые вынудили бы его перейти к обороне и отказать от продолжения наступления. Группа армий «Центр», по-прежнему, обладает значительными силами, выраженными прежде всего в сверхмобильных моторизованных дивизиях. Уверен, немецкое командование продолжит наносить сильные концентрированные удары в направлении Смоленска.

Замолчал, пристально рассматривая карту на стене. Многим показалось, что Жуков сейчас сядет на своё место.

— Не снимая с повестки дня вопрос о мере ответственности командования 20-й армии, а соответственно 5 и 7-го мехкорпусов, замечу, что продвижение противника было оставлено более чем на неделю. По неподтверждённым пока данным, в результате действий нашей разведки погибли командующий 2-ой танковой группы генерал-полковник Гудериан, командир 47-го моторизованного корпуса генерал Лемпельзон, и почти всё командование 12-ой танковой дивизии в полном составе. Детали в настоящий момент уточняются.

Сталин за его спиной удивлённо хмыкнул. Похоже, последнюю информацию до него ещё не успели донести.

— Как уточните, жду подробного доклада и представления отличившихся к награждению. Уничтожение таких врагов нужно осветить невероятно подробно, с привлечением всех необходимых средств. Товарищ Курочкин, вас это тоже касается. Срочно выяснить, какое из подразделение участвовало в ликвидации немецких генералов, кто осуществлял руководство, каковы непосредственные обстоятельства.

Мехлис на это поморщился, что не ускользнуло от внимания Сталина. Не выпуская из рук неизменную трубку, хозяин кабинета прошел к своему месту.

— Лев Захарович, а вам предлагаю возглавить комиссию, которая объективно оценит результаты Лепельской оборонительной операции. Нужно рассмотреть всё обстоятельства дела, чтобы избежать ошибок в последствии. А теперь, товарищи, вернёмся к оперативной обстановке на…

Следующий час на заседании Ставки обсуждались самые разные вопросы, связанные, как непосредственно с состоянием дел на основных фронтах, так и с протекающей эвакуацией предприятий из прифронтовой полосы в тыл. Выступали докладчики, им задавались вопросы, проходило обсуждение.

Складывающаяся обстановка, к сожалению, ни радовала не на одном из направлений. На всех без исключения фронтах противник проводил активные наступательные действия, советские войска продолжали вести тяжёлые оборонительные бои. Тыл до сих пор крайне тяжело перестраивался на военные рельсы. Из-за потери промышленно развитых регионов резко снизились объёмы производства всей линейки военной продукции. Не хватало всего: обмундирования, стрелкового вооружения, патронов, снарядов, танков и самолётов. Словом, расходились члены Ставки в удрученном состоянии, вздыхая и не разговаривая друг с другом.

— А вас, товарищ Берия, я попрошу остаться, — в спину выходящим донёсся негромкий, чуть хриплый голос хозяина кабинета. Берия, уже стоявший у двери, вздрогнул и тут же развернулся. — Нужно обсудить один вопрос.

Дверь тихо прикрылась, оставляя в кабинете двоих.

— … Лаврентий, — Сталин назвал наркома государственной безопасности по имени, как когда-то давно. И это было особым признаком. Верховного явно что-то беспокоило и ему требовалась доверительная беседа. — Сегодня пришло странное письмо от Международного красного Креста. Нас извещают о случаях жестокого обращения с немецкими военнопленными в районе г. Лепель. Использовались даже фразы о «нечеловеческих страданиях немецких солдат», «средневековых пытках». Молотов передал, что и по его линии пришло нечто подобное. Лаврентий, что это такое?

Нарком как-то странно замялся при этом. Похоже, что-то уже слышал обо всём этом. Сталин тут же вопросительно дёрнул головой, предлагая всё выкладывать, как на духу.

— Товарищ Сталин… — хозяин кабинета укоризненно тут же посмотрел на него. Мол, договаривались же поговорить, как в старые времена — «без чинов и званий». — Коба, а что эта коричневая нечисть ждала, когда пришла к нам? Думали, с пирогами их будем встречать? Нет, Коба, не будет ни пирогов, ни хлеба с солью! Мы их драть будем, шкуру будем спускать, рэзать, как свиней…

Берия разволновался. Акцент стал жёстче, в речи стали проскальзывать крепкие ругательства. С ним всегда так случалось, когда его что-то особенно задевало.

— Идеологически правильно говоришь, Лаврентий, но политически… — Сталин покачал головой. — Политически — совершенно неправильно. Внешнеполитическая атмосфера сейчас имеет архиважное значение. Ты должен понимать это, не хуже других. Поэтому нам нужно прояснить этот вопрос, чтобы была полная ясность. Что там к тебя ещё есть? Договаривай, раз начал.

Нарком вздохнул, чуть помолчал, и, наконец, начал:

— Про письмо ничего не слышал. Но, похоже, об этом деле мне тоже есть что сказать.

Он вытащил из папки, что принёс с собой, пару листов, и что-то подчеркнул на одном из них.

— Сегодня утром мне позвонил товарищ Судоплатов и доложил о странных радиоперехватах немцев в районе этого самого Лепеля.

Хозяин кабинета качнул головой, вспоминая о ком шла речь. Полковник Судоплатов, разведчик с большим опытом диверсионной работы, возглавлял особую группу при 1-ом управлении Наркомата внутренних дел по организации диверсионной работы на временно оккупированной врагом территории. И раз была упомянута его фамилия, значит, дело пойдёт о чём-то очень важном. Сомневаться в этом никак не приходилось.

— Были зафиксированы активные радиопереговоры немецких медицинских служб от батальонного и до дивизионного уровня. Командование запрашивало помощь дополнительных медиков, причём их число было весьма значительным. Можно было связать это с прошедшими боями, но упоминались крайне странные ранения.

Сталин удивлённо вскинул брови. Что это уже за странные ранения такие? Разве на войне могут быть странные ранения?

— Сейчас, Коба, зачитаю. Я всё записал, — нарком поднёс документ к глазам. — Итак… В фронтовой госпиталь в г. Минск немцы эвакуировали 53 рядовых и офицеров без глаз, 47 — без рук, 44 — без ног. Отдельно были упомянуты 62 обезглавленных тела, 16 тел, полностью лишённых кро… Да, Коба?

У Сталина была поднята рука. Явно, хотел что-то сказать или скорее спросить.

— Ты это всё серьёзно, Лаврентий? Что это всё такое, вообще? Руки, ноги, глаза, головы? Это всё не ошибка?

Нарком кивнул. Мол, всё правда, до самой последней запятой.

— Получается, кто-то режет немцев, как баранов, а мы ни слухом, ни духом? Так?

Берия молчал, и правильно делал. Ведь, тон у Сталина показательно ухудшился. Верховный явно был недоволен и его недовольство лишь росло.

— Кто все эти люди? Партизаны? Кто-то из окруженцев? Твои диверсанты из 1-го управления? Ты знаешь что-то?

Но нарком развел руками. Он ничего об этом не знал. Для него тоже это всё стало сюрпризом.

— Разберись со всем этим, Лаврентий. По-дружески, прошу тебя, — голос Сталин едва не звенел от злости. — Я, вообще, не понимаю, что творится в твоём ведомстве! О таком ты должен знать всё! Понял? Знать и докладывать своевременно, а не после всего случившегося! Найди мне их!

* * *

Небо хмурилось с самого утра. Небо над головой затянули отливающие чернотой тучи, вот-вот готовые разразиться хлесткими струями дождя. Всё в лесу дышало сыростью, прелостью. Под ногами чавкала грязь, хватая ботинки не хуже капкана.

Невзирая на непогоду в лесу кто-то был. Над деревьями изредка взлетали потревоженные птицы, а меж стволов мелькали тёмные фигурки людей. Многое повидавшие, лес для них не в новинку. Шли с большой дистанцией, след в след, то и дело озираясь по сторонам. В зеленовато-бурых комбезах, с внушительными вещмешками за плечами, они выглядели готовыми ко всему.

— Чёртов дождь, когда же он закончится? — приглушенно чертыхнулся кто-то из них, когда его окатило водой с высокого куста орешника. — Я уже весь промок. Третий день льёт… Господин майор, может привал? С утра уже идём.

По-хорошему, особая егерская группа майора Дитриха Вайса, вышла со своей базы ещё затемно. С рассветом всё двадцать два бойца уже были глубоко в лесу.

— Всё равно нет никаких следов этих неуловимых русских. Может они, вообще, пехоте со страху привиделось. Знаем мы этих камрадов. Дисциплины никакой, шнапса море.

Майор Вайс, высокий крепкий мужчина с глубоким шрамом через всю щеку, сразу же узнал этот гнусавый голос. Это обер-лейтенант Ратман, штатный подрывник в группе. Похожий на горилу из-за длинных рук, на гражданке был неплохим боксером-полутяжем. Вечно всём неволен. Даже во время дислокации их группы в Париже то и дело вздыхал, что здесь пиво, как моча, и бабы плоские, как доски.

— Ратман, заткнись, твою мать. Вечно от тебя шума, как от целого взвода, — рыкнул майор, повернув голову назад. — А кто тоже не верит в существование русских диверсантов, вспомните про ребят в медсанбате. Или думаете, они сами себе глаза выкололи? Ну, все вспомнили? Тогда заткнитесь, и смотрите в оба!

Это дело сразу его заинтересовало, едва только Вайс услышал первые подробности. Слишком уж пресными казались прежние задание. В Испании при горам гоняли немногих охотников с дедовскими ружьями. Вся опасность была в том, что те хорошо знали местность. Вояки же были никакие. Гонор один. Во Франции ещё смешнее. Там партизаны напоминали скаутов в детском лагере. Гонять их, что у ребёнка отобрать конфетку.

Хотелось чего-то погорячее, посложнее, чтобы группа не теряла квалификацию. Майор был глубоко убеждён, что настоящий егерь должен быть как дикий зверь, всегда голоден и вечно в движении. Они же уже становились похожи на обычные айзацткоманды по сбору на захваченных территриях всякого барахла.

— А здесь всё по-серьезному. Не расслабишься.

Сегодня всё было по-другому. Противник оказался совсем не прост, как думал он вначале. Это были не обычные сельчане, внезапно возомнившие себя яростными мстителями. Или не кто-то из бывших бойцов Красной Армии, попавших в окружение и решивших отомстить своим врагам. Не один из прежних вариантов, что он крутил в голове, не подходил.

Враг поражал своими навыками даже его, Вайса, человека не самого последнего в диверсионном ремесле. Никто из пострадавших ничего и никого подозрительного не видел прежде, чем попал в руки этого неуловимого отряда. Удивительным был уровень владения холодным оружием, которое враг определённо предпочитал огнестрельному. Всё без исключения раны были нанесены ножами. И это казалось крайне странным. Кто же они такие? Откуда здесь взялись и какие задачи выполняют?

— Внимание! — майор резко вскинул руку, сжатую в кулак. Знак опасности и приказ всём остановится. Что-то ему не понравился подсохший кусок мха, приткнувшийся у корней сосны. — Ганц, что у тебя? Фриц, а у тебя?

Оба бойца, отвечавшие за фланги, почти синхронно качнули головами. Они напряжённо вглядывались в окружающие кусты и деревья, но ничего подозрительного не замечали.

— Всём внимание! Курт, проверь-ка вот тот холм. Нет, ближе, где сухой мох. Похоже, там тайник.

Место, и и правда, было самое подходящее. Вокруг сплошные кусты, просто так не пройдёшь. Мох густой, всё покрывает сплошным бархатным ковром. Вдобавок, здесь было своё всего, что особенно важно для хорошего тайника. Положенные вещи, оружие, продукты и боеприпасы не осыреют и не испортятся.

— Есть, господин майор! — радостно вскрикнул боец, держа в руках большой шмат мха. Тот легко оторвался от земли, открывая вид на несколько тщательно сложенных свертков. — Похоже, китель и оружие. Генеральские…

Вайс нахмурился, начиная подозревать, кому это всё могло принадлежать. Командование его особо предупредило, что где-то здесь пропал сам Гудериан. Пока это скрывалось от всех. Считалось, что генерал-полковнику вместе с ординарцем удалось скрыться в лесу от диверсантов. Неужели, им удалось напасть на след? Если это так, то…

— Всём к бою! — коротко буркнул майор, перехватывая автомат по-удобнее. — Враг может быть совсем рядом. Курт, проверь мины? Они могли всё заминиро…

И тут Курт потерял равновесие, ногой проваливаясь в какую-то ямку. Казалось бы, мелочь, ничего страшного для хорошо тренированного профессионала. Но боец вдруг вскрикнул от боли и повалился на землю.

— Сука… Здесь яма-ловушка. Под ноги смотрите, — сдавленным голосом прошипел незадачливый бедолага. — Черт, всю ступню порубал.

Лишь через десять — пятнадцать минут, всё тщательно проверив вокруг, группа смогла собраться вокруг своего товарища.

— Не заметил, — извиняюсь пробормотал Курт, глядя на майора. Понятно было, что он больше не вояка, а баласт для всей группы. — Больно уж чудная ловушка. Ни разу такой не видел.

Не знакомо это было и майору. Простая, естественная на вид, ямка, внутренность которой густо утыкана заострёнными колышками. Последние при этом были воткнуты под углом, словно рыболовные крючки. Нога вниз попадает и назад уже не идёт. Отличный капкан из подручных материалов.

— Кто же вы такие, черт вас дери? И почему нас не атаковали? Отличная же возможность для атаки. Я бы уже всех гранатами забросил… Играете, что ли с нами?

А это было уже очень плохо. Если враг играл с ними, то, значит, чувствовал себя очень и очень уверенно. Вайс, честно говоря, не понимал, как в условиях абсолютного превосходства германской армии, можно так свободно действовать в тылу немецкой армии. Даже он, диверсант со стажем, работал бы здесь с оглядкой. А что делают они, уму не постижимо.

— Господин майор! Сюда⁈ — вдруг закричал один из бойцов, посланный проверить окрестности. — Есть следы.

Группа вновь бросилась в рассыпную и ощетинилась разнообразным оружием. У кряжестого дуба застыл в удобной позе лейтенант Винер, положив винтовку со снайперским прицелом на толстый корень. Сбоку, прикрывая единственного снайпера, лежал пулемётчик, выставив вперел ствол надёжного МГ-34. Сам командир осторожно продвигался в сторону разведчика. Нужно было прежде самому посмотреть на следы. Не то, чтобы он не доверял своему бойцу. Нет, здесь всё были на своём месте. Просто такова была сложившаяся привычка.

— Где?

Боец показал на нечёткой след босой ноги.

— Что это? Почему без обуви? — удивился майор. Ведь, босиком по лесу больно-то не разбегаешься. Всём известно, что в лесу хорошая обувь это первое дело. — Промок? Почему босой шёл? Давай вперёд, проверим, куда след ведёт.

Разведчик кивнул, и бесшумно скрылся в ближайших кустах. Следом туда же нырнул и командир.

— Господин май…

— Чего орешь, олух царя небесного? Вот же, б…ь! Что это та…

Оба они — разведчик и командир группы — встали у края оврага, как вкопанные. Слишком уж жуткое, немыслимое зрелище открылось их взглядам.

— Что это?

— Не знаю.

На дне овраг раскинулся небольшой пятачок, укрытый со всех сторон земляными стенами. Идеальное место для чего-то тайного. В центре было большое кострище, заполненное уже остывшими углями. За ним на столбе висело нечтно мешковатре, непонятное. Что такое сразу и не разберешь.

Не выпуская из рук автомата, Вайс начал спускаться вниз. Бойца оставил наверху, чтобы подстраховал его. Хотел всё сам рассмотреть.

— Вроде всё чисто… Хм, чего же там висит?

Вроде и непонятно, но предчувствие изначально было нехорошим. Хорошего ждать от жизни, Вайс уже давно разучился.

— Мать моя! Это же…

На столбе висел человек, точнее человеческий обрубок — туловище без рук и ног. Спозшая вниз тряпка, обнажила голову, глядевшую вникуда пустыми глазницами. Вайс почувствовал, как его начинало поряхивать.

— Б…ь

Вытянутая перед собой рука ощутимо подрагивала, на что майор глядел с удивлением. Никогда раньше на нервы он не жаловался. Да и с его работой, нервы должны быть просто стальными.

С трудом уняв дрожь, он повернулся голову человеческого обрубка, чтобы рассмотреть лицо. Ему показалось, что узнал висевшего человека.

— Точно… Генерал Гудериан… Святая Дева Мария.

Почему-то вспомнилась Богородица, имя готорой Вайс упоминал в последний раз в 37 или 38 годах.

— Курт, Фриц, живо спускайтесь, нужно снять и после вытащить этого бедолагу. Его нужно срочно доставить на базу. Быстро быстро!

Есть хорошая история про попаданца, заключившего пари с дьяволом. Парень из нашего времени должен переиграть Петра 1, а в помощь ему — способность превращать воду в спиртосодержащую жидкость. Итак…

https://author.today/reader/184253/1536090

Глава 24

Теперь я не один

* * *

Новый укрепрайон, оборонительная линия Невель — Смоленск

Уже стемнело и небольшой городок, где расположился на доформирование полк, погрузился в темноту. Ни единого огонька не было видно. Даже на станции обходчики бережно прикрывали свои фонари ветошью, чтобы, не дай Бог, что-то не сверкнуло. Светомаскировка, будь она не ладна. Немецкие разведчики совсем взбесились в последнее время. Их «рамы» едва ли не целыми сутками висели над каждым селом и поселком, выискивая следы подготовленных к обороне позиций. Только приметят что-то, через час жди в гости десяток — другой «лаптежников». Не смотри, что юнкерс выглядит несерьезно, бомб так навалит, что не унесешь.

Но непроглядная темень, накрывшая собой кривые улочки, кое-кому совсем не мешала. Кажется, даже напротив, скрывала, словно покрывалом, от чужих взглядов. Невысокая сгорбленная фигурка как раз мелькнула у покосившейся изгороди, осмотрелась и юркнула в проулок. Словно и не ночь вокруг, а яркий солнечный день, человек ни разу не споткнулся, не чертыхнулся от непроглядной темноты. Удивительно.

— … Патруль, кажется, по соседней улице пошел, — пробормотал себе под нос Гольцман, вновь замирая и вслушиваясь в звуки ночи. Приглушенные мужские голоса как раз раздавались с той стороны, где и должен был шагать комендантский патруль. — Точно… Вон Васька Жилин гогочет. Надо же как хорошо слышу… Хм, ежик, вроде, фырчит, — повернул голову и уставился в сторону деревянной скамейки у дома, под которой кто-то шебуршился. — Ежик.

Честно говоря, лучше стало не только со слухом. Зрение стало такое, каким и в молодости не было. Очки уж как два дня перестал одевать, в портфель спрятал. Пугало, правда, что ночью стал видеть, не хуже кошки. Но разве это плохо? Скорее даже хорошо, никакой фонарик не потребуется.

Про самочувствие и говорить было нечего. Даже его девочки в госпитале отметили, что «их дедушку» словно подменили. Мол, бегает так шустро, что за ними не угнаться.

— Да уж, про артрит точно забыл…

Распухшие суставы в непогоду, хруст в коленках при ходьбе, резкая боль в пояснице — все исчезло, как и не было. В любой момент мог до земли пальцами рук достать — Гольцман уже два, а может и три раза, проверял. Когда такое было? Разве только в юности, когда в гимназии учился.

— Даже неловко как-то. Деду хорошо за семьдесят, а молодым козликом скачу, — улыбнулся, представив, как несется вприпрыжку по больнице, тряся седой бородой и волосами. Докторов и сестричек точно удар хватит, а кто тогда бойцов и командиров лечить будет. — Вот сержант удружил, так удружил…

И Яков Моисеевич прекрасно знал, кому за все это сказать спасибо. Правда, делал это уже не раз и не два. Наверняка, сделает это снова, причем много, много раз. Считай, за новую жизнь благодарит, не меньше и не больше. Вот как раз сейчас с сержантом встретиться и снова его поблагодарит.

— За такое не грех и в ножки поклониться.

Гольцман бормотал, то громче, то тише. Толком даже в темноту не всматривался. Дорогу к заветной поляне в лесу, где намечалась встреча, он уже наизусть выучил. Слишком часто за последние дни приходилось сюда ходить за новой порцией мазей и отваров. Считай, каждый куст и камешек здесь помнил, и на ощупь мог признать.

— И поклонюсь ему, обязательно поклонюсь. Здоровье вернул… Вот бы Сарочка порадовалась. Эх, Сарочка…

Сразу же взгрустнулось, едва произнес имя покойной супруги. Вспомнился ее последний, все понимающий, взгляд, брошенный из-за колючей проволоки. Потом легонько взмахнула рукой, помахала, и исчезла за спинами солдат в низком кирпичной здании с высокой трубой, из которой вечно шел черный дым. Вот и все прощание.

— Сарочка, я ведь видел эту тварь…Видел, как тебя тогда… И знай, несладко ему теперь, очень несладко. Мертвым завидует.

Доктор с чувством сплюнул на землю. И столько ненависти было в его взгляде, что плевок чудом не загорелся. Про то, что сержант сделал с Гудерианом, одним из виновников в смерти его супруги, ему даже вспоминать не хотелось. Но картинка с распятым на дереве человеческим обрубком все равно не выходила из головы, вызывая странную смесь чувств — от подходившей к горлу тошноте, и до сводившей с ума радости от мучений ненавистного тебе существа.

— Так-то вот, так-то…

С этими бормотаниями он углубился в лес, легко ступая по едва заметной тропинке. Привычными движениями отводил в стороны длинные плети орешника и еловые лапы, то и дело норовившие его хлестануть по лицу или груди.

— Кажется, еще кто-то идет, — впереди между деревьями мелькали спины нескольких человек. — Похоже, сержант еще кого-то на разговор позвал… Хм, и сзади догоняют.

К его удивлению, людей вокруг становилось все больше и больше. С ним тихо здоровались, кто-то легко касался его плеча или просто кивал, и шел дальше. Одни обгоняли, другие пристраивались рядом, третьи сдерживали шаг и шли позади. Он видел десятки и десятки фигур.

— … Смотри-ка, сколько нас стало.

Сказал и тут же задумался над сказанным. Ведь, никогда еще себя не причислял к кому бы то ни было. Все время сторонился, старался просто и незаметно жить, чтобы никуда не влезать. Считал, что ему, старику, уже поздно куда-то лезть и что-то менять в своей жизни. А тут произнес «НАС».

— Хм… нас.

Произнес это слово снова сначала вслух, а после несколько раз про себя, словно пробуя на вкус. Вроде бы оно не вызывало никакого отторжения, казалось естественным.

— Нас, и правда, стало много.

Гольцман уже другими глазами огляделся по сторонам, высматривая идущих рядом бойцов, командиров. Узнавал знакомых, кивал им, махал рукой. Вон в стороне шел Егорыч, пожилой медбрат с госпиталя, еще недавно собравшийся натуральным образом помирать от обострившегося гастрита. Страшно мучился, уже в петлю лез от диких болей, а выпил заветного отвара и все, как рукой сняло. Вперед виднелась широкая спина Дорожкина Николая, старшего лейтенанта из соседней артбатареи. Ему во время артналета осколками позвоночник наглухо перебило. Натуральная деревянная колода: ни сидеть, ни стоять, ни рукой пошевелить не мог. В тыл бы отправили, если бы не сержант с его снадобьями. И остальные, в кого пальцем не ткни, также сержанту обязаны.

— Мы… все его крестники.

Яков Моисеевич так и называл себя и их — крестниками. Ведь, им, словно после крещения, дарили совсем другую жизнь.

— А сержант, значит, крестный… или даже креститель.

Сказал и забыл, хотя дальнейшие события покажут, что старый еврей не так уж и далеко был от истины.

— Креститель, надо же… Кто же ты такой на самом деле? — бурчал едва слышно, словно сам с собой беседу вёл. — Скрытный, с виду деревенщина, а гонора на генерала хватит. Странно…

Бросил быстрый взгляд вокруг. Людей стало больше, что уже не удивляло, а пугало.

— И слушаются ведь. Скажет, чтобы с обрыва прыгнули или пулю в лоб пустили, без раздумий сделают. В самом деле судно…

Тут он усмехнулся.

— А сам-то? Не прыгнешь? — и сразу кивнул, сам и отвечая на свой же вопрос. — Черт, прыгну, как и все другие прыгну.

Да, именно так, и никак иначе. Получается, что без всяких раздумий сделает то, что ему сержант скажет.

— Сделаю, конечно, сделаю.

И объяснить эту готовность он никак не мог. Не сумасшествие, не безумие или цыганский гипноз. Это было что-то совсем другое, не осязаемое, не видимое, но остро ощущаемое, как должное и неотвратимое. Эту готовность Зальцман видел в глазах бойцов, командиров, их разговорах.

— И правда, Креститель, выходит, — в его голове снова всплыла недавняя мысль о сержанте, как о вожде, начале чего-то нового. — Ведь, похож…Черт, а не с ума ли я схожу? И они тоже заодно?

Люди тем временем продолжали идти, в полной темноте, без лишних звуков. Казалось, между деревьями скользили бестелесные тени к некой цели, которая ведома лишь одним им. Величественное, и в то же время жуткое зрелище.

— Не-ет, нет. Это было бы слишком просто и легко, — еле слышно засмеялся доктор. — Просто мы, люди, всегда верим в чудо и ждем его… Будь мы коммунистами, белогвардейцами или нацистами, мы все равно верим в невероятное и особенное.

Гольцман кивнул этой мысли, показавшейся ему невероятно разумной.

— И, похоже, среди всего творившегося дерьма, мы нашли это чудо.

Безвестный сержант, возникший совершенно ниоткуда, стал для сотен людей самым настоящим чудом, в котором во едино слились и сакральная сила, и сказочность, и невероятная тайна.

— И чудо в том, что он заставил нас поверить — мы не умрем на этой проклятой войне, мы обязательно победим и вернемся домой… Точно, заставил поверить.

Он снова кивнул, еще раз соглашаясь с собой. И, действительно, все, с кем бы он ни говорил, истово верили, что сержант обязательно вытянет его из могилы. Верили, что не бросит умирать, а вытащит обратно.

— И я верю… Черт, мне кажется, я снова начинаю верить в Бога… Вроде бы, в Бога…

* * *

Овраг тянулся на десятки верст вглубь леса, где-то там соединяясь с болотом. Данным давно здесь проходило русло реки, со временем оставившее глубокий овраг с песчаным дном. Обрывистые стенки заросли искривленными соснами, гребень оврага — раскидистыми дубами, превращая это место в сокрытый от всех, затерянный «остров».

— Хоррошо… Почти как дома.

Риивал устроился в глубине громадного выворотня, раскинувшегося во все стороны мощными узлами корней. Словно кресло деревянные плети скручивались вокруг его тела, защищая от ветра и холода.

— Хоррошо…

От земли, пропитанной водой, тянуло сыростью. Остро пахло грибами и мхом. Запахи казались родными, знакомыми, сопровождавшими еще кроху Риивала с самого детства в глубоких пещерах Азарота. Оттого он и выбрал это место для встреч со своими людьми. Слишком уж тут все напоминало ему покинутый дом и оставленную жизнь. Стоило лишь закрыть глаза, и его захлестывали воспоминания.

— Как дома…

Хотя сейчас Риивал занимало совсем другое. Его беспокоили мысли о будущем тех, кто пошел за ним. Как истинный дроу он никак не мог видеть в местных людях ровню. Пришествие Темной госпожи должно было обернуться наступлением Новой эры, в которой людям отводилось незавидное место и их участи можно было лишь посочувствовать. Но, как воин, он мог сказать и другое слово — слово «Нет».

— Хумансы… не неразумные твари… Воины, хоррошие воины… Не дроу, но воины… Сильные, смелые, держат слово…

Говорил негромко, с долгими паузами. Непросто было такое признавать тому, кто всю свою жизнь в людях видел лишь хумансов, жалких подобий дроу. Еще тяжелее было решить, кем они стали для него или кем могут стать. Кто они — слуги, ближники, боевые товарищи или просто попутчики на время? И от ответа на этот вопрос зависело то, что случится потом. Ведь, возвращение темной госпожи не за горами.

— Достойные враги и дру…

Могли ли они быть ему ровней? Мог ли человек стать товарищем дроу? Если бы речь шла о лопоухом эльфе из горных или лесных королевств, то думать нечего было бы. Эльфы вечные враги дроу, что известно с начала времен. А вот люди…

— Таких и убивать достойно…

За то недолгое время, что он провел здесь, под его руку встали десятки и десятки людей, готовых следовать за ним в огонь и воду. Каждый из них прошел тяжелое испытание, не посрамив своего учителя. Многие пришли с охоты с такими трофеями, что мог бы позавидовать и охотник темного народа. Так кто они для него лично? И какова их судьба в будущем? Тянуть с ответами больше было нельзя. Поступь Темной госпожи все громче и громче, пришествие Ллос все ближе и ближе.

— Хумансы…

Лишь вчера Риивала осенило, как он должен поступить. Выход был с одной стороны невероятно изящным, а с другой совершенно не противоречил древней традиции темного народа. А традиции для дроу, как известно, значили очень и очень много.

— Да, да, так будет лучше.

Он обратился к священным текстам древней книги темного племени — Наследие предков, письмена которой, как говорили старики, начертаны кровью старейшин, а бумагой стали их кожа. Несмотря на прошедшее время Риивал помнил едва ли не каждую страницу.

— И сказано Великим Малагаром, что, оказавшись в одиночестве в адских землях Ксарна, обители потерянных душ, он не пал духом, а объявил себя правителем этих земель и главой новой семьи… А здесь разве не адские земли? — улыбнулся Риивал, радуясь своей изворотливости. — Разве я не в одиночестве? Здесь больше нет тех, кто носит гордое имя дроу. Чем не повторение славного пути Великого Малагара, героя из героев?

Может это и было сродни крючкотворству, но другого пути Риивал просто не видел. Все другое вело лишь к беде, к большому горю.

— Решено. Я, Риивал Следопыт из благородного Дома До’Урден, объявляю о своем решении основать благородный Дом Малвик и стать его Первым главой.

Как и следует традиции, Риивал трижды размеренно повторил эту фразу, чтобы любой мог оспорить его решение.

— Я, Риивал Следопыт из благородного Дома До’Урден, объявляю о своем решении…

И после третьего раза ответом ему была тишина. Молчали деревья, кустарники, звери и птицы. Стих даже ветер, словно чтя древний обряд основания нового благородного дома темного народа.

— Благородный Дом Малвик приветствует и заявляет о себе, — прозвучал еще одна ритуальная фраза. И пусть ее никто кроме него не слышал, но традиция была соблюдена. — Глава благородного Дома Малвик Риивал Следопыт приветствует и заявляет о себе.

И теперь пришло время следующего шага, который должен был навечно связать его людей с судьбой дома Малвик, сделав их частью темного народа. Как глава дома, он волен был принимать в свою семью ее новых членов, которые могли и не быть урожденными дроу. Такое уже случалось в истории не раз, когда в благородные дома входили другие существа, признанные по своим заслугам равными дроу. Значит, пришло время повторить историю.

— Когда придет Темная госпожа, то ее встретит тысячи верных подданных, готовых с честью нести волю дроу во все стороны света этого мира…

Риивал вскочил с места, сверкая глазами. Видение тысяч и тысяч дроу, склонившихся перед Благословенной Ллос, не могло не впечатлить госпожу.

— Это все в твою честь, Благословенная Ллос. Только в твою…

Дроу почтительно склонился при упоминании одного из священных имен Богини.

— Приди во всей красе и силе…

Теперь с каждой новой жертвой ее присутствие ощущалось все сильнее и сильнее. Риивал видел это в растущей силе своих чувств, мощи тела. Прежде немощное тело обычного человека менялось на глазах, давая ощущение невероятной физической силы. Он уже был физически сильнее любого из тех, кого знал. Марш в полной экипировке, многочасовые изматывающие походы в тыл врага, переноска на себе взятого в плен «языка» ощущалась легкой прогулкой, что шокировало разведчиков и служило предметом самых невероятных сплетен. Про его зоркое зрение, изумительное обоняние, вообще, не шутил только ленивый. Мол, сержант пройдет по следу там, где без сил свалится десяток псов.

Но главным подарком Богини, конечно же, была власть над ее нижайшими слугами. Самые разные паукообразные стали его продолжением, чем Риивал еще только учился владеть. Находясь еще в самом начале своего ученичества, он исполнял пока лишь трюки, наподобие тех, которые показывают фокуснике в цирке. Но все еще было впереди.

— Пора…

Дроу почувствовал, как лес наполнялся теми, кто вскоре станет частью его семьи, началом и фундаментом нового Дома дроу. Десятки и десятки людей шли в его сторону.

— Пора…

Риивал одним движением взлетел на верхушку выворотня, где и вытянулся во весь рост, словно на сцене.

— Благословенная Ллос, благородный дом Малвик у твоих ног, — дроу склонил голову. — Прими новых сыновей под свою руку.

Глава 25

Хорошо ли быть известным… для дроу

* * *

Москва

Это было старое, даже немного обшарпанное, двухэтажное здание с остатками былой роскоши в виде витиеватых кирпичных башенок на крыше. Стрельчатые окна первого этажа выглядели неухоженными, между старыми двойными рамами виднелась пыль, засохшие мухи и пауки. Высокая деревянная дверь покрыта давно облезлой краской, массивная бронзовая ручка красовалась зеленоватым налетом. Две каменные ступеньки под дверью вросли в землю. Невзрачное, никому не интересное здание в тихом переулке. Серое, без архитектурных изысков, глазу не за что зацепиться. Пройдешь мимо и даже не остановишься. Самое удачное место для размещения службы военной разведки — Разведуправления Генерального штаба Красной армии.

Кабинет руководителя Разведупра Филипа Ивановича Голикова выглядел под стать зданию. На стенах старые деревянные панели невнятного цвета, вероятно, заставшие еще первого владельца здания купца первой гильдии Барышникова. У стены рядком стояли четыре укатанных стула с продавленными седушками, когда-то мягкими, а сейчас ставшие каменной твердости. Единственным более или менее приличным из мебели был огромной письменный стол, приткнувшийся к окну. Да и он, похоже, «чужим» взятым из какого-то учреждения.

— … И как работать? — сквозь зубы пробормотал крупный мужчина с абсолютно лысой головой, сидевший за столом. Голиков, собственной персоной. — Завал, б…ь.

Вусмерть уставший, как никак вторые сутки уже на ногах. Немцы, быстро оправившись от попыток советских войск контратаковать на лепельском направлении, вновь навались. На западе, куда пришелся основной удар танковых групп Гота, фронт трещал по швам. Изрядно потрепанные дивизии и полки Красной Армии с трудом сдерживали натиск врага, медленно пятясь назад и стараясь выиграть драгоценное время для организации укреплений перед Смоленском. В этих условиях разведданные были нужны как воздух. Причем они нужны не сегодня, а вчера иди даже позавчера. И ладно бы требовались простые перехваты вражеских разговоров, донесения агентов или армейских разведотделов. Так нет, наверху спрашивали сводные, обобщённые, и главное проверенные и перепроверенные данные.

— И как? Чем?

Конечно, это были вопросы без ответа, эдакий глас вопиющее в пустыне. Время от времени Голикова так накрывало, когда работа превращалась в бескрайний океан и грозила его накрыть с головой. А с началом войны других дней и не случалось. Все время аврал, все время спешка.

— Лучше на фронт, чем тут гнить…

Голиков уже год как начальствовал, но так все и не вошёл в колею. Придя сюда из армии, все еще чувствовал себя не в своей тарелке. Продолжал оглядываться, подстраховаться. Ведь, по-другому здесь было никак. Четверо руководителей разведупра перед ним в течение двух лет сменяли друг друга по одному и тому же сценарию — назначение на должность, недолгая работа, арест и расстрел, как враг народа и шпион одной из западных разведок. Им компанию вдобавок составили почти девяносто процентов сотрудников. С большим опытом, с налаженными агентурными каналами, специалисты дружно получали клеймо агентов британских, французских, польских, итальянских, а некоторые и разведок совсем экзотических стран — Японии и Австралии.

Работать, словно по минному полю ходить.

— Может опять попроситься? — спрашивал шепотом и сам же понимал, что это полнейшая глупость. Ведь, с таких должностей просто так не уходят, а тем более в такое время. Попробуй только заикнуться, и сразу «пойдешь пить кофе к Берии»[1]. — Эх…

Налитыми кровью глазами уставился на две высокие стопки с папками и скрепленными листами бумаги. Одна почти в локоть высотой, вторая чуть меньше, но тоже внушительная. Его ждали доклады, аналитические записки и сводные отчеты с сотнями страниц убористого текста, который нужно было, кровь из носа, прочитать сегодня и составить свое мнение. Ведь, вечером, а точнее ночью они должны быть на столе у Верховного с его, Голикова, визой.

— Вот такие-то пирожки с котятками, — со вздохом выдал одно из своих любимых присказок. Для кого-то она могла показаться смешной, каламбурной, но для него, пережившего жуткий голод в Поволжье, в ней не было ничего веселого. Пирожки в то время могли оказать не только с котятами, но и с мышатиной и без теста вдобавок. — Что там у нас…

На самой верхушки ближайшей к нему стопки лежал сводный отчет о планах противника на смоленском направлении. Учитывая массированное наступление немцев на Смоленск, эти бумаги были первостепенной важности, а значит, и начинать следовало именно с них. Доклады о действиях финской армии и немецкой группировки на юге могли подождать.

— Так… Придерживаются неизменной тактики мощных фланговых ударом высокомобильными моторизованными соединениями… Создание малых и больших котлом с последующим их уничтожением… Массированное использование бомбардировочной авиации, уничтожение резервов, складов с горючим и боеприпасов…

Усталость, конечно, мешала, но феноменальная память и невероятная усидчивость выручала его и на этот раз. Постепенно прочитанное превращалось в стройную картину, в которой были логично увязаны донесения разведотделов дивизий, фронтовой разведки и радиоперехваты. Опытный глаз, сразу же видевший нестыковки или несоответствия, ни на чем не спотыкался. Словом, все вроде бы было сходилось.

— Значит, прогноз неблагоприятный. В условиях отсутствия резервов, подготовленных линий обороны, немецкий натиск остановить будет крайне маловероятно, то есть на этой неделе Смоленск падет.

Ясно было и то, что стоявшие на пути врага обескровленные части никак нельзя было отводить. Их задача, как бы это страшно не звучало, ценой своего уничтожения если не задержать врага, то хотя бы немного притормозить. Хотя, некоторые советские части, как следовало из документа, и не думали погибать. Вопреки всем писанным и не писанным законам войны они так сражались, что даже закрадывалось сомнение в достоверности изложенного. Думалось, а не преувеличение ли это?

— Хм…

Помассировав виски, чтобы хоть немного унять пульсирующую головную боль, Филипп Иванович перелестнул несколько страниц назад. Глаз все же «зацепился» за некоторую неправильность, уж больно сильно его «резанувшую».

— Командование 101-го полка умелыми действиями сумело сковать наступающую пехотную немецкую дивизию… И снова про 101 полк… В районе реки Гжатка разведрота 101-го полка неожиданно для противника ударила во фланг наступающему батальону, рассеяла его и взяла в плен все полковое командование… Что-то приписками попахивает.

Чего греха таить, известная практика, когда десяток уничтоженных в атаке гитлеровцев в полковых донесениях превращался в два десятка, в дивизионных — в сотню, а в армейских вырастал до двух рот, а то и до батальона.

— Явно перестарались, чтобы свою задницу прикрыть. Аж про полковое командование пишут…

И в самом деле, выглядело неправдоподобным. С начала войны еще ни разу в советский плен не попадало столько высших офицеров. Были, конечно, единичные случаи, с которыми наше командование тут же начинало носиться, как с писанной торбой. Про какого-нибудь «вшивого» немецкого полковника, случайно попавшего в плен, советское командование тут же писало на верх, новость публиковали в газетах, сообщал Левитан, все причастные и непричастные получали медали и ордена. А тут разведка пленила полковой штаб и что? Где шум, гам?

— Вот из-за такого дерьма наши разведдонесения и напоминают писульки. Поди разбери среди этих залежей, что правда, а что нет, — в сердцах буркнул Голиков, окидывая взглядов стопки с бумагами, которые еще ожидали его внимания. Работы еще, и впрямь, было столько, что впору было за голову хвататься. — Наказать бы их показательно, чтобы другим неповадно было…

С громким хлопком он закрыл отчет, и сразу же взял со стопки пухлую папку с докладом о попытке советских войск нанести контрудар в направлении г. Лепель. Разбор действий командования 20-ой армии и двух механизированных корпусов, задействованных в организации контрудара, должен был состояться на заседании комиссии Государственного комитета обороны, где и будет решаться дальнейшая судьба советских военачальников. Словом, от материала, что Голиков сейчас держал в руках, зависела не просто чья-то карьера, а, без всякого преувеличения, жизнь.

— Вроде все готово, — Филипп Иванович шустро перелистывал страницы, время от времени останавливаясь и читая более внимательно. Все казалось стандартным, ничего не обычного. Сколько он уже читал подобных формулировок, объяснение о наших неудачах на фронте, не сосчитать. Везде указывались фактически одни и те же причины: превосходящие силы противника, массированные бомбовые удары авиацией, отсутствие резервов, поднявшаяся в войсках паника и т.д. — Везде одно и то же… Нытье про нехватку сил, про недостаток боеприпасов и горючего, поломки техники, авиацию немцев… Черт, а где наши сталинские соколы? — зло шептал он, не понаслышке знавший, что отступать под непрерывными ударами бомбардировочной авиации. Как никак, воевал еще в Испании, потом в Финскую, где вдосталь такого хлебнул. — Где малой кровью и на чужой территории?

Последнее чуть не выкрикнул (накипело, просто), но тут же осекся. Захлопнул рот и стал настороженно оглядываться, словно в его же собственном кабинете его могли подслушать. Хотя, кто знает.

— Так, а это еще что такое?

И вдруг его взгляд снова наткнулся на знакомый полковой номер.

— Опять они, — правда, Голиков еще не определился, кого он имел ввиду — командование полка или может быть полк в целом. — Ну-ка, ну-ка, что там снова понаписали?

Пока читал, машинально постукивал пальцами по поверхности стола, словно пытался наиграть какой-то ритм. Была у него такая привычка, помогала на рабочий лад настроиться. И с каждой новой минутой ритм становился все более нервным, рванным, явно говоря о его нарастающем неудовольствии. Да и хмурящееся лицо сигнализировало об этом.

— Понаписали…

В донесения командиров пятого и седьмого механизированных корпусов, принимавших участие в контрударе, наряду с другими отличившимися неизменно фигурировали бойцы и командиры 101 стрелкового полка. Говорилось не просто о массовом героизме, но и просто невероятных успехах соединения на поле боя.

— Хм… Более двух суток сдерживали наступление моторизованной дивизии, не дав ей ударить в тыл 21-танковой дивизии Красной Армии, — читал Голиков, качая головой. Чтобы обычный стрелковый полк в обороне выстоял против целой немецкой моторизованной дивизии, он еще не слышал. Военная наука о таком говорила совершенно недвусмысленно: невозможно. — А здесь что у нас? — в другом месте говорилось об исключительно эффективных действия полковой разведки и ее командире сержанте Биктякове, на счету которых, как написано, было около трех десятков «языков». — Что-то я не пойму. Тридцать шесть «языков», двадцать один взятый лично, — это же герой Советского Союза в чистом виде. Почему же не представили?

В раздумьях он отложил бумаги в сторону и подвинул к себе стакан с уже давно остывшим чаем. Нужно было срочно чем-то «прочистить» мозги, чтобы хоть немного встряхнуться. Кофе уже давно кончился, остался лишь очень крепкий чай, который, к сожалению, уже мало помогал.

— Биктяков, Биктяков… Кажется и там говорилось про разведку 101 полка, — он вновь достал прошлую папку, которую уже отложил в сделанное. Полистал страницы до нужного места и застыл. — Вот он. Смотри-ка, какой шустрый. Как говориться, наш пострел везде поспел. Десятки успешных рейдов в немецкий тыл, доставленные секретные документы, языки с серебряными и даже заколотыми погонами. Хм, очень интересно. Как же это тебя такого красивого еще никто не заметил?

А вопрос был очень непростой. Ведь, едва ли не с первых дней войны верховное командование поставило задачу по активизацию идеолого-пропагандисткой работы, в рамках которой нужно было выпячивать любые успехи Красной Армии, искать и освящать примеры героизма, самоотверженности и высокого профессионализма красноармейцев и краснофлотцев. С разведупра, куда стекалась все разведывательная информация с фронтов, ответственность за выполнение этой задачи никто тоже не снимал. Отдел пропаганды и агитации при ЦК ВКП (б) у сам ого Голикова всю плешь проел. И вот ему совершенно случайно представилась возможность выдать «на гора» хоть что-то.

— Так… — он поднял трубку телефонного аппарата, связываясь с информационным отделом. Тот и был первым звеном, который занимался первичной обработкой всей информации, поступающей в ведомство. — Лосев, напряги-ка своих орлов, чтобы подняли бумаги с центрального направления за последний месяц и нашли любые упоминания про 101 стрелковый полк 23-ей дивизии, а особенно, о командире разведывательной роты сержанте Биктякове. Да, именно сержанте. Все поднимите, что есть — награждения, ранения, число языков. И нужно это еще вчера было. Работайте.

Сделал глоток чая и поморщился. На вкус, остывший чай был просто омерзительным. Помои, да и только.

— Посмотрим, что ты за гусь… Выйдет из тебя герой или нет. Глядишь, отдел агитации и пропаганды от меня и отстанет, а то совсем задрали.

Хмыкнув, Голиков снова «закопался» в документы. Дел еще столько оставалось, что и смотреть в сторону стола не хотелось. Собственно, этому он и посвятил оставшийся день, вплоть до самого вечера. Почти все документы разобрал за это время, осталось их теперь спецкурьерами по адресам отправить.

— Черт, затекло как все! — встал и с хрустом потянулся. — Как старый дед, в самом деле. Эх, порыбалить бы сейчас с самого утреца, а потом в баньку с чарочкой…

Мужчина откинулся на спинку стула и мечтательно закрыл глаза, представляя, укрытую туманом, заводь с плещущейся рыбой и небольшой мосток. К сожалению, все это несбыточные мечты.

Но не прошло и минуты, как раздался стук. Не дожидаясь ответа, дверь отворилась и на пороге появился высокий худой парень в мешковатом пиджаке и серых брюках. Весь осунувшийся, под глазами черные круги, а сами глаза красные, воспаленные. Видно, что тоже днями и ночами «пашет».

— Филипп Иванович, здесь все, что смогли найти, — он положил на край стола несколько листов.

— Хорошо.

Голиков кивнул ему и потянулся за бумагами.

— И что ты нам такого интересного расскажешь, товарищ Биктяков?

А рассказать тому, как оказалось, явно было что.

— Восемнадцать представлений на награждение⁈ Целых восемнадцать⁈ Это как, вообще, понимать-то? — он читал и никак не мог поверить своим глазам. — Этот ваш Бикятков там генералов что ли пачками носит⁈

Число восемнадцать было просто невероятным на фоне происходящего на фронте. Каждое представление по факту означало совершение чего-то выдающегося, героического. В идеале это восемнадцать медалей, орденов! Целый иконостас на первый месяц войны!

— И все с отрицательной резолюцией начальника особого отдела полка майора Журова, потом майора Фомина. Ничего не понимаю, почти два десятка представлений и в ответ два десятка отказов. Чего же тебя, друг ситный, так особисты не взлюбили? Грешки что ли какие-нибудь имеются за душой? Хотя при чем тут грешки при восемнадцати представлениях⁈

Перевернул этот листок, следом взял другой.

— Уже награжденный… Так… Ничего себе, лично обнаружил и задержал опытного диверсанта, целого обер-лейтенанта абвера. — Голиков присвистнул от удивления. — Вот и хорошо, отдел агитации и пропаганды теперь из тебя героя лепить будет. Получишь ордена, скорее всего даже Героя, про тебя в газетах станут писать, с самим товарищем Сталиным встретишься, девушки со всего Союза письмами забросают. И ты меня, брат, извини за это…

Ухмыльнулся, понимая, что «подставил» незнакомого ему сержанта. Как пить дать, нормально воевать теперь этому Биктякову ни за что не дадут. Все — репортеры, писатели, особисты — возьмут в оборот, чтобы герой получился, как с картинки.

— Не позавидуешь тебе теперь, — хмурился Голиков, вновь выстукивая пальцами рванный ритм по столу. — Я ведь хорошо знаю таких, как ты, сержант. Разведчик, сотни рейдов за линию фронта, нигде спокойствия не видишь. Кровь для тебя что простая водица. Такого жеребца в стойло никогда не поставишь. Ему воля нужна. Так ведь, сержант?

Однако начальник разведупра даже близко не подозревал, что теперь из всего этого выйдет. И, если бы знал, то, наверное, сто раз бы прежде подумал.

Чтобы чуть отвлечься, могу предложить чистое ПРОГРЕССОРСТВО. Главгер в седом средневековье двигает науку вперед, мастерит огнеметы и танки, запускает боевые аэростаты, раздает п…зды негодяям направо и налево

Читать нужно по порядку.

1-ая история про время Ивана Грозного

https://author.today/reader/119967/954757

2-ая история про время Петра Первого

https://author.today/reader/143995/1171818

И там и там хватает и кровушки, и схваток, и откровений из будущего

[1] Ходившая в то время невеселая шутка, означавшая арест органами госбезопасности

Глава 26

Еще один шаг к цели

* * *

Лес, болото к западу от с. Свитское

Группа майора Вайса, точнее ее жалкие огрызки, вышла из леса. Десантные ботинки уже минут пятнадцать, как чавкали по грязной жиже, но само болото они увидели только сейчас. Как и все в этой чертовой стране, оно было огромным, негостеприимным, и от него отчетливо веяло опасностью.

— Здесь попробуем, — тихо произнес Вайс, оборачиваясь к своим. Нужно было решить, кто пойдет первым. Нащупать безопасную тропку в трясине нелегкая задача даже для опытного егеря. Один неверный шаг и утянешь за собой всю группу. — Кто пой…

Не договорил, и так было ясно. Все, кому удалось уцелеть за эти проклятые четыре дня, выжаты, как лимон, едва стоят на ногах. Даже обер-лейтенант Ратман, эта двухметровая горилла в человеческом теле, без сил свалился на мох. А ведь о его нечеловеческой силе настоящие легенды ходили. Поговаривали, что он на спор лошадь поднимал. Про остальных и говорить было нечего.

Это задание оказалось ошибкой. К сожалению, они не сразу это поняли. А когда, до них это дошло, оказалось слишком поздно. Из охотников они превратились в добычу, которую сейчас загоняли в сторону болота. Из полнокровной групп в полноценный взвод за четыре дня игры в кошки — мышки осталось лишь восемь человек. Выжили самые опытные, и чего греха таить, самые беспринципные. Готовые помочь товарищу, уже были мертвы. Все.

— Понятно…

Вайс кивнул сам себе. Сейчас уже никому не прикажешь, а, значит, вперед идти должен командир. Перехватив поудобнее длинный шест, он сделал первый шаг. Под ногами жадно чавкнула вонючая жижа, словно жуткое создание из местных легенд.

Сделал ещё шаг, потом еще один. Зелёная болотистая жижа с жалкими косточками колыхалась, казалась совершенно бездонной. Ноги проваливались все глубже и глубже, вода уже доставала до середины бедра.

— Оставь, командир. Видно же, что там топь, — от дерева отлепилась фигура. Кажется, это был Фриц или может Ганц. Измазанные в грязи с головы и до ног, все егеря выглядели на одно лицо. — Бесполезно… Мы все равно все здесь сдохнем.

Вот и еще один «сломался». Похоже, все-таки Ганц. Кажется, его голос.

— Лучше останемся здесь, командир. Позиция хорошая, с тыла нас не обойти, там болото. Фланги тоже, как на ладони, — егерь перевернул затвор карабина, и подошёл к краю колыхавшейся зелёной жили. — Встанем здесь, и дадим бой. Лучше так, чем нас по одному перещелкают… Камрады? Командир?

Ничего не отвечая, майор уставился прямо перед собой. Впереди была кочка, на которую можно было попробовать встать. Если удастся, то оттуда он дотянется до следующей.

— Вы что все оглохли? Мы же здесь передохнем, в эту проклятую грязь и ляжем, — в нотке егеря зазвучали истерические нотки. Выходит, и правда, «сломался», не выдержал. — Камрады? Я же дело говорю? Фриц, дружище, чего молчишь?

Фриц, радист и замыкающий в группе, не отзывался.

— Фриц, черт тебя дери? Ты где? Фриц? Парни, кто-нибудь видел его? Ратман, он же за тобой шел.

Ратман, привалившись к дереву, даже голову не поднял. Просто развел руками. Ничего он не видел.

— Фриц, старина, где ты? — не унимался Ганц, больше десятка лет служивший вместе с радистом. — Фриц?

Ответом, по-прежнему, было лишь молчание. Похоже, и Фрица постигла судьба остальных егерей. Все уже поняли об этом, и похоже, смирились с этой мыслью. Ведь, следующим мог быть уже кто-то из них. Проклятый лес вряд ли остановится на бедолаге Фрице.

— Фриц, дружище… — Ганц рухнул на колени и застонал, обхватив голову руками. Качался из стороны в сторону, словно испытывал непереносимую боль. — Как же тебе угораздило? Фриц…

Стон постепенно сменился скулением, как у выброшенного на улицу пса. Того и гляди немец свалится прямо в грязь.

— Мы все умре…

И тут ему в челюсть со всей силы пробивает майор, выбравшийся из болота с его спины. Хороший, четкий, получился удар. Таким можно из человека последнее соображение выбить.

— Заткнись, Ганц! Закрой свою пасть или ее закрою я! — едва не зарычал Вайс, хватая оторопевшего бойца за грудки и с силой встряхивая. Тот, харкая кровью, непонимающе вращал белками глазами. — Ты баба или егерь, черт тебя дери⁈ Подбери сопли! А вы, вашу мать, чего развалились⁈ Тоже решили поскулить?

Оставшиеся егеря медленно поднимались на ноги, поднимали с земли оружие.

— Вы кого испугались? Это большевистское отребье? Это сиволапое мужичье? — Они, черт вас дери, такие же люди, как и мы! У них также течет кровь, они также испытывают жажду и голод! Камрады, их просто больше, и они лучше знают местность. Понимаете, они здесь каждую нору знают, каждый куст, за которым можно спрятаться. Этим, твари, и пользуются.

Он их командир уже шесть или семь лет, и они ему доверяли. Этим Вайс и пытался воспользоваться, чтобы заставить их собраться. В таком состоянии, как сейчас, они вряд ли доживут до ночи. А дожить хотелось очень.

— Повторяю, они такие же люди, как и мы. Хорошо тренированные, выносливые, отличные следопыты. Но все равно обычные люди…

Майор говорил убедительно, с напором. Руками яростно рубил воздух, убеждая товарищей в своих словах. Хмурился так, словно не понимал их страха.

— Ганц прав. До утра мы останемся здесь, на этой поляне. Займем оборону. Пулемет поставим по центру, Ратман заминирует все подходы, чтобы и мышь не прошмыгнула. Если они не дураки, то ни за что сюда не сунутся. За эту ночь придемся в себя, выспимся, а утром найдем проход через болото. Даю слово, камрады, через сутки мы уже будем на базе, а этот чертов лес станут равнять с землей наши летуны. Думаю, пары эскадрилий тетушек Ю[1] здесь за глаза хватит. Представляете, что здесь от иванов останется?

Вайс кивнул, заметив кое у кого кривые ухмылки. Похоже, его егеря понемногу приходят в себя после этой дикой загонной охоты.

— Разве я вас когда-нибудь обманывал? — майор смел обвел глазами подчиненных, прекрасно зная ответ. Ведь, до этого момента он всегда был честен со своими людьми. В какой бы передряге они не оказывались, он всегда раскрывал им все карты. Но только не сейчас. — Поднимайтесь и занимайте оборону. Чем лучше подготовимся, тем спокойнее будет ночью. Вперед, камрады. Пусть только иваны сунуться к нам…

Вайс врал, прямо и открыто. Еще в самом начале, когда они только начали терять людей, он уже все понял. На них охотились, как на кроликов или скорее даже лис. У них было оружие, большой опыт, специальная подготовка, но они все равно ничего не могли поделать. Каждый час или два группа не досчитывалась одного бойца. Причем все случалось незаметно, словно бы того и не было никогда. Раз, и не было человека.

Но окончательное прозрение у него наступило тогда, когда он наткнулся на одного из пропавших людей. Это был рядовой Фогель, гибкий, как змея, подвижный, как ртуть. Поговаривали, что на гражданке он промышлял заказными убийствами. И Вайс не сомневался, что скорее всего так и было. Слишком уж хорошо рядовой обращался с ножом. Клинок в его руках порхал бабочкой, никак не уследишь, как не смотри. Но ни одно из его умений ему так и не помогло. Фогеля разделали, как в смотровой. Препарировали, проще сказать. Тело лежало на траве, лишенное кожи, с аккуратно изъятыми органами. Каким чудом майор тогда не заорал, он до сих пор не понимал.

— А как все хорошо начиналось, — Вайс отошел от своих людей в сторону и опустился на ствол поваленного дерева. Пока егеря оборудовали позиции, он мог и сам перевести дух. Ведь, враг все равно не отстанет от них, и вряд ли кто-то из них переживет эту ночь. Но егерям этого не нужно знать. — Господи, как все было хорошо…

* * *

Четверо суток назад

Майор Вайс стоял навытяжку перед командующим группы армий «Центр» фельдмаршалом фон Клюге. Этот сухопарый старик, пристально смотревший на него, сейчас напоминал старого коршуна, вцепившегося крепкими когтями в добычу.

— Вайс, вам доверено смыть кровью позор, нанесенный Рейху и Вермахту. Это неслыханно, чтобы германских солдат и офицеров резали как скот, превращали в человеческие обрубки! Это плевок в самую душу германского народа! — фон Клюге так побледнел, что майор испугался, а не хватит ли командующего прямо сейчас удар. — Вы понимаете меня?

Майор Вайс коротко кивнул и прищелкнул пятками ботинок. Конечно, он понимал. То, что произошло за последнюю неделю в расположении двух моторизованных дивизий из второй танковой группы, было похлещи контрудара русских. Ведь, там были танки и солдаты, а здесь невидимая смерть. Именно так пехота и танкисты прозвали русских диверсантов, которые приходили ночами, калечили солдат и так же безнаказанно уходили. Один только грузовик, доверху груженный отрубленными руками, чего стоил. Говорят, после такого целая рота отказалась выходить на позиции. А про случившееся с генералом Гудерианом и говорить было нечего.

— Сегодня я разговаривал с фюрером, — фон Клюге бросил быстрый взгляд на большой портрет на стене. — И он приказал обеспечить вашу группу всем необходимым, для поимки этих диверсантов. По первой же вашей радиограмме в нужный квадрат будут отправлены самолеты с десантом или проведено бомбометание. Вам дан полный карт-бланш на проведение операции. Главное, поймайте этих неуловимых ублюдков.

Вайс снова щелкнул пятками ботинок.

— Ваше Высокопревосходительство, особая егерская группа полностью экипирована и готова к выдвижению.

— Вам точно не нужны люди? — командующий скептически дернул щекой. Мол, хочешь поймать неуловимых диверсантов с помощью нескольких десятков человек? — Хотите ограничиться своим взводом? Только скажите слово, и вам буду предоставлены любые части.

Майор качнул головой.

— Я полностью уверен в каждом из своих людей. Группа самодостаточна и воюет в этом составе еще с польской компании. Все специалисты высшей квалификации, других таких вряд ли найти. Лично каждого подбирали.

И он не обманывал. Большая часть из его людей была универсалами. Каждый мог быть и пулеметчиком, и снайпером, и подрывником. В группе было пятеро мастеров спорта по борьбе и боксу, трое — по стрельбе. Многие на гражданке работали егерями, и в совершенстве шли по следу. Словом, его группа стоила хорошей роты десантников, а в облаве на партизан или в контрдиверсионной работе ей, вообще, не было равных.

— Мы уже напали на их след, Ваше Высокопревосходительство. Радиперехваты русских показали, что диверсанты действуют чаще всего в зоне ответственности 20-ой общевойсковой армии. За последние пару дней они уже несколько раз отметились, напав на наших танкистов. Уверен, мы без труда нападем на их следы.

Вайс вытянулся по стойке смирна. Честно говоря, он и правда был абсолютно уверен в себе и своих ребятах. Их группа еще не знала ни одной неудачи. Горы, леса, предгорья, они отметились везде. Вряд ли иваны окажутся опаснее басков в Испании, которые прятались в горах и норовили напасть из каждой чертовой норы.

— Мне нравится ваш настрой, майор. Думаю, при следующей нашей встречи у вас уже будут другие погоны, — фельдмаршал в первый раз за все время скупо улыбнулся. — Дерзайте.

Такой же бравый настрой царил и в группе, когда Вайс к ним вернулся. Весь егерский взвод был, как на иголках. Им явно надоело гонять сельчан, возомнивших себя великими и отчаянными мстителями, и хотелось настоящей «работы». А предстоящее дело обещало, к тому же, не только хорошую встряску, но и много отличных бонусов. Не будь дураками, все понимали, что за поимку русских диверсантов на них прольется настоящий «золотой» дождь из наград, очередных званий и других поощрений. Рейх умеет быть благодарным, как никто другой.

— Скоро уже на охоту, командир? — как всегда первым подал голос горилообразный обер-лейтенант Ратман. Всегда и во всем был заводилой. Наглый, никогда не унывающий тип, на которого, однако, всегда можно было положиться. — Я бы не прочь насадить на шампур пару коммуняк и сделать настоящий баварский шашлык! Ха-ха-ха! — загоготал он, демонстрируя здоровенный охотничий нож. — Просто пальчики оближешь.

— Собирайтесь, волки Одина, — Вайс тоже хохотнул. — Нам придется немного поработать. Его Высоко Превосходительство дал нам карт-бланш. Как так найдем цель, нужно лишь выслать координаты.

— Зачем делиться, командир? — подмигнул Ратман. Остальная группа тоже подобралась ближе. И на их лицах было написано тоже самое. — Вы же знаете, что тогда будет. Птенцы Геринга станут тянуть одеяло на себя. Мол, это они разобрались с иванами. А нам опять достанется шиш да маленько. Сами разберемся, командир, как и всегда. Гудериана ведь нашли…

Вайс с ним согласился. Глупо было отказываться от такого подарка судьбы. В лесу они чувствовали себя, как рыба в воде. Неужели с какими-то русскими иванами не справятся?

Как оказалось, зря пошел на это. Нужно было наплевать на гордость, самоуверенность и воспользоваться помощью. Повесить над всем районом круглосуточную авиаразведку, развернуть пару полков с усилением, а самим на разведку двинуть. Зря…

Почти сразу же не заладилось с этим заданием. Словно Господь им знак давал, чтобы смирили гордыню и прислушались к здравому смыслу. При обследовании места, где диверсантов видели в последний раз, сразу двое егерей попали в ловушку — обычную ловчую яму с заостренными кольями. Обоих в один момент на колья нанизало. Как же они орали от боли, кровь во все стороны хлестала, когда их пытались вытащить…

Вечером пропал Зигфрид, паренек с крысиным лицом. Коренной баварец, следопыт от Бога, просто физически не мог заблудиться. И главное, никто из группы не помнил, когда его видели в последний раз. Вроде бы держался в самой середке у всех на виду, а вспомнить не могли. Словом, как в воду канул.

— … В этих лесам сам черт ногу сломит, — обер-лейтенант Ратман тогда еще находил какие-то оправдания. — Наш малыш Зигги поди подвернул ногу и ковыляет сейчас за нами, пытаясь догнать. Вчера он вроде на ботинок жаловался. Мол, натирает…

Все вроде бы поверили или, по крайней мере, сделали вид, что поверили. Но шуточки после этого уже никто не отпускал. По лесу шли мрачные, дерганные, все время головами по сторонам вертели.

Ночь вроде прошла спокойно, без происшествий. Утром даже началось с хороших новостей — дозор наткнулся на следы.

— … Следы от босых ног следы, командир. Примерно в двух километрах на северо-восток, — докладывал невысокий егерь, показывая рукой примерное направление. — Рядом обнаружили опилки, много опилок… Похоже, колья для ловушек делали.

Вайс качнул головой, соглашаясь. Действительно, похоже.

— Почему босые ноги? Обувь промокла?

Эта была еще одна странность из длинной цепи других, таких же странностей, совершенно непонятных и необъяснимых. Но они не вняли и этому сигналу, и снова пошли по следу.

— Вперед… Цепью. Возьмем их в кольцо.

К сожалению, поиски ничего не дали. Следу, действительно, были, но, каким-то чудом исчезли метров через двадцать — тридцать. Казалось, человек шел по земле, а в какой-то момент просто взял и полетел.

— Искать, рыть носом землю. Иваны играют с нами, — майор хмурился, собрав группу на привале. — Разобьем здесь лагерь и начнем поиск. Кругами… Следы все равно должны быть.

А вот со второй ночи все и началось. Оказалось, все, произошедшее с ними до этого, было лишь цветочками. Ягодки были еще впереди.

Под утро всех разбудил нечеловеческий вопль. Кто-то так жутко орал, что мурашки по спине бежали размером с кулак.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — ор казался бесконечным, звенящим, сводящим с ума. — А-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Господи!!! Здесь везде кровь! — орал, как умалишенный, радист, когда проснулся и открыл глаза. — Кровь!

Вскакивали на ноги и другие, едва видели, во что превратились окрестности.

— Кровь, мать его! Сколько же здесь крови…

Окружающая зелень окрасилась в красный. Все было красным, липким, и распространяло жуткую вонь.

— Где трупы? Где они? — кричал кто из немцев, кидаясь от дерева к дереву. — Здесь только кровь! Везде кровь!

Из целого взвода егерей, специально натасканных на контрпартизанские действия, осталось лишь половина, пятнадцать дерганных солдат. Самое страшное, что никто из дозорных ничего не слышал и не видел. Ничего не осталось и от пропавших товарищей. Совсем ничего, словно в воду канули. От людей осталась лишь кровь, которая, словно красный снег, покрывала все вокруг — стволы деревьев, листву, траву, одежду спящих.

Не сговариваясь, егеря открыли беспорядочный огонь. Выставив карабины, автоматы в разные стороны, они судорожно жали на курки. Даже не целились, не смотрели куда стреляли. Их накрыло жутким страхом, лишая способности соображать.

Опустошив магазины, они бросились бежать. Ломились через кусты так, что треск стоял. Падали, летели кувырком, вставали и снова бросались в бегство. Кто-то бросал вещмешки с припасами, Кто-то — амуницию и оружие. Ужас гнал их прочь, заставляя совершать совершенно невероятные вещи.

— Стойте! Стойте, мать вашу! — Вайс их пытался остановить снова и снова, хватая за руки, толкая. Бесполезно. Легче было остановить стадо буйволов, встал у них на пути. — Стоять! Пристрелю, как бешенного пса!

Километров шесть или семь егеря отмахали на одном дыхании. Невероятно, учитывая бурелом на пути, овраги, сплошные заросли кустов. И они остановились лишь тогда, когда перед ними раскинулось болото

Вот так они и оказались на этом самом месте, где и должно было все решиться.

* * *

Четвертые сутки

— Занимайтесь оборону, камрады. Здесь мы, как в крепости, — майор обходил позиции, проверяя секторы стрельбы. Место, и правда, было именно то, что и нужно. Враг точно не полезет в лоб, а, значит, у них будет время выдохнуть и прийти в себя. — Если что, то патроны нечего жалеть. Завтра все равно доберемся до своих.

Егеря рыли землю, как угорелые. Обер-лейтенант Ратман уже по пояс окоп вырыл, и, похоже, не думал на этом останавливаться. С яростью орудовал лопаткой, только земля во все стороны летела. Не отставали от него и другие.

— Завтра уже будем пить пиво, камрады… Холодное пиво и нежиться на солнце, попомните мое слово…

Себе же Вайс приметил место почти у самого болота. Можно было подумать, что паршивая позиция — мокро, толком окоп не выроешь, никаких укрытий кроме поваленного дерева. Как тут защищаться? Но майор и не думал защищаться. Он уже понял, что всем вместе им не выбраться. Этой ночью их снова будут резать, как куропаток, и они опять ничего не смогут сделать. Оставалось лишь одно — сделать из своих людей наживку, скормить ее зверю, а самому в этот момент вырваться из западни. Конечно, мерзко и нечестно по отношениям к его бойцам, но он должен был выжить. Вместо погибших егерей наберет новую группу, и снова начнет охоту. Главное, выжить.

И чутье его не подвело. К ночи все повторилось. Все их приготовления — укрытия, окопы, сплошное минирование и ловушки — ничего не дали. Враг, словно приведение, прошел по ним и оказался внутри.

— … Он здесь! Огонь! — каким-то чудом темную фигуру на дереве заметил пулеметчик и выдал длинную очередь на расплав ствола. МГ-34, словно бензопила, прошелся по стволам деревьев, срезая ветки, листву. Веером в сторону летели раскаленные гильзы. Не переставая орал боец, вцепившись в гашетку. — Он там! Он там!

Рядом щелкали выстрелы из карабинов, трещали автоматы.

— Где он⁈ Кто-нибудь его видит⁈ — высунувшись из своего окопчика, кричал обер-лейтенант Ратман. — Ганц⁈ Ганц, черт тебя дери, ты видишь этого ублюдка⁈ — но пулеметчик не откликался, молчал и его пулемет. Ратмат повернулся в другую сторону. — Фриц? Что там у тебя? Фриц, б…ь⁈

Было слышно, как дрожал голос немца. Похоже, до него наконец дошло, что он остался один, никого больше нет.

— Командир? Господин майор⁈ Эй?

Вайс, вытянув перед собой парабеллум, замер, стараясь ничем себя не выдать. Враг должен был убедиться, что у него осталась лишь одна жертва. Он придет за Ратманом, и окажется на мушке.

— Коман…

Ратман снова крикнул, но тут же зашелся в хрипе, через мгновение сменившимся бульканьем. Похоже, порезали горло.

— Хр-р-р…

Вайс чуть приподнялся над стволом дерева, прицеливаясь в сторону Ратмана. У него был лишь один шанс. Враг точно там, должен быть там.

Майор до рези в глазах вглядывался в темноту, но ничего не видел. Оставив парабеллум, потянулся за гранатой. Придется кидать, и молиться, чтобы его самого не задело осколками. Ладонь обхватила длинную рукоять гранаты, но…

— Хуманс-с-с-с, — его шею вдруг больно кольнуло, а возле уха раздался жуткий шипящий голос. Змеиный, полный яда, голос. — Замри, хуманс-с-с, замри, не двигайся, — кончик ножа кольнул еще сильнее. Вайс почувствовал, как по шее скользнула струйка крови. — Не бойся, хуманс-с-с. Сегодня ты не умрешь. Темная госпожа уже довольна подношением.

Медленно разжав пальцы, Вайс выпустил гранату из рук. Осторожно повернул голову, чтобы посмотреть на того, кто уничтожил всю его группу.

— Ты очень хороший воин, хуманс-с-с. Я очень доволен тобой. Ты похож на дроу, и поэтому останешься жить. Скажи свое имя, чтобы я помолиться за тебя Темной госпоже.

Майор скосил глаза, но увидел лишь темный силуэт.

— Майор Вайс, Дитрих Вайс, — с трудом произнес он. Русский язык он немного знал, поэтому понял, о чем его просили. — А ты?

— Я… — враг ответил не сразу. Чуть помедлил, а потом заговорил снова. — Здесь меня знают под именем сержанта Биктякова…

Опять в воздухе повисло молчание. Враг снова ничего не говорил.

— Кто ты такой? — Вайс пытался его разговорить. — Эй?

Молчание.

— Слышишь меня?

Майор медленно, еле дыша, повернулся, но никого за спиной не увидел. Пусто. Лишь по зеленоватой глади болота расходились большие круги. Враг уже ушел.

— Кто же ты такой?

Вайс мелко дрожал, понимая, что только что чудом избежал смерти. Но совсем не это сейчас занимало его. Больше всего на свете ему хотелось узнать, кто был его врагом.

— Кто смог вырезать почти весь личной состав танковой роты, выкрасть знаменитого генерала Гудериана и положить всю мою группу? Может ты дьявол?

* * *

Шифрограмма. Берлин — Лондон. Брут [Вильям Крамер, штурмбанфюрер СС, английский агент] — Цезарю [Стюарт Мензис, глава Секретной разведывательной службы Великобритании].

«Сегодня после телефонного разговора с командующим группы армий „Центр“ фельдмаршалом фон Клюге Адольф Гитлер пришел в ярость. Пригрозил снять его с должности командующего. После объявил некого сержанта Красной Армии Биктякова своим личным врагом и назначил за его поимку награду в один миллион рехсмарок. Выяснить личность Биктякова и причину, по которой его объявили личным врагом фюрера и Рейха, пока не представилась возможность. Задействую резервный канал…».

КСТАТИ, ПРО ВЕЛИКУЮ ВОЙНУ есть еще пара НЕОБЫЧНЫХ историй:

Физик против вермахта. Обычный физик из будущего оказывается в 1941 году, строит плазменную пушку и… https://author.today/reader/314768/2871650

Лирик против вермахта. Поэт, оказавшись в 1941 году, доказывает, что хорошим СЛОВОМ тоже можно выиграть войну. https://author.today/reader/318440/290831

Глава 27

Дорога домой…

* * *

В последние дни Риивал не находит себе места. Чувства тревоги и беспокойства, поселившиеся внутри него с некоторых пор, с каждым днем становились всё сильнее и сильнее.

— Прямо, как пёс гложет, — он проснулся среди глубокой ночи и с силой стал тереть грудину. Ощущение здесь, и правда, напоминало боль от незаживающей раны. — Что-то грядет…

Он пытался с этим разобраться, но никак не получалось. Дело точно было не в многочисленных ранениях; на нём все, как на собаке зажигалок. Боль была реальная, но ее причины не было видно, что уже настораживает. Кажется, когда-то о таком он уже слышал.

— Нет, это не про грядущее, — дроу покачал головой, пытаясь «поймать» ускользающую от него мысль. Он точно уже слышал о чем-то подобном. Нужно было лишь вспомнить. — Скорее про настоящее…

Риивал слез с лежанки, недовольно оглядевшись. В землянке было слишком душно; остро пахло ядреным потом, портянками, тушенкой. Ему нужно было наружу, вдохнуть свежий ночной воздух, ощутить кожей прохладный ветер. Может тогда что-то и вспомнится.

— Ух… Хор-р-рошо.

Повернувшись в сторону реки, по берегу которой и строилась оборона их полка, дроу глубоко вздохнул. Холодный, полный речной свежести, воздух бодрил, выбивал остатки сна. Сразу же захотелось рвануть в сторону видневшегося леса и устроить новую охоту, ощутить привычный страх жертвы, азарт от преследования.

— Очень хор-р-рошо.

Прошёл по траншее дальше, в сторону оврага. Шел, пока под ногами не стала чавкать вода. Сняв сапоги, прошёл ещё дальше. С каждым шагом босые ноги все глубже погружался в черную жижу, пахнущую землёй, тиной и рыбой.

— Как дома… Хор-р-рошо, — закрыл глаза, представляя дом: гигантские влажные, пещеры, подземные реки со стремительным течением, фосфорефицирующие мхи самых разных окрасов и форм. — Дом…

Грязь была чуть тёплой от воды, ещё не успевшей остыть от дневного жара. Он сделал ещё несколько шагов вперёд, потом ещё несколько, и замер. Кажется, он «поймал» ту мысль, что с таким упорством ускользает от него.

— Уж не знак ли это от Неё, а я, дурная голова, никак понять этого не могу? Ведь, я ещё так и не услышал голос Тёмной госпожи.

От этой мысли у Риивала подкосились ноги. Не вцепись он в траву на бруствере, так и рухнул был в грязь.

— Я услышу голос Благословенной Ллос?

У него дух от этого захватывал. Ведь, мужчины народа дроу никогда в своей жизни не слышали голос своей Богини. Так повелось, что лишь женщины, да и то выбранные Ею, могли удостоится такой милости. Это был закон, который насчитывал не одну тысячу лет.

— Я?

Он не мог поверить в это. Ведь, все могло оказаться ошибкой. Вдруг это лишь его глупые фантазии, ошибка. Разве мужчина мог быть выбран Тёмной госпожой? Это же великая ересь.

— Но теперь я жрец, а, значит, могу… Тёмная госпожа, я слышу…

Хватка пальцев вдруг ослабла, тело потеряли опору и парень по стенке окопа сполз вниз.

— Я слышу…

В голове, и правда, возник Голос, который ни с чем нельзя было спутать. Тихий, бархатный, он завораживал и повелевал, восхищал и, одновременно, ужасал. Сомнений не было никаких: с ним говорила сама Тёмная госпожа.

— Благословения…

Наконец-то, после стольких лет бесплодных молитв и искового служения она явилась свою милость — заговорила с ним.

— Что? Материнский алтарь⁈ Я не понял! Что, что это такое?

Риивал беспомощно дергал головой по сторонам, словно Богиня находилась где-то здесь, совсем рядом, и могла его услышать. — Что такое материнский алтарь? Я не знаю…

Но разговор с Богиней не дружеская болтовня и не любовная беседа. Здесь есть лишь Её Слово, и никакого больше. Она сказала именно, что и должна была сказать.

— Я не знаю…

Сидя в тине, он обхватил голову руками и качался из стороны в сторону. Должен же был быть смысл в её словах. Обязательно должен, иначе никак.

— Материнский алтарь… Главный… Основной… Святилище… — погрузившись в себя, он напряженно искал смысл Её слов. В голове всплывали все новые и новые образы, но чёткого и ясного ответа дроу так и не находил. — Первоалтарь… Первая жертва Богине…

По его спине побежали мурашки, тело пронзила дрожь. Кажется, он что-то «нащупал».

— Да… Так и есть, — бормотал Риивал. — Святилище и есть первоалтарь! Ведь, именно там, как гласят священные Веды, нашим предком была принесена первая жертва Тёмной госпоже.

У него сверкнули глаза. Сейчас все казалось очень и очень связным и похожим на правду.

— Значит, Она говорила про материнский алтарь… Мой материнский алтарь? Но какой из них?

В новом мире Риивал соорудил множество алтарей, принёс в жертву сотни и сотни людей. Так о каком из них могла идти речь? О самом большом? О самой почётной жертве? Нельзя было ошибиться. Никак нельзя было. Благословенная не прощает ошибок.

— Может это гематома? Это алтарь с самой угодной Ей жертвой? Или нет…

Тогда во имя Тёмной госпожи лишь за одну ночь он лишил жизни семь десятков человек. Не это ли знак?

— Не-ет.

Риивал качнул головой. Что-то подсказывало ему, что он ошибался. Это не материнский алтарь.

— Нет, здесь другое… Первая жертва! Да, не почётная, не особое, а просто первая жертва!

Впав в ступор, дроу начал вспоминать. Но получалось не очень. Волновался, мысли сливались, путались.

— Это был тот… Хитрый, притворялся мертвым, а потом верещал, как поросенок, — он вспомнил худого связиста, которого выкрал прямо из окопа, где тот спал. — Хотя нет… Это был походный алтарь… Не по правилам сделан.

Мысленно вновь вернулся к гекатомбе, которую устроил в ту ночь после немецкой атаки. Тогда все было сделано именно так, как писалось в священных Ведах. Риивал прекрасно помнил, как искал черные камни для ритуального круга, как особым образом складывал ветки, как орошал их кровью врагов. Чем не материнский алтарь?

— А Гудериан? — встрепенулся дроу, вспоминая пытки немецкого генерала. Жертва очень достойная даже по меркам дроу. Ведь, схватить его было очень и очень непросто. Может Богиня имела в виду именно это место. — Не каждого графа или даже короля так охраняют.

Поморщившись, Риивал качнул головой. Ни одна из картин, что он себе представлял, не отозвалась у него внутри. Значит, все это было не правильно, не верно. Нужно было что-то другое.

— А если Она имела ввиду другое?

И тут его осенило.

— Если Она говорила про самую первую жертву? Про самую первую жертву, и не обязательно человеческую? Ведь, первый дроу принес в жертву не человека, а…

Он помнил, как во время празднования Дня Черной луны перед святилищем пели священные песни о зарождении жизни и появлении первого дроу. Там говорилось и о том, как их предок принес в жертву Темной госпоже огненную саламандру и тем заслужил великую милость Богини.

— Это была саламандра, а не человек, эльф или дварф! — одним движением он вскочил на ноги, понимая, что, наконец-то, нашел ответ. — Значит, материнский алтарь нужно искать не здесь.

Теперь-то он понимал, где был первоалтарь. Ведь, собственными руками его сделал за околицей своего дома на вторую ночь, как оказался в этом мире. Это был неказистый круг из неровных камней, что в избытке валялись вдоль поля. Он тогда старался выбрать что-то ровное, округлое, но и выбирать-то было не из чего.

— Да, это он… первый алтарь этого мира… и первая жертва… обычный заяц.

Выходит, Богиня хотела его возвращения туда, откуда все и началось.

— Мне нужно обратно.

Дроу выбрался из грязи и пошел в свою землянку. Его ждала долгая дорогу домой, правда, ему еще не было понятно, как это у него получится.

— Вот только, как…

Если бы это было случилось еще месяц назад, то он и минуты бы не колебался. Добрался бы до оврага, а оттуда до леса рукой подать. В лесу же его никто не найдет.

— Нельзя…

Но теперь все изменилось. Он уже не один в этом мире. По всем законам своего мира и народа дроу Риивал стал основателем нового рода, за всех членов которого в ответе. Глава рода не может поступить безрассудно, как сопливый юнец, у которого в голове гуляет ветер.

— Тогда как?

Парень замер у входа в свою землянку, не понимая, как ему теперь поступить. Бросить все и бежать он поступить не мог. Остаться здесь и ждать другого удобного момента тоже не мог. Ведь, Богиня не любит промедления.

Долго он так стоял. Грязь на лице, теле уже стала подсыхать, превращая его в самого настоящего сказочного лешего.

В какой-то момент его внимание привлек шум. В ночной тишине, особенно у реки, любые звуки разносятся очень и очень далеко.

— Кого еще ночью носит? — заинтересованно повел носом дроу, медленно вытягивая нож и рукава. — Неужели кто-то с той стороны реки пожаловал? — хищно улыбнулся, вжимаясь в выемку. Тут хотели еще одно ответвление в сторону леса копать, но не успели. Вот и осталось прекрасное укрытие, которым он и воспользовался. — Хор-р-рошо.

Но оказалось это был вестовой из штаба полка. Риивал разочарованно фыркнул, когда понял это. Нож так же быстро и незаметно исчез, как и появился.

— Товарищ сержант⁈ — вестовой замахал руками еще у поворота траншеи. Похоже, узнал. — Товарищ сер… Ой!

Приблизившись, боец, лопоухий парнишка неполных девятнадцати лет, чуть назад не рванул от неожиданности. Темная фигура, так похожая издалека на сержанта Биктякова, оказалась каким-то перемазанным в грязи и тине страшилищем. Весь черный, глаза сверкают, зубы клацают. Со страха даже за винтовку схватился, судорожно пытаясь передернуть затвор.

— Стой, стой. Я это, сержант Биктяков, — Риивал крепко схватился за ствол винтовки, отводя его в сторону от себя. Этот желторотый сопляк с перепугу мог случайно и стрельнуть. — Чего надо?

— Вас… Вас это того… — сразу вестовой и ответить нормально не смог. — Товарищ полковник к себе кличут. Быстро говорят нужно.

* * *

В штабной землянке сидели двое — сам комполка и начальник особого отдела молодой капитан. Полковник Захаров склонился над картой, намечая на ней место для новой линии обороны. Глупо было думать, что на это месте они надолго удержатся. Слишком уж большая сила перла на них. И когда полк дрогнет (а это обязательно рано или поздно случится), то запасные позиции очень пригодятся.

Особист, что-то писавший на другом краю стола, выпрямился.

— Сергей Александрович, готово. Документы на него я оформил.

— Это хорошо, очень хорошо.

Захаров поднял голову и начал складывать карту. Оказалось, что под ней лежали две награды с наградными документами.

— Думаешь, сработает наша задумка?

Особист посмотрел на комполка и неуверенно кивнул. Значит, не особо уверен.

— Посмотрим.

Честно говоря, эти награды стали хорошим поводом, чтобы встретится с сержантом Биктяковым и обговорить один непростой вопрос. Чуял Захаров нутром, что никто ему, простому полковнику, такого разведчика не оставит. Вчера, когда награды забирал, ему уже намекнули, чтобы искал другого командира на должность командира разведвзвода. Мол, сержанта заберут во фронтовую разведку. Дадут сразу младшего лейтенанта, еще одну медаль, и сам, как миленький, побежит.

Ни как Захаров такого кадра не хотел лишаться. Чего греха таить, столь малыми потерями в последних боях полк был обязан именно этому сержанту — его разведывательным данным, его ночным рейдам. За последнюю неделю боев его взвод ни одной ночи не провел в расположении полка. Под утро приходили с рейда, выгружали троих — четверых «языков» с серебряными погонами, загружались продуктами, боеприпасами и в ночь снова уходили. Вот поэтому полковник с новым начальником особого отдела и придумали такого кадра во внеочередной отпуск отправить, так сказать, поощрить за подвиги. А там, глядишь, про него и забудут.

В этот момент снаружи послышался негромкий голос часового:

— Стой, кто идет? А, товарищ сержант. Проходите.

Чуть погодя плащ-палатка, висевшая на входе вместо двери, колыхнулась и пропустила внутрь сержанта Биктякова.

Комполка внимательно оглядел спустившегося в землянку сержанта и одобрительно кивнул. С того сейчас можно было плакат про образцового красного командира писать. Весь такой ладный, подтянутый. Форма на нем, как влитая, сидит, ни одной складки, морщинки. Правда, все впечатление взгляд портил. Смотрел на них так, что мурашки по спине бежали. Хотелось отвернуться, а лучше куда-нибудь под лавку или стол забиться.

— Проходи, товарищ Биктяков, проходи. Награждать тебя сейчас будем, — командир показал на колченогий стол, на котором рядом с чадящим светильником тускло блестели две награды. — Орденом Красного знамени и медалью за Отвагу. По-хорошему, конечно, другой наградой нужно…

Захаров скривился и махнул рукой. Чего тут говорить об этом. Уже столько представлений на сержанта в штаб армии отправлял, что и сказать страшно. Раза четыре — пять было на Красное знамя, столько же на Красную звезду, шесть раз, не меньше, на Отвагу, три раза точно на Героя. И где эти награды⁈ Нет! Все на верху застревало, словно в болоте! По поводу Звезды Героя ему даже звонили оттуда несколько раз. Мол, ты чего такое полковник удумал⁈ Войска отступают, несут страшные потери, сдают позиции, а ты тут свои писульки на Героя пишешь⁈ Совсем с головой плохо⁈

— Героя тебе на грудь нужно вешать, Равиль, — полковник прикрепил орден Красного Знамени рядом с другим орденом. — А лучше два или даже три Героя. Только какая-то сука, по-другому и не скажешь, бумагу на тебя написала. Вот теперь и не дают представлениям на тебя ходу.

Правда, знал он имя этого человека. Покойный уже начальник особого отдела майор Фомин еще в Слобожанах подготовил на сержанта Биктякова очень плохую характеристику, с которой не то что орден, посадить должны были. О мертвых, конечно, плохого не принято говорить, но совсем паскудный был человек. Столько хороших людей загубил, что после его смерти только лучше стало.

— … За твои художества тебя нужно водкой до конца твоих дней поить, в усмерть. Столько языков со своими бойцами приволок, что уже перед соседями неловко. В штабе дивизии, да и в штабе армии, уже разговоры пошли, что всю остальную разведку нужно грязными тряпками разогнать.

Вот сейчас он и решил про свою с начальником особого отдела задумку рассказать. Не про все, конечно, рассказать, а только о небольшом кусочке плана. Зачем сержанту знать лишнего…

— Знаешь, что, Равиль… — полковник сделал небольшую паузу, переглядываясь с капитаном. — Решили тебя за героическую службу отпуском домой наградить. На десять суток, не считая дороги. Навестишь родных, отдохнешь…

Особист, молодой капитан, тут же подал завистливый голос из своего угла:

— Вволю поешь молодой картошечку с сальцом. Хотя, ты же татарин у нас. Поди сала-то и не ешь?

Сержант в ответ поглядел, как на дурака. Особист аж на месте заерзал.

— Воин все может съесть. Если потребуется, то едой станет и враг, и погибший товарищ.

И сказано это было таким обыденным голосом, что особист оторопел. Захлопал глазами, неуверенно улыбнулся. Мол, странная получилась шутка, совсем не смешная. Капитан смотрел на сержанта, ища в его глазах смешинку, но ее и не нашел ее. Похоже, тот, и правда, верил, что сделает то, о чем только что сказал.

— Задания и рейды бывают такими, что мясо себе подобных…

Сержант не договорил, но всем в землянке стало ясно, что он хотел сказать.

— Что-то не в ту степь свернули, — кашлянул в кулак Захаров, беря со стола вторую награду — медаль за Отвагу. — Все проездные документы уже подготовили, товарищ Биктяков. Поэтому собирайся. И не думай отказываться, как в прошлый раз. Не бойся, на тебя еще немцев хватит.

В прошлый раз, когда ему вручал награду за поимку диверсанта сам генерал Жуков, сержанту Биктякову уже предлагали отпуск домой. Целых семь дней давали, а тот в позу встал. Не поеду, говорит, хочу врага бить, топчущего своими ногами мою землю. Репортер, что сопровождал Жукова, именно так потом и написал в газете. Так мол, и так, героический сержант Биктяков, в одиночку обезвредивший опытного диверсанта из Абвера, отказался от положенного ему отпуска, что вместе со своими боевыми товарищами со всей пролетарской яростью бить проклятых немецко-фашистских захватчиков. Только переврал все репортер. По-другому сказал сержант, совсем по-другому. Биктяков сказал: я хочу убивать…

— Я готов, товарищ полковник. Когда отправляться? — вдруг без всяких вопросов и уговоров согласился сержант, чем в очередной раз немало удивил Захаров. Полковник, знаю разведчика, ожидал совсем другой реакции. — Готов, хоть сейчас.

Биктяков показал на собранный вещмешок, висевший на плече. И правда, оказался готов.

* * *

Смоленск, вокзал

Эшелон с раненными, окутавшись клубами пара, медленно набирал ход. Из открытых из-за жары настежь окон виднелись бойцы, перевязанные бинтами. Они с опаской вглядывались в небо, каждую минуту ожидая очередной налет немецких бомбардировщиков.

В последний вагон, проносящийся мимо перрона, в самый последний момент вскочил крепкий парень с сержантскими лычками и тяжелым сидором за спиной. Внутри поправил гимнастерку, ремень и тоже уставился в небо. Сразу видно с фронта, привычка постоянно следить за небом на пустом месте не появляется.

— Эй, фраерок, не дергайся, — вдруг ему спину уткнулся нож, и послышался насмешливый гнусавый голос. — Медленно сымай сидор. Медленно, я сказал, а то живо на лоскуты порежу. Контуженный что ли? — нож оказался уже возле шеи. — Хочешь галстук тобе сделаю? Красивый, красный, ни у кого такенного нет, а у тобе будет. Ха-ха-ха. Сема, прими сидор.

Вещмешок перекочевал в руки второго руки, невысокого, плотного мужика с грязными черными патлами на голове. Тот живо схватил добычу и сразу же начал ее потрошить.

— Ого-го, Михей, сколько всего! Фраерок-то, знатно прикинут! — урка с жадностью перебирал содержимое. Здесь были банки с тушенки, настоящее богатство по сегодняшним временам, немецкие вальтер в тряпочек, роскошный нессер с бритвой в кожаной коробке и еще много чего такого, что могло пригодиться в дороге или для подарка близкому человеку. — Глянь-ка, деколон! Скусно пахнет.

Первый, что держал в руке нож, тут же ощерился.

— Значит, чистоту любишь, деколон на себя льешь? А мы с корешом страдай, в грязи тухни? Нехорошо, фраерок, нехорошо. Вижу, не уважаешь ты нас, — бандит медленно провел лезвием по шее сержанта, заставляя ее чуть-чуть за кровоточить. Сейчас солдат точно заголосит, начнет плакаться, может и обделается от страха, вдобавок. — Хочешь я тебе печень перышком пощекочу?

Но сержант вдруг тихо засмеялся:

— Хочу… Попробуй, хуманс…

Глава 28

Ищите ветра в поле

* * *

Москва, Грановского, 3

После ужина Молотов имел уже устоявшуюся привычку просматривать иностранные газеты, что было вполне естественным для наркома иностранных дел и, собственно, главного дипломата Советского государства. Те газеты, которые ему казались заслуживающими внимание, он откладывал в сторону, чтобы заняться ими позже. В таких случаях Вячеслав Михайлович обычно вооружался карандашом с остро отточенным лезвием и погружался в чтение, время от времени выделяя заинтересовавшие его места.

Сегодня его внимание было приковано к страницам английской Дейли Телеграф (The Daily Telegraph), где вышла пространная статья о немецком наступлении на Смоленск. Автор материала, рассказывая об упорной обороне города, называл его ключом к Москве и задавался вопросом, как долго еще будут держаться русские. Тон статьи при этом был прост и незатейлив, едва ли не каждым абзацем намекая читателям, что Советский Союз вряд ли переживет эту зиму. Естественно, Молотов хмурился и довольно резко подчеркивал карандашом те фразы, которые вызывали его особое возмущение.

— Надо же, подлецы, как пишут… Черт побери! — во время очередного подчеркивания карандашом он нажал чуть сильнее, чем следовало. Оттого грифель с легкостью проткнул страницу и оставил на ней некрасивую дырку. — Порвал все-таки.

Из гостиной, где оставалась супруга, в этот момент раздалась трель телефонного аппарата. Молотов с тревогой вскинул голову. Похоже, что-то произошло, вечером по другим поводам вряд ли будут звонить.

— Слава⁈ — позвала его супругу. — Господин Крипс на проводе и просит тебя подойти.

Нарком удивился еще сильнее. Что так поздно могло понадобиться Стаффорду Крипсу, послу Соединенного королевства, так поздно. Они же только днем виделись и обсудили все спорные вопросы по поводу военной помощи Советскому Союзу. И Молотов, прекрасно зная все бюрократические препоны в Англии, особенно по такому щекотливому вопросу, никак не ожидал ответа так скоро.

— Вот тебе и лимонники! Быстро управились.

Молотов отложил газету и пошел в гостиную, прихватив собой записную книжку и карандаш. Скорее всего, придется записать некоторые вещи, раз Крипс позвонил так поздно.

— Хеллоу, Стаффорд! Признаться, совсем не думал, что так быстро услышу ваш голос. Благодарю вас, на здоровье не жалуюсь. Сами понимаете, какое сейчас непростое время. Болеть физически некогда. Надеюсь, у вас и вашей супруги тоже все в порядке.

С Крипсом они были довольно дружны. Их супруги тоже хорошо общались, часто ходили друг другу в гости. Поэтому Молотов и позволял себе в разговоре чуть больше теплоты, чем обычно.

— Да, Стаффорд, конечно, удивлен твоим звонком… Могу ли я быть откровенным? Странный вопрос, — Молотов удивился еще больше. Очень не похоже на англичанина задавать поздним вечером такие вопросы. — Мне казалось, мы достаточно доверяем друг другу… Спрашивай, я постараюсь ответить.

Привлеченная необычным разговором, рядом в кресле пристроилась Полина. С чашкой чая в руках, они с нескрываемым любопытством смотрела на супруга. Похоже, ждала продолжения.

— Как говоришь, фамилия? — в блокноте появилась первая запись, которую нарком тут же принялся пристально разглядывать. — Биктяков, записал. Сержант Красной Армии, готово. И? Знаю ли я этого человека? Стаффорд, честно говоря, напоминает мне какой-то розыгрыш или странную шутку. В Красной Армии миллионы бойцов и командиров. Разве я могу их всех знать поименно? Я не обиделся, Стаффорд. Думаю, ты что-то не договариваешь, хотя сам только что говорил о доверии…

Молотов замолчал, снова и снова подчеркивая написанную в блокноте фамилию. Слушая англичанина, он судорожно пытался понять, что, вообще, сейчас происходило. Десятки самый разных вопросов с бешенной скоростью крутились в его голове: что это за сержант Биктяков, почему он так заинтересовал английского посла, где его искать.

— Я плохо тебя расслышал, Стаффорд, — Молотов покачал головой, не сразу поняв, что ему сказал собеседник. — Адольф Гитлер несколько дней назад объявил сержанта Красной Армии своим личным врагом? Ты это серьезно? И сам премьер-министр Уинстон Черчиль попросил передать этому сержанту приглашение посетить Лондон⁈ Это какое-то сумасшествие…

Супруга, только что вальяжно сидевшая в креселе и смаковала свой любимый зеленый чай, уже стояла рядом с ним и с напряжением вслушивалась в разговор.

— Подожди, подожди, — нарком даже махнул рукой, словно его собеседник мог это увидеть. Он раскраснелся, заблестели глаза. Даже спина вспотела, что, собственно, и не удивительно. От таких разговоров запросто может удар хватить, а не прост пот на спине выступить. — Ни какую встречу с товарищем Сталиным я тебе организовывать не будут! Прежде ты должен мне все четко и понятно объяснить. Итак, ты сказал, что несколько дней по личному распоряжению Гитлера в Специальный розыскной список Главного управления имперской безопасности Германского Рейха под номером шесть была внесена фамилия некого сержанта Красной Армии Биктякова? Правильно? И за что, позвольте полюбопытствовать?

На той стороне телефонного провода повисло недолгое молчание, во время которого Молотов с трудом сдерживался, чтобы не поторопить собеседника.

— Что⁈ — у наркома округлились глаза от удивления. — Сержант Биктяков сначала пытал, а потом казнил командира второй танковой группы Германии, кавалера железного креста с дубовыми листьями, генерала Гудериана… Господи, и теперь его приглашает с визитом сам Черчиль? И еще… король Георг VI…

Вскоре Молотов положил трубку телефонного аппарата на место и повернул ошарашенное лицо к Полине.

— Что с тобой, Слава? — обеспокоено спросила она. — Может водички?

— Что? Воды? — непонимающе переспросил тот. Причем смотрел на нее так, словно не узнавал самого родного человека. — Поля, какая к черту вода⁈ Мне срочно нужно в Кремль!

Супруга попыталась задать ему вопрос, но он просто отмахнулся от нее. Вновь схватился за телефон.

— Товарищ Сталин, Молотов беспокоит. Мне срочно нужно с вами встретиться. Понятно, товарищ Сталин, — нарком утирал пот со лба, крепко прижимая телефон к уху. — Я уже спускаюсь.

Сохраняя молчание, нарком начал собираться. Супруга, словно хвостик, все время находилась рядом и умоляюще смотрела на него.

* * *

Кремль

Встреча Сталина и начальника Разведупра Генерального штаба Голикова продолжалась уже второй час. За окном уже давно стемнело. На столе остывал чай, к которому никто даже не притронулся. Вопросы пропаганды и идеологии, которые они обсуждали, вызвали у Сталина особый интерес.

— … Это хорошая кандидатура, товарищ Голиков. В такое непростое, судьбоносное время для Советского государства, наши граждане должны знать и видеть настоящих героев и большевиков, — попыхивая неизменной трубкой, говорил хозяин кабинета. На столе перед ним лежало папка с документами, где читалась фамилия Биктякова. Мысль сделать простого сержанта татарина примером, образцом настоящего патриота и бесстрашного бойца очень понравилась Сталину, чем оказалась и вызвана такая продолжительность разговора. — Мы должны показать суть многонационального советского народа, который взрастил настоящего героя и победителя. Думаю, нужно еще раз внимательно рассмотреть все представления о награждении на товарища Биктякова и изыскать возможность наградить его Звездой Героя. Это станет хорошим штрихом…

Голиков кивал, тщательно фиксируя сказанное.

— Завтра же свяжитесь с отделом агитации и пропаганды ЦК. Вопрос о товарище Биктякове необходимо, как следует проработать. Пусть подготовят все документы, проверят его, как следует, чтобы не возникло никаких вопросов.

В этот момент зазвонил телефон, и Сталин тут же снял трубку.

— Слушаю. Товарищ Молотов уже прибыл? Хорошо, пусть заходит.

Голиков чуть развернул стул в сторону двери кабинета, чтобы видеть входящего. Народный комиссар иностранных дел, запросивший поздним вечером неожиданную встречу со Сталиным, вряд ли пришел просто попить чаю. Значит, что-то случилось, а в военное время ничего хорошего ждать не приходилось.

— Здравствуйте, товарищ Сталин. Здравствуйте, — входя в кабинет, поздоровался Молотов.

Оказавшись рядом с хозяином кабинета, гость немного замялся, словно не хотел говорить открыто. Бросил быстрый взгляд в сторону Голикова, но Сталин разрешающе кивнул. Мол, можно говорить.

— Товарищ Сталин возник давно странный вопрос, поэтому я и попросил встречи, — необычно начал разговор нарком. — Около часа назад мне позвонил посол Великобритании господи Крипс…

Сталин наклонил голову. Рука потянулась к уже потухшей трубке, выдавая его интерес.

— Он спросил, знаю ли я о неком сержанте Красной Армии, которого несколько дней назад Гитлер объявил своим личным врагом.

Молотов замолчал, сделав паузу. Похоже, хотел так произвести еще большее впечатление. И надо признаться, ему удалось это сделать. Трубка, к которой тянулся Верховный, так и осталась забытой на столе. Голиков, сидевший рядом, тщательно делал невозмутимый вид, словно его эта новость совершенно не удивила.

— Интересно, товарищ Молотов, очень интересно. Думаю, начальник разведывательного управления Генерального штаба товарищ Голиков нам сейчас все и прояснит по этому вопросу. Итак, что это за сержант, который стал для Гитлера личным врагом?

Тот вытянулся перед Сталином по стойке смирна.

— Товарищ Сталин, судя про всему, эта информация только стала известна. Прежде чем докладывать вам, мне нужно срочно все проверить. От агентов могли прийти какие-то новые данные, которые все прояснят.

Получив от хозяина кабинета недовольный взгляд, начальник разведупра потемнел лицом. Голиков прекрасно понял, что заслужил неудовольствие Верховного. Ведь, кто как не начальник Разведупра Генерального штаба Советского Союза, должен знать о таком⁈

— Продолжайте, Вячеслав Иванович. У вас же есть, что добавить.

Молотов довольно кивнул. Приятно осознавать, что свою правоту и компетентность, особенно в сравнение с другими.

— Конечно есть, что добавить, товарищ Сталин. Фамилия сержанта Биктяков…

Сталин и Голиков тут же удивленно переглянулись, что не осталось незамеченным со стороны наркома. Он сбился и не сразу продолжил дальше.

— Э…э… Выяснилось, товарищ Сталин следующее. Сержант Биктяков, по словам посла господина Крипса, уничтожил командующего второй танковой группы Германии генерала Гудериана.

А вот тут уже хозяин кабинета по настоящему удивился. В его взгляде, устремленном на Молотова, ясно читалось, а не сошли ли вы с ума, товарищ нарком⁈ Слишком уж невероятной была новость. Ведь, речь шла не просто о немецком генерале, а о любимце фюрера, да и всей немецкой армии, в целом. Гудериан пользовался среди солдат непререкаемым авторитетом, считавших его своим, солдатским генералом. Офицеры считали генерала талантливым стратегом и гениальным тактиком, попасть к которому в непосредственное подчинение было для многих командиров настоящей удачей. И тут такое…

— Надеюсь, товарищ Молотов, это проверенная информация? — у Сталина в голосе даже акцент прорезался, что говорило о его сильном волнении.

— Это сообщил посол Великобритании господин Крипс, товарищ Сталин. У меня нет причин ему не доверять. И… — Молотов снова замялся. — Он попросил устроить с вами встречу, чтобы лично передать сержанту Биктякову приглашение премьера-министра Черчиля и короля Георга VI посетить Лондон и Букингемский дворец.

Это оказалось еще одной информационной бомбой, разорвавшейся прямо у них под ногами, и Сталину этого хватило с лихвой.

— Еще, товарищ Ста…

Молотов хотел было еще что-то добавить, но был остановлен. Хозяин кабинета так посмотрел на него, что нарком аж ниже ростом стал. Заерзал на стуле и Голиков, тоже заметивший нехорошие признаки.

— Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит, товарищи? — негромкий голос Сталина, которым он начал говорить, никого особо не обманывал. Ясно было видно, что его спокойствие напускное. Он вот-вот готов был «взорваться», не хуже самой настоящей гранаты. — Народный комиссар иностранных дел выполняет обязанности разведывательного управления, начальник Разведупра занимается идеолого-пропагандистскими вопросами, более подходящими для народного комиссариата по делам иностранных дел. Может быть мне тоже заняться каким-нибудь посторонним делом?

Сталин посмотрел сначала на Молотова, а потом перевел взгляд на Голикова. Оба они при этом застыли, словно загипнотизированные или превращённые в каменные статуи. Не дураки двигаться, чтобы еще больше не усугубить свое положение.

— В этом и есть корень всех наших бед, — вздохнул Верховный, подходя к окну. Чувствовалось, что его немного «отпустило» и возможно «грозы» удастся избежать. — Все занимаются не своим, чужим делом, причем очень плохо этим занимаются. Вас, товарищ Голиков, это касается в первую очередь. Про гибель одного из лучших генералов Гитлера в первую очередь должны были узнать мы, а не англичане. Больше таких оплошней допускать нельзя, зарубите себе это на носу. Вам ясно?

Голиков стоял ни жив ни мертв. Чувствовал, что стоял на самый волосок от гибели. Других и за меньшее расстреливали. Обвинили бы в развале работы Разведупра, как троих предыдущих руководителей, и поставили к стенке.

— Сегодня же поднимите все материалы по этому Биктякову, тщательно все проверьте, и доложите… А теперь свободны.

Когда кабинет опустел, Сталин еще некоторое время неторопливо прохаживался вдоль стола. Время от времени останавливался и бросал взгляд на папку с документами, оставленную Голиковым. Там были материалы, которые он нашел на этого никому неизвестного сержанта. Похоже, пришло время познакомиться с ними более внимательно. До этого он мельком взглянул на них. А оказывается, фигура этого бойца становится политической.

— Только прежде сделаем звонок…

Поднял трубку телефонного аппарата.

— Здравствуй, Лаврентий. Есть вопрос, который нужно решить, как можно скорее. Необходимо срочно найти сержанта Красной Армии Биктякова и доставить в Москву. Есть информация, что он уничтожил генерала Гудериана. Ты не ослышался, Лавр: генерал Гудериан убит сержантом Красной Армии больше недели назад, а мы узнаем об этом только сейчас. И поторопись, сильно поторопись…

* * *

Этой же ночью в политическое управление Западного фронта была отправлена специальная депеша с пометкой воздух, что означало передачу сообщения особой важности и срочности. В депеше требовалось в кратчайшие сроки доставить в Москву некого сержанта Биктякова. С ним категорически запрещалось разговаривать, и требовалось обеспечить ему усиленную охрану. Одновременно похожее сообщение пришло и командующему западным фронтов генералу Лукину, от которого тоже требовалось доставить в Москву сержанта Биктякова.

Сказать, что на следующее утро штаб фронта и особый отдел фронта гудел, как осиное гнездо, ничего не сказать. Такое внимание к фигуре какого-то сержанта не могло взволновать весь комсостав, да и рядовых бойцов частей и соединений фронта. Словно грибы после дождя, начали плодиться самые безумные слухи о сержанте Биктякове, вдобавок на тянущийся за ним шлейф и без того странных слухов и историй. Одни говорили, что это немецкий агент самого высокого класса, другие говорили, что это, наоборот, наш специальный агент. Еще больше усиливали суматоху радисты, проговорившиеся об особых мерах безопасности. Охрана, которая должна была сопровождать сержанта в поездке в Москву, была ничуть не меньше генеральской и почти дотягивала до охраны члена военного совета.

Но самый настоящий сумасшедший дом начался после того, когда стало ясно, что депеша опоздала. Уже сутки как сержант Биктяков отправился во внеочередной отпуск на родину, полученный им за совершенные подвиги.

Глава 29

На распутье

* * *

Узловая станция Лосиноостровская, в 12 км от Москвы.

С одного из вагонов 32-го санитарного на перрон спрыгнули трое — крепкий сержант с котомкой за спиной и двое парней откровенно уркаганского вида в щегольских яловых сапогах, добротных клетчатых пиджаках и кепках-трехклинках на макушках.

— Шкандыбай веселее, фраерок, а то скуксился весь. И, главное, рожу проще сделай, а не то дырок наделаю. Чуешь, левольверт-то?

Михей шел рядом и лыбился во весь щербатый рот, словно наилучшего друга встретил. На правую руку сложенный пиджак набросил, пряча оружие. С другой стороны ещё один урка следил, чтобы боец чего-нибудь не выкинул.

— Ты, фраерок, не дрейфь! Пощиплем тебя немного и отпустим на волю. С тебя не у будет. Чай, у немца ещё много чего затрофеишь. Так ведь? Ты, милай, не молчи, как в рот воды набрав. Говори что-нибудь. Пусть людишки думают, что трое корешков встретились и идут винца попить. А может, и правда, винца бахнем, или чего-нибудь покрепче. Водочка тоже дело хорошее.

Он двинул сержанту револьвером в бок.

— И, вообще, не нравишься ты мне, фраерок. Больно борзо себя ведешь. Рожу кричишь, говорить не хочешь. Сразу видно, не уважаешь нас. Слышишь, Сем? А солдатик нас за людей не считает…

Как сошли с перрона, а затем свернули с привокзальной улицы в глухой переулок, Михей мигом переменился. Тон стал угрожающим, цыкать через фиксу начал. Револьвер уже и не прятал в пиджаке.

— Только рыпнись мне, мигом пойдешь червей кормить. Понял? Знаешь, сколько я таких красноперых к боженьке отправил? Считать замучаешься…

Честно говоря, чертовски сильно нравилось Михею вот так жути нагонять. При каждом удобном случае, как нового терпилу примут, начинал перед ним выпендриваться. Махал перед носом пистолетом, обещал звезды на спине резать и после живьем в землю закопать. Бывало, после такого представления даже здоровые мужики сознание теряли и под себя ходили.

Правда, с этим сержантом у него что-то особо и не выходило. Упертый какой-то оказался. Давишь на него, давишь, а ему хоть бы хны.

— Ты, фраерок, контуженный что ли? Совсем оглох? Говорю, сейчас твой ливер вытащу и жрать заставлю…

Михей спрятал револьвер за пазуху и достал финку. Хорошая, с наборной ручкой, до остроты бритвы отточенная. Такой запросто живого человека на лоскуты можно порезать.

— Че, гнидник, героя из себя строишь? — накручивал себя Михей, вращая белками глаз и кривя губы. Зрелище, честно говоря, жутковатое, психически страшное. — Думаешь, эти медалями нацепил и бояться нечего? Ты же пес помойный, шавка служивая, которая по приказу на лапках прыгает… А мы звери вольные, сами решаем что и как делать. Никогда не будет одним строем бегать, и по взмаху палочки прыгать.

Финка в его пальцах запорхала, не хуже бабочки, и замерла рядом с горлом сержанта. Неосторожно двинешься, без головы останешься.

— Я тебя, падлу, сейчас…

Но тут товарищ дёрнул его за рукав.

— Все, Сёма, все! Не трону я его пока. Вот побазарит с ним пахан, тогда и моя очередь придет, — прошипел урка, выписывая в воздухе восьмерки финкой. — Распишу, мама родная не узнает… Скоро, фраерок, скоро…

Им, и правда, идти осталось всего ничего. Нужно было до конца улицы дойти, а после через брошенный дом пройти. За ним их хаза и была, где они теперь обретались. Место хорошее, тихое, надежное. Сюда они с Семой обычно всех и вели, а потом и обирали до самой последней нитки. Раненные бойцы, которых в тыл направляли, самая знатная добыча, как ни посмотри. Обычно увечные, а значит, возни с ними будет мало. С фронта обязательно что-нибудь везут: обычно усиленный паек, припрятанное оружие, очень часто затрофеное золотишко или еще что-то такое. Немецкие часы, например, на любом рынке толкнуть можно. С руками оторвут и еще попросят. Влет уходят и офицерские несессеры с бритвенными принадлежностями.

— Тебе, фраерок, здесь такой орден выпишут, что кони двинешь. Гы-гы-гы, — довольно заржал Михей. — А мы еще поживем…

Жить он, и правда, умел. В банде пользовался авторитетом, не шестеркой бегал. Пахан доверил ему одно из самых «хлебных дел» — потрошить залетных бойцов с санитарных эшелонов, что проезжали через их станцию. Кое-что, естественно, у него и к рукам прилипало. Немного, конечно, но ему хватало и на хорошую выпивку, и на баб и приодеться. Шмот на нем такой, что и офицеру не стыдно.

— Вот и пришли.

Вышли к заросшему саду, в глубь которого вела еле заметная тропка.

— Не бзди, сявка, свои!

Михей покровительственно кивнул босоногому мальцу, сидевшему на поваленном заборе. Ясное дело, тот не просто так здесь сидел, а бдил, чтобы своих в случае опасности предупредить.

— Иди, б…ь, а то шмальну, — не отказал себе в удовольствие ткнуть бойца в спину. Прям рукояткой револьвера ткнул, от души, чтобы жизнь медом не казалась. А то идет, как по проспекту…

Через два десятка шагов показался большой бревенчатый дом с плотно закрытыми ставнями, из которых пробивался свет, слышались хриплые мужские голоса, раздавленные женскими визгами. Малина гуляла.

— Михей, ты что ли? — дверь открылась и оттуда пахнуло ядреным запахом, в котором невообразимо смешивались и вонь пропотевших портянок, и запах крепкой сивухи, и аромат женских духов. — Братва, Михей причапал с добычей! Давай ему штрафную!

В ярко освещенной комнате (аж четыре керосинки по углам висели) на нем тут же повисла разбитная деваха и с причмокиванием впилась в его губы. Ее ручки шустро забегали по мужскому телу, не забывая заглядывать в карманы пиджака и рубашки. Катька Огонек даже в умат пьяная не забывала о своем воровском ремесле, норовя что-нибудь стащить.

— Катька-шалава, брысь от него! — вдруг раздался громкий голос с характерной грудной хрипотцой, и в комнате мигом воцарилась тишина. Только что гулявшая компания затихла. Деваха, оторопела пуча глаза, резко отпрянула от Михея. — А ты, Михей, про порядок забыл? Чего этого сюда привел? Сказано же было, что сначала в сарай.

Из угла комнаты с кресла поднялся крупный мужчина с густой черной бородой. В его широкой груди и немалом развороте плеч пряталась огромная сила, заметная и по ладоням с хорошую лопату. Такими руками запросто можно медяки и подковы гнуть.

— Обшмонал?

Михей дернулся было, но тут же сник головой.

— Да, не было на нем ничего, Гнат. Он все в сидор засунул, от патруля, наверное, прятал, — сидор, отобранный на перроне у бойца, положили на стол. — Пистолет был, консервы, — Михей начал класть найденное на стол. — Зажигалка немецкая и белье.

Пахан качнул головой и недовольно скривился. Улов, честно говоря, был так себе. Ни золота, ни нормальных трофеев. Пистолет еще куда ни шло. А на кой черт им сдались его чистые портянки?

— Я сейчас, Гнат, — засуетился Михей, понимая, что забыл обыскать бойца, и тем самым крупно подставился. — Сейчас его обшмонаю…

Начал с верха, шустро водя ладонями по гимнастерке сержанта. Особо останавливался на карманах, но не забывал и про подкладку. Вскоре появилась первая находка.

— Нож вот, — Михей виновато сгорбился, кладя на стол небольшой нож с узким лезвием. — А больше, считай и н…

Тут опять замолк, явно что-то нащупав.

— Еще один нож… На спине, паскуда, прятал.

Рядом с первой находкой легла вторая — эсесовская финка в красивых ножнах. Она, не в пример ножу, смотрелась богато, внушительно: строгие цвета — черный с серебром, четкие линии ножен, хищно выглядящая рукоять.

— Б…ь, а это еще что такое?

В рукаве сержанта Михей нащупал что-то твердое и продолговатое, оказавшееся странными ножнами для двух метательных клинков.

— Что это еще за ножи?

Клинки из ножен были тут же вытащены и выставлены на всеобщее обозрение. Их вид, как и эсесовского кинжала, тоже внушал уважение. Они были прилизанными, с утолщением на лезвии, так и просились в руки.

— А ну-ка, парни, обшмонайте-ка этого фраера, как следует! — пахан подошел к ним, и внимательно разглядывал метательные клинки. — Михей что-то устал.

Два угрюмых парня с синими от татуировок руками тут же оттеснили Михея в сторону и принялись со знанием дела обыскивать сержанта.

— А вы, че вылупились? — пахан рявкнул на остальных, с любопытством глазевших на происходящее. — Держите этого на мушке. Видели, сколько на нем железа?

Железа на бойце, и впрямь, оказалось столько, сколько не каждый взвод с собой в разведку таскает. Через секунду целый свинорез, железяка под пол локтя, нашлась сбоку. Причем ножны были очень хитро привязаны, рукоятью вниз. Одним движением выхватил и снизу вверху рубанул.

За ремнем прятался небольшой тыкач с плоской рукоятью и широким лезвием. Таким в драке резать хорошо, чтобы твой недруг от потери крови обессилил.

— Вот это, фраер, набрал железа, — кто-то восхищенно протянул, с интересом разглядывая растущую кучу ножей самых разных форм и размеров. За пять — шесть минут обыска уже больше десятка ножей набралось. А ведь это только с верхней части туловища. — В штанах поди еще столько же…

И оказалось, не ошибся. Через какое-то время горка железа чуть ли не в два раза выросла.

— Ты что за хрен такой⁈ — это уже пахан спросил, медленно перебирая ножи всевозможных размеров. — Из разведки что ли? — пальцами, похожими на сардельки, потрогал ордена и медаль. — Чего молчишь? С нами разговаривать в падлу? Ну-ну, — ухмыльнулся он, качая головой. — Раздеть его и в яму. Пусть немного освежится, а после я с ним потолкую… по душам.

Сержанта быстро раздели, оставив на нем лишь черные трусы. Отвели в другую комнату, где уже была открыта крышка погреба, и столкнули вниз.

— А вы, сворачивайтесь! Хватит гулять, — Гнат обвел всех тяжелым давящим взглядом. — Отдохнуть нужно. Завтра инкассаторов брать будем. Стволы сегодня проверьте, чтобы блестели, как у кота яйца. Не то худо будет…

Тишина стала совсем мертвая. Видно было, что Гнат в банде не уговорами свой авторитет заработал. Каждый, на кого он смотрел, тут же опускал голову и прятал глаза.

— … Брюхо вскрою и пчелами набью, чтобы потом красного медку попробовать. Сладкий, говорят, получается. Все попробовать хочу, да все случай не выпадает.

Одну из девах, прятавшейся за спинами бандитов, тут же переломило пополам. Плохо стало, выворачивать начало.

— Проверить оружие и спать, — повторил еще раз Гнат. — Че встали?

* * *

Узловая станция Лосиноостровская, в 12 км от Москвы.

Когда те двое подошли к нему на захолустной станции, Риивал вздохнул с облегчением. Ритуал Вызова был все еще слаб, оттого и требовал частых жертв. А где их в поезде взять? Не будешь же своих, да еще раненных, резать на алтаре? Недостойно это и может не понравиться Темной госпоже, гнев которой никому не понравится. Словом, эти двое бедолаг, корчивших из себя непойми кого, пришлись очень даже кстати.

Еще больше он обрадовался, услышав про их логово. А как не радоваться? Его ждет целый дом, полный висельников и убийц. Достойная может получиться гекатомба. Еще больше обрадуется Богиня, получив в свое услужение сильных слуг. Теперь осталось лишь все приготовить…

— Какое место…

Риивал глубоко вдохнул запахи погреба и широко улыбнулся. Вокруг хорошо пахло, запахи будили приятные воспоминания.

— Хор-р-рошее.

Было сыро. Остро пахло плесенью, грибами и… кровью.

— Очень хор-р-рошее… Сыро, темно, как дома…

Глаза уже привыкли, и темнота отступила, позволяя в погребе оглядеться. Места тут хватало, под землей оказалась целая комната примерно три на четыре метра. Имелась кое-какая мебель: топчан, крепкий с виду стул со спинкой и ржавое ведро, из которого несло дерьмом.

— А это что такое?

У дальней стены что-то лежало. Может мусор, а может мешки с добром. Надо подойти, проверить.

— Хм…

В луже запекшейся крови лежало мужское тело. Гимнастерка и исподнее под ней было разорвано, открывая вид на огромную багровую, почти черную, звезду. Края фигуры неровные, торчат ошметки кожи и мышц. Сразу видно, специально тупым ножом резали, чтобы больнее было.

В самом углу обнаружились и орудия — здоровенный мясницкий топор с остатками кожи и волос на лезвии, пара ржавых кривых свинорезов.

— М-м-м… Очень хор-р-рошо, — Риивал весь подобрался, как зверь перед броском за добычей. Стали раздуваться ноздри, вдыхая окружающие запахи. Клацнули зубы, язык мазнул по зубам. — Хор-р-рошая добыча, знатная… Тёмная госпожа будет довольна.

По всему выходило, что здесь жил настоящий зверь. Отъявленный, ненавидящий, яростный враг, которому убивать себе подобных в удовольствие и радость. Встречались такие существа на его пути и среди людей, и среди эльфов. Последние особенно в этом отличались. Знали, твари, толк в истязании живых существ, выводя пытки в особый вид искусства и почитая их высшей формой наслаждения. А еще пеняли на дроу, называя тёмный народ проклятым племенем.

— Настоящая добыча… — продолжал он улыбаться.

Его ждал зверь, почётная добыча для настоящего охотника.

— Да начнется охота, — с предвкушением прошептал дроу, плотно прижимаясь к земляной стене. Прежде, чем все начать, нужно приготовиться, понять, что его ждет наверху. Ведь, зверь не один, с ним много его шакалов. — Да…

Теперь Риивалу не нужны глаза, чтобы знать. Он прекрасно обходился и другими органами чувств. Слышал, как скрипят доски под ногами людей на верху, как подошвы сапог и ботинок стучат по полу. Вездесущие пауки, слуги Тёмной госпожи, видели за него, проникая в мельчайшие отверстия, щели и дыры.

— Я иду за тобой…

Зверь был в самой дальней комнате, и чтобы добраться до него, нужно было пройти мимо всего его слуг. Почти два десятка человек, матерых, с оружием. Но когда дроу прятался от врагов? Никогда не прятался, и сейчас не станет.

— Иду…

Резко дернул руками, и пеньковый жгут, туго стягивающий запястья, спал под ноги. Легко проделать, если знаешь как. Без опыта же, просто покалечишься.

Один из свинорезов, кривой и ржавый, сам собой лег в руку. Особая прелесть, потрошить зверя его же оружием. Пусть вся боль его жертв вернется обратно. Уж Риивал-то постарается, чтобы все случилось именно так.

— Будет много боли, очень много, — шептал он, и его свистящий шепот сейчас напоминал змеиное шипение. — Очень много боли.

С подвернувшегося под ноги ящика добрался до люка. В открывшуюся щель ткнул лезвием свинореза, поддевая задвинутую щеколду. Вот и выбрался.

— … Я ниспадаю ниц перед тобой, Темная госпожа, — шевеля одними губами, дроу начал читать священную песнь-восхваление. Ритуал жертвоприношения начинался именно с этих слов, посвященных Благословенной Ллос. Многие поколения жриц-хранительниц повторяли их раз за разом, опуская ритуальный нож на горло жертвы. — Я касаюсь твоего белоснежного покрывала…

Первой жертвой стал припозднившийся гуляка в телогрейке, зубами пытавшийся вытащить пробку из бутыли с самогоном. Один резкий удар, и он рухнул там, где и стоял — у стола. Голова покатилась под стол, а кровь из перерубленной шеи рванула фонтаном на потолок и стены.

Через мгновение рядом с первым лег и второй бандит, только что возникший в дверях. Видимо, в отхожее место перед сном выходил. Крупный, распространявший вокруг себя вонь застарелого пота и ядреной махорки, он только повернулся от двери, как в его грудь воткнулся здоровенный тесак. С чавканьем и хрустом свинорез рванул сверху вниз, с легкостью ломая ребра и вскрывая грудную клетку, как нож консервную банку. На пол полилась жидкое месиво из склизких кишок, а следом свалилось и бездыханное тело.

— … Я восхищаюсь твоей красотой, — священные слова стремительно разносились по комнатам, наполняя их страхом. У тех, кто еще не спал, вдруг без видимой причины начинало тревожно биться сердце. Матерые бандиты, у которых за душой было не по одному десятку трупов, хватались за сердце и скрипели зубами. Не понимали, почему их спины покрывал холодный пот.

За дощатой перегородкой были ещё люди. Дроу слышал их тяжёлое дыхание, храп, чувствовал смрад, исходящий от них. И не важно, сколько их там было, сейчас все уйдут за Край и пойдут в услужение Тёмной госпоже.

— … Прими мое тело, мой дух, мою жизнь…

Тело наполняла привычная лёгкость, шаг скользил по полу. Он уже не дроу, он орудие Тёмной богини, её воплощение, её бесплотная тень.

— … Наполни своей силой, благодатью…

Люди за порогом валялись вповалку на грязных, слежавшихся матрасах, брошенных прямо на пол. Одни валетом, другие в обнимку со стеклянной четвертью. Резать таких, что тараканов давить.

— … Открой глаза на то, что сокрыто и неведомо мне… Позволь видеть твоими глазами, слышать твоими ушами… Знать то, что ведомо только тебе…

Темень, но даже в темноте его движения напоминали танец — неведомый, но от этого ещё более притягательный, желанный. Его фигура, сгусток черноты, скользила по комнате, то ускоряясь, то, напротив, замирая на месте в невероятной позе. Сначала был длинный скользящий шаг. Через мгновение остановка, и дроу, словно застывал в воздухе. Его рука взлетала вверх и тут же стремительно опускалась. Удар, и с хрипом воздух выходил из разрубленной груди. Удар в другую сторону, и череп лопался, как гнилое яблоко.

Лишь у кровати в углу он замешкался, когда из под горы тряпья показалось опухшее женское лицо. Одеяло откинулось еще дальше, открывая вид на отвисшую грудь.

— Михей, ты что ль? — прохрипела деваха, спросонья растирая глаза. — Опять лезешь, как дурной. Сказала же, не дам. Сначала котлы гони, а потом сладкое…

И вдруг разглядела незнакомое лицо, перемазанное в крови, и тут же пронзительно заверещала:

— А-а-а-а-а! Убили! А-а-а-а-а! Батюш…

* * *

За несколько минут до настоящих событий…

В самой дальней комнате, имевшей отдельный выход во двор, на кровати зашевелилось одеяло. Пронесся тяжелый вздох и спящий открыл глаза.

— Пся крев… Душно-то как, — здоровенная волосатая рука схватила край одеяла и швырнула его на пол. — Никакой мочи нет.

Гнат не знал, что его разбудило. Может дело в духоте, может в спертом воздухе.

— Как перед грозой.

Почему-то было тревожно. В воздухе разливалось гнетущее ощущение, от которого сдавливало грудь, заставляло сердце биться, словно сумасшедшее. Того и гляди выскочит. Пятерней схватился за грудину и начал судорожно растирать.

— Дева Мария… Что еще за напасть такая?

Сердце и не думало успокаиваться. Наоборот, гнетущее чувство становилось лишь сильнее, медленно и неуклонно двигаясь к панике.

— Пся крев, — снова выругался он, потянувшись рукой под подушку к припрятанному маузеру. С такой-то дурой надежней, вернее, да и страху меньше. — Теперь и не уснуть… Вставай, старина Гжегош, все равно сна ни в одном глазу. Лучше эту курву проведать, да душу отвести. Тогда и сон снова придет…

Гнатом он был для местной русни, признавшей в нем бывшего кержака-сидельца. Сам же никогда не забывал свое настоящее имя — Гжегош Вишневский, и, главное, происхождение. Ведь, род Вишневецких дал Польше много славных сынов и дочерей, веками заседавших в Сейме и составлявших ближнюю свиту польских королей и королев. Сотни шляхтичей его рода с честью рубили жидов и москалей во всех войнах, что вело королевство. На землях Вишневских всегда было в достатке и виселиц для неразумных холопов с восточных земель, и плах с палачами для непокорного казацкого племени. Только быльем да ковылем все это поросло: поместье Вишневских разрушено большевиками, семью разбросало по белому свету. И ему сполна досталось — сначала немецкий плен, потом разведшкола абвера, и вот он в ненавистной Москальщине.

— Сейчас посмотрим какое у тебя нутро…

Потянулся к сапогам, как воздух прорезал жуткий вопль. Совсем рядом, как резанная, верещала женщина.

— А-а-а-а-а! Убивають! А-а-а-а!

Сразу же за деревянной стенкой хлопнул выстрел, следом еще один.

— А-а-а-а-а! — уже кричали с подвываниями, захлебываясь от страха. — А-а-а-а!

В стенку что-то с такой силой ударило, что доски-двухдюймовки хрустнули, как спички. Снова кто-то стрельнул, звонко разбилось стекло.

Гнат по-звериному распластался на полу, выставив перед собой маузер. Медленно, шажок за шажком, начал отползать к запасной двери. До нее рукой подать, а от туда можно прямо через двор к старым складам махнуть. Там у него была нычка с новыми документами, одеждой и деньгами, о которых никто из его людей и не знал. Только бы добраться.

— Обложили… Пся крев, — скрипел он зубами от злости. — Какая-то сука в НКВД стукнула… Найду, ливер выну…

Сапогами нащупал дверь. Осталось ее приоткрыть и тихо шмыгнуть наружу, пока госбезопасность до него не добралась.

— Хер вы меня поймаете, — ухмыльнулся Гнат, толкая дверь.

Но дверь стала колом, ни на миллиметр не сдвинувшись. Не сводя глаз с темноты перед собой, он сапогом нажал сильнее. Дерево скрипело, но держалось на месте.

— Что еще за блядство, — развернулся бочком, пытаясь свободной рукой нащупать щеколду. — Вот же она…

Пальцы, наконец, коснулись холодного металла. Осталось только сдвинуть рукоять вправо, и дверь откроется.

— Хер ва…

И тут в ладонь с хрустом вошел нож, пригвождая ее к двери.

— Б…ь! — взвыл Гнат, клацая зубами от боли. — Сука!

Рука с маузером рванула было вперед, но и в нее воткнулся нож. Как куренка его пришпилили к полу и двери, ни вперед, ни назад не двинуться.

— Я тебя, курва, кончу! — зарычал Гнат, извиваясь всем телом. — Только свистну, мои люди тебя на ремни порежут!

Дернулся, и замер, едва дыша. Ощутил укол в горло. Кто-то медленно давил кончиком ножа, постепенно усиливая нажим.

— Стой, б…ь! Стой, говорю, — захрипел он. В горле пересохло, и слова выходили с трудом, словно стали неподъемными. — Меня нельзя убивать. Б…ь, убери, говорю, нож!

Гнат понял, что сейчас его убьют. Жуткое ощущение, от которого тело становилось ватным, а голова чугунной.

— Слушай меня! Меня, говорю, слушай! Хочешь новое звание, орден? Все будет, все дадут! — он едва не захлебывался, стараясь говорить, не переставая. — Только не убивай меня, дай сказать. Что ты молчишь⁈ Я знаю про… покушение на Сталина…

Глава 30

Из ладьи в ферьзя или короля?

Москва, Кремль

* * *

Сталин никак не мог прикурить трубку. Недовольно сопя, снова и снова чиркал спичкой. От слишком резких и сильных движений та в очередной раз ломалась и сразу летела к остальным — целой куче до этого поломанных спичек. Всегда так получалось, когда волновался.

— Шегеци пирше! — у него вырвалось грязное грузинское ругательство, что было очередным доказательством его сильного расстройства. — Это похоже на издевательство… На этом чертовом сержанте что свет клином сошелся⁈

Причиной новой вспышки гнева у хозяина кабинета была та странная история с сержантом Биктяковым, который будто бы в одиночку уничтожил самого командующего второй танковой группой Германии генерала Гудериана. Сталин еще несколько дней назад дал указание разобраться в этом деле и доложить ему во всех подробностях, но вышли все сроки, а ясности, по-прежнему, не было. Сержант, словно сквозь землю провалился. Вдобавок, неугомонный посол Великобритании уже третий день оббивает пороги кабинета с просьбой его принять и рассказать о подвиге. А рассказывать-то, получается нечего! И предъявить тоже нечего!

— Что я этому буржую расскажу? — раздраженно бормотал, уже забыв о трубке. — Про эти писульки про сержанта, что прислали с особого отдела фронта? Бред какой-то…

В самом деле, как можно зарубежному послу рассказывать о тех невероятных вещах, что подробно излагались в донесениях с мест. Если все тщательно «сложить», что говорилось о действиях сержанта Биктякова, то получался не рапорт о боевом пути бойца Красной Армии, а настоящее сказание о похождении могучего богатыря!

— … Что это такое? Шестьдесят девять «языков» принесенных из-за линии фронта лично и двести семнадцать в составе группы! В числе пленных восемьдесят четыре офицера — семь полковников, двенадцать майоров, двадцать семь капитанов! — Сталин тряс перед собой небольшим листком, только что взятым со стола. — И все это за неполный месяц! Да, у нас некоторые дивизии таким похвастаться не могут! Мне об этом рассказывать⁈

Схватил другой лист, густо покрытый печатным текстом и многочисленными подчеркиваниями.

— Или может про пущенные под откос эшелоны, подорванные склады…

В документе, действительно, был напечатан длинный список объектов, уничтожение которых особым отделом фронта приписывалось именно сержанту Биктякову и его разведывательной группе. От многочисленных и разнообразных наименований голова кругом шла — продовольственный склад четырнадцатого пехотного корпуса, площадки для хранения боеприпасов и горючего двадцать первой танковой дивизии, три полевых аэродрома девятой специальной эскадры. Отдельным списком шли танки, бронеавтомобили, грузовики. И это все подтвержденные, а не взятые с потолка, цели.

— Как все это пропустили? Почему никто не обратил внимание на такое?

Конечно же, у него были ответы на эти вопросы. Всему виной были ужасная неразбериха и бардак первых месяцев войны, когда не то что документы, люди пропадали целыми подразделениями. Из-за опасения попадания к противнику уничтожались архивы рот, батальонов и полков. Отчасти и поэтому в дивизии, где служил сержант Биктяков, так долго не обращали внимания на эти странности.

— Бардак… Разгильдяйство…

Он уже дал указание во всем тщательно разобраться и наказать виновных по всей строгости закона военного времени. Но что ему делать сейчас? Больше мариновать посла Великобритании в приемной было нельзя. Представитель союзников, ведь.

— Хорошо, — вздохнул он, принимая решения оставить все, как есть. Поднял трубку телефонного аппарата и негромко произнес. — Александр Николаевич, пригласите господина Крипса.

Почти сразу же дверь кабинета распахнулась и на пороге появилась высокая сухопарая фигура посла Соединенного королевства.

— Господин Крипс, приветствую вас в Кремле.

— Господин маршал, позвольте засвидетельствовать свое почтение и выказать безмерное восхищение героической борьбой советского народа с нацистской Германией, — англичанин коротко поклонился. — Его Величество Георг VI и господин премьер-министр внимательно следят за всем происходящим на востоке и верят, что советские войска остановят эту коричневую чуму.

Теперь уже хозяин кабинета кивнул. Конечно же, многое и того, что говорил посол было мягко говоря не правдой, но обстановка и дипломатический этикет обязывали говорить именно так. Ведь, Сталин знал, что Черчиль истово ненавидит Советский Союз, а английский король в свое время открыто симпатизировал Гитлеру. Однако сейчас из всех объединила одна опасность, из-за которой пришлось на время забыть обо всех разногласиях и предпочтениях.

— Да, господин Крипс, Красная Армия обязательно остановит фашистских захватчиков, а потом и сломает хребет этой коричневой гадине, — кивнул Сталин, показывая на стул. Предложил присесть и продолжить разговор по существу, без дипломатических реверансов. — Прошу, располагайтесь. Чаю?

Посол качнул головой, нервно теребя в руках тонкую кожаную папку.

— Господин маршал, я вновь посетил вас по тому же самому делу, что и раньше… Э-э, произошли новые обстоятельства, по причине которых я и был вынужден снова вас побеспокоить, — Крипс медленно раскрыл папку, в которой находился потный лист бумаги с многочисленными золотыми вензелями и королевским гербом. Видно было, это не обычное обращение премьер-министра Сталину, а нечто совершенно иное. — Его Величество поручил мне почетную миссию, — голос англичанина изменился, став глубже и размереннее. Он выставил перед собой документ, словно собирался прочитать его содержимое. Хотя, очевидно, что и так прекрасно знал его содержимое. — Три дня назад Его Величество за особые заслуги перед Соединенным королевством произвел сержанта Красной Армии Равиля Ринатовича Биктякова в рыцарское достоинство и удостоил почетного обращения «сэр». О настоящем решении удостоверяет указанный документ.

С глубоким поклоном посол передал лист Сталину, который, хоть и пытался скрыть это, но выглядел явно растерянным.

— Его Величество вновь приглашает господина Биктякова посетить Лондон, хотя и понимает, что обстоятельства вряд ли позволят принять приглашение. В связи с этим, господин маршал, позвольте поинтересоваться, насколько высока вероятность, что мне удастся в ближайшее время встретиться с господином Биктяковым и передать ему личное приглашение Его Величества?

— Идет страшная война, господин Крипс, — развел руками Сталин, давая понять, что в этом вопросе мало что зависит от него. — Сержант Биктяков сейчас на важном правительственном задании, от которого многое зависит. Поэтому сложно сказать, когда он окажется в Москве и встретиться с вами. Про поездку в Лондон я уже и не говорю. Вы же понимаете, что на войне всякое может случится…

Крипс понимающе качнул головой. Мол, понятно, что такой герой сейчас нарасхват и, естественно, именно ему доверили выполнение особо важного задания.

— Тогда, господин маршал, я вынужден откланяться, — посол поднялся, сделав поклон. — Не хочу вас отвлекать в это непростое время пустыми разговорами.

Они снова обменялись рукопожатиями, и Крипс вышел за дверь.

— С этим сержантом нужно что-то делать. Когда же, черт побери, его разыщут⁈ — в раздражении бросил хозяин кабинета, оставшись в одиночестве. — Куда он мог запропаститься? Ищи его теперь…

Как ему докладывали, сержант Биктяков получил десять суток отпуска и выехал на родину. Последний раз его видели садящимся в санитарный состав на Москву. Однако в родное село он так и не прибыл. И до сих пор нет понимания, куда он мог пропасть.

— Вот же чудо в перьях…

В этот момент раздался телефонный звонок.

— Слушаю, Александр Николаевич, — звонил секретарь. — Кто ждет⁈ Еще один посол? Настаивает на встрече?

Сталин почувствовал, что на него снова накатывает раздражение.

— Дежан, значит.

Морис Дежан с недавних пор был назначен чрезвычайным послом Франкской республики в СССР. При этом он представлял не Правительство маршала Петена, сотрудничавшего с Германием, а «правительство в изгнании» генерала де Голля.

— Пусть войдет, — скрипнул зубами Сталин. Сейчас он намеревался заняться совсем другими делами, но игнорировать посла никак нельзя было. Ссориться с генералом де Голлем, поддерживающим тесные взаимоотношения с президентом Рузвельтом и премьер-министром Черчиллем было совсем не с руки.

Все повторилось, как и в случае с послом Великобритании господином Крипсом. В дверях появился господин Дежан, невысокий полноватый мужчина с лысеющей головой. В руках у него была очень похожая черная кожаная папка, при виде которой у хозяина кабинета неприятно екнуло в груди.

— Господин маршал, прошу извинить меня за такую настойчивость, с которой я добивался встречи. Однако мое дело не терпит отлагательств.

Сталин с невозмутимым видом показал на стул рядом с собой. Честно говоря, он уже устал удивляться. Последние дни, а перед этим месяцы, оказались чрезвычайно богаты на такие события, что не хватало ни эмоций, ни нервов.

— Господин маршал, я прибыл, чтобы передать через Вас приглашение одному из доблестных советских солдат посетить главу французского правительства генерала де Голля. Также рад сообщить, что господин Биктяков за особые заслуги перед Французской республикой и французским народом награждается высшей наградой Франции орденом Почетного легиона.

Челюсть у Сталина несмотря на всю его выдержку начала медленно ползти вниз, чего никогда раньше не случалось. Эта новость оказалась почище всяких ударов. Неугомонный сержант, которого никто не может найти, теперь еще получил орден Почетного легиона. А что потом?

Между тем господин Дежан продолжа рассказывать, с каким энтузиазмом патриоты Свободной Франции восприняли уничтожение генерала Гудериана. Ведь, именно этого немецкого генерала считали главным виновником поражения французской армии. Концепция молниеносной войны с участием крупных мобильных моторизованных групп, которую реализовывал Гудериан, привела к сокрушительному поражению французской армии и крушению всей оборонительной линии Франции.

— Сержант Биктяков сейчас выполняет важное правительственное задание за линией фронта и поэтому, как вы понимаете, в настоящее время не может прибыть в Москву, — Сталин повторил то, что не так давно говорил послу Великобритании. Один раз ложь прошла, значит, и второй раз пройдет. — Мы обязательно сообщим вам, господин посол, как только сержант Биктяков закончит выполнение задания и окажется в Москве. Только вы должны понимать, что в военное время мы не властны над некоторыми вещами.

Посол быстро закивал, выражая полное согласие с этими словами хозяина кабинета.

— Я очень надеюсь, что господин Биктяков с честью выполнят задание и окажется в безопасности. Генерал де Голль очень хотел с ним встретить и пожать ему руку, — француз наклонился ближе и доверительным тоном добавил. — Честно говоря, Гудериан в свое время очень сильно попортил кровь нашему генералу [де Голлю]. Поговаривают даже, что де Голль чуть не попал в плен к нему. Вы представляете, что тогда было бы?

Сталин понимающе кивнул.

— Господин Дежан, у меня сейчас назначена встреча…

Француз тут же вскочил с места с виноватым видом.

— Конечно, господин маршал, я все понимаю. Я буду ждать сообщения.

Когда очередной посетитель покинул кабинет, Сталин потянулся к телефонному аппарату. Эти две встречи совсем его выбили из колеи. Нужно было принимать срочные меры. Ситуация с этим сержантом все более и более ему не нравилась.

— Лаврентий? Ты знаешь, кто сейчас был у меня? Сначала посол Великобритании, а потом посол Франции де Голля. Ты слушай, слушай меня, — раздражался он, слыша в трубке сопение наркома госбезопасности Берии. — Догадываешься, кто им был нужен⁈ Да, именно сержант Биктяков! Скажи мне, Лаврентий, зачем тебе столько сотрудников в наркомате, если ты не можешь найти одно единственного человека⁈ Может я должен лично его искать? — Берия продолжал молчать. Человек опытный, прекрасно знал, что нужно переждать эту волну гнева и потом вставить свое слово. Иначе нельзя. Сталин просто не будет слушать. — Или может ты слишком занят, у тебя слишком много обязанностей? Так можно тебя освободить от лишних обязанностей…

Сталин замолчал, переводя дух. А через минуту снова продолжил с еще большим раздражением.

— И вообще, как можно было проморгать этого сержанта? В особом отделе фронта, что совсем мышей не ловят? На него больше двадцати раз подавали представления на награждения! Больше двадцати раз, Лаврентий! Почему никто ни слухом ни духом о таком уникуме⁈ Я тебя прошу, наведи там порядок. Очень прошу, сделай это, пока этим не занялись другие… Хотя это все подождет. Нужно что-то делать прямо сейчас…

Едва хозяин кабинета замолчал, начал говорить Берия. Понял, что гнев Сталина немного поутих и пришел его черед.

— Товарищ Сталин, клянусь, в самое скорейшее время, сержант Биктяков будет найден и доставлен в Москву, — без тени сомнения в голосе сказал нарком. Хотя, в его положении ничего другого он и не мог сказать. — Все сотрудники особых отелов Советского Союза получили ориентировки и необходимые указания. Подключена милиция, военные на местах. Нет ни каких сомнения, что скоро его след будет обнаружен. Также, товарищ Сталин, думаю, что в условиях интереса зарубежных стран к фигуре сержанта Биктякова, нам нужно действовать на упреждение.

Сталин заинтересованно вскинул голову, плотнее прижимая трубку телефонного аппарата.

— Что ты этим хочешь сказать, Лаврентий?

— Если посмотреть на историю с сержантом Биктяковым глазами наших союзников, то получается очень странное дело. О герое, уничтожившем самого генерала Гудериана, любимцы Гитлера, в Советском Союзе никто толком и не слышал. Думаю, они уже пытались узнать о нем по своим каналам. Но такого не может быть. Герои из ниоткуда не появляются.

Сталин понимающе хмыкнул. Мысль ему показалась здравой, и над ней нужно было подумать.

— Предлагаю, товарищ Сталин, сегодня же наградить сержанта Биктякова звездой Героя Советского Союза. Представлений больше двух десятков, выберем подходящее. Обязательно об этом нужно написать в газете, а лучше сразу в нескольких. Должен быть хороший материал про настоящего героя из самого обычного села. И тогда ни у кого не возникнет лишних вопросов.

Качая головой, хозяин кабинета задумался. Предложение было очень стоящим и более чем отвечало ситуации. По крайней мере, это позволило бы на врем заполнить вакуум вокруг сержанта Биктякова.

— Хорошо, Лаврентий. Нужно как можно скорее подготовить все необходимые документы. Через двое суток должна выйти статья о советском герое, уничтожившим генерала Гудериана. И найди мне его, обязательно найди, Лаврентий. Живым…

В ответ из трубки донеслось бодрое — «сделаем, товарищ Сталин».

— Хочется познакомиться с тобой, сержант Биктяков, — задумчиво проговорил хозяин кабинета, принявшись прохаживаться вдоль стола. Всегда так делал, когда нужно было о чем-то поразмыслить. — Интересно, куда же ты запропастился?

По-хорошему, он только сейчас начинал понимать, какой подарок сделала им Судьба. В этой страшной борьбе, что вело первое в мире государство трудящихся против страшного врага, имели значение не только такие материальные вещи, как танки, самолеты, винтовки и патроны, но и нечто совершенно нематериальное. Сталин думал об идеях, которые способны овладевать массами и превращаться в знамя или путеводный маяк. Если даже сотая доля того, что рассказывают про этого странного сержанта, правда, то его фигура способна стать символом невероятной самоотверженности, беззаветной преданности воинскому долгу и потрясающей удачливости. Миллионы бойцов будут равняться на сержанта, подражая ему во всем. Для сотен тысяч трудящихся в тылу он станет надеждой на скорую победу, светлым лучиком в нескончаемых трагических новостях.

— … Это человек один стоит дивизии, а может не только дивизии, — вспомнился Гудериан, которого Гитлер «измерял» в моторизованных корпусах.

Глава 31

И что теперь?

* * *

Москва

Главарь разгромленной банды выглядел жалко. От вальяжного, неприступного вида не осталось следа. Валялся на спине, руки и ноги связаны, лицо покрыто синяками, запекшейся кровью. Смотрел исподлобья глазами побитой собачонки. Казалось, чуть-чуть и заскулит.

— Все скажу, только не убивай, — он дёрнул связанными руками, вытягивает их перед собой. Мол, я связан и никуда ни денусь, даже если попытаюсь. — Я ведь со своими людьми только пошуметь должен был, чтобы охрану Сталина отвлечь. Там переезд один есть, где удобнее всего напасть. Вот там мы и должны были с волынами пострелять… Ты чего, чего удумал?

Риивал, внимательно слушавший все это, качнулся вперёд. Нож в его руке коснулся щеки бандита и медленно пополз вниз, оставляя за собой кровавую полоску.

— Стой! Стой, говорю! — главарь замер без движения, со страхом косясь на нож. Клинок уже почти сполз к подбородка. — Пару месяцев назад заявился ко мне один дядя, передал привет от старого приятеля и предложил обстряпать одно нехилое дельце. Сразу золотом подогрел. Вот.

Он осторожно засунул руку под матрас и вытащил оттуда увесистый мешочек. Несколько раз тряхнул его, вслушиваясь в металлический звон содержимого.

— Я и согласился, а чего бы нет, — медленно высыпали содержимое на пол. Тонко позвякивая, покатились десятки колечек и перстней. Рядом легли массивные золотые цепочки, браслеты с камнями. — Никто бы артачится не стал, любой бы согласился. И ты бы в отказ не пошел…

Не соглашаясь, дроу качнул головой. Над тёмным народом, так издавна повелось, золото не имело той власти, что оно имело над людьми.

Его ценность признавали, но никогда ему не поклонялись, считая презренным, «людскими» металлом. Оттого и в алтаре Тёмной богини не было ни единого кусочка золота.

— … Мне сказали, набрать кодлу рыл в тридцать и ждать сигнала. Вчерась уже оружие привезли — винтари и автоматы. Все новье и в смазке. Патрон, вообще, не меряно. Подожди, подожди, ещё форма есть! Все там, в сенях сложено! Я покажу, покажу…

Главарь так рьяно косил в ту сторону глазами, что Риивалу стало очень любопытно.

— Вон те мешки с формой, — у двери, и правда, лежали плотно набитые тюки. — Сейчас, сейчас покажу.

Он шестой рванул завязки, раскрывая первый тюк, и начал вытаскивать оттуда тряпье.

— Во! Половину уже мой парни забрали…

— Что это?

Риивал молча рассматривал вынутую одежду, сразу же отмечая её странность. Цвет ткани похож на болотный с зеленоватыми и бурыми разводами. Непонятные кепи на голову такого же непривычного цвета.

Касаясь ткани рукой, Риивал никак не мог отделаться от ощущения, что где-то уже видел эту форму.

— Видишь, видишь?

И тут до него дошло, что у него в руках.

— Егеря…

Конечно, же, он уже видел людей в этой форме. Именно их, егерей Вермахта, Риивал гонял по болотам и резал одного за другим. Но, откуда здесь такая же одежда?

— Откуда это?

Нож сам собой нырнул вперед, замерев у самого глаза главаря.

— Я… Я… же говорил, — заикался тот, вжимаясь в стену. — Фраер один притаранил. Сказал, нужно пошуметь… завтра вечером. После дела обещал ещё столько же рыжья отва…

Большего сказать не успел. Лезвие ножа резко дернулось и, пройдя через глазницу, пригвоздило его голову к бревенчатой стене.

— Слишком много говоришь, — поморщился дроу.

Все, что было нужно, он уже узнал. И теперь ему нужно было решить, что делать. Он мог прямо сейчас отправиться к железной дороге и на очередном перегоне пробраться на состав. К следующему утру уже мог быть в родных местах и закончить ритуал. А еще мог проверить, что за нападение готовится завтра.

Задумался. Слишком велики были соблазны. Выбрав первое, уже через двое суток сможет провести ритуал Вызова. Тёмная госпожа сможет прийти в этот мир. Решившись на второе, он встретится с множеством врагов, жаждущих его смерти.

— Интересно… Очень интересно… Много врагов или ритуал?

Хищно облизнувшись, словно дикий зверь перед добычей, Риивал задумался. Ритуал не просто важен, это конец пути, на котором его встретит Тёмная госпожа. Но и пасовать перед врагом он тоже не мог, что стало бы бесчестием в его же собственных глазах. Ведь, древний закон недвусмысленно гласил: встретив опасность, иди ей на встречу, а встретив смертельную опасность, беги в ее сторону.

— … Ритуал никуда не денется, а лишние жертвы никогда ещё не мешали, — в предвкушении он зацокал языком. — А я чую, их будет не мало…

То, что дроу узнал, было ему очень хорошо знакомо и называлось очень просто и емко — измена! В его родном мире такое часто встречалось, особенно в людских королевствах. За увесистый кошель золота те с радостью открывали ворота сторожевых застав, показывали тайные тропы через перевал или приносили связанных командиров. И этот мир ни чем не отличался.

— Заплатили отребью, чтобы оно сделало всю грязную работу. Сами же, как грифы-трупоеды, придут после…

Переодеть бандитов в чужую форму и выдать их за других, это очень сильный шаг. Здесь и сейчас очень много говорят о немецких парашютистах. И если только пойдет слух, что где-то видели вражеский десант, то настанет серьезный переполох. Заговорщикам только останется нанести последний удар, после свалив все на врага. Очень просто и даже изящно.

— Большей врагов — больше жертв и чести… Это очень хорошо.

Риивал оглядел залитую кровью комнату, и снова облизнулся. Судя по числу валявшихся тел, врагов ещё хватало. Он насчитал девятерых, а, значит, на перегоне должно было собраться ещё два-три десятка. Не стоит забывать и про заговорщиков, которые тоже будут где-то рядом.

— Славная будет гекатомба в твою честь, Благословенная Ллос. Сильные воины станут служить тебе, пока ты не вернешься.

* * *

Подмосковье

Путь привычный, хорошо известный. Дорога без выбоин и колдоебен тянулась прямой лентой вперёд, без всяких поворотов. Свет фар освещал летевшую впереди машину сопровождения. Позади них чуть отставал грузовик с охраной. Беспокоиться причин не было — все шло, как и всегда в последние дни. Водитель, серьезный крепыш, спокойно смотрел вперёд и давил на педаль газа.

— Михаил, скоро будем на месте? — пошевелился на заднем сидении Сталин. Устал за день, хотелось пройтись по саду, посидеть в вечерней тиши.

— Скоро прибудем, Иосиф Виссарионович, — не поворачиваясь, кивнул водитель. Через мгновение он надавил на педаль сильнее, заставляя автомобиль ускорится. — Через пару километров будет железнодорожный перегон, а за ним рукой подать.

Сталин молча качнул головой. И правда, оставалось всего ничего. Десять-пятнадцать минут, и он окажется на даче, где сможет отдохнуть.

Коснулся шеи и с наслаждение потянулся. Чуть хрустнули позвонки, и мышечный зажим сошёл.

— Вот и перегон показался, Иосиф Виссарионович, — послышался радостный голос водителя. — Теперь уже скоро.

Ехавший впереди автомобиль вильнул и скрылся за деревьями, из-за которых выглядывает покосившаяся крыша будки обходчика.

Сталин засунул в портфель толстую пачку бумаг и щелкнул замком. Незачем сейчас портить зрение, если скоро можно спокойно изучить их в своём рабочем кабинете.

Поглядывая на разбухший портфель, устало вздохнул, понимая, что и на даче, похоже, отдохнуть не удастся. До утра нужно будет изучить предложения по ленд-лизу, понять, что просить, и что отдать взамен. И вопросов тут было больше, чем ответов.

— Подожди… Сбрось скорость немного. Видишь, они остановились…

— Может чего-то случилось…

Задумавшись, Сталин не сразу сообразил, что их автомобиль начал замедляться. Водитель и охранник впереди о чем-то шептались и до него доходили лишь отдельные слова.

— Что там? — спросил он.

— Что-то на перегоне случилось, — ответил старший лейтенант с переднего сидения, показывая в окно. — Обходчик на перегоне шлагбаум опустил.

Несмотря на опустившиеся сумерки, было видно, как высокая фигура у шлагбаума размахивала керосиновым фонарём перед капотом первой машины.

— Похоже, эшелон идет, — задумчиво приговорил водитель. — Хотя, не видно ничего. Успели бы проскочить.

Старший лейтенант открыл переднюю дверь, вслушиваясь в тишину. Звука поезда почему-то слышно не было. Гул приближающегося эшелона обычно хорошо слышен.

— Странно, ничего не слыш…

И тут тишину вдруг прорезал протяжённый звук пулемётной очереди. Кто-то бил на расплав ствола, и совсем близко от них. В темноте были прекрасно видны огненные сполохи от выстрелов.

— Назад, назад!!! Вертай баранку назад! — подпрыгнув на сидении, дико заорал старший лейтенант. И сам же бросился помогать водителю, поворачивать руль. — Товарищ Сталин, ложитесь! На пол!

Но тот уже сполз вниз, не забыв прихватить портфель. Предварительный договор о ленд-лизе был слишком важен, чтобы его забыть.

— Быстрее крути, пока они грузовиком заняты!

Грузовик с охраной, державшийся позади них, был уже объят пламенем. Из огня с криками выпрыгивали бойцы и сразу же начинали кататься по земле, стараясь сбить пламя.

— Черт, черт, гони! Слева держись…

Заполошная стрельба шла и впереди. Из будки обходчика, превращённый в дзот, бил ещё один пулемёт. Его поддерживали автоматным и винтовочный огнём другие нападавшие. Все вокруг сверкает, гремело.

Кто-то выжил и ещё стрелял в ответ. Жидкие револьверные выстрелы слышались спереди и позади. Но было ясно, что это уже конец. Несколько минут, и их окончательно задавят огнём.

— Товарищ Сталин, товарищ Сталин, — старший лейтенант, похоже, все это уже просчитал. С серым от волнения лицом развернулся назад и протянул револьвер. — Уходите, машине все равно не прорваться. Покажемся из-за грузовика и будем, как на ладони. Пулемётчик точно не промахнётся. Уходите в лес, к станции. Тут около пяти или шести километров. А мы попробуем их отвлечь… И оружие, вот.

Сталин несколько мгновений пристально смотрел в глаза парню, а потом кивнул. Схватив револьвер, толкнул дверь и нырнул в темноту.

— Прощайте, товарищ Ста…

Взревел двигатель, заглушая слова лейтенанта, и автомобиль рванул по дороге назад. По нему стреляли и сзади и спереди. Воздух над дорогой наполнился свистом патронов, казалось заполнивших каждый кубический сантиметр. Прорваться было просто физически невозможно.

— Прощайте…

Сталин дёрнул щекой, как всегда делал, когда его накрывало тихой злостью. С такой силой сдал рукоять револьвера, что костяшки хрустнули.

— Прощайте.

За спиной грохнул сильный взрыв, но он уже был за дорогой. С головы слетела фуражка, когда перепрыгивал через канаву. Вдобавок, неудачно приземлился и подвернул ногу. Пока бежал боли не чувствовал, как перешёл на шаг, то ногу, словно огнём обожгла. Точно подвернул, если того не хуже.

— Б…ь!

Какое-то время он ещё пытался ковылять. Даже костыль из подобранной рогатины смастерил, чтобы помогать себе. Бесполезно. Сделав пару десятков шагов, просто рухнул без сил. Боль такая скрутили, что слезы на глазах выступили.

— Черт… Отдохнул на даче…

Увидел, что так и не выпустил портфель с бумагами.

— Хоть это не бросил.

Раскопал рядом с собой ямку в листве и хвое, кинул туда портфель и все это потом засыпал. После, кусая кубы от боли, начал отползать в сторону. Нельзя, чтобы его нашли рядом с тайников.

— Еще немного… Вон к тому овражку.

Конечно, он уже все понял. Судя по наглым действиям нападавших и впечатляющей огневой мощи, их тут было не пять и не шесть человек. Вдалеке были слышны голоса, шаги чуть ли не целого взвода. Естественно, его найдут. Куда он с такой ногой убежит? Дело лишь во времени. Закопаться в листья тоже не получится. Обольщаться по поводу своих способностей к маскировке тоже не стоило.

— Черт, немцы! — ахнул Сталин, когда в неровном свете фонариков разглядел необычную пятнистую форму и странные кепи на головах. Знакомая форма, которую он уже видел на фотографиях немецких десантниках одной из егерских дивизий. — Плохо, совсем плохо.

Сталин вытащил револьвер, который ему дали в машине. Проверил патроны, барабан был полон, все шесть патрон на месте.

— Значит, десант высадили…

Огляделся по сторонам, выискивая подходящее место. Найдя массивное дерево, пристроился к нему спиной и выдохнул.

— Так лучше…

Нет, отстреливаться у него и в мыслях не было. Какой из него стрелок? Одна рука толком не работала, вторая после таких нагрузок дрожала. Чтобы попасть хоть в кого-то, ему нужно было очень сильно постараться. Револьвер нужен был совсем для другого.

— Да… Товарищ Сталин не должен попасть в плен, — тяжело вздохнул, говоря о себе в третьем лице. — Нельзя… Никак нельзя.

Боялся ли он смерти? Нет, не боялся, хотя и некий червячок страха и шевелился где-то глубоко внутри него. Сейчас Сталин скорее чувствовал сожаление, что не смог завершить начатое до конца. Он ведь верил, до сих пор верил, что строит, как и миллионы советских граждан, новое общество, более справедливое чем те, которые были до этого.

— Но ничего, Коба, ничего… За тобой встанут другие, которые продолжат твое дело… Придут настоящие большевики…

Револьвер медленно пошел вверх, стволом приближаясь к голове. Решил, что стрелять лучше в голову. Так надежнее, даже если рука дрогнет. Приставляя пистолет к груди, можно и промахнуться.

— Лишь бы всякие уроды наверх не пробились… Перерожденцы, суки…

Рука чуть дрогнула, когда подумал о некоторых соратниках по партии. Знал ведь, что кое-кто в душе гнилой и смердит, как куча дерьма. Еще с революции таких хватало. Как пиявки, присосались к партии большевиков, чтобы сосать почет, власть. Чистить бы и чистить таких, да все руки не доходили до самого верха.

— Ничего, суки, народ не обманите. Он ведь нутром чует…

Пистолет снова пошел вверх. Прохладный металл коснулся виска. Осталось лишь нажать на курок, чтобы все закончилось.

— Вот и все…

А ведь, когда-то именно такой он видел свою смерть — с револьверов в руке и в окружении десятков врагов. Правда, тогда никто и слыхивать не слышал про Сталина, а знал лишь абрека Кобу, отчаянного большевика и революционера. Ирония судьбы, получается.

— Да, — шевельнулись его губы. — Ирония судьбы.

Указательный палец коснулся спускового крючка и замер. Сталин прислушался к окружающим звукам. Рядом что-то происходило.

— Чего это они?

Свет от десятков фонариков хаотично забегал, то освещая траву и опавшую листву, то стволы деревьев, то их макушки. В голосах нападавших слышался страх, а то и паника. Вдобавок, Сталин мог бы поклясться, что говорили на русском языке.

— Почему на русском языке и в немецкой форме? Диверсанты?

Вдруг грянул винтовочный выстрел, сразу же еще один и еще один. Тут же раздался нечеловеческий вопль, окончившийся жутким хрипом.

Сталин опустил револьвер и начал напряженно всматриваться в темноту. Похоже, кто-то из охраны уцелел и напал с тыла. Конечно, радоваться было еще рано, но все же…

Нападавшие о чем-то кричали, спорили, то и дело слышался мат, было много беспорядочной стрельбы.

— Ничего не понимаю, — Сталин перевернулся на живот и, выставив вперед револьвер, пополз в сторону криков. Стреляться он уже передумал. Ведь, перед ним замаячил шанс выжить. — Чего там происходит, в конце концов…

А происходило что-то явно очень странное. Слишком быстро начали пропадать пятнышки света, оставляемые фонариками. Вдобавок все реже стреляли. Неужели нападавшие по одному сбегали?

— Не может быть, — шептал он, широко загребая руками листву и хвою, чтобы ползти быстрее.

На гребне очередного овражка он не удержался и покатился вниз. Пару раз боком сильно приложился о тянущиеся корни, пока не оказался в само внизу.

— Черт! Б…ь, это еще что?

Не удержался и чертыхнулся, когда со всего размаха вляпался во что-то мокрое.

— Мать его…

Под ним оказалось тело одного из нападавших, о чем говорила и характерна форма и кепи на голове. В темноте светлело задранное к небу лицо с разинутом в крике ртом. Шея была почти перерублена очень сильным ударом. Голова держалась на ошметках кожи и мышц. Вдобавок грудь вскрыта, так ребра все вывернуло в разные стороны. Все вокруг было покрыто кровью, еще теплой, остро пахнущей железом.

Крови и смерти он уже давно не боялся. Но тут было что-то совсем другое.

— Чего здесь, черт побери, происходит? — шептал он, выбираясь из оврага. — Не понимаю…

Прополз еще несколько метров и снова наткнулся на тело. Крупный мужчина, одетый в ту же самую форму немецкого десантника, сидел у дерева с автоматом в руках. Казалось, просто присел. Вот отдохнет немного и снова пойдет в бой. Но здоровенная дыра в груди говорила об обратном — никогда уже он не встанет и никуда не пойдет.

— Ну и силища…

В бурной молодости, чего греха таить, Сталин и сам с ножом «баловался». Пара жандармов на его счету точно есть, за что и загремел в свое время на каторгу. Но тут ножом «не баловались», а работали в полную силу, от души и со знанием дела, что сразу было видно. Сама рана была глубокая, края и разрезы ровные, четкие. О невероятное силище говорило то, что ребра были не сломаны и перерублены.

— Топором что ли…

У Сталина по спине побежал холодок, едва он представил, как где-то рядом крадется неизвестный со здоровенным топором. Еще крепче схватился за рукоять револьвера.

— Тихо что-то очень…

Вокруг, и правда, стало тихо. Ни единого звука не раздавалось — ни шагов, ни хруста веток и шуршания листьев под ногами, ни выстрелов и голосов. Ничего. Все куда-то разом запропастились.

Он с трудом поднялся и, едва опираясь на вывихнутую ногу, поковылял в сторону железной дороги. Неизвестно, что его там ждало, но, как ни крути, выяснить это следовало.

С каждым шагом ему становилось все больше не по себе. Возвращался страх, которого вроде и не должно было быть. Едва ли не у каждого дерева он натыкался на труп в ненавистной форме, выпотрошенный так, что к горлу подступала рвота.

— Не понимаю… — шел и шептал себе под нос. Револьвер был уже давно засунут за пазуху. Все равно не поможет, если неизвестный захочет его убить. Раз уже с этими справился, то с ним, калекой, и подавно справится. — И только ножом…

Сталин не поленился, и проверил каждое тело. Ни в одном из случаев не было огнестрельных ран. Получается, всех этих вооруженных крепких мужчин убили лишь с помощью ножа. Но как такое, вообще, могло быть⁈

— Как?

Он присел о очередного тела — плотного мужчины, висевшего на пулемете, и рассматривал рану.

В этот момент позади него хрустнула ветка, и сразу же раздался негромкий шипящий голос:

— Нравится?

Глава 32

Поворот не туда

* * *

Подмосковье

Свесившись с дерева, дроу «сверлил» глазами затылок этому человеку. Конечно же, он сразу узнал его. Ведь, картинки с лицом правителя висели здесь едва ли не на каждом углу.

Видят Боги, в лесу тот выглядел, словно сущий ребенок. Шумно дышал, то и дело вздыхал. Громко шуршал листвой при ходьбе, постоянно задевал руками ветки. Могло показаться, что по тропе не идет человек, а пробирается матерый вепрь.

— Нравится? — негромко прошептал Риивал, заставив того вздрогнуть всем телом.

Спрыгнул, мягко коснувшись ногами земли.

— Сержант? — правитель с облегчением выдохнул. Похоже, обрадовался, что его нашел не враг. — Где остальные? Кто из моих выжил? Миша за рулем был.

И он смотрел с такой надеждой, что Риивал чуть не отвернулся. Пришлось, покачать головой.

— Никого не осталось. Живых только двое — ты и я. Все остальные ушли к Ллос…

— Где остальные, сержант? Ты ведь не из охраны? — правитель, похоже, так ничего и не понял. Скорее всего, думал, что подоспела помощь. — Веди к командиру. Мне срочно нужен телефон. Это же немецкий десант! Нужно все здесь прочесать. Пошли…

Но Риивал и не думал куда-то идти. Он молча размышлял, что ему теперь делать. Происходящее, как оказалось, было совсем не рядовым нападением врага. Все было гораздо сложнее, опаснее, а оттого и привлекательнее для дроу.

— Товарищ сержант, почему стоим⁈ — повысил голос правитель, показывая в сторону дороги, где догорал грузовик. — Я же русским языком сказал, что мне нужен твой командир! Мне нужно сообщить в Москву, чтобы прислали дополнительные войска и все здесь прочесали. Кто знает, сколько здесь еще немцев. Я насчитал больше трех десятков…

— Они все мертвы, — недовольно повторил дроу, сверкнув глазами. Неприятно, когда сомневаются в твоих способностях. — Мертвы, как этот, — кивнул в сторону тела с вскрытой грудиной у своих ног. — А туда лучше сейчас не идти. В лес нужно уходить.

Правитель недоуменно вскинул голову. Точно не понял, что здесь и сейчас произошло. Дроу вздохнул: видимо, придется все рассказать.

— Какой еще к черту лес, сержант⁈ Немцы выбросили десант! — глухо зарычал правитель. — Нужно срочно прини…

Усмехнувшись, Риивал покачал головой. После приложил палец к губам и позвал за собой.

— Я покажу…

Судя по шумному дыханию и сдавленным ругательствам, правитель был сильно недоволен. Однако шел за ним, не думая отставать.

— Смотри, форма новая, не обмятая толком, — у одного из трупов, попавшихся им через пару шагов, Риивал присел. Коснулся штурмовки защитного цвета, показывая состояние ткани.

Прошли еще несколько шагов, и дроу снова остановился у очередного тела.

— У этого тоже самое. Все новое, словно только что со склада. Оружие толком еще не стреляло. У одного кстати вот что нашел.

Из заплечной сумки вытащил небольшой продолговатый предмет, напоминавший верхнюю часть камыша с куском стебля.

— Видел, как вот такой штукой машину приложили, — дроу осторожно покрутил штуковину, явно бывшую каким-то оружием. — Летела с искрами, а попала в дверь и не взорвалась. А теперь еще кое-что интересное…

Риивал с хрустом разорвал китель на груди у трупа и посветил туда фонариком. В неровном свете показалась татуировка, синие линии которой отчетливо выделялись на бледно-серой коже. Видно было неровное изображение куполов церкви, какая-то надпись через всю грудь.

— На пальцах наколоты персти, — он поднял кисть убитого. — Никакие это не немцы. Скорее сброд, лагерники и бывшие сидельцы. Вот только откуда у них такое оружие и форма? А у одного из них я нашел вот такое удостоверение.

Перед правителем положил раскрытую красную книжецу с большими черными буквами — «НКВД СССР», на которые вдобавок навел фонарик.

— Оно было у одного из тех, кто сидел в первой машине. Он вышел у переезда и первым начал стрелять в своих. Интересно, почему? — спросил, характерно прищурившись. Мол, а теперь думай, куда лучше идти: к дороге или поглубже в лес. — Так, куда пойдем?

После этого замолчал, понимая, что от услышанного может голова кругом пойти. Ведь, получалось, что нападение организовали не враги, а свои. Причем все было обставлено так, чтобы подумали именно на немцев. Мол, был высажен немецкий десант, который и напал на кортеж. В результате, все убиты. Шито-крыто.

В его мире таким особенно любили «баловаться» эльфийские князья, главные мастера интриг. Бывало такие комбинации проворачивали, что бывшие союзники становились заклятыми врагами и ввязывались в кровопролитные междоусобные войны.

— Слышал, как далеко отсюда один правитель после нападения затаился, никому не сказав, что выжил, — дроу заговорил тихим, вкрадчивым голосом. Он, словно видел мысли правителя, и предлагал ему хитрый план, как наказать врагов. Ведь, предателей Риивал особенно ненавидел, и с удовольствием бы принес в жертву, на что, собственно, он и надеялся — Сам же стал наблюдать, кто из подданных на его место позарился. Понимаешь? После останется лишь прийти и спросить за все.

И тут же с удовлетворением отметил, как вспыхнули глаза у правителя. Видно было, что идея ему особенно понравилась.

— В лес, — глухо произнес тот, сам же первым развернулся и шагнул в кромешную темноту.

Ухмыльнувшись, дроу двинулся за ним. Определенно, их врагов ждали веселые дни и ночи.

* * *

Мордовская АССР, село Сургодь

Вечерело. Домой возвращались усталые колхозники. Завершалась уборка хлеба и работа на току особенно выматывала. Оставались далеко затемно, когда уже с ног валились от усталости. Свет немногочисленных керосиновых ламп в руках выхватывал из темноты сгорбленные фигуры мужиков и баб, бредущих по дороге.

— Даню, зайди в правление! — у одноэтажного кирпичного здания с одним единственным окном, из которого светил яркий свет, стоял колхозный бухгалтер. — Давай, быстрее! Про сынка твоего…

Дания Биктякова, едва услышав про сына, тут же про усталость забыла. Припустила по дороге так, что всех попутчиков далеко позади оставила.

Бежала и молилась, чтобы ничего плохого с ее ненаглядным сыночком не случилось.

— Боженька, миленький, помоги ему, — то и дело утирала рукавом слезы, которые и не думали заканчиваться — текли и текли. — Он же один одинешенек у меня. Никого больше нет, совсем нет.

Как вихрь, женщина влетела на крыльцо, где ее уже ждал бухгалтер. Мужчина, подслеповато щурясь, оглядел ее в очки, словно первый раз видел.

— Абзи, я это, я! — едва не вскрикнула она. — Дания Биктякова! Чего там говорил про моего сына⁈

Тот и не думал спешить. Важно подбоченился, затем почему-то снял тюбетейку с седой головы, и только после этого протянул ей руку.

— Абзи, ты чего? — у женщины от таких странных приготовлений аж все внутри упало. — Говори скорее, а то прямо сейчас упаду! — сердечко стучало так, что в ушах гул стоял. — Скорее…

Бухгалтер, не торопясь, с чувством пожал ей руку.

— Хочу сказать тебе спасибо, Дания, — от него, человека в селе всеми уважаемого, такие слова звучали лучше всякой награды. — Хорошего сына ты вырастила. Знаю, что тяжело тебе с ним было. Мыкалась, места себе не находила, от людей его прятала. А, видишь, время все по своим местам расставило. Настоящим человеком, героем твой Равиль вырос.

Биктякова качала головой, смотря на него во все глаза. Толком не могла понять, почему он так говорит. Ведь, ее сынишка самый обычный паренек из села, которого, вообще, никто и никогда не хвалил. С чего сейчас такая честь?

— Вот же я дурень, — мужчина вдруг шмякнул себя по голове ладонью.- Ты же поди ничего и не знаешь. Не знаешь ведь? -женщина на всякий случай снова покачала головой. — Вот только — только с района газету привезли, а там про твоего героического сына пишут. К нам уже с района, а к ним с города [в сельской местности так называли столицу республики] звонили, про твоего Равиля спрашивали. Вот, держи.

Дрожащими руками женщина взяла газету. Слезы капали прямо на большой портрет на первой странице.

— Ты что делаешь? Испортишь ведь! — заметив капавшие слезы, тут же гаркнул на нее мужик- А ну дай сюды! Одну ведь газету на все село прислали, ироды. Нет бы хоть пяток прислать, а они

— Абзи, ты уж сам почитай, а то не могу я, — всхлипнула она, оседая на стул у стены. Силы окончательно ее оставили. — Почитай, что там про моего сыночка пишут. Здоров ли?

Бухгалтер важно кивнул. Затем медленно одел на нос очки с большими стеклами и поднес газету к лицу.

— … Вот тута, значит, — прошамкал он губами, ища нужное место. Видимо, статью с самого начала решил не читать, а остановиться лишь на самом важном. — Проявив невероятный героизм, сержант Биктяков уничтожил командующего второй танковой группой Германии генерала Гейнца Гудериана. Находясь в разведке за линией фронта, наш герой выследил кортеж немецкого генерала, незаметно подобрался ближе и закидал гранатами охранение. Не давая опомнится врагу, остальных расстрелял из автомата… Герой, идить его мать! — расчувствовался старик, прерывая чтение. — А я ведь всегда говорил, что Равиль…

Что он хотел добавить, так и не стало понятно. Бухгалтер снова поднес газету к глазам и продолжил чтение.

— … Обычный советский парень из старинного татарского села, во время службы Равиль проявил задатки настоящего командира. Своим собственным примером воспитывал подчиненных бойцов, помогал советом в случае надобности. Орел! — старик снова отвлекся, кивая сам себе. Видно было, что проникся содержимым статьи. — … Сержант Биктяков совершил более двухсот выходов за линию фронта. Не раз добывал секретные военные документы, успешно выполнял важные правительственные задания, за что был неоднократно приставлен к орденам и медалям. Вот оно как! Неоднократно — значит, больше двух раз! Орденоносец, выходит.

Тем временем в правлении появились еще люди. Кто-то, похоже, прознал про газету с героическим земляком и рассказал соседям, а те, в свою очередь, своим соседям. Сельчане, не будь дураками, побежали в бухгалтерию, чтобы все своими глазами увидеть. Чай, не каждый день дурачок с твоей улицы получал Золотую Звезду Героя Советского Союза.

— Смотри, Дания, сколько людей пришло, послышать про твоего Равиля! — бухгалтер вновь оторвался от газеты и махнул рукой в сторону людей, наполнивших небольшую комнатку. Через открытое окно были видны и другие, которым внутри места не хватило. — А вы, не шумите! — это он уже прикрикнул на сельчан, живо обсуждавших удивительную статью. — Дальше читать буду.

В одно мгновение шум гул голосов стих и все замолчали. Головы, чтобы лучше слышно было, вперед вытянули, заблестели глаза в свете керосиновой лампы.

— Значит-ца… Для вручения Золотой Звезды Героя Советского Союза сержант Биктяков был вызван в Москву, где после торжественных мероприятий должен встретиться с членами Правительства и ЦК Партии… Надо же с самим товарищем Сталиным поручкается, — удивился бухгалтер, протирая лоб от внезапно вступившегося пота. Честно говоря, от таких новостей пот и у остальных сельчан должен был выступить. — Кто бы мог подумать, что наш Рава в Москву поедет с товарищем Сталиным встречаться. Слышите, товарищи? Наш Рава товарищу Сталину жать руку будет!

На Данию Биктяковы в этот момент даже смотреть было страшно. И без того худенькая, она вся осунулась, сгорбилась. Лицо побледнело, заострились скулы. Похоже, и не рада была всем этим медалям и орденам.

— Абзи, — тихонько проговорила она, вставая со стула. — Можно мне на фотографию моего сыночка посмотреть. Хоть одним глазком на родненького гляну.

Старик кивнул, начиная осторожно складывать газету.

— Держи, гляди на сына.

В этот момент с улицы стали разноситься пронзительные гудки, а за ними и крики. Кто-то ехал на автомобиле, гудел в клаксон и орал во все горло.

— Люди, люди! Люди, выходите! Все сюда! — голос был громкий, пронзительный, но изрядно охрипший. Видимо, уже долго так кричал.

— Люди! Все к правлению! Быстрее, быстрее!

Автомобиль с визгом тормозов встал колом, едва не въехав в крыльцо. Из-за руля вылез перемазанный в пыли человек, в котором с трудом узнали председателя местного колхоза.

— Чего случилось?

— Чаво разорался, как оглашенный? План что ли новый сверху спустили. Так еще старый не выполнили…

— Помолчи, старый хрен! — грубо рявкнул председатель и тут же, неожиданно для всех, заплакал. — Все, товарищи, все… Теперь совсем все, конец пришел.

Вид взрослого и при важной должности мужчины, утиравшего слезы и всхлипывавшего через каждое слово, впечатлял. Народ гуртом повалил на улицу. С ближайших домов бежали другие.

— Чего случилось-то⁈

— Да, плачет и плачет…

— Воды ему кто-нибудь дайте, воды, говорю…

Кто-то протянул кувшин с водой, который председатель тут же залпом осушил.

— Все, совсем все, — снова произнес он то, что уже слышали. — Только что по радио объявили, что на товарища Сталина совершили покушение немецкие дивер…

Такой тишины, что опустилась на эту часть села, и перед бурей не никогда не было. Казалось, люди не дышали, сверчки не пели, листва у деревьев не шумела.

— Неужели, эти суки, товарищи Сталина, убили…

А Дания Биктякова ничего этого не слышала и не видела. Она сразу же выбралась из правления и огородами пошла домой. Шла быстро, крепко прижимая к груди свою драгоценную добычу — газеты со статьей про ненаглядного сына.

— … Живой, главное, живой, — шептала она, обливаясь слезами от счастья. — Живой…

Добравшись до калитки, прошмыгнула во двор. В кромешной темноте что-то мягкое под ногу подвернулось, и она кубарем полетела на землю.

— Опять вы? Чуть всю душу из меня не вытрясли…

Она сидела на земле, так и не выпустив из рук газету, и сердито смотрела на небольшие меховые комочки у своих ног.

— Что же вы, окаянные, ходите ко мне? Как Равиль уехал, так ходите и ходите…

В сердцах хлопнула газетой по ближайшему комочку, который оказался самым обычным зайцем-русаком. Ушастый даже не шелохнулся, только мордочкой повел из стороны в сторону и снова затих. С другого бока еще один косой к ней прижимался, словно зайчонок к мамке.

— Ходят и ходят, а я их… — вздыхала женщина, осторожно гладя одного из зайцев. Тот, вообще, разомлел: заднюю ножку вытянул, мордочкой ей в ладонь тукается, еще ласки просит. — Дурашка, я же вас ем…

Честно говоря, только ими и спасалась. Раньше, ведь, мяса, считай, по полгода не видела. Одной пустой картошкой с сыном питались. Иногда молоко перепадало от соседей. Своей-то коровы не было, пару лет назад продать пришлось. А теперь каждый день мяса ела…

— Удивительно, как Равиль ушел, так и они приходить стали, — шептала она, продолжая гладить то одной зайчишку, то другого. Тем, словно дурные, ластились к ней, подлезали под руки, щекотали кожу ворсом на мордочке. — Уж не заворожил ли он вас? — спросила, конечно, же в шутку. Равиля животные любили, но не до такой же степени. — Эх, сына, сына, где же ты ходишь? Вон и в газете про тебя написали. Спасибо сказали, что хорошим человеком тебя вырастила… Сыночек, возвращайся, совсем без тебя тяжко… Эх…

Со вздохом поднялась, разогнала по сторонам пушистую братию, и зашла в дом. Хотела перед сном на портрет сына полюбоваться, и сама статью почитать.

Зайцы же и не думали разбегаться. Привлеченные энергией алтаря, они сгрудились у стены покосившегося сарая и застыли одной большой мохнатой кучкой. Лишь иногда то один, то другой вытягивал мордочку вперед и начинал шевелить ушами, словно пытался что-то услышать. Утром, когда зов алтаря ослабевал, часть ушастых снова убегала в поле, а вечером они возвращались.

Глава 33

НЕМЫСЛИМОЕ

* * *

В секретных документах Форин-офиса операция получила наименование «Немыслимое», а своими истоками уходила в далёкие 30-е годы, когда особенно обострились отношения между Советским Союзом и Соединённым королевством. Молодое советское государство возглавило новое международное движение против колониализма капиталистических государств и хищной эксплуатации государства Азии, Африки и Южной Америки.

В многочисленных колониях по всему миру развернулась острая борьба против колониальных администраций. Восставшие стреляли в иностранных бургомистров, нападали на поселение европейцев, поджигали заводы, подрывали мосты. Зашаталась власть европейцев в Алжире, Марокко, Конго, Мадагаскаре. И, самое страшное для англичан, стало жарко в жемчужине колониальной империи Великобритании Индии. Каждый день приходили известия о нападениях на королевские караваны и обозы, счёт пошел на сотни убитых солдат. Вице-король Индии без устали слал в Лондон жалостливые письма об акциях гражданского неповиновения на королевских плантациях, заводах. Дело доходило до того, что европейцам стало опасно появляться на улицах индийских городов без сопровождения. Мужчину или женщину с белой кожей могли облить помоями, а то и закидать камнями.

Нельзя сказать, что англичане бездействовали и ничего не предпринимали. Не вступая в открытую борьбу, «гадили» так, что никакой войны не нужно было. После Первой мировой войны английские части высадились в Архангельские, Мурманске, на Дальнем Востоке. В Гражданскую войну снабжали белогвардейские войска оружием, военной техникой, продовольствием и боеприпасами. Все 20-е годы активно поддерживали басмаческое движение в южном подбрюшье Советского государства, готовя и координируя многочисленные восстания оболваненных пропагандой мюридов. На английские деньги на Кавказе и Центральной Азии как на дрожжах росли теократические халифаты, отряды которых со средневековой жестокостью физически вырезали сельскую интеллигенцию, зашивали в мешки учителей, инженеров, докторов и бросали их в горные реки, запрещали горным жителям ходить в школы и больницы. В следующее десятилетие на деньги английских эмиссаров создавались подпольные террористические группы в Западной Украине и Белоруссии, состоявшие из убежденных националистов.

К концу 40-х годов правительство Великобритании во главе с премьер-министром Уинстоном Черчиллем, фанатично ненавидящим Советский Союз, убедилось окончательно, что противостояние с Советским государством зашло в тупик. «Задушить» противника им так и не удалось. СССР уверенно выходил на первые роли в мире, выступая за его переустройство. Открыто победить такого врага, учитывая его мощную армию, не представлялось возможным.

Внешнеполитическое противостояние Советского Союза и Великобритании напоминало собой вражду двух боксеров — стареющего и многоопытного чемпиона, карьера которого клонится к закату, и молодого, жадного до наград, почета и славы, который только-только восходит на спортивный Олимп. Первый уже видит во втором угрозу своему положению, и пытается сделать все, чтобы остаться первым. Эта жажда победы над своим противником в итоге и привела к появлению операции «Немыслимое», предусматривавшая физическое устранение первого лица Советского государства.

Первые покушения на Иосифа Сталина, к которым приложила руки британская разведка, начались в середине тридцатых, и с завидной регулярностью продолжались вплоть до 1939 года. С началом новой мировой войны, сделавшей бывших врагов союзниками, был сделан небольшой перерыв, который закончился в конце июня 1941 года. К этому времени премьер-министру, идейному вдохновителю всех покушений, стало окончательно и бесповоротно ясно, что СССР будет повержен в самые ближайшие месяцы. Советниками назывались такие месяцы, как ноябрь, крайний срок декабрь, когда передовые немецкие части войдут в Москву, и большевики запросят капитуляцию.

Уготованная Союзу роль жертвенного бычка на заклание полностью удалась. Тем более Запад получил так необходимую ему отсрочку, когда основные силы Германии были связаны на Востоке.

Именно этот момент Черчилль и счёл наилучшим для сведения счетов. Если раньше его останавливала совместная борьба с Гитлером, то теперь это все уже было в прошлом. Будет Сталин у власти или нет, большевики все равно проиграли эту войну и их ждет судьба побеждённых.

Устранение Сталина, как и всегда, британская секретная служба планировала сделать чужими руками. Все должно было указывать на то, что покушение готовили и провели немцы и их агенты в России. Это, как был уверен Черчилль, придаст большевикам решимости сражаться ещё яростнее, а значит, продержаться чуть больше, чем он насчитывал.

Если же вскроется, что немцы тут не причём, то должен был всплыть ещё один фальшивый виновник — внутренняя оппозиция Сталину. Такая многоходовка практически гарантировала, что истинный организатор останется в тени и будет главным выгодоприобретателем. Оставалось лишь найти в советской элите того, кто согласится сотрудничать…

* * *

Москва, несколькими месяцами ранее…

Полина Жемчужина, урожденная Перл Соломоновна Карповская, супруга наркома иностранных дел Вячеслава Молотова, не считала себя предательницей коммунистических заветов, а уж тем более противницей советского строя. Скорее наоборот, искренне верила в истинность марксистско-ленинского учения и его способность построить коммунизм в одной отдельно взятой стране. Более того, долгое время она словом и делом подтверждала это: занимала руководящие должности в наркоматах пищевой промышленности, позднее в министерстве легкой промышленности, Антифашистском еврейском центре, была кандидатом в члены ЦК ВКП (б). Словом, была плоть от плоти советской системы и неотъемлемой частью его государственной элиты.

Когда ее вера в советских лидеров и их исключительность пошатнулась, Жемчужина вряд ли бы вспомнила. Такое чувство было подобно сосуду с медленно капающей в него водой; оно нарастало постепенно, годами, и окончательно сформировалось к началу 41-го года. После катастрофического начала войны ей стало ясно, что существующий стиль управления с присущим ему персонификацией лидера, полной не подотчетностью, регулярными перестановка и чистками себя полностью дискредитировал. Размышляя о происходящем, все чаще с интересом обращалась к опыту западных стран — Североамериканских штатов и Великобритании. Сменяемость правительств и лидеров вызывала у нее все большую и большую симпатию, о чем она нет-нет да и упоминала в разговорах по месту работу — в Антифашистском еврейском центре.

Все это вряд ли когда-то бы вышло за границы ничего не значащих разговоров и несбыточных фантазий, если бы не началась большая война. К середине июля среди высшего командного состава прокатилась волна репрессий: военными трибуналами было осуждено к разным срокамзаключения, а также к высшей мере социальной защиты — расстрелу, сотни и сотни бывших командующих военными округами, командармов, комдивов. Досталось разведке и дипломатическому ведомству, которые, нередко работавшие в тандеме, не смогли «предупредить». Особенно гнев Верховного обрушился на Антифашистский еврейский центр, названный сборищем болтунов, проедателей бюджетных средств и откровенных предателей. Перед Полиной Жемчужиной, возглавлявшей центр, остро замаячила угроза ареста и последующего заключения, в лучшем случае недолгого а в худшем случае, ареста.

И тогда к ней пришел один человек, передавший привет от ее родного брата из Лондона. Незнакомец к ее великому удивлению очень живо описал дальнейшую судьбу — арест, суд тройки и одиночная вонючая камера где-нибудь на Дальнем Востоке для нее, опала для мужа, Молотова, и специальный интернат для ее детей. Кому такое понравится, тем более, если был предложен заманчивый выход.

— … Госпожа Жемчужина, это не только в ваших личных интересах, но и в интересах вашей страны, — убеждал ее высокий брюнет, говоривший с легким английским акцентом. Его открытое лицо, прямой взгляд излучали полнейшую уверенность и убежденность в своих словах. — Вы же и сами понимаете, что в такое время во главе Советского Союза должен находиться тот, кто сможет найти общий язык с Западом. Вашей стране не справится с Гитлером в одиночку, а Сталин не та фигура, которой симпатизирую Черчилль и Рузвельт. Надеюсь, вы понимаете, о ком я говорю?

Он держалась не хуже брюнета. Сказывался огромный опыт работы на руководящих постах союзных наркоматов, общение с зарубежными общественными и государственными деятелями. Сохраняя совершеннейшее спокойствие на лице, женщина коротко кивнула. Показала, что понимает, куда ведет нить разговора ее собеседник.

— … Господин премьер-министр много раз благожелательно отзывался о вашем муже, называя его не только опытным политиком, но и человеком особой политической культуры. Уверяю вас, что редкие политики удостаивались такой характеристики от господина Черчилля….

— Вячеслав никогда не пойдет на такое, — тихо произнесла она, сузив глаза. — Повторяю, никогда.

Незнакомец мягко улыбнулся в ответ.

— Так господину Молотову и не нужно ни о чем знать. Ему нужно делать лишь то, что ему так хорошо удается — налаживать отношения с союзниками. А делать это, как вы понимаете, лучше всего находясь на самом верху.

Полина снова кивнула. Мысль о том, что ее муж мог бы стать во главе Советского Союза, уже не раз посещала ее. Его огромный авторитет среди остальных «ленинцев» и удивительная договороспособность могли бы немало этому способствовать.

— Вячеслав готов на все ради своей страны, — нейтрально проговорила женщина. — Настоящий коммунист.

Чтобы она сейчас не говорила, им обоим уже было понятно — Полина согласна, и осталось лишь договориться о нюансах.

— За каждым настоящим мужчиной всегда стоит настоящая женщина. В вашем случае, госпожа Жемчужина, это истинная правда на все сто процентов, — британец коротко поклонился, словно признавая ее заслуги. — Чтобы ваше новое будущее стало реальностью, нам нужны некоторые ваши связи. Ведь вас по праву называют главой клуба кремлевских жен, которые видят в вас образец настоящей леди. Вы знаете, что творится внутри самых высоких семей. Первыми узнаете свежие кремлевские сплетни…

Женщина скривилась. Это прозвище ей не особенно нравилось, хотя, признаться, и льстило ее тщеславию.

— Вам нужно связать нас кое с кем, кто пострадал от последних событий, был понижен в звании, лишился прежней должности. Уверен, вам известны такие люди. Так ведь?

Чуть подумав, Полина кивнула. Конечно, же ей были известны такие люди. Недовольных, но тщательно скрывавших это, хватало и в наркомате ее супруга, и в наркомате пищей промышленности, и в наркомате государственной безопасности, и среди армейской верхушке. То, о чем не могли сказать мужчины, с удовольствием рассказывали их жены.

— Да, я знаю таких людей. Но никто из них не пойдет на…

На что они должны пойти, Жемчужина не сказала. Это и так было понятно.

— Госпожа Жемчужина, эти люди не будут бегать с револьверами или носить бомбы в портфелях. Мы так не работаем, — снисходительно усмехнулся брюнет. — Они нужны, скажем так, для выполнения мелких поручений — например, обеспечить пропусками, достать транспорт, выписать несколько накладных, принять кое-какой груз на аэродроме. Может быть еще что-то совершенно незначительное… И им тоже не нужно говорить всей правды. Хорошо?

При этом он так доверительно улыбался, словно вел беседу с самым близким своим другом, которого знал тысячу лет.

— И главное, госпожа Жемчужина, вы совсем ничем не рискуете, — британец наклонился вперед, понизив голос до шепота. — Для всех ДЕЛО сделают немецкие парашютисты. Да, да, госпожа Жемчужина, они будут выглядеть, как немцы. Иметь такое же оружие. Когда же дело будет сделано, то останутся лишь мертвые враги и герои, которые сражались до самого конца. Все буду скорбеть, говорить торжественные клятвы, и… принимать власть. И я абсолютно уверен, что ваш супруг, господин Молотов, будет в числе тех, кто располагается в Кремле. Так что вы скажете?

Полина не обманывалась: внутренне она уже сказал «да», и осталось лишь подтвердить свое согласие вслух. Однако женское начало все же взбрыкнуло:

— А если я скажу «нет»?

Брюнет в миг изменился. Пропала лучезарная улыбка. Располагающий к себе вид сменился обликом хищника, застывшего перед атакой. Похоже, это и было истинное лицо незнакомца, а не те маски, что он менял, как перчатки.

— Госпожа Жемчужина, вы же умная женщина? Разве вы не понимаете, что это вас шанс все изменить в своей жизни? Другого такого шанса просто не будет, если я сейчас уйду, и за мной захлопнется дверь.

Он кивнул на дверь.

— Хорошо, я открою все карты, — мужчина вздохнул, словно должен сказать что-то особенно важное, серьезное. — Советский режим доживает последние месяцы. Не отрицайте этого, не нужно. У меня огромные сомнения, что немецкую машину кто-то сейчас, вообще, способен остановить. Надеюсь, наша попытка будет успешнее, чем ваша.

Он снова вздохнул, и чувствовалось, что сейчас он не играл и озвучивал вслух свои настоящие мысли.

— Помогая нам, вы помогаете себе и своей семье. Вы же знаете, как немцы относятся к представителям вашей расы. Свои земли они называют «Юденфрай» — территория, свободная от евреев. Когда они придут сюда, советские евреи просто физически исчезнут. Вы хотите такого будущего своей семье?

У Полины перехватило дыхание. Уже давно, находясь в числе советской партийной и государственной элиты, Жемчужина привыкла считать, что так будет всегда. Но сейчас ей впервые за много-много лет стало страшно.

— Я гарантирую вам, что ваша семья получит защиту Соединенного королевства. Когда Москва падет, то вы и ваша семья в числе сотрудников английского дипломатического консульства первыми покинете эту страну. В Лондоне вам будет передан уютный домик у берега Темзы, вашему мужу от Парламента будет назначено достойное пособие, которое позволит наслаждаться тихим семейным счастьем. Для этого у меня есть все необходимые полномочия, данные мне самим господином Черчиллем. Итак…

Он строго посмотрел на нее, а она в ответ отвела взгляд.

— Я согласна, — прошептала едва слышно Полина. — Пожалуй, я знаю, кто вам нужен.

* * *

Москва, Кремль. Неполные сутки после покушения на Сталина…

В кабинете Верховного висела гнетущая тишина, которая ощущалась физически. Четверо мужчин с каменными лицами сидели за столом молча, стараясь не производить лишних движений. Их взгляды пересекались, опускались на стол, останавливались на стенах, но только не на пустом кресле у настенной карты.

Государственный комитет обороны впервые за последние дни собрался в узком составе. Берии, Молотову, Маленкову и Ворошилову, олицетворявшим высшую власть в стране, предстояло скорейшим образом ответить на самый главный вопрос, который звучал достаточно прозаично — кто теперь самый главный? Но при всей своей внешней простоте вопрос оказывался чрезвычайно сложен, если не сказать неразрешим. Ведь, в системе власти кардинально нарушилось равновесие, и теперь предстояло за несколько часов выстроить новую иерархию, которая до этого выстраивалась десятилетиями. Действительно, неразрешимая задача.

— В самом деле, товарищи, что мы медлим? Пусть тело еще не найдено, но мы должны взять на себя ответственность, — первым нарушил тишину Ворошилов. Сверкнув глазами, он резко поднялся. Нахмурился, с вызовом оглядел присутствующих, словно хотел их в чем-то обвинить. — Следует сегодня же выступить по радио и объявить, что товарищ Сталин героически погиб от рук немецких диверсантов, но дело его живо и будет продолжено его верными последователями. Я уже подготовил речь…

Было заметно, как возбужден маршал. Фигура, словно наэлектризована. Стоя в позе оратора, резко жестикулировал. Изрекал рубленые фразы, бросал гневные взгляды.

— Подождите, товарищ Ворошилов, — хлопнул по столу недовольный Берия. — Кто вас уполномочил делать такие заявления? Я не давал своего согласия? Или может быть это сделал кто-то из здесь присутствующих?

Их взгляды скрестились. Глядя на них, понимающе переглянулись Молотов и Маленков. Ведь, такого рода речи произносил, как правило, преемник, на место которого, судя по всему, наметились и Берия, и Ворошилов. Обе фигуры, в какой-то степени, равновеликие. Берия, всесильный нарком государственной безопасности. Ворошилов, в свою очередь, имел огромный авторитет среди армейских чинов, прекрасно помнивших его заслуги на посту наркома обороны. Выбирать между ними было бы непростой задачей.

— Товарищи, прошу вас, — у Маленкова дрогнул голос. На лбу выступила испарина, которую он тут же вытер платком. — Давайте искать компромисс…

Берия в ответ смерил его презрительным взглядом, прекрасно зная откровенную трусоватость Маленкова. С другой стороны точно таким же взглядом наградил его и Ворошилов, недовольный отсутствием открытой поддержки.

— Возможно, нам следует разделить эту довольно тяжелую ответственность между нами, — то ли спросил, то ли предложил Молотов, вступая в разговор. — В сложившихся условиях дрязги никому не пойдут на пользу. Предлагаю, пост секретаря ЦК ВКП (б) предложить товарищу Маленкову.

Тот втянул было голову в плечу, услышав свою фамилию, но сразу же выпрямился и бросил в сторону Молотова благодарный взгляд. Теперь, значит, обязан.

— Товарищ Берия станет председателем Совета народных комиссаров Советского Союза, — у Берии чуть потеплел нахмуренный взгляд. Ведь, ему предложили пост фактического президента страны, если все называть на западный манер. — Естественно, Лаврентий Павлович останется во главе наркомата государственной безопасности. Товарищ Ворошилов займет пост наркома обороны.

Ворошилов медленно сел на свое место. Судя пол лицу, его тоже устраивал такой расклад.

— А вы, товарищ Молотов? — усмехнулся Берия. — Что вы припасли для себя?

Молотов медленно поднялся и пошел вдоль стола, провожаемый недоуменными взглядами остальных членов ГКО.

— Я останусь наркомом иностранных дел Советского Союза, а также…

Подошел к пустующему креслу во главе стола и остановился возле него.

— Возглавлю Государственный комитет обороны.

Сидевший на месте, Маленков тут же вскочил с просветлевшим лицом:

— Полностью поддерживаю товарища Молотова! Уверен, человек с таким колоссальным опытом государственной деятельности и огромным партийным авторитетом сможет наилучшим образом организовать работу Государственного комитета обороны.

Берия и Ворошилов молча переглянулись. Совместный тандем Молотова и Маленкова был виден невооруженным глазом. Их два голоса будут всегда перевешивать голос каждого из них.

Вот только никто из них и не собирался «без боя» отдавать высший пост в стране. Ведь, председатель Государственного комитета обороны совмещал в своих руках всю полноты исполнительной, распорядительной, законодательной, да, фактически, и судебной власти в Советском Союзе.

Словом, ответ на вопрос — «кто главный» — на время отпадал сам собой.

P/s. Зря они это сделали. Нельзя делить шкуру неубитого медведя, особенно, находясь рядом с ним…

Глава 34

И снова в путь?

* * *

Сталин, словно в дни бурной юности вернулся. С жадностью втягивал ноздрями горьковатый дым костра, вслушивался в треск углей, будившие столь приятные сердцу воспоминания о давно минувших днях. Больше полувека назад еще никому неизвестный горец Джугашвили точно также холодными ночами грелся в лесу у костра, скрываясь от жандармов. Укрывшись жесткой шинелью, как и тогда, любовался завораживающими всполохами огня, размышлял о прошлом и будущем. Пальцы поглаживали прохладную рукоять револьвера, готового в любой момент оказаться в ладони и открыть стрельбу.

— Ты прямо как настоящий абрек, — хмыкнул он, задумчиво поглядывая на странного сержанта. — Тебе бы бороду, папаху и кинжал, цены бы в горах не было…

И в самом деле, чем больше Сталин наблюдал за ним, тем больше убеждался в этой мысли. Буквально все — ухватки, повадки, привычки — говорили о том, что его неожиданный спутник человек с очень непростой историей и таким же опытом. Это было заметно и в том, как тот готовил кострище и разжигал огонь. Специально выбрал место, из которого не будут видно сполохи огня, а дым станет рассеиваться в кроне огромного дуба. Ножом аккуратно срезал пласты дерна и отложил их в сторону. Наверняка, чтобы потом вернуть их на место и скрыть само кострище.

— Да, чистый абрек, — вновь качнул головой Сталин, вторя своим мыслям. — Совсем на охотника не похож… Не-ет, не охотник, — размышляет вслух, а сам внимательно следит за сержантом, который совершенно невозмутимо потрошил только что пойманного зайца. — Точно абрек.

Конечно, у хорошего охотника тоже похожие ухватки. Человек, всю жизнь проживший в лесу и промышлявший охотой на зверя, примерно также ведет себя — неслышно идет по тропе, перешагивает через пересохшие сучья, отводит рукой в сторону ветви деревьев, привечает чужие следы, готовит укромное место для недолгого привала или ночлега. Но было все же отличие, которое неосознанно ощущали обычные люди, и ясно чувствовали люди с опытом и непростой судьбой. При встрече с таким человек обычный прохожий просто отходил в сторону, и сам не понимая почему это делая. Человек с опытом же сразу поймет, кто идет ему на встречу: ощерится, насторожится.

— Что скажешь, сержант?

В сержанте чувствовался не просто хищник, а нечто более чуждое, мощное, непреодолимое. Примерно так же ощущался горный поток или лавина, которые просто не оставляли шансов на спасение. Похоже себя ощущал и Сталин, который никогда не жаловался на своей чутье опасности. И оно ему сейчас четко и ясно говорило — «держись от этого человека подальше».

— Ведь, это ты убил всех нападавших? Ведь, толком не было никакого боя, а мою охрану просто закидали гранатами и расстреляли из пулеметов? Так ведь? — сержант оторвался на мгновение от почти очищенной тушки и кивнул. Похоже, его совсем это не заботило. — Ножом? — тот снова кивнул, прекрасно понимая, о чем шла речь. — Силен…

Сложно было даже представить себе, как можно было убить с помощью ножа такое число людей. Из автоматического оружия-то могло не получится, а что тут говорить про самый обычный нож. Однако реальность была такова, что сержант за какие-то неполные пол часа вырезал примерно взвод с огнестрельным оружием в руках. Почти тридцать здоровых мужчин посредством ножа!

Качнув головой, Сталин затих. Что-то ему совсем не нравился ход его мыслей. Постепенно вырисовывалась очень странная, с душком картина, в которой было столько белых пятен, что по спине ощутимо тянуло холодком. Все, что он узнал за эти неполные сутки, едва не кричали ему, что этот сержант не тот, за кого себя выдает. Может он и не сержант, вовсе.

— Ты кто такой? — тихо вырвалось у Сталина, когда бурление мыслей в голове достигла пика. — Ты, ведь, никакой не сержант? Чей-то агент? Диверсант, и пришел по мою душу?

Сталин повернулся на другую сторону, делая вид, что у него затек бок. Сам направил револьвер в сторону сержанта и приготовился нажать на спусковой крючок, если что-то пойдет не по плану.

— От Черчиля привет? Да? Или все-таки на абвер работаешь?

Сейчас ничего нельзя было исключать. Понимал, что его голова — это очень и очень ценный приз для многих разведок мира. Одни хотели его убрать или похитить, другие — сохранить ему жизнь. Словом, недавнее нападение с переодеванием могло было быть частью многоходовой операцией, заказчики и исполнители которой могли иметь совершенно противоположные цели и задачи, и также находится на разных континентах.

— Что молчишь?

Палец у Сталина плотно лег на спусковой крючок и даже проделал часть пути перед выстрелом. Слишком уж серьезным казался противник, чтобы давать ему хоть малейший шанс на отпор. Как сержант работает ножом лучше не вспоминать. Эти потрошенные тела до сих пор стояли у него перед глазами.

— Ну? И ножиком не балуй…

Сержант или тот, кем им назвался, совсем не спешил. Не торопясь очистил тушку от потрохов, которые тут же завернул в несколько листьев лопуха и сразу же перевязал куском бечевки. Затем основательно протер нож, тщательно стирая с лезвия и ручки остатки крови, шерсти. И лишь потом поднял голову.

— А ты точно хочешь знать? Тебе может не понравиться, что ты услышишь.

— Выкладывай, переживу, как-нибудь, — хмыкнул Сталин, не своя глаз с собеседника. — И не надо юлить.

Сверкнув глазами, сержант кивнул. И почему-то от этого кивка повеяло то ли предупреждением, то ли угрозой, что сразу же уловил напрягшийся Сталин.

— Меня в этом мире знают как сержанта Красной Армии Равиль Биктяков, — сержант одернул обшлаг шинели, зазвенели ордена и медали на груди. Причем награды были такие, что не зазорно и генералу на груди носить. Значит, заслуженный командир, а не просто штабной и штаны где-нибудь просиживал, сразу же подумалось Верховному. — Командира разведывательного взвода…

Едва прозвучало имя, рука Сталина сама собой дрогнула. Вытащив револьвер, медленно положил его рядом с собой. Несколько раз с силой растер лицо, глаза, словно не мог поверить в то, что видел прямо перед собой.

— Ты тот самый Биктяков?

Он с жадностью рассматривал сержанта, пытаясь увидеть в нем все то, что слышал о нем до этого. Ведь, именно этого человека «с собаками» разыскивал почти весь личный состав наркомата государственной безопасности. Обыскались его и в действующих частях, и на родине. Вдобавок, оба посла — французский и английский — продолжали обрывать телефон в приемной, допытываясь, когда они смогут встретиться с выдающимся советским героем. А он, оказывается, тут в лесу прячется.

— Именно так меня здесь называют…

Сталин совершенно не замечал странность некоторых его фраз, когда сержант говорил о себе в третьем роде. Его мозг сейчас «переваривал» другое.

— Это ты сделал все это? — Верховный неопределённо махнул рукой, пытаясь вместить в это движение все, связанные с сержантом, странности. — Ты ходил за линию фронта? Привел почти сотню языков? И генерал Гудериан тоже ты? Сколько же все ты…

У него было настолько растерянное лицо, что сержант расплылся в улыбке. Видимо, довольный произведенным впечатление.

— Настоящий воин не любит пустого бахвальства, но всегда ведет счет своим победам, — и вновь прозвучала довольно странная фраза, на которую Сталин, как и в прошлый раз не обратил никакого внимания. Не до этого было. — За неполных три месяца вот этого ножа пало пять сотен и две четверти человек. Сто двадцать я пленил и привел к своим. А того, кого ты называешь Гудерианом, я хорошо запомнил…

Чуть повозившись в своем сидоре, сержант вытащил вырванные с мясом погоны с золотым шитьем.

— Хороший был воин. Но слишком много говорил…

Бросил на мох погоны, упавшие шитьем вниз. От этого стала особенно заметна стала уже давно засохшая бурая кровь и клочки кожи на них. Получается, точно с мясом вырвал, хмуро отметил Сталин.

— Ты говорил с ним? — наклонился вперед Старин. Это ему показалось интересным. Ведь, генерал Гудериан считался восходящей звездой Рейха, одним из любимцев фюрера, а значит и был допущен к секретным сведениям, которые сейчас могли были быть очень кстати. — Что он рассказал?

— Многое сказал, — последовал уклончивый ответ. — Я обязательно все расскажу, только сначала выслушай меня. Ты ведь спрашивал, кто я.

Сталин, нахмурившись, кивнул. Естественно, спрашивал, и уже получил ответ. Он знает имя и фамилию сержанта, уже наслышан о всех его подвигах и похождениях. Непонятно, что ему еще можно такого рассказать?

— Здесь меня называют сержант Равиль из рода Биктяковых, — снова почему-то повторил он. — Но там, где я родился…

* * *

Еще некоторое время назад этого разговора и быть не могло. Риивал никогда не думал открываться людям, не считая их себе ровней. Его путь был простым и понятным: принести в жертву Темной богине столько жертв, сколько нужно, и освободить Ее, бросив к Ее ногам совершенно Новый мир.

Но теперь все предстало в другом свете. И то, что вчера было совершенно однозначным, сегодня таковым уже не являлось. Новый мир раскрылся с другой стороны, перестав казаться лишь угодьями для охоты. Его жители оказались не презренными хумансами, с которыми веками враждовали дроу. Риивал встретил среди них тех, кого в другое время и другом месте он бы с радостью назвал дроу.

Все стало другим, а значит изменился и его путь. И не понимать этого мог лишь лишенный разума. Риивал понял, что настал момент, когда он должен раскрыться. Последний представитель благородного дома До’Уорден и старший хранитель Благословенной ЛЛос больше не мог действовать в тайне от своих братьев по оружию, как презренный грабитель и разбойник. Встреченные на его пути люди по всем законам Азарота стали дроу, а значит были достойны соответствующего обращения.

— … Но там, где я родился, я носил совсем другое имя и был не человеком, а частью великого Темного народа Дроу. Мой родной мир называется Азарот, а его нахождение мне неизвестно…

Риивал медленно поднялся. Глядя на него, это сделал его спутник, правитель тех, за кого воевал дроу.

— Мое имя Риивал Следопыт из благородного дома До’Урден,, Крадущиеся во тьме. Старший хранитель Темной госпожи. И я приветствую тебя, Иосиф Стальной, правитель великого дома Советский Союз.

Дроу уважительно поклонился. Причем, будь здесь знаток и толкователь древних ритуальных обычаев темного народа, он бы обязательно отметил глубину поклона, свидетельствующую об особом статусе собеседника. Можно было говорить о том, что дроу признавал его монаршие регалии и право говорить за остальных.

— Подобное именование в далекой древности носил и один из наших военных вождей, отличившийся великими подвигами в сражении с эльфами и дворфами. Уверен, твое правление будет не менее достойным и останется в памяти потомков на века.

Многие из фраз с пожеланиями были глубоко ритуальными, но Риивал вкладывал в них особый смысл и свое личное отношение к правителю этой страны. Ведь, за то недолгое время, которое они провели вместе в этом лесу, он почувствовал в нем родственную душу. Правитель тоже был хищником, опасным, сильным, матерым, который никогда не сдавался, не отступал. Они оба были готовы умереть, чтобы взять свое.

— Вижу, тебе непонятны мои слова…

Правитель, и правда, выглядел чуть растерянным, явно не понимая, что и думать.

— Только не нужно думать, что я тронулся умом, — улыбнулся дроу. Ведь, понимал, что такая мысль, наверняка, уже посетила собеседника. — Повторяю, Я Риивал Следопыт из народа дроу и родился в Азароте. Твой мир мне не чужд и не понятен. Хотя, признаюсь, многое в нем я уже успел принять, как свое.

Взгляд собеседника не изменился. Было видно, что словами его не убедить. Здесь нужно было нечто более основательное.

— Смотри. Надеюсь, тебя это убедить в моих словах.

Риивал развернулся в сторону темноту, куда не доставал свет костра, и махнул рукой.

— Я старший хранитель святилища Благословенной Ллос, Великой паучьей богини, и в моей воле ее нижайшие слуги…

Лесная живность сразу же откликнулась на мой зов. Через несколько мгновений вокруг нас стал раздаваться странный шуршащий шум, нараставший волнообразно: сначала тихо, потом громче и громче. Тысячи и тысячи крошечных многоногих, мохнатобрюхих и многоглазых созданий ползли в нашу сторону.

— Что это за шум? — напрягся правитель, схватившись за револьвер. Ствол пистолета нервно дергался в разные стороны. — Что это еще такое?

— Это нижайшие слуги Темной госпожи… и подтверждение моих слов. Ведь, в моем мире правят боги, которым подвластно все.

Из ночного мрака выползала еще более мрачная чернильная волна, покрывавшая все вокруг — мог под ногами, коряги, стволы деревьев, кустарники, листья и стебли растений. Ползли паучки, муравьи, гусеницы, жуки всех видом и размеров, сливаясь в одно целое.

— А теперь именем Темной госпожи я их отпущу…

На глазах окружающий их мир стал менять цвет. Чернота с деревьев, земли, веток и листьев стала отступать. Насекомые уходили.

— Как, черт побери, как ты это сделал? Гипноз? — правитель хорошо держался. Лишь легкое дрожание в голосе выдавали его волнение. — Ты загипнотизировал меня? Черт, я же своими глазами их видел! Куча, просто настоящая куча насекомышей! Ты либо чертовски искусный мошенник-гипнотизер либо…

Чуть помолчав, он добавил:

— Ты сказал правду. Это точно правда? — пистолет он уже давно убрал. И сейчас подошел к Риивалу вплотную, заглядывая ему в глаза. — Значит, правда, — тяжело вздохнул он. — Глаза никогда не врут. Мне еще мать говорила, что только по глазам можно узнать, врет человек или нет врет.

Проговорив все это, правитель тяжело опустился на землю. Подвинулся ближе к огню, вытянув вперед ладони. Грелся.

— Чего ты хочешь? Ведь, ты не с проста начал этот разговор, — глухо проговорил он. — Раз все рассказал, значит, есть еще что-то.

Риивал сел напротив и тоже вытянул к огню ладони.

— Я старший хранитель святилища Благословенной Ллос и должен возвести ей материнский алтарь, чтобы возносить молитвы. Это должна быть только моя земля и ничья другая.

Правитель качнул головой:

— В Советском Союзе свобода совести и личное поклонение Богу не запрещено. Но земля не может принадлежать одному человеку. Это народная собственность.

— Я готов купить ее, — упрямо насупился дроу, понимая, как важно содействие местных. Не будет же он воевать с ними за право построить алтарь а потом и настоящее святилище. — Что тебе нужно? Золото, много золота? Драгоценные камни? Алмазы, рубины, изумруды? Именем Темной госпожи я найду все это и заплачу столько, сколько нужно.

Но правитель вновь покачал головой:

— Ты пойми, э-э-э… сержант, нельзя единолично владеть куском советской земли. Это просто невозможно.

На какое-то время воцарилось молчание. Оба смотрели на костер и не говорили ни слова.

— Я знаю, чем тебе заплатить за кусок земли! — вдруг обрадованно выкрикнул Риивал, вскакивая с места. — Ты обязательно согласишься.

Правитель тут же удивленно поднял голову. Видно, что заинтересовался платой.

— Я убью твоего главного врага. Хочешь?

Дроу довольно улыбался, понимая, что предложил очень высокую плату и отказаться от нее будет просто невозможно.

— Что? Про какого еще главного врага ты говоришь? Про Гитлера? Ты убьешь Гитлера? — правитель, похоже, не сразу понял, что ему предлагали. — Ты понимаешь, о чем говоришь? Он в Берлине и его охраняет целая армия! Это же полный бред!

Однако Риивал продолжал загадочно улыбаться. Ведь, ему было известно нечто такое, что может все изменить.

— Подожди, не торопись, — дроу поднял руку, явно прося замолчать. — Я знаю, где скоро точно окажется твой враг. Тот самый генерал Гудериан, о которым ты расспрашивал, рассказал, что на самом западе под городом Винница уже почти построено тайное убежище. И твой враг обязательно будет там…

— Если ты убьешь Гитлера, то получишь столько земли, сколько тебе будет нужно, — правитель протянул ему руку. — Даю, слово.

Глава 35

Время пришло собирать камни

* * *

Все закончилось в один момент. Привыкнув к размеренности и неспешности этих дней, Сталин и в это утро продолжал дремать. От костра веяло теплом. Потрескивали сучья в огне, навевая мысли о далеком детстве. От висевшего солдатского котелка расходился бодрящий аромат травяного чая. Не о чем не хотелось думать: ни о катастрофе на фронте, ни о странном существе, выдававшим себя за человека, ни тем более о его безумной просьбе передать целый район советской земли в личное пользование.

— Через полчаса уходим, — вдруг бросил сержант, только что спокойно сидевший и строгавший ножом какие-то колышки. — Пора начинать охоту. Трое суток достаточно, чтобы наша жертва успокоилась и перестала дергаться. Только сначала в одно место заглянем…

Ничем не выказывая своего удивления, Сталин кивнул. Собраться ему, как нищему, только подпоясаться. Все уже было на нем: и шинель, и сапоги, и револьвер за поясом. Вот если только с шинели пожухлые листья и траву стряхнуть.

— Пора, значит, пора, — бросил он, начиная приводить себя в порядок. Делал это спокойно, тщательно. Свой лимит на удивление он уже исчерпал вчера. — Главное, чтобы результат был.

— Будет, — буркнул сержант, пряча выструганные колышки в своей котомке. — Сам все увидишь. Сейчас они весь страх потеряли, а с ним и осторожность. Самое время прийти и спросить каждого за его дела и мысли… Вот туда сворачивай.

Шагая за ним, Сталин сошел с едва заметной тропки. Дальше пришлось немного попотеть: начинался склон оврага, и поэтому нужно было цепляться за деревья и кустарники, чтобы кубарем вниз не полететь.

— Вот и пришли, — он еще спускался, когда его нагнал негромкий окрик. — Подходи ближе.

Через дно оврага бежал небольшой ручеек, петляя между камней песчаника. Чуть в стороне виднелся небольшой пятачок с камнями вокруг, очень похожий на маленькое капище.

— Сюда вставай.

Он недоуменно хмыкнул, но сделал, как просили.

— … Времени до срока все меньше и меньше, а жертва еще не принесена. Темная госпожа может разгневаться, — это было так сказано, что у Сталина нехорошо засосало под ложечкой. Вдобавок, у сержанта, блеснуло в руке лезвие ножа. Как тут оставаться спокойным? Поневоле о плохом думать станешь. — Тогда совсем плохо будет.

— Ты чего это задумал? — Сталин чуть развернулся, чтобы незаметно дотянуться до револьвера. По поводу своего умения обращаться с пистолетом он совсем не обольщался, но и сдаваться тоже не собирался. — Слышишь?

— Не мешай, хуманс-с.

Лицо у сержанта стало отстраненно холодным, словно из камня вырезанным. Прошептав что-то шепотом, он резко взмахнул ножом и… полоснул по своей ладони. Порез тут же вспух алым, кровь закапала с кожи и прямо на алтарь.

— Благословенная Ллос, тебя славлю и к твоей помощи и защите взываю, — вытянул руку прямо над камнями, и с силой сжал пальцы в кулак, заставляя кровавые капли превратиться в ручеек. — Укрепи мою волю, направь мой клинок прямо в цель.

Через мгновение быстро перевязал ладонь, останавливая кровь. Лишь после этого протянул нож.

— Что? — не сразу сообразил Сталин, все еще пытаясь прийти в себя от пережитого. Ведь, он уже почти с жизнью попрощался, увидев нож у своего тела.

— У нас больше дело впереди, тяжелая дорога, пусть и у каждого своя. Помощь не помешает, — кивнул ему сержант, продолжая держать оружие. — Бери, твоим богам не за что на тебя обижаться, раз они оставили тебя. И не отвергай протянутую тебе руку, не хорошо это.

Они какое-то время так и стояли друг на против друга, меряясь взглядами. Наконец, Сталин кивнул, опуская глаза. Про Бога он уже давно не вспоминал [кажется, в последний раз это было после смерти жены, да и то мельком]. Если и верил еще во что-то, то только в человека, его волю и силу. Но сейчас все представало перед ним совсем в другом свете.

— Смелее, — многообещающе улыбнулся Риивал, кивая на нож. — В моем мире, многие из хумансов бы желали оказаться на твоем месте. Даже лишь за предложение получить благословение Темной госпожи храбрецы из храбрецов устроили бы поединок по смерти. Ведь, Благословенная Ллос повелевает самой смертью…

Сталин упрямо мотнул головой, переживая очень странное чувство. Словно стоял у чего-то невероятного, способного перевернуть всю его жизнь, поставить всю ее с ног и на голову. Как не сомневаться тут?

— Ты преданный всеми правитель. Твою землю топчет страшный враг, твоих людей истребляют как диких животных. Твои близкие, твоя плоть и кровь в опасности, и ты не желаешь помощи? Странно.

От этих слов у Сталин нахмурился. Хорошо получилось уколоть, в самое сердце. И ведь всю правду сказал, ничего кроме правды.

— Принеси ей в жертву часть себя, и этот мир получит правителя, которого еще не знал, — клинок, окрашенный красным, подрагивал, а в ушах продолжал звучать искушающий голос. — Ты получишь силу, от которой враги падут ниц. В страхе будут бежать…

— До пятнадцати лет боялся только Бога. Бледнел и пугался, когда матушка рассказывала о наказаниях для грешников в аду, — Сталин решительно взял нож. — А сейчас знаю одно: страшнее человека никого нет. Какую бы кару не придумал Бог или Боги, люди обязательно придумают наказание еще ужаснее.

Размахнулся и резко провел по коже. Тут же вскинул вверх сжатый кулак, с которого густо стекала кровь.

— Я утоплю всю эту коричневую нечисть вместе с их усатой тварью в крови, — прозвучало как клятва, жутко и многообещающе. — Говори, что делать.

* * *

Многое из случившегося в тот день позднее стало пищей для разговоров, слухов, постепенно обрастая, и вовсе, неправдоподобными подробностями, и превращаясь в легенду, а то и сказку. Однако участники событий, по крайней мере из тех, что нам известны, до самого последнего часа бережно хранили воспоминания об этих событиях. Так вот…

* * *

Юрка Кононов, четырнадцати лет от роду, в тот день как раз у своей школы был, что на Большой Почтовой улице. Помогал ополченцам: следил за небом, при появлении немецких самолетов искал сброшенные «зажигалки» — зажигательные бомбы.

— Юрка, самолет! — махал рукой его закадычный товарищ, Валька Сагайдачный, с которым почти пять лет за одной партой сидели. — Слышишь⁈ Зуб даю сейчас сбросит!

В той стороне, куда он показывал, и правда, грохотали зенитные орудия. Значит, новый налет, и с неба снова полетят искрящие и жутко вонявшие химические «зажигалки».

— Ведро с песком не забудь!

И уже через минуту они бежали через пустырь. То и дело с тревогой всматривались в небо, где трассеры чертили сверкающие полосы. А в голове свербела лишь одна мысль — только бы успеть до того, как разгорится «зажигалка». Ведь, после ее уже ничем не потушить, все прожжет — и дерево, и металл, и камень.

— Туда, Юрка! Вон он!

На крыше двухэтажного дома, в самом деле, сверкнула яркая вспышка. Потом еще одна, и еще одна. Переглянувшись, они припустили еще быстрее.

— Лестница! У сарая, лестница!

Пока ставили кургузую деревяшку с перекладинами, пока взбирались по ней, с трудом вытягивая тяжелое ведро с песком, на крыше уже занялся пожар. Две «зажигалки» потушили, а третью не успели. Пламя с ревом пожирало кровлю старинного дома, отрезая все пути к спасению.

— Валька, слазь! Сгорим! — Кононов тянул угоревшего друга к лестнице. — Хватайся! Вот, держись! Давай, давай!

Продышавшись, то полез вниз.

— Только держись, обязательно держись!

Когда же сам стал перелазить, на него с такой силой дохнуло пламенем, что кубарем обратно откатился. От удара весь воздух из груди выбило. Глаза слезятся, жуткий кашель скребет горло. Со всех сторон огонь подбирается, одежду и ботинки пламя лижет.

— Ты только держись, Валька, только держись, — повторял он снова и снова, свернувшись в клубок. — Только держись за перекладины…

Уже прощаться с жизнью начал, как его что-то подхватило и потащило. Крепко держало, словно в тиски зажало.

— Живой? — Юрка очнулся, поднял голову и прямо наткнулся на внимательный взгляд. Мужчина в шинели и простой фуражке на голове протягивал ему кружку с водой. — Не обгорел, вроде. Терпи…

Юрка вцепился в кружку обеими руками, а сам не сводил взгляда с этого человека. Понять не мог, почему ему так знакомо его лицо. Снова и снова вглядывался в черты его лица, и наконец, узнал.

— Т-т-товарищ Ст-талин, — заикаясь пробормотал он. — Т-ты… Вы здесь? Вы меня спасли?

Тот, усмехнувшись, кивнул.

— Спас? Куда там. Такой герой и сам бы выбрался. Я так… помог немного. Давай, говори, как зовут. Товарища от смерти спас, немецкий налет отражал, а, значит, к медали представлять будем.

… Потом у него было еще много наград. Но самой дорогой для него наградой всегда оставалась та медаль, которую ему вручил сам товарищ Сталин.

* * *

Чуть позже на улице К. Маркса произошел другой случай, свидетелями которого стали еще больше людей.

Прямо у обочины грузовик заглох. Двигатель тыркает, тыркает, а толку никакого нет. Пассажир, мордастый дядя в светлом плаще и модной шляпе, выскочил, руками машет в сторону моста.

— Эй, гражданин, освобождайте машину! — от колонны марширующих по дороге курсантов отделился пожилой капитан, в недавнем прошлом преподаватель в военном училище. — Училище на фронт отправляют, а транспорта не хватает. Реквизирую. Этот грузовик.

— Что⁈ — по бабье взвизгнул мужчина, схватившись за дверь, словно часовой у охраняемых ворот. — Как это реквизируете? Что вы себе позволяете?

Капитан же его не слушал. Уже развернулся к курсантам и отдавал приказы:

— Леонтьев, мухой на верх! Будешь оттуда подавать! Поздняков, твое отделение станет принимать! И поживее, ребята, поживее!

Крепкие парни побросали шинели и в одних гимнастерках облепили грузовик. Двое в момент оказались наверху, остальные внизу.

— Народ, тут же одно барахло! Смотрите, торшер со светильником! — белобрысый курсант показал высокий торшер с большим полотняным плафоном. — А вот шуба! Сумки…

Вниз полетели огромные баулы, перевязанные веревками. Один, особенно большой, не удержали и он развалился прямо на руках. На мостовую полетели вещи, тряпки.

— Ха, панталоны! Дядя, куда тебе столько панталон? — прыснули курсанты, разглядывая ввалившиеся белые тряпки. — Боишься, что ли так…

Пассажир, глядя на это все, аж побагровел. Надулся весь, бросился к сумке и стал подбирать тряпки, снова их засовывая внутрь. При этом не переставал орать, как резанный:

— Это безобразие! Я ответственный работник Московского горкома! Перевожу свое личное имущество! Я этого так не оставлю, слышите? Буду жаловаться в горком, в обком! Я товарищу Сталину буду жаловаться на этот произвол!

В этот момент из толпы людей, что собрались вокруг машины и все это наблюдали, вышел человек в шинели без знаков различия и простой кепке без кокарды. Повернул голову, и все тут же ахнули.

— Глядите, глядите…

— Это же он!

— Что? Где…

— Кто?

— Товарищ Сталин…

Пожилой капитан тут же оправил гимнастерку и строевым шагом подошел к мужчине в шинели. Резко приложил ладонь к фуражке.

— Товарищ Верховный главнокомандующий, сводная рота курсантов Московского командного пехотного училища выдвигается к месту службы, — громко стал докладывать командир, не сводя глаза со Сталина. — Был вынужден реквизировать автомашину для нужд…

Но Сталин махнул рукой, прерывая его. После повернулся к мордастому и недовольно спросил:

— Я товарищ Сталин, и о чем вы хотели мне пожаловаться? На то, что в военное время вывозите свое барахло? Или на то, что занимаете так нужный для фронта автотранспорт? Я слушаю, слушаю.

Пассажир грузовика, только что оравший благим матом, как язык проглотил. Стоял и молча открывал рот, как рыба.

— Собирай все свое барахло, и чтобы духу твоего здесь не было, — Сталин с презрением кивнул на валявшиеся сумки. — А вам, товарищ капитан, выражаю благодарность… Ребята, — он оглядел сгрудившихся вокруг него курсантов, которые едва не пожирали его глазами. — Спасибо вам всем. Знаю, что никто из вас не подведет страну и с честью выполнит свой долг. Передайте всем мои слова: скоро враг умоется кровавыми слезами и пожалеет о том дне, когда ступил на советскую землю. Запомнили?

… А после люди будут рассказывать, что от Верховного такой уверенностью и силой веяло, что у многих слезы на глазах выступали.

* * *

Кремль, кабинет Сталина

Молотов и Маленков сидели рядышком и о чем-то тихо беседовали. Развернулись в пол оборота друг к другу, то и дело кивая собеседнику. Сразу видно, что единомышленники.

Берия и Ворошилов располагались напротив друг друга в отдалении от остальных и напоминали двух псов, что соперничают за первое место в стае. Сидели строго выпрямившись, словно железный пруток проглотили, и буравили один другого недовольными взглядами.

Это была уже их пятая по счету встреча в таком составе. Вроде бы и всю власть в стране поделили, а дело все равно никак не шло. То и дело возникали споры, шероховатости между ними, нередко выливавшиеся в открытые перебранки и оскорбления. Такие взаимоотношения между первыми лицами в правительстве страны и в мирное время были противоестественными, а в военное время и подавно.

— Эти склоки, товарищи, нужно немедленно прекратить, — первым, как и всегда в последнее время, начал говорить Ворошилов. Глядел на всех строго, с укором, словно копировал бывшего хозяина кабинета и примерял на себя его лавры. — В то время, когда вся страна в едином порыве…

Открыто морщась, Маленков отвернулся. Видно было, что ему это словоблудие уже порядком надоело и отчаянно хотелось конкретики. Молотов тоже был не в восторге, но столько открыто это не показывал.

— Хватит, товарищ Ворошилов! Хватит, — хлопнул по столу ладонью Берия, у которого терпения оказалось гораздо меньше. — Не надо нам говорить лозунгами. Вы не на митинге. И не говорите нам про склоки! Ведь, возникают они как раз из-за вас!

— Да, как вы смете⁈ Это вы полностью парализуете работу Государственного комитета обороны! — немедленно вызверился в ответ Ворошилов, даже побледнев от злости. — Если бы не ваши заслуги, я бы уже говорил о саботаже…

Пришел черед Берии насупиться. Лицо у него в миг окаменело, глаза превратились в щелки. Чувствовалось, что его аж корежит от злобы.

— Товарищ, товарищи, — в этот момент приподнялся из-за стола Маленков, тоже выглядевший чересчур бледным. — Прекратите! Т-т-товарищи…

Голос у него почему-то начал дрожать, что не осталось незамеченным. Оставшиеся развернулись в его сторону.

— В-в-вы разве не чувствуете это?

Маленков схватился за сердце. И был не просто бледным, а смертельно бледным. Вдобавок, дышал мелко-мелко, словно вот-вот замертво свалится.

— Вот-вот, чувствуете?

— Я ничего не чувствую, — шмыгнул заложенным носом Ворошилов, не понимающе оглядывая мертвеющие на глазах лица. — Что случилось?

— Герцеговина Флор, — негромко пробормотал Берия, меняясь в лице.

По кабинету плыл запах табака, который курил бывший хозяин кабинета.

— Очень похоже, — Молотов держался лучше остальных. Голос был ровным, спокойным. Хотя бледность тоже бросалась в глаза. — Хм, странно. Может, убирались и…

И тут стали раздаваться тяжелые шаги, которые тоже сложно было не узнать. Именно так всегда ходил Сталин.

— Это какие-то шутки? Розыгрыш? Ваших рук дело, Лаврентий Павлович? — дернулся Ворошилов, уставившись на Берию. — Вы это все подстроили? Его же нет! Убили!

Дверь резко пошла вперед и в кабинет вошел Он, Сталин.

* * *

Риивал уже не сомневался, что сделал правильный выбор. Верховный правитель хумансов оказался достоин той чести, что ему оказала Благословенная Ллос. Пусть кровью он не дроу, но духом точно не уступит ни одному из Темного племени. В нем также, как и в дроу, видна эта жажда к борьбе, сражению. Точно, дроу, по духу.

— … Вы, товарищ сержант, говорили, что готовы помочь, — услышав голос правителя, Риивал отошел от двери и встал у стола. — Вот эти люди забыли, что партия большевиков и советский народ не просто так вручили им большую власть. Вместо того, чтобы сообща работать на благо страны, они устроили грязную свару, грызню, стали бороться друг с другом. Считаю, такое поведение неприемлемо в военное время. Вы ведь согласны со мной?

Дроу облизнул губы и молча кивнул. Он уже понял, к чему шло дело и предвкушал это.

— Прошу вас, максимально доходчиво объясните им, что впредь такого никогда не должно повториться.

Риивал снова кивнул, не сводя внимательного взгляда с четверых фигур за столом.

— Объясните со всей пролетарской доходчивостью, но соблюдая меру, — закончил правитель, выходя из кабинета.

* * *

У кабинета Сталин кивнул секретарю, который продолжал разбирать какие-то бумаги с таким видом, словно ничего странного и не происходило.

— Не обращайте внимания, товарищ Поскребышев, — Сталин кивнул на дверь, из-за которой доносились жуткие крики. — Есть ситуации, когда слова уже не помогают.

Глава 36

Кругом одни враги

* * *

Кремль

Чай в чашке уже давно остыл. Рядом лежала потухшая трубка. Ожидание явно затянулось, и Сталин уже проявлял признаки нетерпения. Несколько раз вставал с дивана и начинал прохаживаться, меряя шагами приемную. В нетерпении поглядывал на часы, часовая стрелка которых уже несколько раз провернулась вокруг своей оси.

— Что-то долго, — пробормотал он, снова бросая взгляд на часы.

В этот момент дверь его кабинета призывно распахнулась.

— Ух ты! — Сталин с трудом сдержался, чтобы не отшатнуться при виде появившегося сержанта. Вид у него, если честно, был угрожающий. На лице, руках застыли капли крови, глаза бешенные, но страшнее всего, широкая счастливая улыбка. — Я же сказал, чтобы в пределах разумного… И кто из них?

Вопрос не требовал уточнения. Ясно же было, что самым важным сейчас был вопрос о предательстве, а именно кто участвует в заговоре?

— Маленков? — сразу же предположил Сталин, даже не давая ответить на свой вопрос. — Этот неблагодарный боров забыл, что ему уже один раз давали шанс исправиться? — Сталину сразу вспомнилось одно из политических дел конца двадцатых годов, когда Маленков вместе с представителями еще «ленинской» гвардии попытался его «подвинуть». Тогда его простили. — Сучонок…

Однако, сержант невозмутимо пожал плечами, чем вызвал у верховного самое искреннее удивление. Выходит, не Маленков и никто другой из находившихся в кабинете. Кто же тогда все это затеял?

— Искал предателя, а нашел другое. Пошли…

Сталин шагнул в кабинет следом и тут же замедлил шаг, поморщившись от тошнотворной вони. От невыносимого запаха человеческих экскрементов едва глаза не резало.

— Вот этот…

Сержант остановился перед потерявшим сознание Маленковым, кивнув в его сторону.

— Трус, совсем слабый человечишка. Чуть надавишь на него, и все, поплыл. Такому никак нельзя доверить сложное дело. Вдобавок, нечист на руку.

Чуть продышавшись, Сталин нашел взглядом Маленкова, сидевшего с самого края стола. Странно, но никаких следов пыток видно не было. Лишь землистый цвет лица говорил о том, что с ним не все в порядке. А ведь, не так давно кричал так, словно его на части резали.

— Почти всю родню квартирами в Москве обеспечил. По его указанию выписывали ордеры на те квартиры, которые он укажет. Про восемнадцать случаев вспомнил. Про машины еще…

Но Сталин отмахнулся. Сейчас его совсем не барахло интересовало.

— А этот? — он подошел к стулу, где съежился в три погибели человек в кителе с маршальскими звездами. Ворошилов, значит. — Это он?

Сержант качнул головой и ухмыльнулся:

— Не дорос он до предателя. Наглый и глупый слишком, а изменник зверь осторожный, умный. А этот всюду хочет выделиться, везде первым старается быть. Не любит, когда кто-то выше или лучше него, оттого и доносы пишет. Раньше не свое начальство писал, а сейчас на подчиненных и друзей. Гнилой человечишка.

Ворошилов при этих словах пытался еще сильнее вжаться в стул. В его глазах стоял дикий ужас, а из рта раздавался еле слышный скулеж.

— Знаю, — буркнул Сталин, для которого все это не было откровением. Ведь, именно Ворошилов написал донос сначала на маршала Блюхера, а потом и на маршала Тухачевского. Про фигуры помельче и говорить нечего: Климент Ефремович писал много и регулярно. — Давай дальше.

Двое оставшихся сидели с другого края стола, словно оставленные на закуску.

— И эти тоже не причем, — сержант встал рядом с бледным как снег Берией и тяжело дышавшим Молотовым. — Он предан лучше всякого пса. Если врага почует, то вцепиться так, что не оторвешь.

Услышав такое про наркома государственной безопасности, Сталин кивнул. Он тоже именно так думал. Больше того по этой причине Берия и был вызван в своей время в Москву и поставлен во главе наркомата безопасности. Такую должность абы кому не доверишь.

— Правда, власть сильно любит. Без хозяина может такого наделать, что и семеро не разгребут.

Следующим был Молотов, которого все это время била крупная дрожь. Боялся, очень сильно боялся.

— Не-ет, не он, — вынес очередной вердикт сержант, и Молотов с громким выдохом осел на пол. — Не потянуть ему заговор. Слабоват для этого.

— Значит, не они, — многозначительно протянул Верховный, шагая к двери. Она тут же предупредительно распахнулась, а на ее пороге появился плотный мужчина, начальник его охраны. — Товарищ Власик, помогите товарищам привести себя в порядок. Они очень много и тяжело работали и должны отдохнуть.

Повернулся к остальным, разглядывая их, словно через причем артиллерийского орудия.

— А вам, товарищи, теперь надеюсь все понятно? Это было последнее предупреждение, после которого разговоров больше не будет, — его взгляд остановился на Берии, с лица которого медленно сходила бледность. Понял уже, что и на этот раз пронесло. — Вы забыли кто такое и для чего поставлены так высоко. Если и это не прочистит вам мозги, то следующая встреча будет в другом месте. Товарищ Власик!

В кабинет тут же вошли крепкие командиры — четверо капитанов и трое майоров наркомата государственной безопасности. Подхватили по руки членов Государственного комитета обороны и осторожно их вывели.

Как только дверь закрылась, хозяин кабинета прошел к своему месту и с удобством в нем расположился. Неторопливо набил трубку душистым табаком и закурил. Вот теперь пришло время и для другого разговора.

— Ладно, предателя я сам буду искать. Рано или поздно все вскроется. Ты лучше вот что скажи…

Сталин не спешил договаривать, не сводя с сержанта изучающего взгляда. Все пытался понять, верить этому странному существу, выглядевшему как человек, или нет.

— Сказанное тобой тогда в лесу еще в силе? Или просто так сказал, для красного словца?

Сержант аж в лице переменился. От него повеяло таким холодом, что Верховный поежился. Мурашки по спине побежали.

— Дроу никогда не врут, правитель. В ту ночь я сказал то, что сказал и ничего другого. Хочешь смерти своего врага, я сделаю. Плату ты знаешь. Мне нужна земля для святилища.

Сталин поджал губы. Чтобы он не думал об этом существе, сделка казалась слишком выгодной, чтобы не попробовать. За возможность увидеть труп ненавистного фюрера и сохранить жизни сотен тысяч советских людей, можно было многое отдать.

— Хорошо. Будет тебе земля. Целый район устроит? Бумаги подготовим и будешь там хозяином…

* * *

Москва, 5-ый Дом Советов.

Комендантский час. Темно, тихо, тревожно. Из тщательно зашторенных окон ни лучика света не пробивается. Улицы города кажутся вымершими. Лишь изредка в переулке протарахтит грузовик с бойцами комендантского взвода или на перекрестке мелькнет очередной патруль, ощетинившийся винтовками.

— Хор-р-рошая ночь, темная, — Риивал укрылся шинелью, сливаясь с серой поверхностью стены многоэтажного дома. Пройдешь мимо, ни за что не заметишь. — Самое время для хорошей охоты.

Для всех сейчас он крепко спал в гостинице для прикомандированных, куда его определили по звонку из Кремля. Утром же, как только подготовят все сопроводительные документы, должен будет выехать домой для обустройства материнского святилища и проведения ритуала. Местный правитель держал свое слово.

Но прежде Риивал должен был закончить дело, которое не хотел никому доверять. Правитель оказался слишком мягок к своим людям, а мягкотелость никогда до добра не доводила. Сейчас они боятся, но скоро страх ослабеет, потом пройдет, и все начнется заново. Измену и неповиновение нужно вырывать с корнем, даже если она только в мыслях или словах. Вот этим дроу и хотел сейчас заняться.

— Самое время, — оторвался от стены, пристально вглядываясь в окно на одном из этажей.

Ниточка заговора, пусть и едва заметная, вела именно туда. Из всех четверых, кто сегодня прошел через его руки, только один показался самым подозрительным, и жил он именно в этом доме.

— А здесь уже никто нам не помешает, — многообещающе улыбнулся он. Верхняя губа задралась, обнажаю резцы на манер оскалившегося пса. Да и сам он был похож на вставшего на след зверя. Ноздри с жадностью втягивали воздух. Легкая дрожь проходила по мышцам. — Никто…

Быстро огляделся по сторонам в поисках угрозы. Тихо, никого. Подтянулся и одним махом оказался на ближайшем подоконнике, откуда с легкостью добрался до водосточной трубы, и словно ящерица пополз выше.

— Плохое место, — сквозь зубы бормотал дроу, то и дело оглядываясь по сторонам. Вокруг было слишком много окон, чтобы не опасаться. Из любого напасть могут. — Еще хуже, чем подземные города дварфов… Никогда не знаешь, откуда в спину ударят.

Дальнее окно оказалось приоткрыто, чем он и воспользовался. Ловко «перетек» в комнату, где и замер. Где-то рядом разговаривали, причем довольно громко.

— … Слава, почему ты молчишь? Что, вообще, происходит? Посмотри на себя, ты же весь серый! — в соседней комнате буквально «звенел» от напряжения женский голос. — Славочка, скажи же хоть слово… Что? Я не понимаю… Водки?

Дверь была приоткрыта и можно было разглядеть двоих — мужчину и женщину, сидевших на небольшой кухоньке. Он, невысокий, с небольшими залысинами, весь обмяк, свесил руки вдоль тела. Она же чернявая, с выразительными черными глазами, напротив, сильно возбуждена, с трудом оставаясь на месте.

— … Ты хочешь выпить? Славочка, расскажи мне, — она гладила его по руке, с тревогой заглядывая в его глаза. — Слышишь? Ты должен мне все рассказать. У вас что-то произошло? Кто-то из них решил подвинуть тебя? Маленков, Ворошилов? Или это Берия…

Послышалось негромкое бульканье. Мужчина одним махом опрокинул в себя стакан, и даже не поморщился при этом. Словно воду пил, чем безмерно удивил женщину.

— К-к-как? Славочка, ты же никогда ничего крепче столового вина не пил.

Вдруг мужчина наклонился к ней и тихо, почти шепотом, произнес:

— Он вернулся.

— Что? Что ты сказал? Кто вернулся? К-к-кто?

— Он. Сталин вернулся.

Разлитое в воздухе напряжение Риивал ощущал и комнатушке, где прятался. Это ощущение неизбежности наступления чего-то жуткого, казалось, ножом можно было резать.

— … Славочка, собирайся, немедленно собирайся! — лицо у нее в один миг побелело, став еще бледнее, чем у мужа. Хотя и у того оно больше походило на лицо мертвеца, чем живого человека. — Быстрее, быстрее поднимайся. У меня есть один человек, который все устроит. Слышишь? Он мне обещал, что вывезет нас в безопасное место. Я сейчас позвоню, и уже утром мы будем далеко отсюда.

Дроу напрягся, понимая, что чутье его не обмануло. Если заговор или предательство и было, то искать его следовало именно здесь, а не в каком-то ином месте.

— Уезжать? — хрипел мужчина. — Что ты такое говоришь? Я не понимаю…

— Чего ты не понимаешь? Это усатое чудовище обязательно все узнает, и тогда конец! Мы просто исчезнем, как будто нас никогда и не было.

— Подожди, подожди, — мужчина пытался встать с места, но тут же опускался обратно. Ноги, похоже, от волнения не держали. — Это ты… Т-ты сошла с ума? Что ты наделала… Боже, теперь же все… Зачем, зачем? Это же сумасшествие… Понимаешь, это сумасшествие…

— Слава, Славочка, — женщина бросилась к нему. Вцепилась в руки, целуя и прижимая их к груди. — Я старалась для нас всех. Ты же знаешь его лучше других. Это самое настоящее чудовище, которое ни перед чем не остановится. Если его не станет, всем будет только лучше. Что ты молчишь? Я же права, тысячу раз права. Союзом должен управлять такой человек, как ты, Славочка. Честный, принципиальный, открытый для соглашений, — говорила быстро-быстро, то и дело заглядывая в глаза. — Так думают и там, на Западе. Славочка, ты бы все изменил… А о ни бы нам помогли.

Дверь в дальней комнате скрипнула, пропуская вперед гибкую фигуру в черном. Риивал услышал все, что ему нужно, а, значит, пришло время действовать.

— Славо… — договорить женщина не успела, горло с силой сжали чужие пальцы. — Хр-р-р-р, — захрипела она, резко засучив ногами. — Хр-р-р.

Дернувшегося было мужа перекосило от ужаса. Из рта стали вырываться бессвязные звуки:

— Ты… Это же ты… Нет… Не надо…

Мгновение, и муж с женой повалились на пол. Дроу сел, подвинув стул ближе.

— Плохо, очень плохо, — недовольно кривился Риивал, переводя взгляд сначала с женщину на мужчину, а потом обратно. — Я ждал хорошую охоту: погоню, драку. А ничего этого нет. Очень плохо.

Честно говоря, охота, и правда, не удалась. На фронте он уже привык не сдерживать свою суть. Там не нужно было скрываться или претворяться. Закон «убей, пока не убили тебя» ему особенно нравился. И, пробираясь сюда, Риивал надеялся «отвести душу».

— Подожди! — у мужчины, не сводившего с дроу расширившихся глаз, вдруг прорезался голос. — Не убивай нас! Товарищ Сталин же простил. Мы все расскажем. Слышишь? — он коснулся руки жены. — Расскажи ему все. Ничего не скрывай, все расскажи.

— Рассказать? — женщина сверкнула глазами, явно не хотя говорить. Чувствовалось, что крепкий орешек, не то что ее муж. — А толку? Тебе все равно их не достать. Слышишь? Это дипломаты! Ты к ним и на пушечный выстрел не подберешься. Самый главный почти не выходит из посольства. Если же появляется на улице, то от него ни на шаг не отходят здоровенные мордовороты.

Риивал заинтересованно наклонил голову. То, что он слышал, ему нравилось все больше и больше. Каждый новый врага, особенно сильный, это новое испытание во славу Темной госпожи. И победа в такой схватке очередное подношение для Богини.

— И даже если подберешься к ним, то все равно никого и пальцем не тронешь, — издевательски хохотнула она. — Они дипломаты союзников и Союз с них будет пылинки сдувать. Понял?

Кивнув ей, дроу тоже улыбнулся. Широко, с чувством улыбался, между делом кромсая ей пальцы ножом. Словно хлеб шинковал, ломоть за ломтем, ломоть за ломтем. Только легкий хруст раздавался, когда под лезвие хрящи или косточки попадали.

— Говори, а то пальцев еще много осталось. А закончатся, есть у твоего мужа… Сейчас я уберу руку, и ты все подробно расскажешь — что это за люди, где она сейчас, и чего от них ждать. Поняла?

Побагровевшая женщина что-то сипела, но ничего было не разобрать. Похоже, от боли язык прокусила.

— Ты ведь была у них? Была, конечно, была, — Риивал даже залюбовался ей. Сильная, такой не зазорно и в хранительницы Темной госпожи пойти. А мужик ее вот дрянь. — Все рассказывай.

* * *

Л ондон, Уайтхолл. Министерство иностранных дел и по делам Содружества

У окна стоял высокий господин. Идеально сидящий на нем костюм, тщательно выбритое лицо, уверенный взгляд. Если и был пример истинного джентльмена, подданного Его Величества короля Георга VI, то им был именно Энтони Иден, министр иностранных дел Соединенного королевства.

— Отвратительная погода, — пробормотал он, с тревогой вглядываясь в невероятно чистое голубое небо. — Самое время для этих чертовых джерри [презрительное наименование немцев].

Погода, и правда, была самой подходящей для очередного налета немецких бомбардировщиков. Ярко светило солнце, в небе не было ни облачка. Вражеский бомбер с легкостью зайдет на цель, если ему не успеют помешать.

— Чтобы их разорвало…

Бросив напоследок взгляд на небо, он вернулся к рабочему столу, буквально заставленному пачками с документами. С края их было особенно много, что заставляло с осторожностью касаться их.

— Итак, на чем я остановился?

Сказано это было, конечно, больше для проформы. Прямо перед ним лежало письмо премьер-министру, господину Черчилю с соображениями по поводу обстановки на Восточном фронте. Вот эти следовало и заняться.

— Плохо… Такими темпами немцы к ноябрю окажутся в Москве, а декабре Сталин может пойти на соглашение. Кто его знает…

За дверью вдруг что-то грохнуло, заставив министра поморщится. Похоже, кто-то поскользнулся на паркете и растянулся прямо у дверей его кабинета. Ничем другим этот звук объяснить было нельзя.

— Сэр⁈ Господин министр⁈ — чуть погодя в дверь с силой застучали, едва не крича при этом. — Сэр⁈

— Входите, — поднимая голову, проговорил Иден. — Я вас слу…

Дверь распахнулась настежь, громко грохая ручкой о стену. В кабинет буквально влетел его помощник Фултон, являя собой нечто совершенно невообразимое. Глаза выпучены, на лице застыла такая жалкая гримаса, что у министра сами собой брови поползли вверх. Что же могло такого случиться, чтобы Фултона, довольно крепкого парня, так перекосило?

— Сэ-эр, сэ-эр, вам нужно на это взглянуть, — запинаясь, как полуграмотный подёнщик с порта, он судорожно тыкал в сторону двери. — Прошу, сэр. Это просто нужно видеть.

Министр невозмутимо поднялся с места. Такое с его помощником случилось впервые, поэтому стоило полюбопытствовать о причинах такого вопиющего поведения.

Фултон шел впереди, но то и дело оглядывался назад. И судя по глазам, боялся, что министра за его спиной не окажется.

— Идите, Фултон, идите, — саркастически бросил Иден. — И лучше смотрите себе под ноги. Не хватало еще, чтобы вы переломали ноги.

Удивлению министра не было предела, когда они спустились на первый этаж и свернули к подвалу. Ведь, он думал, что в холле его ждет како-то странный посетитель или посетители. Оказалось, они отправлялись в подвал.

— Сэр, это пришло дипломатической почтой. Ящик только-только начали вскрывать. Мистер Коэли занимался, думал, что там, как и обычно почта…

Ступив на первую ступеньку каменной лестницы, уходящий вниз, Иден сразу же почувствовал тяжелый животный запах. Ощущение было такое, что ступил на скотобойню.

— Что это?

— Это, сэр…

Тот не смог ответить, скрючившись у стенки в приступе тошноты. Судя по звукам и вони его буквально выворачивало наизнанку.

— Что ж, придется самому, — невозмутимо буркнул Идент, спускаясь дальше. — А вот и ящик, смотрю. Ух ты…

Его невозмутимость, которой он невероятно гордился, все же дала трещину. Его лицо еще больше вытянулось, лоб прорезали новые морщины.

На большом столе, где из-за бомбежек в последние дни и занимались сортировкой дипломатической почты, лежал длинный фанерный ящик, скрепленный жестяными упорами. Крышка была откинута, демонстрируя содержимое ящика.

— И как это все объяснить?

Внутри прямо из разнообразной документации — писем, папок, обычных листов — выглядывала окровавленная голова, из рта которой торчала свернутая записка.

— Если я не ошибаюсь, это третий помощник посла в России, господин Рипли, — Иден никогда не страдал брезгливостью, а сейчас в особенности. Протянул руку и достал из рта отрезанной головы бумажку. — Что же вы нам расскажите, господин Рипли? Хм…

На небольшом куске бумаги было написано всего лишь одно предложение, смысл которого, правда, был совсем не понятен Идену.

«ЕСЛИ УМРЕТ ОДИН КОРОЛЬ, ТО УМРЕТ И ДРУГОЙ».

— Похоже, на какие-то игры разведки, — пробормотал он, припоминая из какого ведомства был этот самый господин Рипли. — Пожалуй, нужно срочно заглянуть в Вестминстерский дворец. И я буду не я, если господин Черчилль мне все не объяснит.

Глава 37

Ритуал

* * *

Мордовская АССР, поселок Торбеево — административный центр Торбеевского района

На вокзале творилось нечто неописуемое. Путейцы, застывшие у кирпичной стены, никогда еще столько начальства здесь не видели. Пыльная черная эмка, приткнувшаяся у ворот, еще утром привезла первого секретаря Мордовского обкома партии, который сейчас нервно курил одну сигарету за другой. Рядом с ним топтался на холодном сентябрьском ветру председатель Совета народных комиссаров республики, спрятав руки в карманах пальто. Чуть поодаль от руководства держалось начальство помельче — первый секретарь Торбеевского райкома партии, первый секретарь Торбеевского поселкового совета, начальник Торбеевской милиции, руководитель местного военкомата. У самого пути толпились все остальные встречающие лица, среди которых выделялись военные с серьезными лицами.

— … Георгий Иванович, как же это так? — ветер доносил обрывки разговора между председателем Совета народных комиссаров и первым секретарем Мордовского обкома. — Ни слуха же ни духа не было. Или случилось чего-то? Так просто ведь ничего не бывает.

Председателя СНК республики можно было понять. Вчера примерно в час или полтора пополудни в кабинете первого секретаря Мордовского обкома партии, считай первого человека в республике, раздался междугородний звонок. Звонила Москва, что уже было не самым хорошим знаком в такое тяжелое время. Оказалось, что в соответствие с чрезвычайным съездом союзного совета народных комиссаров, проведенным только что, в Мордовской АССР с завтрашнего дня образуется Закрытый административно-территориальный округ, который будет включать территорию аж трех районов республики: Торбеевского, Темниковского и Ковылкинского. Это чуть ли не четверть всего региона.

— А я откуда знаю? — разводил руками первый секретарь, закуривая очередную [уже четвертую или пятую по счету] сигарету. — Ты же тоже был в кабинете и все слышал. Приказали…

Поэтому, собственно, они сейчас все срочно и приехали в Торбеево, на железнодорожную станцию, куда вот-вот должен был подойти литерный поезд из Москвы. Согласно полученным инструкциям, нужно было встретить человека, который и возглавит этот вновь создаваемый округ.

— Так, что это за человек? — все не унимался председатель СНК, пытаясь хоть что-то разузнать. — Чай, хоть намекнули?

Столь неприкрытое любопытство вполне можно было понять. Появление такой фигуры очень многое меняло в политических раскладах в республике. Ведь, Закрытый административно-территориальный округ (ЗАТО) объединял районы с большими запасами строевого леса, внушительными пахотными землями и многочисленным населением, что позволял в перспективе, вообще, финансово не зависеть от руководства Мордовской АССР. Наконец, постановление чрезвычайного съезда СНК Советского Союза наделяла руководителя ЗАТО особыми организационно-распорядительными полномочиями, которых не было даже у первого секретаря обкома. По сути глава ЗАТО был там «царь и бог», причем далеко не в фигуральном смысле.

— Интересно, кого же пришлют? Варяга что ли…

— Не-ет, не варяга, — затушив носком сапог дымящийся окурок, пробормотал первый секретарь. — Сказали, что местный, из Сургоди. Фронтовик, орденоносец, порученец Самого, — он бросил быстрый взгляд на, затянутое тучами, небо и снова потянулся за сигаретой. — Понял?

Тот качнул головой в растерянности. Видно, что новость о местном его совсем выбила из колеи. Варяг-то могу быть и лучше для них. Если же придет местный человек, то это может сильно усилить кого-то из своих. Нехорошо, когда тут все уже поделено и распределено. Новая свара никому не нужна.

— Так… Подожди-ка, Георгий Иванович! Вон же председатель Сургодьского колхоза Кудяков. Он же там каждую собаку знает, ему и карты в руки, — председатель СНК резко развернулся и замахал руками, привлекая внимание нужного человека. — Товарищ Кудяков, подойдите сюда!

Плотный мужчина в пальто с поднятым воротников уже бежал в их сторону.

— Добрый день, товарищи, — первым поздоровался он с большим начальством.

— Не очень добрый, товарищ Кудяков, — покачал головой первый секретарь, хмуря лоб. — Рассказывай, кто там у тебя в хозяйстве орденоносец, фронтовик. Кого могли к нам отправить?

Кудяков тут же застыл с остекленевшими глазами.

— Чего молчишь? Говорю, к нам нового человека на большую должность шлют. Сказали, что из твоей деревни, фронтовик и орденоносец, — нетерпеливо переспросил первый секретарь. — Что у вас таких много что ли?

Мужчина морщил лоб

— Дык, вроде бы не много, товарищ Кузнецов. Наперечет все. Только, считай, никто и не подходит. Ильдар Зарипов весь пораненный в госпитале лежит. Еще не скоро на ноги встанет. Галямов на Карельском фронте рядовым воюет. Федор Савельев, конечно, с орденов, но без обеих ног вернулся. Какой из него начальник? Правда…

Дальше Кудяков замялся. Похоже, еще было что сказать, но не знал как.

— Ну, чего мнешься, как девица на выданье? — недовольно буркнул первый секретарь. — Договаривай!

— Так, этот молодой больно, хоть и с орденами. Дурной, вдобавок. Вы же его знаете! Биктяков Равиль это!

Оба начальника — первый секретарь и председатель СНК — многозначительно переглянулись. Конечно же, помнили этого юнца, имя которого уже несколько раз прогремело по всему Союзу.

— И правда, молодо больно, — подумав, решил первый секретарь. — На такую должность опытного человека должны назначить. Этому же хоть есть восемнадцать? Или приписал себе год, а то и два?

В этот момент откуда-то издалека раздался протяжный гудок. Похоже, долгожданный литерный прибывал.

— Вот сейчас и узнаем, кого к нам прислали…

Небольшая площадка перед железнодорожными путями в миг оживилась. Толпа пришла в движение. Бойцы оттянулись назад, выстраивая оцепление. Вперед протиснулось начальство, сделав сосредоточенно-деловые лица. Руками вцепились в папки с бумагами и портфели.

— Смотри-ка, литерный прислали, — пытался перекричать поднявший лязг и грохот председатель СНК, показывая на небольшой состав. — Еще и с зенитками…

Поезд, и правда, впечатлял. Небольшой: блиндированный паровоз, четыре бронированных вагона, и две платформы с зениткой и чем-то массивным, крупным.

— А это еще что? Ничего себе! — ахнула толпа, когда шустрые бойцы выскочили на одну из железнодорожных платформ и стянули тент. Внутри, как оказалось, укрывался самый настоящий бронеавтомобиль, БА-3 с сорокапяткой в башне. — Броневик! И сходни…

По сброшенным сходня бронеавтомобиль осторожно съехал на перрон и тут же застыл, грозно развернув орудие в сторону вокзала. Следом из вагонов высыпали бойцы в форме наркомата государственной безопасности, вооруженные необычными автоматами с толстыми кругляшами.

— Освободить проход! Освободить проход! — кричали они в сторону ничего не понимающих людей.

Лишь только толпа схлынула к вокзалу, очистив перрон, из среднего вагона сошел невысокий паренек в шинели нараспашку, из под которой проглядывали лычки старшего лейтенанта наркомата государственной безопасности и целый иконостас наград — звезда героя Советского Союза, орден Красной Звезды, орден Красного Знамени, медаль за Отвагу.

— Это же… — первым незнакомца узнал председатель колхоза, от удивления едва дар речи не потерявший. — Твою же мать… Рава!

— Он⁈ — следом взлетел брови и у первого секретаря обкома. Парень был удивительно похож на ту фотографию, что не раз печатали в газетах. — Точно Биктяков.

Получалось, они все оказались не правы. Московский гость был тем самым Равилем Биктяковым, жителем села Сургодь, о котором они только что подумали.

— И это он возглавит ЗАТО? — растерянно пробормотал председатель СНК. — Как же так⁈

* * *

Мордовская АССР

Закрытый административно-территориальный округ

С. Сургодь

С фотографии смотрел ладный паренек в еще необмятой гимнастерке. Голова чуть наклонена на бок, на губах заметна печальная улыбка, словно все уже наперед знает. С этой фотографии вот уже какой час не сводила глаза мама паренька, то вздыхая, то не на долго прикрывая глаза, то немного всплакивая. Дания Биктякова уже давно потеряла счет времени, думая о сыне.

— Только бы живой пришел… Хоть без руки, хоть без ноги, главное, чтобы живой вернулся, — время от времени начинала она горячо шептать, не обращая внимания н капающие слезы. — Равиль, сыночек.

Чего скрывать, все знал, что почти каждый вечер Дания так проводит. До самой поздней ночи в ее окне теплился еле заметный огонек керосинки. А ничего не скажешь, война. Многие в селе так жили. Почитай, у каждой второго кто-то на фронт ушел. Вот они и плачут по ночам в подушки, никак выплакаться не могут.

— Кровиночка моя…

Обхватив голову ладонями, вспоминала его глаза, горбинку на носу, вороного цвета волосы. Ведь, всю жизнь была рядом с ним. Считай, ни на день не расставались. Он же, как хвостик за ней ходил. Всего и всех вокруг боялся.

— Равиль…

Вдруг за окном просветлело. Темноту прорезали яркие лучи света. Раздалось тарахтение двигателя.

— Чего это Кудякову на ночь глядя нужно? — встревожилась Дания, сразу же узнав силуэт председательской машины. А узнать было немудрено: в селе только у председателя и была машина. Эмку в селе увидишь, значит, председатель едет. — Может хочет, чтобы снова на ферму вышла? Завтра бы и сказал…

Повязав платок и накинув на плечи фуфайку, женщина вышла на крыльцо. Старый пес почему-то громко скулил, с силой лапами ворота скреб. К ночи всегда в лежку валялся, а здесь прямо издергался весь.

— Черныш, хватит! Ну-ка отойди от ворот!

Сдвинула засов, и осторожно приоткрыла калитку.

— Товарищ Кудяков, вы?

— Я, Дания, я, — раздался из темноты знакомый голос. Значит, точно председатель колхоза, его голос сложно с чужим перепутать. — Привез тебе дорогого гостя, принимай.

У женщины живо забилось сердце. Слишком уж странно звучали вечером эти слова.

— Что? — еле слышно пробормотала она.

Из темноты возникла полная фигура председателя с фонариком в руке. Похоже, он кому-то дорогу подсвечивал.

— Прошу, прошу. Здесь только осторожнее, тут ямка, — заискивающим тоном приговаривал Кудяков, направляя сноп света на тропинку. — Мы, товарищ Биктяков, все заровняем. Завтра лично проконтролирую. Все заровняем, а лучше щебенкой засыпим, чтобы и в дождь пройти можно было, не замочив ноги.

Женщина с силой вцепилась в калитку, боясь поверить своему сердцу. Неужели сын вернулся?

— И дом вам подправить нужно, товарищ Биктяков. Крышу обновим, окна, чтобы глаз радовался, чтобы полный порядок был… Вот здесь осторожнее, грязно.

— Вижу…

И едва она услышала родной голос, как, не помня себя, рванула вперед.

— Равиль, сыночек!

— Мама!

— Равиль!

Крепко-крепко обняла его, зарыдала, заливая слезами гимнастёрку и бормоча что-то малоразличимое.

— Сыночек… Миленький… Вырос… Совсем большой… Как же я скучала, как же я боялась…

Так, обнявшись, они и вошли в дом. Дания даже там старалась коснуться его, словно боялась, что он сейчас снова исчезнет и пропадет. Держала за рукав, не отпускала.

Когда же он снял шинель, то сначала ахнула, а потом снова залилась слезами. Вся грудь парня была усыпана орденами и медалями. Ведь, все это не просто красиво сверкало и позвякивало, а прежде всего напоминало о смертельной опасности.

— Сыночек, совсем не бережешь себя, — женщина вцепилась в его рукав, крепко прижимая к своей груди. — Все вперед лезешь… Сыночек, побереги себя. Слышишь, побереги. Я же не смогу жить, если тебя не станет…

Он же нежно гладил ее по волосам и успокаивал:

— Хватит, не плачь. Теперь все будет хорошо. Осталось еще немного, еще чуть-чуть потерпеть, и все будет хорошо, все будет очень хорошо. Я тебе обещаю.

Не переставая всхлипывать, она подняла голову и с надеждой посмотрела на него.

— Потерпи совсем немного и все изменится, — продолжал парень без тени сомнения в голосе. — Все будет по-другому.

— Да, да, — грустно улыбалась она. — Все будет хорошо. Вот эта проклятая война закончится, и все обязательно будет хорошо. Скорее бы уж, сыночек. Скорее бы этого упыря в могилу загнали.

— Ты даже не представляешь, как скоро это случится…

Данию снова уткнулась лицом в грудь сына, сотрясаясь. И не видела, какое странное лицо стало у ее сына. На мгновение исказилось, став чужим, страшным, нечеловеческим. Черты лица заострились, стали резкими, угловатыми. В глазах «зажегся» нехороший огонек. От него дохнуло Жаждой, нехорошей, тяжелой, кровавой Жаждой.

* * *

Мордовская АССР

Закрытый административно-территориальный округ

С. Сургодь

Убедившись, что мать, наконец, заснула, Риивал вышел из дома. Осторожно прикрыл за собой дверь и замер на крыльце.

— Странно все это… Дроу не пристало это чувствовать.

Уже не в первый раз его накрывало эти странные ощущения. На него почему-то все сильнее и сильнее накатывали чувства, которые его соплеменники когда-то с презрением называло человеческими, слабыми. Жалость, сострадание, сопереживание и др. постепенно становились ему более понятными и близкими.

— Не пристало, но чувствую… Хм, странное чувство… Наверное поэтому хумансы именно такие, какие есть… Слабые, да, да, именно слабые.

Произнес это слово несколько раз. Медленно, с расстановкой, словно пробовал на вкус новую ягоду, и еще не знал, понравится она ему или нет.

— Хм… Слабые, но все же сильные…

Звучало еще более странно, но так оно и было. Ведь, Риивал видел, как себя вели люди в окопах. Многие из них с такой яростью и решимостью бросались на врагов, что сделало бы честь и дроу. Оказавшись в западне и без единого шанса на спасение, они с радостью умирали, забирая с собой врагов. Жертвовали собой, чтобы спасти товарища. Все верно: хумансы слабы, но в то же время и сильны.

— Хорошие будут подданные. Темная госпожа будет довольна, — довольно улыбнулся дроу, выбираясь со двора к саду. Именно там был его первый в этом мире алтарь — материнский алтарь. — Война их еще больше закалит, вычистив слабых, а Благословенная Ллос покажет путь, которым следует идти.

Тропа терялась в темноте, но дроу все хорошо видел. Осталось пройти между двух берез, за которыми и располагалось скрытое от нескромных глаз место.

— Вот и материнский алтарь…

Он опустился на колени перед первым алтарем Ллос в этом мире. Совсем простой, незатейливый: пять самых обычных серых камней, сложенных в неровный круг, и прикопанная рядом деревянная рогулька, знак Темной госпожи.

— Все закончится там, где и началось, — тихо прошептал Риивал, доставая из котомки заранее приготовленного зайца. Выбор жертвы тоже был не случаен. Последняя жертва должна быть той же самой, что и первая. — Темная госпожа…

Ритуал, как и предыдущие, не был продолжительным. Окропление алтаря кровью животного, чтение священного текста заняло чуть более часа, по истечению которого не произошло чего-то грандиозного или величественного — не взревели фанфары, не загрохотал гром и небо не прорезали молнии. По-настоящему великое требует тишины.

— Я буду ждать, моя госпожа.

С коротким поклоном дроу легко вскочил на ноги. Ритуал завершен, и путь назад для Темной госпожи открыт. Осталось лишь дождаться ее воплощения, чтобы для этого мира началась новая эра.

— А теперь пора сдержать свое слово. Голова врага за землю

Риивал поднял голову к небу, которое где-то с самого края начало постепенно светлеть. С жадностью вдохнул ночной воздух, чувствуя нарастающее возбуждение. Верный признак вновь просыпающейся Жажды.

Глава 38

Большая Охота

* * *

Как бы ни плохо для Союза завершался октябрь, ноябрь ожидался еще тяжелее. Передовые части немецких штурмовых рот и батальонов вышли на ближние подступы к Москве. В соответствие с планом операции «Тайфун» полным ходом разворачивалось наступление главных сил группы армий «Центр». На центральном направлении одновременно наступало три немецкие армии и три танковые группы, насчитывавшие в своем составе почти два миллиона солдат и офицеров. В воздухе эту армаду прикрывал второй воздушный флот под командование фельдмаршала Кессельринга, располагавший более чем тысячью трехсот самолетов разных модификаций.

Действуя в своей излюбленной манере — ввод на узких участках фронта мощных моторизованных групп, немцы продвигались молниеносно. С промежутком в несколько дней ими были захвачены Орел, Спас-Демьянск, Юхнов, Вязьма. В двух котлах — Брянском и Вяземском — оказались шестидесять три стрелковых дивизий, двенадцать танковых бригад и пятьдесят артиллерийских полков Резерва главного командования. Перед советским командованием в полный рост замаячила катастрофа.

Однако скупые цифры людских потерь, названий оставленных городов и поселков мало говорили о том, что творилось внутри советских бойцов, тружеников тыла, мужчин и женщины, детей и взрослых. Там же все кипело чистой, незамутненной яростью, подчас и ненавистью, согревавшей их во время работы за станками в прокаленных ноябрьскими морозами цехах, помогавшей стоять на смерть в окопах на пути немецких танков, заставлявшей делиться последним куском блокадного хлеба с умирающим от голода ребенком.

Многомиллионный советский народ все больше и больше напоминал титанических размеров пружину, которая медленно, но неуклонно сжималась под невероятной силы нажимом врага. Но, сжимаясь, она одновременно копила энергию, чтобы в один момент развернуться и смести врага с родной земли.

Страшная война рождала новых героев и новые мифы. На место героев Гражданской войны — Чапаева, Щорса, Котовского и Лазо и др. — пришли герои Великой Отечественной воны — Космодемьянская, Здоровцев, Кисляков, Борисов и др. Но были и те, про кого не писали в газетах и не рассказывали с высоких трибун. Их именами не называли улицы в городах, минные тральщики и эсминцы, пионерские дружины. Наоборот, на фронте и в тылу о них говорил шепотом, с придыханием, то и дело оглядываясь по сторонам, словно опасались чего-то. Звучали вещи, в которые было сложно поверить, но них верили, и просили еще и еще. Рассказывали об отчаянных летчиках, что ввязывались в схватку сразу с тремя — четырьмя немецкими ассами и выходили из нее победителями. Шептались про танкистов, что в одиночку сражались против танковых рот, а то и батальонов.

Но об одном из таких бойцов говорили особо. Не зная его имя, новичков на фронте пугали его прозвищем — Леший. Вечерами у костра рассказывали, как Леший уходил в ночь в тыл к немцам всего лишь с одним ножом, а приходил к утру с вещмешком, полным солдатских жетонов. В красках описывали, как с армейского сидора стекала кровь, как сверкали алюминиевые жетоны в неровном свете свечки, как спокойно и даже равнодушно звучал его голос. В желании поразить своих слушателей рассказчики доходили до того, что приписывали Лешему и вовсе немыслимые вещи. Так, болтали [конечно же, врали], что это именно он ликвидировал самого командующего второй танковой группы генерала Гудериана!

Конечно же, в такие рассказы верили далеко не все. Кто-то в ответ, смеялся, кто-то недоверчиво качал головой, кто-то просто отмахивался. Мол, басни все это, не может обычный человек такое сделать. Кивали на страшную мясорубку на фронте, огромные потери, то есть на реальность. Им, естественно, вторили работники политотделов рот и батальонов, что нет никаких тайных героев, а есть советские бойцы и командиры, которые открыто, с именем Сталина на устах, боролись с врагом.

Правда, кое-кто из высшего комсостава наверняка поспорил бы с теми, кто не верил или сомневался в существовании Лешего. Среди командармов и комфронтов давно уже гуляли слухи о личном порученце Верховного главнокомандующего, который обладает невероятной специальной подготовкой. Считалось, что его появление, как прибытие черного вестника, означало лишь одно — острое неудовольствие Сталина, и как следствие смерть. Для Лешего, вообще, не было авторитетов, ни среди бывших сподвижников Ленина, ни среди героев Гражданской войны, имена которых еще недавно не сходили со страниц газет, с плакатов.

Поговаривали, правда, с глазу на глаз, что именно Леший не так давно «беседовал» с членами Государственного комитета обороны — Берией, Ворошиловым, Молотовым и Маленковым. Никто из советских генералов точно не знал, что тогда с ними случилось. Только внешний вид последних и их поведение говорили об очень многом. Никто из четверки после случившегося больше недели не появлялся на людях, отговариваясь внезапной болезнью. Появившись же в Кремле, вели себя тише воды, ниже травы. Недавно холеные, крикливые с вечно недовольным взглядом, они при разговоре виновато улыбались, вздрагивали при громких звуках. С Берией, вообще, такая напасть, о которой редко рассказывают. Вроде бы темноты стал бояться и… под себя ходить.

* * *

Рейхскомиссариат Украина, Винница. Поселок Стрижавка. Восточная ставка Адольфа Гитлера «Вервольф»

Строительство бункера завершалось. Железобетонная коробка со стенами почти метровой толщины уходила на двадцать — двадцать пять метров в глубину. Внутренние помещения — рабочий кабинет фюрера, его личные покои, большой зал для заседаний и рабочих встреч, помещения для охраны — большей частью были уже отделаны. Ждали своей очереди зимняя оранжерея, бассейн, библиотека. Все было почти готово.

На поверхности оглушительно лязгала дорожно-строительная техника, облако сизого дыма накрывало монстроподобные грейдеры, несколько «одноруких» экскаваторов. Месили незамерзшую грязь грузовики, груженные бетонными блоками для внешней линии укреплений. Сновали усиленные патрули охраны, регулярно проверявшие внешний периметр грандиозной стройки.

Оставались считанные дни и даже часы до прилета Гитлера…

* * *

С этой стороны болото подступало почти до самой дороги, что вела с ближайшего поселка в сторону бункера. По-настоящему гиблое место, не замерзавшее даже в сильные морозы. Каждый год, словно ужасное божество, «забирало» до десятка неосторожных грибников и охотников, которых никто и искать не пытался. Собственно, по этой причине и патрули здесь почти не встречались. Может в сутки несколько раза протарахтит бронеавтомобиль, для острастки постоят у дороги двое-трое солдат. Все.

Тем и удивительнее было странное чавканье, раздававшееся в глубине леса. По зеленоватой ряске с полузатопленными кочками расходились круги, без ветра шевелились ветви деревьев, кустарников.

— Хор-рошо…

Отвратительного вида жижа шевельнулась, из глубины появился человек, настороженно оглядывавшийся по сторонам. Следом на берег упал прорезиновый мешок с сухой одеждой, оружием, до этого висевший за спиной.

— Как дома…

Риивал с нескрываемым наслаждением втягивал морозный воздух. Насыщенный гнилью, сыростью, он будил уже подзабытые воспоминания о родном мире. Словно на какое-то мгновение вернулся в те времена, когда во главе отряда охотников выслеживал эльфийских разведчиков.

— Хор-рошо.

Расположился у исполинского выворотня, где почти не дул ветер. Здесь же нашлась небольшая щепка, подходящая для дела. Нужно было соскрести с тела толстый слой барсучьего жира, густо замешанного с сажей. По-другому через болото было не пробраться, замерзнешь, и ничего не поможет.

— Хор-рошая охота.

Он все никак не мог успокоиться. На лице кривилась широкая улыбка. От возбуждения потряхивались мышцы, заставляя его пританцовывать на месте.

— Совсем как дома…

Такой охоты у него еще не было. Нападения на замки мелких барончиков в Азароте можно было и не вспоминать. Детская прогулка, мелкая шалость, по-другому и не назовешь. Здесь же все было иначе.

— Охота на настоящего зверя.

Человеку не понять этого чувства. В его духовной традиции никогда не было культа Охоты на Зверя. И чем сильнее, ужаснее зверь, тем почтеннее его добыча. А что может быть славнее, чем охота на великого правителя? Для дроу с этим ни что не сравнится. Это великое наслаждение, неимоверная радость, которую еще нужно было заслужить.

— Я иду…

Разложил полотно с оружием, которое медленно и с особым вниманием перебирал. Предстояло вооружиться перед новым броском к первой линии охраны.

— Он… Только он, — Риивал выбрал небольшой прямой клинок с удобной рукоятью и с наслаждением правил лезвие. Ведь, оружию предстояло очень скоро хорошо поработать. — Скоро Темная госпожа получить новых слуг… Очень много новых слуг.

Когда начало темнеть, дроу был полностью готов к началу Охоты. Все лишнее уже благополучно зарыто на берегу, а само место тщательно пересыпано измельченным табаком, чтобы собаки не взяли след.

— Это тебе, Темная госпожа…

Темно. Для человека сейчас все казалось невнятным, неразличимым, страшным. Дроу же чувствовал себя, как рыба в воде. Гибкое тело легко скользило между деревьями, руки отводило в сторону ветки и кусты. Не раздавалось ни звука, словно это был не человек, а бесплодный дух.

Высокая изгородь, густо перемотанная колючей проволокой, не стала препятствием. Риивал скользнул по дереву, и через мгновение уже оказался на той стороне. Вновь ничего не шелохнулось: ни кусты, ни ветки, ни листва.

Держась в стороне света прожекторов, дроу двигался от укрытия к укрытию. Впереди хватало застывшей строительной техники, штабелей досок, бетонных коробок, заготовок для будущих дотов.

— А теперь можно, — у него сверкнула Жажда в глазах при виде второй изгороди с массивными бревенчатыми вышками. Ведь, до этого он никого из охраны не трогал. Легко обходил патрули, лишь облизываясь на беспечных солдат. — Прими их к себе, Благословенная Ллос…

Его нож уже давно покинул ножны, и подрагивал от нетерпения. И вот пришло время действовать. Щадить никого нельзя. Живой враг сейчас, угроза твоей жизни потом.

— Охота…

Чуть пригнувшись, едва не стелясь по земле, дроу оказался у первой вышки, самой дальней на периметре. Легко цепляясь за деревянные перекладины, влез наверх, а через мгновение уже вновь был на земле. Стряхнул кровь с лезвия и направился к следующей вышке.

Охрана второй линии пала жертвой своей же беспечности. В самом деле, а кого они должны были опасаться? Фронт ушел далеко на восток, столица красной империи вот-вот падет, а местное население активно сотрудничает с немецкой администрацией. Охрана такая, что мышь не проскочит.

— Хор-рошо, но мало.

Улыбка не сходила с его губ, и уже не выглядела человеческой. Покрытый с головы и до ног кровью, дроу казался демоном из преисподней.

— Мало…

В голосе слышалось острое неудовольствие. Ведь, он ждал настоящего Врага, а столкнулся лишь с его подобием. Даже на фронте было тяжелей, опаснее.

Перед слегка возвышавшимися над землей бетонными сооружениями Риивал застыл на земле. Вход в бункер был ярко освещен и защищен усиленной охраной с двумя пулеметными точками. В лоб было никак не пройти, даже будучи существом с другого мира.

— Вот и логово Зверя.

Дроу, извиваясь змеей, пополз в сторону. Опасаться нужно было лишь охрану бункера. Позади же оставались лишь окровавленные трупы, которые уже ничего не сделают.

У угловатого бетонного блока он вдруг застыл, в напряжении вытянувшись в струну. Ноздрей его носа коснулся соблазнительный запах какого-то духовитого варева. Пахло чем-то овощным, приправленным разнообразными специями.

— Зверь здесь, — скрипнул зубами Риивал. Зверь, на которого он охотился, любил такие блюда. Значит, он на верном пути. — Здесь…

Предчувствуя скорую схватку, пополз быстрее, пока не уперся в чугунную решетку в бетонном кольце. Похоже, именно отсюда и исходил этот запах пищи.

Пришлось хорошенько повозиться, пока один из прутков не вылез из паза. Образовавшееся отверстие как раз хватало, чтобы протиснуться внутрь.

— Вкусно… Очень вкусно, — аромат вареных овощей становился все сильнее и сильнее, указывая верный путь к добыче. — Хор-рошо.

Страха совсем не было. На него не давили тонны бетона и земли над головой, не пугала теснота извилистых ходов воздуховодов. Наоборот, его переполнял восторг охотника, вставшего на верный Путь. Впереди маячил Зверь, настоящая добыча.

— Хор-рошо.

* * *

Рейхскомиссариат Украина, Винница. Поселок Стрижавка. Восточная ставка Адольфа Гитлера «Вервольф»

В его кабинете еще не все было готово. Ноздри щекотал острый запах сохнущего дерева. Кое-где на дубовых панелях оставалась пыль, которую еще не успели стереть или просто не заметили. Круглый стол с любимым глубоким креслом стояли не так, как он привык.

Но все это были ничего не значащие сейчас мелочи. Главное, Он уже здесь!

— Рейхскомиссариат Украина, дальше Рейхскомиссариат Остланд, — фюрер с глубоким удовлетворением оглядывал огромную карту, висевшую на стене. Границы новых территорий, которыми веками грезили западные правители, ласкали его взгляд. Ведь, именно он, а не великие правители прошлого, сделал Украину и Белоруссию частью огромной западной империи. Именно он, а не Оттон Великий, Фридрих Барбарроса или сам Бисмарк. — Потом Ингерманландия, — его взгляд переместился на Балтийский залив, задержался на крошечном кружке с подписью — Ленинград. — А дальше…

Что будет дальше, он уже знал. Мысли о новом, истинно правильном будущем мира, фюрер уже давно изложил в своей книге — «Майн кампф» (моя борьба). Все будет именно так, и теперь в этом не было никаких сомнений. Ведь, война уже выиграна.

— М-м-м, а вот и ужин, — Гитлер повел головой, почувствовал аромат любимых вареных овощей. Похоже, его повар уже освоился на новом месте и приготовил ужин. — А значит, пришло время перекусить, ибо нас ждут великие дела.

Остановившись у высокого зеркала, он оглядел свое отражение и с удовлетворением кивнул ему. Все было именно так, как он и представлял себе. Он — человек нового мира, новая плоть и кровь Великой западной империи, которая на тысячелетия принесет арийский порядок.

— Да, арийский порядок станет основой новой мира! Восток подчинится или канет в Лету…

Пронзительный взгляд буквально буравил отражение невысокого человека с гордо вскинутой головой, глазами навыкате и косой челкой.

— Но прежде ужин, а война потом…

Произнеся это, фюрер даже хохотнул. Эта фраза ему показалась довольно смешной. Ведь, она ставила его вровень с великими королями и императорами прошлого, которые тоже свои прихоти и потребности мнили гораздо выше всего остального.

— Хорошо сказано. Нужно будет записать… для потомков.

Еще раз бросил довольный взгляд на зеркало. Именно таким — полным скрытого величия, силы и уверенности — он и хотел остаться в истории.

— И где же Фридрих?

Повар, судя по времени, уже должен быть в его кабинете. Фюрер в нетерпении прошелся от стены к стене, остановился у двери. Кажется, с той стороны послышался какой-то шорох.

— Фридрих, это ты?

Дверь медленно отворилась и внутрь въехала тележка с красиво сервированным ужином. На поверхности сверкали серебром супница, изящного вида вилка и ложка. Рядом лежала фарфоровая тарелка и несколько небольших чашечек с паштетом и салатом.

— Мой чай…

Столь странная подача ужина его весьма сильно удивила. Ничего не понимая, фюрер распахнул дверь настежь и шагнул в коридор, где стояли двое солдат его личной охраны, преторианцы из СС.

— Чт…

Оба гренадера, высоченные солдаты в парадной форме с карабинами, сидели прямо на полу в луже собственной крови. Влево и вправо по коридору тянулась точно такая же багровая лужа, в которой лежали другие тела — телефонисты, личный секретарь, еще охрана.

— Охрана… Солдаты… — фюрер пытался кричать, но собственное горло отказывалось ему служить. Спазм парализовал мышцы, не давай выйти ни звуку. Слышалось лишь сдавленное сипение. — К оружию, солдаты… К оружию…

Попятился. Пришлось цепляться за стену, ибо ноги никак не хотели идти.

— Это… Это…

Походя свалил тележку с посудой, наполняя громыханием кабинет. Большая супница со звоном полетела на пол, высвобождая свое содержимое — отрубленную голову повара.

— Фридрих…

Это стало последней каплей для него. Не помня себя от страха, фюрер рванул к другой двери, искусно спрятанное в дубовых стеновых панелях. Секретный ход вел от сюда прямо к подземному ангару, в котором всегда стоял наготове его личный самолет. Нужно было лишь добраться до места, подняться в воздух, и тогда закончится весь этот ужас.

— Этого не может быть, не может быть, — бормотал фюрер, быстро перебирая ногами. — Просто не может быть…

В тусклом свете лампочек, равномерно расположенных на потолке секретного входа, он казался настоящим безумцем, сбежавшим из особого закрытого учреждения для особо буйных умалишенных. Лицо было жутко перекошено, глаза выпучены, едва не выпрыгивая из глазниц. Рот кривился, выкрикивая что-то непонятное.

С треском вывалился в подземный ангар, и со всей силы рванул к самолету, возле которого корпел пилот в комбинезоне.

— Взлет! Взлет! Срочно! — забормотал, срываясь на крик. — Взлет! В Берлин! В Берлин!

Ничего не понимая, пилот быстро занял свое место в кабине и начал прогрев двигателя. Щелкали тумблеры, взревел мотор, заполняя воздух трескучим звуком.

— В Берлин! В Берлин! — продолжали звучать за его спиной безумные крики фюрера. — Быстро! Быстро!

Пилот исполнительно качнул головой. Ведь, его дело не задавать вопросы, а ответственно и аккуратно выполнять свою работу. Взялся за ручки штурвала и медленно потянул на себя, заставляя юркую машину начать движение вперед по бетонной полосе.

— В Берлин! Быстро…

Истерические крики заглушал шум двигателя, но пилот все равно недовольно морщился. Взлет был явно экстренным, а это полное нарушение всех правил.

Он хотел развернуться, чтобы посмотреть на фюрера, но… У его шеи вдруг оказалось что-то острое и холодное, по ощущениям похожее на нож.

— Хумманс…

Глава 39

Пришествие

* * *

Щелковский район, дер. Потапово-2. Военный аэродром для истребителей прикрытия Москвы.

Только-только рассветать начало, а Валька Семенов, рядовой из 643-го БАО (батальон аэродромного обслуживания), все еще был на посту. Его сменщик, Николай Говоров, весельчак и балагур, похоже, снова всю ночь провел в расположении соседнего медсанбата, а оттого и запаздывает.

— Не дай бог, товарищ капитан узнает… — вздохнул парнишка, растирая воспаленные от недосыпа глаза. Видно, Валентину снова придется друга прикрывать в очередной [уже сбился со счета какой] раз. — Что же ты, Колька, такой дурной-то? Военное же время, а ты все по девушкам…

Сам Валька был до отчаянного стеснителен в обращении с барышнями. Оттого и в разговоре никогда женщин не называл бабами, как некоторые. Всегда уважительно и с особым пиететом — девушки.

— Хм…

Додумать мысль про товарища и его вчерашний поход к медсестричкам не успел. Его вдруг отвлек какой-то необычный приглушенный звук, медленно нараставший с западного направления.

— Очень уже похож.

У бойца аж ёкнуло в груди. Звук, и правда, был очень похож на гул приближавшегося самолета. А это означало… От возникшей в голове картинки пикирующего немецкого бомбардировщика Валька в момент вспотел, винтовка сама собой прыгнула в руки, а он рванул железной рынде на дереве.

— Черт, точно немец! — просипел боец, когда прямо из-за березовой рощи вылетел небольшой самолет с крестами на крыльях. Правда, на грозный бомбардировщик, что их терроризировал он никак не походил, но легче от этого не было. — Ба, садится…

Непривычно пузатый, словно с брюхом [явно, пассажирский], самолетик начал заходить на посадку. Прошло несколько секунд, а он уже касался колесами травы.

— Суки, живыми взять решили!

Понимая, что к рынде уже не успевает, Валька рванул к самолет. С самым отчаянным видом вперед себя выставил винтовку с приставленным штыком. Решил, что сдохнет, а никого не пропустит.

— Немцы! — сам же заорал иступленным голосом. — Немцы!

Когда запыхавшийся Семенов оказался на месте, от дверцы самолета уже трап со ступеньками скинули.

— А ну, немчура проклятая, руки вверх! — срывающимся от волнения голосом крикнул он, тыкая вперед винтовку. — Сейчас стрельну…

Спиной к нему с самолета спускался… самый настоящий леший, по крайней мере именно таким он его себе и представлял. Это был невысокий чумазый мужчина, одетый в странный плащ из рванных коричневых и зеленых тряпочек.

— Я тебе, хуманс, сейчас стрельну, — с угрозой ответил Леший на чистейшем русском языке, чем привел бойца в самый настоящий ступор. — Перед тобой сержант Красной Армии! Ты лучше подарок товарищу Сталину прими.

Винтовка у Вальки дрогнула, когда в дверях самолета появился ОН. Растерявшись, боец с диким изумлением угадывал в спускающемся по трапу самого ненавистного в Советском Союзе человека. Невозможно было спутать ни с чем эти мерзкие короткие усики, узнаваемую косую челку, выпученные глаза.

— Гитлер!

Ленинградец, потерявший в адских бомбежках города всю семью, почувствовал, как у него темнеет в глазах. Его «накрывало» бешенством при виде этой ненавистной рожи.

— Ах ты, сука…

Не помня себя от злости, он бросил винтовку и прыгнул вперед. Кулаками так молотил по воздуху, что сделал бы честь самой лучшей колхозной косилке. Кажется, даже один раз попал по немецкой физиономии.

… Этот случай потом будет преследовать на протяжении всей его жизни, всплывая по поводу и без повода.

На заводе, куда Валентин устроиться после войны, с ним каждое утро будет здороваться сам директор, целый лауреат Сталинской премии, орденоносец, всякий раз вгоняя молодого рабочего в краску.

Когда же студент Семенов поступит в университет на инженерный факультет, то на первой паре его встретит не кто иной, как ректор, профессор Вознесенский, и при всех первокурсниках и преподавателях, сначала пожмет руку, а потом и вовсе обнимет.

При знакомстве с родителями невесты ее отец, едва узнав имя будущего зятя, тут же бросился его целовать. Сам фронтовик, с радости выпил, расчувствовался, и, недолго думая, предложил вторую дочь в жены. Мол, старшая-то бывает ленится по хозяйству, а младшенькая умница-разумница.

Со временем сыновья, а потом и внуки, все докучали бесконечными просьбами рассказать, как он САМОМУ ГИТЛЕРУ БЛАНШ НА ПОЛ ЛИЦА ПОСТАВИЛ.

Но это будет потом, а сейчас…

* * *

Москва

Конечно же, это попытались скрыть. Командир батальона аэродромного обслуживания, чуть не поседел, пока пытался в Москву дозвониться. В одной руке держал телефонную трубку, в другой пистолет. Рядом же, набившись в его крошечную землянку, тяжело дышало еще восемь, а то и десять бойцов и командиров с автоматами на изготовку. На улице за землянкой уже следило еще около трех сотен глаза, считай почти весь личный состав БАО. ЭТОГО охраняли.

Только можно ли такое утаить? Бесполезно пугать нарядами, особистами, наркомом Берией, карами небесными, в конце концов. Новость о взятии в плен самого Адольфа Гитлера с какой-то мистической скоростью стала распространяться от телефонистки к телефонистке, от бойца к бойцу, от командира к командиру.

Уже на посту при въезде в Москву конвой из четырех автомобилей встретили протяжными гудками и выстрелами в воздух из винтовок и пистолетов. Все выбежали к дороге, размахивая руками, подкидывая вверх шапки, варежки.

Дальше, больше. На улицах начали появляться люди с горящими от радости глазами, едва не бросавшимися в сторону каждого из проезжающих мимо автомобилей. С распахнутых настежь окон высовывались горожане и кричали от восторга.

Примерно через пол часа дал протяжный гудок завод-гигант ЗИС (Завод имени Сталина). Почти сразу же могучим ревом, который сложно было спутать с чужим, его поддержал «Электрозавод», за ним — «Красный пролетарий». Через час, словно прорвало плотину. Небо над столицей Союза оглашали протяжные гудки десятков московских заводов — «Серп и молот», «Красный штамповщик», «Фрезер», «Мясокомбинат имени Микояна» и др.

* * *

Москва. Кремль.

На улице все гремело, но внутри Кремля царила тишина. Четверо, оказавшись в фойе, встали у поста охраны, где молодой капитан никак не мог положить на место трубку телефонного аппарата.

— П-проходите, — наконец, справившись с шоком, капитан показал в сторону широкой мраморной лестницы. — Вас ждут.

Прибывшие растянулись. Впереди шел еще молодой сержант в грязной гимнастерке и темными разводами на лице. Следом двое крупных, словно вырубленных из камня, лейтенантов государственной безопасности тащили четвертого — перекошенного, еле слышно подвывающего человечка в грязно-белом кителе и брюках.

Поднявшись по лестнице, они замедлили шаг. Один из лейтенантов заметно поморщился.

— Товарищ сержант, Он того… Ну, в штаны, похоже, наделал. Что делать будем?

Кивнув, остановился и сержант.

— Ничего не будем делать, — он качнул головой, равнодушным взглядом окидывая скулящего человечка. — Нет ничего лучше запаха, которым пахнет труп твоего злейшего врага. Тащите Этого дальше, его уже заждались…

Лейтенанты переглянулись, кивнули, подхватили четвертого и потащили его дальше.

— Пришли.

У поворота их встретили двое молчаливых мужчин, настраивавших монстрообразный киносъемочный аппарат. Едва они вышли, как зазвучал характерный стрекот — кинокамера заработала.

— Товарищи, подождите, — один из лейтенантов предостерегающе вскинул руку. — Его нужно в порядок привести. Давайте хоть умоем.

— Нет! — откуда-то сбоку раздался недовольный голос с узнаваемой хрипотцой. Следом из кабинета вышел Верховный, с нескрываемым презрением смотревший на все происходящее. — Пусть весь мир увидит его настоящее лицо. Снимайте, товарищи, снимайте. Ничего нельзя пропустить, все должно быть заснято. Завтра же, как и обещали, подготовим для него клетку…

Стрекот съемочного киноаппарата усилился. Оператор крутил ручку, его помощник наводил резкостью объектива. У обоих лица были серьезные, невероятно сосредоточенные. Прекрасно понимали, что им предстояла работа, которая совсем скоро станет частью мировой истории.

— Внимательнее, товарищи. Ничего нельзя пропустить. Ничего…

А прямо перед камерой извивалось и скулило, подобно забитому псу, существо, еще недавно видевшее себя повелителем мира и ни мало ни много богоподобным существом. Сейчас же дикий ужас раздавил его сознание, как яичную скорлупку, низвергнув существо до ничтожного червяка. Провиденье, оказывается, то же имеет чувство юмора и нередко с охотой его демонстрирует.

* * *

Мордовская АССР, с. Сургодь.

Весь свой перелет до места, Риивал не проронил ни слова. Сидел с широко открытыми глазами, устремленными в одну точку, и молчал. И если бы не редкое моргание, можно было подумать, что мертв.

Почти не говорил он и тогда, когда самолет сел на поле за селом. Просто кивнул пилоту, и, закинув за плечо сидор с немудреными пожитками, пошел по тропе в сторону дома.

— Все едино, что этот мир, что Азарот…

Эта мысль, впервые пришедшая ему в голову, и была причиной столь продолжительной задумчивости и молчания. Ведь, долгое время Риивал «смотрел» поверху, видя лишь различия, ища несовпадения. Но сейчас понимал, что глубоко ошибался.

— Они, как братья-близнецы. Похожие и в то же время не похожие, но все же одной крови… Азарот и Земля… Хумансы похожи и не похожи на нас… Один, как лесной клоп. Раздавишь его, и потянет вонью. Другой похож на шершня, до последнего будет сражаться… Все такое же.

Его картина мира дала трещину. Переполняли сомнения, странные мысли. Появлялось много вопросов, которые никогда прежде не приходили в его голову. Почему все так похоже и одновременно не похоже? Если есть два мира, значит, могут быть и другие миры? А что там? Они другие или нет?

— Почему об этом никогда не говорили жрицы?

Так, разговаривая сам с собой, Риивал добрался до сада, который когда-то облюбовал для первого в этом мире алтаря. На месте огляделся, пытаясь определить, что изменилось, стало другим. Ведь, пришло время для воплощения Темной госпожи. Ее воля исполнена, все готово.

— Благословенная Ллос, твой хранитель пришел.

По древней традиции хранитель окропляет алтарь своей кровью, чтобы укрепить связь с богиней. Лишь после этого можно было приносить жертвы.

— Темная госпожа, что я еще должен сделать?

Дроу опустился на колени рядом со священным кругом, выложенным из камней. Чиркнул зажигалкой, от крошечного огонька сразу же занялись ветки. К небу потянулся дымок.

— Темная госпожа…

Он пребывал в растерянности, в оцепенении смотря на разгорающийся огонь.

— Что делать? Нужны еще жертвы? Какие, сколько?

Хуже всего, что алтарь казался «мертвым». Если раньше рядом с ним было полно всякой мелкой живности, которую тянуло сюда, словно магнитом, то теперь пусто. Эта часть сада напоминала безжизненную пустыню, лишенную всех соков. Разве так должно было быть?

— Почему, Темная госпожа?

Поднятая земля в его руках была холодной. Не было ни единой букашки, ни червячка. Ничего, совсем ничего.

— Кто тут?

Услышав странный шорох, Риивал вздрогнул. Ладонь сама собой сжала рукоять ножа. Почему он ничего не чувствует? Куда делось его чутье?

— Уходи, кто бы ты не был, — дроу выставил вперед клинок, внимательно вглядываясь в темноту. — Здесь тебя никто ждет…

Он дернул головой в одну сторону, в другую. Пропало ночное зрение, отчего его словно накрыло темным покрывалом. Его словно лишил сил.

— И даже меня не ждешь, Риивал Следопыт, мой верный хранитель? — и тут раздался низкий шипящий голос, от которого дроу бросило на землю. Мгновение, и он уже стоял на одном колене, уткнувшись взглядом в землю. Только так, и никак иначе, можно было приветствовать богиню. — Поднимись.

На ватных дрожащих нога дроу с трудом поднялся, по-прежнему, не смея посмотреть Ее сторону. Все его тело ходуном ходило от мысли, что Темная госпожа оказалась рядом с ним.

— Посмотри на меня, хранитель.

— … Я не смею.

— Я разрешаю тебе, мой верный хранитель. Отныне и во веки веков тебе дозволено смотреть на меня.

Едва не свалившись обратно, дроу медленно поднял голову. Так же медленно открыл глаза.

— Ты… Ты… Госпожа…

Прямо перед ним стояла его мать, тело которой богиня и выбрала для воплощения в этом мире. Риивал едва узнал ее. С развевающимися волосами и святящимися глазами она казалась существом другого мира, у которого нет ничего общего с людьми.

— Благословенная… Значит, все получилось!

— Получилось. Ты хорошо послужил мне и достоин особой награды. Чего ты хочешь, Риивал Следопыт?

Риивал ни секунды не раздумывал. Любой дроу на такой вопрос ответит однозначно.

— Мое желание — служить тебе, Темная госпожа.

Взгляд Ллос на мгновение потеплел, но тут же вновь стал холодным, равнодушным.

— Тогда ты получишь свою награду позже. А сейчас…

Она сделал шаг ближе.

— Меня мучает Голод, мой верный хранитель. Для тебя здесь прошли мгновения, а для меня — целая вечность.

Только сейчас до Риивала дошло, почему все вокруг превратилось в безжизненную пустыню. Ее вид то же говорил о Голоде: точеная фигура, осунувшееся лицо.

— Мой Голод так велик, что я начинаю терять терпение.

Риивал сверкнул глазами, вновь падая на колено.

— Не гневайся, госпожа. Я помогу утолить твой голод… Этот мир ждал тебя. Здесь рекою льется кровь, из голов павших врагов возводят высокие башни, а из их тел — стены…. Это мир вечной войны, боли и страха.

— Подожди…

Богиня сделал шаг в сторону и стала жадно вдыхать воздух.

— Да, хранитель. Ты не обманул меня. Ты, правда, привел в мир войны. Пошли.

Коснувшись его плеча, она развернулась и пошла прочь из сада. Дроу последовал за ней.

— Мне нужно быстрее восстановить силы, иначе боги этого мира расправятся со мной.

— Что?

Риивал даже споткнулся от удивления. Ведь, все это время ни разу не видел следов божественного вмешательства. Решил, что этот мир пуст.

— Как же так?

— Ты еще слишком юн для хранителя, поэтому много не знаешь, — в голосе богине послышалась легкая грусть. — Значит, пришла пора все узнать, Риивал Следопыт.

Они шли по тропке за деревенскими огородами, а их голоса разносились далеко-далеко в ночной тиши. И услышь кто-нибудь этот разговор, точно бы стал крутить пальцем у лба. Ведь, никто из сельчан в здраво уме явно бы не стал говорить такое.

— … Миров, Риивал Следопыт, такое великое множество, что твой разум даже не сможет этого осознать. Там живут разные существа, в том числе и такие, которые даже не могут тебе присниться в самом страшном сне. В одном мире это титаны, существа в десятки локтей ростом, способные сокрушать горы и осушать реки. В другом мире живут разумные хорьки, уступающие ростом дварфам твоего мира, но при этом создающие гигантские подземные города. Есть водные миры с существами, населяющими самые темные глубины и способные в толще воды передвигаться с огромной скоростью.

Риивал шел за богиней и с трудом сохранял невозмутимость. Слишком уж невероятным казалось услышанное, переворачивая многие из его представлений.

— … И в каждом из миров есть боги, где-то сильные, где-то не очень, еще не набрав силу

— Благословенная, значит, и здесь тоже?

Богиня кивнула.

— … Боги этого мира еще юны, но так же, как их старшие сородичи, жаждут власти. И скоро они узнают обо мне, мой верный хранитель.

— Я выступлю против любого бога, Благословенная, — дроу, не задумываюсь, шагнул вперед. — Одно твое слово, и ему не жить.

Не останавливаясь, она улыбнулась.

— Прежде чем начинать борьбу, мы должны стать сильнее. А, значит, мы идем… на войну

— Война! — дроу довольно оскалился. Что может быть почетнее, чем война под знаменем Темной госпожи? — Тогда я знаю, где искать врага…

Глава 40

Ждали не этого…

* * *

Москва, станция метро «Маяковская»

Этот день должен был стать днем триумфа Союза, днем его возмездия Врагу, который для многих миллионом человек уже стал библейским Врагом, Вельзевулом во плоти.

7 ноября 1941 года, в день двадцать четвертой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, было решено провести XVIIIВсесоюзную конференцию ВКП(б). Во избежание немецких бомбардировок заседание должно было состояться на станции метро «Маяковская», куда было приглашено более двух тысяч делегатов со всех концов огромного государства, около двух сотен корреспондентов всех ведущих информационных агентств, десятки специальных представителей иностранных государств, орденоносцев Красной армии и Красного флота.

Именно в этот день всему миру после слов о преимуществах коммунистического строя и неминуемой победе Советского Союза будет предъявлен плененный фюрер Германского народа и Германии Адольф Гитлер. Предъявлен, как и обещал Иосиф Сталин, в железной клетке, как дикое, злобное животное.

Ровно в двенадцать часов на станции «Маяковская» разом вспыхнули дополнительные прожекторы, залившие огромное помещение морем света. Казалось, арочные своды и стены вдруг раздвинулись, превращая зал в нечто колоссальное без границ.

На демонтированном эскалаторе была установлена трибуна-помост, на которую взошел Сталин. Сразу же защелкали вспышки фотоаппаратов, застрекотали моторы кинокамер. Все стремились, как можно более точно запечатлеть этот, без всякого сомнения, исторический момент. Сразу же началась прямая трансляция всего происходящего.

— Товарищи! В эти дни испытаний первое государство трудящихся без всякого сомнения выдержало страшный бесчеловечный удар фашистского милитаризма. Все планы фашистского режима о молниеносной войне, во время которой Советский Союз должен был поставлен на колени, сорваны. Уничтожены сотни тысяч немецких солдат и офицеров, сожжены тысячи танков, самолетов, бронетранспортёров и артиллерийских орудий.

Он говорил о единстве тыла и фронта, о миллионах советских бойцов, рабочих и крестьян, которые днем и ночью трудились для приближения победы, клали свои жизни на алтарь победы над врагом.

— … За первые месяцы войны из прифронтовых территорий были перемещены десятки крупнейших промышленных предприятий, заводов, научных институтов на восток и в самые кратчайшие сроки запущены в работу. Уже выплавлены десятки тысяч тонн чугуна, первоклассной стали. Ежемесячно увеличиваются объемы добытого угля, железной руды. В разы выросло число собранных танков, самолетов, артиллерийских орудий…

Заканчивая выступление, Сталин понизил голос.

— Наше дело правое, мы победим…

В этот момент за его спиной вспыхнула новая партия прожекторов, высветивших большой куб, укрытый плотной черной тканью. И словно опытный конферансье, Сталин развернулся в пол оборота.

— Товарищи, история неумолима и жестоко карает тех, кто ставит себя превыше всего и всех. И вот яркое тому доказательство!

К черному кубу в полной тишине направились двое командиров, четко печатая шаг. Взгляды тысяч и тысяч людей скрестились на них с замиранием сердца. Абсолютное большинство и не догадывалось, кто скрывается за черным покрывалом.

— Доблестные советские разведчики и партизаны сумели пробраться в самое логово врага, где он планировал захват столицы нашей советской родины города Москвы, и захватили…

Двое высоких командиров со сверкающими орденами на груди края покрывала и резко дернули, скидывая его вниз.

— Адольфа Гитлера!

Тысячи людей одновременно выдохнули, подавшись вперед. Все, как один, хотели увидеть того, чье имя склоняли десятки раз на дню, кого поминали последними словами, проклинали.

На месте, где раньше находился эскалатор, сейчас стояла большая железная клетка с человеком в простом черном костюме и белой рубашке. Пленник с узнаваемой косой челкой и крохотными усиками стоял, чуть сгорбившись, и медленно поворачивал голову из стороны в сторону. Правда, от характерного пронзительного взгляда не осталось и следа. В глазах плескалось лишь безумие. Напоминал давно уже потерявшегося домашнего пса, еще лоснящегося от прежней заботы, но уже совершенно раздавленного случившимся…

* * *

Ждали изменений…

Думали, что теперь все изменится…

Надеялись на лучшее…

Молились…

Но для Союза все стало только хуже. Ничего, на что так надеялось высшее политическое и военное руководство, к сожалению, так и не произошло. Наоборот, оживились старые угрозы, начали формироваться новые, о которых еще неделю назад и слыхом не слыхивали.

Не оправдало надежд советского командования пленение Гитлера. Казалось бы, эпохальное событие, должное кардинальным образом изменить ход войны, внесло в него лишь косметические коррективы. Немецкая военно-политическая элита ответила на все это гениальным идеолого-пропагандистским ходом, объявив все свидетельства о пленении фюрера масштабной и откровенной фальсификацией. Кино- и фотодокументы признавались подделкой, показанный Гитлер — его двойником.

Министр народного просвещения и пропаганды Геббельс в тот же самый день — 7 ноября 1941 года — выступил на многотысячном собрании национал-социалистической партии и объявил фюрера павшим за Рейх героем и мучеником. Членам партии было рассказано о героической гибели Гитлера на передовом рубеже восточного фронта, где он с пистолетом в одной руке и гранатой в другой принял неравный бой с тремя десятками предателей и диверсантов.

Живо, ярко, с демонстрацией фотографий и кинохроники, создавали совсем другую реальность, которая казалась не менее, а иногда даже более убедительной. В этой реальности, полностью соответствующей повестке борьбы сверхлюдей ариев с варварами и недочеловека, гибель фюрера была не просто трагедией, а великим подвигом. Гитлера превозносили уже не как исключительного гения германского народа, а как полубога, принесшего искупительную жертву и вознесшегося в Валгаллу.

Благодаря удаленности ставки в Виннице, и почти полном отсутствии живых свидетелей нападения и последующего похищения, удалось соблюсти секретность. На месте изготовили «доказательства» стопроцентно проверенные люди, фанатичные преданные Рейху и лично Гитлеру, что в итоге и определило добротность и невероятное разнообразие «истинных» свидетельств. Фальшивки оказались такого качества, что не поверить в них было крайне и крайне сложно.

Одним из главных свидетельств героичности фюрера стало его «предсмертное» письмо-завещание, тут же ставшее известным в народе и на фронте. Фото небольшого окровавленного листка с несколькими предложениями, написанными неровным подчерком, разошлись мгновенно. Рукой фюрера германская нация «призывалась» к продолжению беспощадной борьбы за Рейх.

И борьба продолжилась с еще большей ожесточенностью и яростью…

Немецкий ударный кулак из сотен тысяч гренадеров, сотен танков группы армией «Центр» продолжал продавливать оборону на московском направлении, медленно, но неуклонно приближаясь к столице. Один за другим пали Истра, Верея, Волоколамск, Можайск, Руза, Клин, Наро-Фоминск и другие города и посёлки.

Штурмовые части группы армией «Север», наступавшие на Ленинград, к концу октября заняли Тихвин. Железная дорога, по которой в том числе доставляли часть грузов к Ладожскому озеру, а потом и в сам осажденный город, оказалась перерезана. Все связи северной столицы с Большой землей оказалась перекрыты.

Продолжалась ухудшаться оперативная обстановка на Кавказе, Крыму, где линию фронта удалось стабилизировать лишь к ноябрю и ценой огромных потерь в живой силе и технике.

С особой силой оккупанты свирепствовали на занятых территориях. В захваченных городах, поселках ежедневно проводились показательные казни. Физически истреблялись любые признаки сопротивления, недовольства. При малейшем подозрении в нелояльности оккупационной администрации предавались огню целые села и деревни. В лагерях с военнопленными массово практиковались децимации, выборочные казни.

* * *

Берлин, Рейхсканцелярия

Большой Мозаичный зал. Почти полторы сотни метров пурпурного мрамора под ногами, на стенах и потолке. Ни люстр, ни мебели, ни встроенных ниш, и главное, ни единого окна.

Торжественная тишина. Весь цвет Германии — лидеры партии, имперские министры, генералы и адмиралы — склонил головы перед гигантским портретом фюрера. Минута прошла и к трибуне, отделанной кровавого цвета тканью, вышел тучный человек в белоснежной форме маршала авиации с золотым жезлом.

— Камераден [соратники], я скорблю вместе с вами, — развернувшись к портрету, Герман Геринг вновь склонил голову. Лишь двое суток назад в соответствии с иерархией в гитлеровской Германии принявший бразды правления, он старательно демонстрировал безутешное горе. В уголках его глаз застыли слезинки, глубокие морщины прочертили лоб. — Германский народ осиротел. Наш фюрер, герой…

Мрачнели лица собравшихся. Играли желваками генералы, еще пахнущие порохом передовой. С трудом сдерживали рыдания дамы, тщательно промачивавшие глаза кружевными платочками.

Лишь один человек выделялся, хотя и старался не показывать этого. На его лице не было эмоций, словно натянул каменную маску. Седовласый, с тяжелым взглядом из под кустистых бровей, глава Абвера Вильгельм Канарис казался вырубленным из цельного монолита. Абсолютное ледяное безмолвие и беспристрастность давно уже стали его частью.

— Герой… — одними губами повторил Канарис, все же не сумев сдержаться. Как ни скрывай эмоции, они все равно прорывались. — Герой…

Конечно, Хитрый Лис, как его прозывали друзья и враги, ни на йоту не поверил в то, о чем последние дни круглосуточно вещал Геббельс, а теперь подхватил и новый фюрер Геринг. Верить в героическую смерть Гитлера мог только самый последний идиот, ни капли не сомневался Канарис. Фюрер был откровенным трусом и самолюбивым эгоистом, который никогда не осмелился бы вступить в схватку или даже свести счеты с жизнью. Никогда, и это не обсуждалось.

— … В самом центре Берлина будет воздвигнута усыпальница, где в веках упокоится великий сын германского народа, — с невероятным пафосом продолжал вещать Геринг, нависая над трибуной. При этом отчаянно жестикулировал, то и дело вскидывая маршальский жезл, явно подражая в этом своему предшественнику. — Никогда прежде на земле не будет столь величественного здания…

При этих словах Канарис поджал губы. Про мавзолей для фюрера он уже слышал. Решение о возведение усыпальницы было принято еще двое суток назад.

— Гениально… Все-таки это гениально… — шептал глава Абвера, не переставая восхищаться осуществляемой операцией. Ведь, и его сотрудники приняли самое деятельное участие в том, что похищение фюрера превратилось в его героическую смерть. — Как жаль, что об этом никому нельзя рассказать. Какой увлекательный роман бы получился.

Каждый шаг был проделан в обстановке максимальной секретности. Больше двух сотен непосредственных исполнителей было ликвидировано в ходе подготовки и проведения операции. Утечек не было и не могло быть. Для всего Рейха Адольф Гитлер стал мучеником, погибшим в неравной схватке с десятками диверсантов и предателей. Стал иконой, которая еще более укрепила решимость рядовых немцев идти за новым фюрером.

С трудом дождавшись конца мероприятия, Канарис одним из первых покинул рейхсканцелярию. Быстро спустился по мраморной лестнице.

— Все, что ни случается, все к лучшему, — к удивлению адъютанта, предупредительно открывшего дверь роскошного адмирал-бенца, его шеф вдруг широко улыбнулся. Кивнул и махнул рукой. — Давай домой, Фридрих. Мне нужно подумать.

Подумать главе Абвера, и правда, было о чем. Сейчас, когда Гитлера не стало, можно было вернуться к его давней идее о сепаратном договоре с англичанами. Фюрер с его мессианской идеей о мировом Рейхе был непреодолимой помехой, и никогда бы не принял предложение о мире с Англией и в дальнейшем о совместной борьбе против Советского Союза.

— Конечно же, к лучшему, — качнул он головой, откинувшись на спинку сидения автомобиля. — Теперь мы точно сможем договориться…

Ему, убежденному англофилу и сторонника единой англосаксонской цивилизации, было больно смотреть на происходящее. Они никогда и ни за что не должны были воевать с Соединенным королевством. Напротив, Германия и Великобритания есть естественные союзники в борьбе с мировым варварством. И только такой глупец, как бывший ефрейтор, неожиданно ставший рейхсканцлером, мог не понимать этого.

— Геринг не помеха… Этот боров никогда не имел никакого соображения Дальше своего носа не видел и не видит… Он и любой другой фюрер сделает то, что скажет Крупп и компания.

Крупный бизнес с радостью поддержит договор с Британской короной. Связи немецких сталелитейных и банковских королей с английскими и американскими коллегами ни для кого не секрет. Ходатаи от самого Круппа уже давно оббивали пороги рейхсканцелярии, но до сегодняшнего дня совершенно безуспешно. Им тоже нужна была война, но такая, когда их заводы и шахты работают в полной безопасности.

— Они обязательно помогут уговорить тех, кто еще не понял этого…

У него уже давно был разработан понятный и ясный план, который позволил бы развернуть германскую машину ровно на сто восемьдесят градусов. Его личные агенты еще несколько лет назад нашли подходы к английской и американской агентуре в Испании, Турции и Швейцарии, готовые в любой момент приступить к прощупыванию почвы для секретных переговоров. Первой такой ласточкой был перелет второго человека в Рейхе Рудольфа Гесса в Англию для встречи с членом британской монаршей семьи бывшим английским королем Эдуардом, открыто сочувствующим нацистам. К сожалению, тогда из этой затеи ничего толкового не вышло.

— В этот раз все обязательно получится… Непременно.

Глава Абвера вновь кивнул. Сегодня же некоторые промышленники, с которыми подобный разговор уже однажды состоялся, получат приглашение прибыть к нему на беседу. Через несколько дней такое же приглашение будет вручено нескольким крупным банкирам Германии, потом придет через кое-кого из генералов. Для непосвященных эти встречи будут представлены в качестве рядовой работы абвера. До поры до времени никто ни о чем не догадается.

Как только необходимый фундамент будет построен, то придет черед и Геринга. К этому времени новый фюрер уже немного освоится и станет более доступным для влияния.

— А если нет, то придет новый фюрер.

И ничего страшного в этом Канарис не видел. Фюреры приходят и уходят, Германия остается.

— Ничего страшного. Пока ничего страшного…

Пока еще время играет на их стороне. Германия находится в максимально возможной сильной позиции, но дальше все может радикально измениться. Главе абвера было известно гораздо больше других, и он понимал, что немецкий натиск уже слабеет. Его источники в генеральном штабе прямо говорят, что распутица и морозы резко снизили наступательный потенциал немецких ударных частей. Еще некоторое время, максимум месяц, и наступление на Москву придется остановить, чтобы перегруппироваться, пополнить потрепанные войска. И вот тогда договариваться с Англией будет гораздо сложнее. Сейчас же они будут выступать с позиции победителей, с которыми, как известно, хотят дружить все.

— Проигравших никто не видит.

В утвердительном ответе англичан Канарис нисколько не сомневался. «Старая» нация никогда в своей политике не руководствовалась эмоциями, а всегда только лишь рациональным пониманием. Именно так произойдет и в этот раз.

— Главное, успеть…

КСТАТИ, есть забавная история про НАШЕГО СОВРЕМЕННИКА в личине самого ПУШКИНА! Такого великого поэта еще никто не видел…

https://author.today/reader/381924/3522494

Приятного чтения!

Глава 41

И покой нам только снится

* * *

Москва, Кремль

Конец ноября 1941 года

Сталин прошел вдоль стола и застыл у карты. Поза напряженная, взгляд неподвижен и устремлен в одну точку, под которой темнела надпись — Москва. Столица казалась совершенно беззащитной перед смыкавшимися перед ней черными клещами с бесчисленными порядковыми номерами немецких частей и соединений. Враг застыл буквально в одном шаге, и сегодня предстояло решить, что делать.

Хм… Ничего не изменилось, ничего.

Хмурился Верховный, до сих пор еще потрясенный недавними событиями. Ведь, все, буквально все — собственные размышления, донесения разведки, мнения ближайшего окружения, и здравый смысл, в конце концов — говорило о том, что после пленения Гитлера наступит развязка войны. Немецкая армия если не попятиться, то, как минимум, остановится на достигнутых рубежах. Противник же вопреки всем прогнозам продолжал давить медленно, но неуклонно, продавливая наши позиции.

— Просто смахнули с шахматной доски, как пешку, и пошли дальше.

Вдобавок, немцы развернули в мире масштабную информационную компанию, призванную совершенно изменить повестку дня и выбить из рук Советов оружие. Самое страшное, им это удавалось. Факт пленения Гитлера, лидера могущественного государства Европы, оказался настолько невероятным для всего мира, что всем легче было поставить его под сомнения. Широкое хождение приняли слухи о всевозможных двойниках, пропагандистских компания, информационных диверсиях.

— Этот еще… сошел с ума, — сморщился Сталин, вспоминая опустившееся, мало похожее на человека, существо в железной клетке. Когда-то невероятно уверенный в себе мужчина средних лет, пышущий потрясающей энергией и напором, сейчас пускал слюну изо рта и ходил под себя. От животного страха, вынесли вердикт врачи. — Гад… сбежал все-таки.

В этот момент раздался негромкий стук. Сталин бросил быстрый взгляд на часы и недовольно покачал головой. Оказывается, совершенно забыл про совместное заседание государственного комитета обороны с командующими фронтами, назначенное на десять вечера.

— Войдите.

Немедленно дверь распахнулась, пропуская в кабинет приглашенных.

Первым зашел начальник Генерального штаба Шапошников. Идеально выбритый, тщательно отутюженный темный китель, внешность истинного британского джентльмена.. Коротко поздоровался с хозяином кабинета и сразу же, без всяких других «реверансов, прошел к своему месту. Но ему можно было и без 'реверансов», учитывая особое к нему отношение Сталина [долгое время Иосиф Виссарионович лишь Шапошникова единственного из всех называл уважительно по имени и отчеству, признавая его невероятную военную эрудицию, прозорливость и особый аналитический склад ума].

Другие же входили иначе. Одни мялись у входа, другие не знали, какое место за столом выбрать, третьи нервно вздрагивали, когда чувствовали на себе взгляд Сталина. Пожалуй, ярче всего это проявлялось в поведении троицы недавних заговорщиков — Берии, Ворошилова и Молотова, которые все еще жутко бледнели и теряли дар речи при входе в этот кабинет. Четвертый — Маленков — все это время лежал в госпитале с обширным инфарктом.

— Товарищи, сегодня мы собрались, чтобы принять окончательное решение по предложению командующего Западным фронтов товарища Жукова. Прошу снова доложить, — хозяин кабинета кивнул Жукову, сидевшему рядом с Шапошниковым. — Вот карта.

Генерал быстро поднялся и подошел к карте.

— Члены Государственного комитета обороны, члены Генерального штаба, командующие фронтами, товарищи, все вы знаете оперативную обстановку, сложившуюся на фронте. Она, без всякого сомнения, тяжелая, но управляемая. Враг, не щадя сил, продолжает наступать на Москву. В бой бросаются все, накопленные ранее, резервы. По данным разведки, немецкое командование полностью уверено, что в самое ближайшее время сумеет продавить нашу оборону, поэтому и «сжигает» резервы, — Жуков указкой уверенно очертил дугу вокруг Москвы, обращая внимание на позиции немцев. — Товарищи, складывается удачная оперативная обстановка для нанесения мощного контрудара. Позиции противника сильно растянуты, передовые части понесли огромные потери, в штурмовых ротах и батальонах выбито до половины штатного состава, отмечаются регулярные перебои с подвозом топлива и снарядов. Более того немецкое командование не предпринимает никаких усилий для оборудования укрепленных позиций на ранее захваченных рубежах, надеясь на перманентное наступление. В связи с этим, выражаю уверенность, что наш контрудар станет для немцев полнейшей неожиданностью и позволит отбросить врага на двести — триста километров от Москвы.

Закончив, положил указку на стол, показывая, что готов ответить на вопросы.

— Товарищи, прошу высказаться, — Сталин обвел взглядом собравшихся. — Борис Михайлович, может быть вы начнете?

Шапошников, не вставая, повернулся к карте.

— Генеральный штаб уже несколько дней совместно с Георгием Константиновичем и другими генералами прорабатывает данное предложение. С доводами генерала Жукова полностью согласен. Считаю, что момент и место для контрудара выбраны абсолютно верно. Ударив сейчас, мы полностью сорвем будущие планы немецкого командования по закреплению на указанных рубежах…

Сталин слушал и кивал. С аргументами Жукова и Генерального штаба он уже ознакомился, и склонен был согласиться. Им, кровь из носа, нужно было показать, что Советский Союз и не думает сдаваться. И показать нужно было, как можно скорее. Ведь, назревали очень нехорошие события.

— … Таким образом, товарищ Сталин, предлагаю поддержать предложение Георгия Константиновича, — продолжал Шапошников. — Для организации контрудара предлагаю передать в распоряжении Западного фронта 1-ую ударную армию генерала Кузнецова, 10-ую армию генерала Голикова, 20-ую армию полковника Сандалова, а также дополнительно шесть танковых бригад. Товарищ Сталин?

Но Верховный снова погрузился в размышления о нависших над странной угрозах. По данным резидентов из Северо-Американских Соединенных штатов, Германия через посредников настойчиво ищет выход на руководство западных союзников. Можно было не сомневаться, что через некоторое время усилия немцев увенчаются успехом. Слишком уж сильными были противоречия между союзниками.

— Товарищ Сталин, предлагаю поддержать предложение Георгия Константино…

Верховный дернул головой, наконец, услышав, что к нему обращаются.

— Вы совершенно правы, Борис Михайлович, — Сталин кивнул. — Медлить больше нельзя. Готовьте необходимые распоряжения для частей и соединений, задействованных в нанесении контрудара.

— Понял, товарищ Сталин. Сегодня же начнем передислокацию войск…

Когда же остался в кабинете один, Верховный вновь подошел к карте. Долго-долго стоял, смотрел и молчал.

— Мы сами во всем разберемся… Мы, люди, сами во всем разберемся. Сами, товарищ… Риивал. Мы сможем это сделать.

* * *

Поезд

Эти двое — крепкий сержант и высокая моложавая женщина — выделялись среди остальных. Эшелон шел на фронт, бойцы, командиры, медсестры редко улыбались, обычно спешили, не задерживаясь на одном месте, то и дело с тревогой вглядывались в небо. Эти же выглядели обычными путешественниками, никуда не торопившимися и просто наслаждавшимися дорогой. Тихо беседовали, она на все смотрела широко раскрытыми глазами, постоянно что-то су него спрашивала, сержант спокойно отвечал.

Эту странность, непохожесть, выделявшую парочку из толпы, сразу же замечал патруль, особенно на вокзалах городков, поселков. Едва сержант со спутницей выходили из вагона размять ноги, как их тут же «брали в клещи». Командир с яркой повязкой обычно шел в лоб, а двое бойцов — с боков, чтобы при случае не допустить побега.

— Ваши документы? — разговор на каждой станции начинался одинаково. Старший патруля, обычно младший лейтенант, подходил и начинал строго буравить глазами, подозревая в них то ли диверсантов, то ли дезертиров. — Откуда и куда направляемся?

Долго мял в руках красноармейскую книжку, подозрительно стреляя глазами. Недоверчиво слушал про отпуск в награду от командования, тянул руку за другим документом. Едва получив, командировочное предписание тут же «взорвался»:

— Что? Здесь же дата еще с прошлой недели⁈ Почему в часть не прибыл? Загулял? Товарищи, значит, там кровь проливают, а ты, сучий пес, с кралей на сеновале бока отлеживал. Бойцы!

Двое бойцов уже целились в парочку из винтовок. Вид такой, что глазом не моргнут, выстрелят.

Но сержант даже бровью не повел на это. Хмыкнул, вытащил из кармана шинели листок, аккуратно сложенный в несколько раз, и спокойно протянул его младшему лейтенанту.

— Ну? Что там еще? Чего суешь? Так… — командир небрежно развернул листок, поднес к глазам. — Предъявитель сего, товарищ Биктяков, является особо уполномоченным представителем Государственного Комитета обороны. Оказывать всяческое содействие… Подпись — председатель Государственного Комитета обороны И. В. Ста…

Голос у младшего лейтенанта становился все тише и тише, пока, наконец, не затих, вовсе. Оторвал ошарашенный взгляд от документа с грозной подписью, рука с бумагой заходила ходуном. Молча смотрел на сержанта, а его лицо тем временем медленно принимало виноватое выражение. До него, наконец, стало доходить, что он только что последними словами обложил особого представителя самого товарища Сталина. Это же трибунал, как минимум.

— Я… я… Товарищ сержант, прошу извинения, — немедленно вытянулся в струнку, а, глядя на него, встали по стойке смирна и его бойцы. Младший лейтенант побледнел, судорожно пытался застегнуть верхнюю пуговичку на подворотничке. — Я не знал… Если нужна какая-то помощь, только скажите. Может горячий обед организовать? В вагоне-то намерзлись, сейчас там поди лютый холод.

Правда, странный сержант на это только головой покачал. Мол, уйди, ничего не нужно. Младший лейтенант нужное на лету схватывал, поэтому через мгновение его с бойцами уже на перроне не было. На вокзал поспешил, от греха подальше.

Однако, встречались и те, кто не понимал ни намеков, ни вежливых слов и доброго обхождения. Ведь, в сторону фронта разные люди ехали. Одни из госпиталя возвращались, другие — прямо из училища, третьи — по командировочному предписанию, а четвертые — так, мимо проходили…

— Ба, какой бабец! — прямо у мест, где сидели сержант и его спутница, появились трое развязных типов. Вроде и рядовые, но одеты с иголочки, основательно — в добротных овчинных полушубках, теплых ватных штанах, офицерские сапоги на ногах. Вдобавок, морды наглые, сытые, хмельные. Считай с самого начала пути, весь вагон на уши поставили. — Слышь, сержант, иди-ка, погуляй немного. Бабенка-то заскучала с таким кавалером. Иди, покури. Гвоздь тебе и махорки отсыплет, а хорошо попросишь, может и водочки немного нальет. Так ведь, Гвоздь?

Нескладный сутулившийся боец справа тут же загоготал, показывая редкие желтые зубы:

— Налью, ага! Ха-ха-ха! Ремень только ослаблю и налью. Ха-ха-ха! Пусть подставляет! Ха-ха-ха!

К их удивлению, женщина, ничуть не испугавшись, спокойно встала и пошла к ним. И не было ни криков, ни плача, ни ругательств и проклятий. Словно, она всю жизнь только и ждала этих прокуренных, побитых жизнью урок, только-только вышедших по амнистии и решивших «попытать счастья на фронте».

— Гвоздь, вот это цаца! Только нас и ждала! Прошу, мадама, пройдемте в мой номер! Ха-ха-ха! — главный, крепкий боец с лысой башкой и выдающимся вперед кадыком, дурачился, подавая ручку и показывая на дальний конец вагона. — Чичас мы с вами получим удовольствие. Гвоздь! — перед уходом лысый кивнул на оставшегося на месте сержант. Гвоздь жадно облизнулся и понимающе развел руками. Все и без слов ясно: он присмотри за этим «обосравшимся» воякой пока его кореш развлекается, а потом и сам. — Бди…

Но прошло какое-то время, и Гвоздь забеспокоился. Начал непонимающе дергать головой, несколько раз вглядывался в конец вагона. Что-то уж застряли там его кореша. Не по понятиям получается: они нам уже битый час развлекаются, а он тут «вонючие портянки в вагоне нюхает».

— Ты, солдатик, сиди и не рыпайся. Понял меня? — показал финку с наборной ручкой, оскалился, дохнув тошнотворной вонью из рта. — А я корешков проведаю. Не боись, фраерок, мадаме привет передам. Гы-гы-гы…

Поднялся, и насвистывая что-то невнятное, скрылся в проходе. И опять все стало тихо.

Сержант же сидел, как и сидел, даже не пытаясь подняться. Казалось, его, вообще, ничто не волновало.

Когда же в проходе раздались шаги и появилась его спутница, лениво мазнул по ней взглядом, и снова уткнулся в окно. Женщина же села на свое место и принялась вытирать платочком руки. Испачкалась, похоже.

* * *

Хутор Песочное близ Кубинки, расположение 101-го стрелкового полка 32ой Краснознаменной стрелковой дивизии

1 декабря

Блиндаж. Несмотря на тридцатиградусный мороз снаружи внутри было тепло, даже жарко. Весело потрескивали поленья в огне разгоравшейся буржуйки. Полковник Захаров, склонившийся за картой, уже давно снял полушубок, оставшись лишь в одной гимнастерке. Тонкий шарф с горла, правда, так и не снял. Опасался, не оправился еще с болезни.

— И все-таки не нравится мне все это шевеление, — бормотал он, снова и снова водя карандашом по позициям своего полка. — Выдюжим, конечно, но сколько еще?

Немец последнюю неделю пёр вперед, как сумасшедший. Бросал в бой пехоту, бронетранспортеры, танки, не считаясь ни с какими потерями. А его 101-ый полк ведь держал самое, что ни на есть, танкоопасное направление. Тут место ровное, как доска. Их оборону пройди, и катись себе до самой Москвы.

— Вроде и закопались, как кроты. Ходов нарыли столько, что дивизию укрыть можно, а еще место останется. Черт, а все равно тошно…

Тревожно было и от неизвестности. Последние дни в воздухе витали странные слухи, которые никто толком ни опровергал, ни подтверждал. С одной стороны, комдив на каждом из совещаний «долбил», что у немца на их участке сконцентрированы сильные резервы, которые он только-только собирается вводить в бой. Где-то там за линией фронта «прячется» не меньше двух танковых батальоном. Огромная сила по меркам их обессиленной дивизии. Если нанесут неожиданный удар, то смело можно похоронки на всех писать.

С другой стороны, при штабе начали осторожно «болтать» о наступлении. Вроде бы даже были тому некоторые свидетельства. Кто-то где-то уже свежие сибирские части видел, слышал про целые эшелоны новейших танков. Хотелось во все это, конечно, верить, но опасно. Успокоишься, варежку разинешь, и все, каюк!

— Пошарить бы на той стороне, — Захаров задумчиво уставился на гудевшую буржуйку. — Вдруг что-то заметят. Хоть какая-то ясность будет…

К сожалению, с разведкой было туго. За месяц почти непрерывных боёв от полковой разведки остались «рожки да ножки». Одни на время выбыли по ранению, другие — по смерти навсегда. В итоге, в расположении полка остался «зеленый» младший лейтенант на должности командира разведвзвода и пара бойцов-старожилов только-только после госпиталя. Ставить им какую-то серьезную задачу, только на верную смерть посылать.

— Хм, вспомнишь тут Лешего…

Сам не ожидая от себя, вспомнил сержанта Биктякова, прозванного Лешим. За этот неполный месяц столько «воды утекло», что странный сержант казался уже размытой, полузабытой фигурой, словно его и не было вовсе.

— Сгинул поди, чертяка… Эх.

Взгрустнулось. Каким бы не был ершистым и с «тараканами», сержант всегда был надежным, как скала. На него в любом деле можно было положиться. Только поставишь задачу, а он уже на задание уходить собирается. Кажется, что в радость ему за линию фронта ходить и свою голову под пули подставлять.

— А может и в радость.

Достал фляжку, плеснул в кружку немного спирта. На донышке совсем, для запаха больше. Помянуть надо, ведь точно сгинул.

— Хороший боец был… Если бы таких было побольше, то не нас бы немцы гнали, а мы бы их…

Выдохнул, и резко опрокинул кружку. От ядреного спирта аж в глазах искры пошли, пока не отдышался толком.

— Вот летуны… Спирт у них просто огненный.

Только в глазах прояснилось, а полог на входе шевельнулся. Снаружи строгий голос часового послышался. Похоже, пришел кто-то.

— Товарищ полковник, к вам э-э-э… — в землянке возник боец с таким растерянным видом, что у Захаров даже внутри что-то ёкнуло. Неужели случилось что-то. — Дык, сержант Биктяков пришел.

А вот тут пришел черед полковника челюсть от удивления придержать.

— Что? Сержант Биктяков? Ты в своем у…

Полог из плащ-палатки снова шевельнулся, и внутрь стал спускаться тот,, кого Захаров только что уже помянуть успел.

Мать твою, в самом деле Биктяков, — выдохнул он, цепляясь в края стола. — Ты как, вообще, здесь оказался? Тебя ведь с собаками искали. Все на ушах стояли. Весь особый отдел фронт тут носом землю рыл, нас каждый день по два-три раза на допрос тягали. А ты вон какой молодец…

Тут его взгляд остановился на наградах, золотом сверкавших в свете масляной лампы.

— Ничего себе, целый иконостас! Два ордена, две медали! Золотая Звезда…

Из расстегнутой шинели, и правда, выглядывала Звезда Героя Советского Союза.

— Подожди-ка, ты вернулся что ли? В полк? — до полковника, наконец, дошло, почему сержант появился в его землянке. — А все это как же? — Захаров кивнул на потолок, намекая на известные обстоятельства. — Ты не сбежал, часом?

Полковник прищурился, внимательно вглядываясь в каменное лицо парня. Ведь, сержант и не такое провернуть может. Ему из-под ареста сбежать, что цигарку выкурить.

— Прибыл для дальнейшей службы, — с этими словами Биктяков протянул ему какой-то листок, сложенный в несколько раз. — Вот документ.

Нацепив очки, Захаров взял листок, развернул его и начал читать.

— Это же… — Захаров больше ничего не произнес, громко клацнув зубами, когда закрывал рот.

— Мне бы туда, товарищ полковник, — сержант кивнул в сторону линии фронта. — Нужно…

Глава 42

Все…

* * *

Подготовка к контрнаступлению проходила в обстановке полнейшей секретности, чтобы исключить любую возможность попадания сведений о планах командования врагу. Конечный замысел был известен лишь пяти — шести людям из высшего военного руководства, куда входили сам верховный главнокомандующий Сталин, начальник генерального штаба Шапошников, командующий Западным фронтов Жуков и командующие резервными армиями, принимающими непосредственное участие в организации удара. На уровень командующих фронтами транслировалась лишь самая общая информация, из которой было сложно понять, в каком месте и какими силами готовилось контрнаступление.

В течение всего лишь трех — четырех дней была осуществлена передислокация 3-х полностью укомплектованных армий из резерва Верховного командования. Из оперативного тыла к местам своего сосредоточения вышли 1-ая ударная, 20-ая и 10-ая армии, на вооружении которых были новейшие на этот момент танки Т-34, КВ и батареи реактивных минометов.

К началу декабря 1941 г. на центральном направлении советскому командованию удалось сосредоточить более 1,1 млн человек, около 8 тысяч минометов, почти полтысячи установок реактивной артиллерии и примерно 800 танков. В немецкой группе армий «Центр» было 1,7 млн солдат и офицеров, примерно 14 тысяч орудий и минометов, более 1200 танков. Превосходство немецких соединений в живой силе и технике по замыслам советского командования должно быть нивелировано внезапностью удара…

* * *

Хутор Песочное близ Кубинки, расположение 101-го стрелкового полка 32-ой Краснознаменной стрелковой дивизии

3 декабря

Тишина. На лежанках застыли тела, уставшие вусмерть бойцы спали мертвым сном.

Вдруг один из бойцов резко поднялся и уставился в сторону выхода из землянки. Сверкнули красные глаза — глаза зверя.

— Темная госпожа, — прошипел он, хватаясь за лежавшее рядом оружие. — Я иду…

Давно уже Риивал так отчетливо не ощущал Зов, призыв богини. С приходом в этот мир Ллос все стало совсем другим. Изменился и Зов, став неимоверно сильным, ярким и почти неконтролируемым. Даже пожелай, он не смог бы ему сопротивляться.

Это было странное ощущение связи маленького, крошечного с чем-то большим, огромным. Сродни той неощущаемой связи между пчелами и их королевой-маткой, призыв которой невозможно не слышать и не выполнить. В Зове не было осознаваемой понятности и логичной ясности, с которой сам объясняешь свои поступки и мысли. Было лишь долженствование, пронизывающее каждую клетку организма и заставляющее поступать так, и никак иначе.

— Госпожа, — еле слышно шептали его губы. — Я слышу…

Спал одетым, поэтому уже через мгновение был в траншее. Несколько раз дернул головой по сторонам и, не раздумывая, рванул в сторону леса. Зов не оставлял время для раздумий.

— Иду…

Эту часть траншеи Риивал почти пробежал. Одним махом перемахнул через бруствер и скатился по ледяному склону в овраг, где уже собирались другие. Для Зова не было расы. Любой, кто посвятил себя Темной госпоже, его слышал и чувствовал.

— Учитель, — Риивалу кивнул худой сержант-артиллерист, сидевший на поваленной взрывом березе.

— Учитель, — с другой стороны из темноты шагнула крупная фигура ротного, настороженно оглядывавшегося по сторонам.

— Учитель… Учитель… — с разных сторон раздавались все новые и новые голоса. Бойцы, командиры, принявшие учение дроу, шли на Зов своей богини. — Учитель… Учитель…

Риивал продолжал кивать, вышагивая от дерева к дереву и видя все новые и новые лица. Зов постепенно стягивал всех, кто принял завету дроу и стал частью темного племени.

— Скоро начнется… — тихо прошептал Риивал, с наслаждением втягивая ноздрями морозный воздух. — Скоро…

Это был не просто призыв, а призыв к Темной жатве, массовому священному жертвоприношению во имя Благословенной Ллос, в которой принимали участие все дроу, от мала и до велика. Следы прошлых ритуальных гекатомб не забывались десятилетиями, сохраняясь в памяти врагов в виде сожженных дотла сел, поселков и городов, разоренных областей, где годами заново боялись селиться люди. В его родном мире о Жатве люди боялись даже говорить вслух, чтобы не накликать гнев своих и чужих богов. Эльфы же ежегодно рассылали сотни шпионов, чтобы заранее узнать о дне ее начала.

— Скоро…

Пошла новая волна. Застывшие в ожидании бойцы и командиры вздрогнули и, словно по команде, развернулись в одну сторону. Дернувшись, Риивал повернулся туда же.

Все, как один, почувствовали, приход Темной госпожи. Мышцы затрепетали, сковывая напряжением фигуры. Глаза горели фанатичным огнем. Скажи бросится в колодец, сделают, не раздумывая.

Женская фигура вынырнула из-за деревьев неожиданно. Темнота за ее спиной клубилась, словно непроницаемый туман, стелилась по снегу, рваными лохмотьями обхватывая деревья. Казалось, рядом с женщиной неуловимо шевелились тонкие паучьи лапки, а сама она напоминала… Но это, похоже, лишь казалось.

— Дети мои, — тихий грудной голос звучал так, словно она находилась среди них. — Дети Ночи, возрадуйтесь… Пришло время Темной Жатвы, время плача и страдания ваших врагов…

С ее словами зов стал еще сильнее. Некоторые из бойцов и командиров не выдерживали, начиная трястись от Жажды. Их потряхивало с такой силой, что руки, ноги ходили ходуном.

Риивал держался, но с трудом. На губах уже появился отчетливый вкус крови, словно он прикусил губу. Верный признак усиливавшейся Жажды.

— Идите за мной, дети Ночи, и пусть ваши враги проклянут тот день, когда пришли к вам, — женщина кровожадно улыбнулась, тонкий язычок мелькнул между зубами и сразу же скрылся. Ее тоже терзала Жажда и ее желание передавалось и остальным. — Да, начнется Темная Жа…

Последнее слово не успело слететь с языка богини, а первые фигуры уже сорвались с места. Не произнося ни слова, в полном молчании, они рванули вперед, в сторону реки, прямо за которыми искривленной лентой тянулись немецкие траншеи.

Побежал и Риивал, не разбирая дороги, сбивая с пути невысокие деревца. Стремглав выскочил из леса и в момент скатился по крутому берегу прямо на лед.

Впереди виднелась чья-то фигура, уже копошившаяся у того берега. Слышалось тяжелое хриплое дыхание, его обгоняли слева и справа, поджимали сзади.

* * *

Хутор Песочное близ Кубинки, позиции 292-й немецкой дивизии

Странное зрелище…

Немецкие часовые, что, притоптывая от сильного мороза, вышагивали по траншеям, вдруг застывали без всякого движения. Только что бодро ходившие про прорытым в мерзлой земле ходам, они резко останавливались.

Вот пулеметчик, повязавший поверх суконной шапки вязанный женский платок, начал клевать носом. Его с такой силой потянуло в сон, что не было никакой возможности сопротивляться. Он несколько раз дернулся, но так и уткнулся носом в приклад оружия. Тихо засопел.

В стороне от него привалился к земляной стене окопа длинный унтер, только что выскочивший по нужде. Так и заснул с открытой ширинкой и руками, тянувшимися к ремню. Рядом валялся прямо в снегу другой немец, похоже, поскользнувшийся, но так и не вставший на ноги. Тоже спал.

Богатырский храп доносился с блиндажа. Солдаты лежали вповалку, упали прямо там, где их застал сон. Одни валялись прямо на земле, другие — на грубо сколоченных лавках, третьи — храпели, привалившись к стене.

Никогда невиданный здесь морок тянулся дальше и дальше, погружая в болезненное беспамятство всех, до кого только мог дотянуться — людей, животных, птиц и насекомых. Этим мороком и была страшна Тёмная Жатва дроу, от которой не было спасения ни правителю королевства людей, ни жрецу Подгорных богов, ни эльфийскому князю. Всё погружались в сон, превращаясь в лёгкую добычу для охотников тёмного племени.

— Спешите, спешите, дети Ночи! — богиня не отставала от своих последователей, совершая гигантские прыжки. — Ночь так коротка, время так мало…

Первый боец с разбега перемахнул через траншею и всей массой обрушился на пулемётчика, застывшего на позиции. С хрустом костей вмял немца в землю, напоследок рубанув по нему сапёрной лопаткой. В воздух ударила тугая струя крови, окрасив снег вокруг в красный цвет.

Рядом в окоп уже прыгал другой боец. Вооруженный лишь ножом, он рванул на себя дверь блиндажа и ворвался внутрь. Без эмоций, с совершенно каменным лицом, «заработал» клинком. Словно игла швейной машинки, нож с молниеносной скоростью шинковал человеческую плоть. Раздавались хрипы, стоны, со свистом вырывался воздух из вскрытого брюха, с тошнотворной вонью опорожнялся кишечник, в воздух летели брызги крови.

Остальные бежали дальше, оставляя за собой лишь бездыханные тела.

Так и не проснувшись, умерли зенитчики. В трех избенках, где расположился личный состав батареи 88-мм зенитных пушек Flak 18, остались лишь одни обезображенные трупы. Оба часовых, ефрейтор и рядовой, прикорнувшие у огня, свалились в пламя.

Из целой танковой роты выжил лишь один повар, который целые сутки прятался в яме уличного нужника и руками затыкал себе рот. Лишь на утро второй дня его сдавленные крики услышала пехота наступающей Красной Армии и вытащила на белый свет. Вытащила… седого, как лунь, и сошедшего с ума от ужаса.

— Спешите, спешите, дети Ночи, — летел над заснеженными полями и лесами хриплый крик богини. — Ночь так коротка… Пусть ваши враги корчатся от страха…

И люди, размахивая ножами, рвались вперед с удвоенной скоростью. Бежали, чувствуя лишь Жажду крови своих врагов.

* * *

Москва, Кремль

8 декабря

С самого утра на расширенном заседании Ставки Верховного главнокомандования, где помимо постоянных членов присутствовала и большая часть командующих фронтами, царило приподнятое настроение. Еще с ночи по спецсвязи прошла информация с предварительными результатами контрнаступления, из которых стало окончательно ясно, что угроза для столицы миновала. Враг на центральном направлении был отброшен более чем на двести километров, освобождено около ста населенных пунктов, в числе которых более двух десятков имели статус крупных промышленных центров и важных транспортных узлов.

— Товарищи, сейчас можно с полным основание утверждать, что блицкриг немецкого командования полностью провалился, — выступая у карты, Жуков решительно рубанул рукой воздух. — План по окружению и взятию столицы Советского Союза город Москва окончательно и бесповоротно сор…

Он не успел договорить, как грянули бурные аплодисменты. Аплодировал Сталин, аплодировали остальные члены Ставки Верховного главнокомандования и командующие фронтами. Кто-то из генералов от избытка чувств даже вскочил с места, с силой хлопая в ладони.

— … По все линии фронта немецкие части переходят к обороне и пытаются закрепиться на занятых позициях, — продолжал Жуков, чертя на карте указкой круги и линии. — Наша задача на данном этапе, не дать им этого сделать. Ни в коем случае нельзя ввязываться в затяжные бои и давать сковывать свои силы в боях за сильно укрепленные опорные пункты. Необходимо активнее действовать подвижными моторизованными соединениями, нанося сильные фланговые удары и вынуждая самого противника оставлять свои позиции и отходить вглубь обороны…

Улыбаясь одной половиной рта, Сталин внимательно наблюдал за присутствующими. Отмечал для себя разительную перемену настроения, произошедшую с ними. В генералов, словно вдохнули новые силы. Еще недавно хмурые, демонстрирующие сомнение, а то и полное отчаяние, сейчас они были полны оптимизма и уверенности в победе.

— … Первые итоги операции показали, что несоблюдение этих принципов приводит к неоправданным потерям в личном составе и технике, к низким темпам наступления, — Жуков заиграл желваками, что придавало ему жесткое, если не сказать жестокое выражение лица. — Такие командиры, действуя неумело, непродуманно, зачастую атаковали прямо в лоб, и, соответственно, несли большие потери. Предлагаю поставить вопрос о наказании…

Сталин перевел взгляд на остальных командармов, отметив точно такие же гримасы. Похоже, ситуация с потерями и неумелым командованием, и правда, была серьезной. В противном случае, Жуков не стал бы заострять на это вопрос в такой момент. Верховный чиркнул в блокнот пометку, чтобы позже запросить обо всем этом подробный отчет.

— Однако, товарищи, есть и совершенно обратные примеры — примеры умелого, грамотного руководства приданными соединениями и частями, когда командиры действую неординарно, нешаблонно, стараются переиграть врага, предугадать его действия, — Жуков ощутимо оживился, что не укрылось от остальных. — Считаю чрезвычайно показательным пример действия частей 101-ого стрелкового полка 32-ой Краснознаменной стрелковой дивизии под командованием полковника Захарова…

Наморщив лоб, Верховный тем временем мучительно пытался вспомнить, где он уже слышал имя этого командира и, собственно, номер части. К сожалению, память никак не хотела ему в этом помогать. Из-за сильного нервного напряжения последних дней, когда, по сути, решалась судьба столицы, в голове смешалось очень многое. Где тут вспомнить про какого-то полковника?

— … В общей совокупности за три дня боев полк Захарова не потерял ни одного бойца убитым и раненным. Было освобождено двенадцать сел и поселков, взято в неповреждённом состоянии восемь средних немецких танка, двенадцать буксируемых орудий, более сорок минометов, множество стрелкового оружия, — продолжал перечислять Жуков, взывая искреннее удивление у присутствующих. Даже Сталин, только что что-то чиркавший у себя в блокноте, замер и поднял голову. — Следует заметить, что Захаров наступал против превосходящих сил 16-ой немецкой армии, а именно 23-ей моторизованной дивизии. Вот это показатель мастерство и полководческого таланта, товарищи! Разгромить укрепившегося врага и не потерять ни одного человека! Уверен, нужно представить полковника Захарова к Золотой звезде и званию Героя Советского Союза, а его отличившихся бойцов — к высоким правительственным наградам. Вы согласны, товарищ Сталин?

Конечно, же Верховный кивнул. Сделал в блокноте пометку, чтобы дать соответствующее поручение. Но в этот же самый момент обратил внимание на странное поведении Берии, который, словно бы морщился. Хорошо зная наркома государственной безопасности, Стали был готов биться об заклад, что тому известно что-то эдакое.

Когда же заседание подошло к концу и все начали расходиться, то Сталин негромко кашлянул и произнес в спину уходящим людям:

— А вас, товарищ Берия, я попрошу остаться.

Тот, сих пор еще вздрагивавший при звуках голоса Верховного, остановился в дверях. Резко развернулся и замер, смотря, как кролик на удава.

— Что знаешь? — Сталин встал и медленно пошел в его сторону.

— Я… Я, товарищ Сталин, — Берия, похоже, растерялся. — У меня есть другие данные… про этого… этого полковника.

Хозяин кабинета вопросительно кивнул. Мол, продолжай.

— Все было не так, совсем не так, — Берия сглотнул вставший в горле ком. — Точнее так, но по-другому…

Звучало совсем путанно, отчего у Сталина недовольно дернулась щека.

— Не было никакого грамотного руководства, товарищ Сталин. Это совершенно обычный полк, рядовая пехота без средств усиления. Захаров хоть и опытный командир, воюет с первых дней войны, но никак не стратег.

Сталин нетерпеливо хмыкнул. По лицу было видно, что это все ему совсем не нравилось. Один только что пел хвалебные дифирамбы про полководческое искусство этого полковника, второй через несколько минут говорит прямо о противоположном. Где тут правда⁈ Нехорошо, очень нехорошо.

— Мне сообщили, что там уже живых не было, — Берия вытащил из папочки, что была в руках, какой-то листок. — Начальник особого отдела майор Коротин написал, что в момент захода наших войск на немецкие позиции живых солдат противника обнаружено не было. Ни одного солдата, товарищ Сталин. Хотя нет, одного все же нашли.

Листок с донесением перекочевал в руки Верховного, который тут же углубился в него.

— Какого-то повара в нужнике нашли, товарищ Сталин. Он только скулил от страха и ни одного слова сказать не мог… В домах, блиндажах были уже мертвые. Кому голову отрезали, кому брюхо вскрыли. Никого не в живых не оставили… Что-то совсем странное, неправильное происходит, товарищ Сталин. Чертовщина какая-то…

При слове «чертовщина» Сталин вздрагивает, наконец, вспоминая этого самого полковника Захарова и его 101-ый полк. Ведь, именно в нем служил тот самый сержант Биктяков, о котором в последнее время он старался не думать.

— Объявился… опять, — прошептал Сталин. — Получается, в одиночку справился… Батальон пехоты, гаубичная батарея, танковая рота… — опустил глаза в листок с донесением, снова и снова вчитываясь в страшные подробности о сотнях трупов немецких солдат и офицеров с резанными ранами, брошенной технике. — Настоящая чертовщина… Хорошо, что наша чертовщина.

Верховный задумался. К нему в голову вновь пришла давно уже подзабытая мысль — а не использовать ли это существо [человеком его язык не поворачивался называть] в войне с Германией на полную силу? Почему он отказывается от этого? Из-за страха, стыда? Ведь, это позволит сохранить тысячи и тысячи жизней бойцов и командиров Красной Армии, мирных жителей. Какая теперь разница, соответствует ли магия постулатам марксистко-ленинского учения или нет! Теперь это все можно смело выбросить на свалку истории. Главное, именно Советский Союз, первое в мире государство победившего пролетариата, получит в свои руку это силу! Ясно же, что война с Германией, не последняя война в мире…

— Знаешь, что Лаврентий, — Сталин вдруг повернулся к наркому. — Выезжай туда и найди мне сержанта Биктякова. Передай, что я прошу его о помощи в разгроме Германии и предлагаю заключить полноценный военный союз. Ведь, он, кажется, теперь не один.

* * *

Лес

Богиня кровожадно облизнула губы. Темная Жатва прошла на славу. Тысячелетия, проведенные за Краем, почти иссушили ее силу, но теперь это все в прошлом.

— Хорроший мир… Хорроший новый мир…

Ллос чувствовала, как к ней возвращается прежняя сила. Еще немного, и она обретет прежнее, а может и большее могущество.

— И тогда посмотрим… примут ли меня Старшие Боги.

ОТ АВТОРА.

Дорогие читатели, история о дроу завершилась на такой ноте, за которой можно было и не ставить точку. Ведь, мир ждали другие войны, еще более кровожадные, еще более страшные, — самое настоящее раздолье для Темного племени и его Богини.

Однако, точку в истории ставить все равно нужно.

Благодарю за внимание к книге и ее героям.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Дроу в 1941 г. Я выпотрошу ваши тела во имя Темной госпожи

Content

Дроу в 1941 г. Я выпотрошу ваши тела во имя Темной госпожи

Собственно, начало

Глава 2 Не твой мир, не твое тело, но твой разум

Глава 3 Риивал осваивается на новом месте

Глава 4 И здесь тебе не будет покоя, ибо твой путь — путь войны

Глава 5 Истинный дроу улыбается перед лицом врага, ибо любая схватка делает его сильнее

Глава 6 Я боюсь лишь одного… что врагов будет слишком мало

Глава 7 Умеешь убивать, научи других

Глава 8 Хлопоты…

Глава 9 Добрая добыча, но не твоя

Глава 10 Дорогу осилит идущий

Глава 11 Обратной дороги нет

Глава 12 Война — это прежде всего тяжелый, потный, кровавый труд

Глава 13 Грядет время большой битвы

Глава 14 Я снова дроу, чертову хумансы

Глава 15 Сила накладывает обязательства

Глава 16… И что же теперь?

Глава 17 Теперь мой путь прост и ясен — просто убей как можно больше

Глава 18 Больше врагов, больше чести

Глава 19 Один в поле не воин, а не один?

Глава 20 Испытание

Глава 21 От судьбы не уйдешь и не убежишь

Глава 22 Оправданная жестокость

Глава 23 Бурлит

Глава 24 Теперь я не один

Глава 25 Хорошо ли быть известным… для дроу

Глава 26 Еще один шаг к цели

Глава 27 Дорога домой…

Глава 28 Ищите ветра в поле

Глава 29 На распутье

Глава 30 Из ладьи в ферьзя или короля?

Глава 31 И что теперь?

Глава 32 Поворот не туда

Глава 33 НЕМЫСЛИМОЕ

Глава 34 И снова в путь?

Глава 35 Время пришло собирать камни

Глава 36 Кругом одни враги

Глава 37 Ритуал

Глава 38 Большая Охота

Глава 39 Пришествие

Глава 40 Ждали не этого…

Глава 41 И покой нам только снится

Глава 42 Все…

Nota bene