Анастасия Антоновна Носова

Цирк

Посвящается моим наставникам – в жизни, в спорте, в цирке и в литературе

За каждым поэтом должна быть черная яма.

Я ее прямо чувствую за спиной.

Из нее я и пишу.

Алексей («Лёха») Никонов

© Носова А.А.

© ООО «Издательство АСТ».

Часть 1

Служебный вход

Глава 1

Уравнения и яблоки

Декабрь 1993 года

Саратов, улица Азина, 55

Оля осталась во дворе одна. Варежки заиндевели и почти превратились в пару ледышек. Оля подумала, что, если снимет их в прихожей и поставит на тумбочку, они простоят еще полчаса и только потом начнут размякать и свалятся на пол. Именно тогда в гости заглянет бабушка Лида, увидит варежки на полу. Начнет ворчать, как тяжело было достать на варежки шерстяную пряжу, как ездил за пряжей отец к дальней родственнице-немке, у которой «на всё струмент есть», и как бабушка вязала варежки – не для того, чтоб их на пол кидали. Оля похлопала в ладоши, стряхивая с варежек снег, который свалялся на шерсти комьями. Снег только еще сильнее слипся, варежки похолодели и с изнанки – Оля поняла наконец, как она замерзла. Всех уже позвали домой ужинать, и только Олина мама задержалась на работе. Оля хотела бы возвращаться домой с мамой – топтать снег след в след за ней, смотреть на мамину ровную спину, которую не уродовала даже угловатая плечистая шуба. Разговаривать. Оля несколько раз пыталась дождаться маму в школе, но тут же получила от нее выговор, что «тратит время на ерунду вместо уроков». Больше Оля никого в школе не дожидалась. В семье их было трое – она и два брата, и оба ее не любили. Ждать братьев, Артёмку – из садика, Влада – с уроков, Оле не хотелось вовсе.

Оля оглянулась, как будто Влад, ее брат-двойняшка, мог выпрыгнуть из сугроба. В детстве он часто ее пугал. «Опять сбежал гулять с дружками», – решила Оля. Дружки Влада Олю обходили стороной. А самый, по мнению Влада, лучший и верный – Азат – получил от нее оплеуху, когда пытался задирать Олиного единственного друга Жорика из тридцатой квартиры.

Оля заковыляла к подъезду, волоча по снегу уродливые сапоги-дутики. Такие в классе носили только она и Жорик. Жорика никто не замечал. Олины дутики вызывали бурные перешептывания. Дима Дубко даже кинул один раз в нее мелочью (прямо под ноги!), чтобы посмеяться, и смотрел потом, как Оля собирает с пола копейки, а Жорик тянет ее за куртку прочь от монет.

– Купи себе нормальные боты, Куркина! – пищал Дима вслед.

– Нельзя же так, – приговаривал потом запыхавшийся Жорик, оттащив Олю в соседние дворы за гаражи.

– Можно, если денег на обед не дают, – огрызнулась Оля, пересчитывая монеты.

Оля остановилась возле подъезда. Старую треснутую скамейку засыпало снегом, и Оля, вытащив из варежки указательный и большой пальцы, стала чертить на снегу функцию, которую учительница вчера дала решать «чересчур талантливым».

– Опять ключи забыла?

Мысль убежала и не вернулась. Оля махнула полунадетой варежкой, и снег ссыпался со скамейки, а вместо ее каракулей остался широкий след, как от кисточки.

По дворовым дорожкам, переваливаясь через сугробы и застревая в них, карабкался папа. Он поскользнулся на дорожке у подъезда, попытался что-то неразборчиво Оле сказать, но замерзшая челюсть его не слушалась.

– Отморозишь пальцы, – выговорил он наконец, кивая на ее покрасневшую руку.

Оля только отмахнулась от отца варежкой.

– Ишь, – пробормотал он и закашлялся от холодного воздуха.

Папа, кашляя, заковылял к подъезду, несколько раз дернул примерзшую дверь и, когда она открылась, не оборачиваясь скользнул в черноту. Оля смотрела на серую дверь с облупленной краской, прищуривалась, пыталась прочесть нацарапанные ключами надписи.

На третьем этаже загорелся свет: отец сразу пошел на кухню. Голодный, наверное.

– Сам-то варежки не носишь, дурак! – закричала Оля в закрытое окно третьего этажа.

Окно промолчало.

Дома оказалось, что холодильник пустой. Оля принялась готовить сама. В шкафу нашла яблоко с потемневшим боком и грызла его прямо над кастрюлькой. Яблочное семечко упало в кипящую кашу, и вода зашипела.

Сквозь запахи кухни, дым и чад, который, как уличная пурга, окутал Олю, она услышала, как папа открывает дверь маме и Артёму. Мама вбежала на кухню и бросилась к плите. За ними в квартиру никем в общей суете не замеченный проскользнул из подъезда Влад.

– Что ж ты делаешь, а?!

Мама схватилась за кастрюльку, вытряхнула из нее гречку в глубокую миску, выдернула из рук дочери ложку и стала скрести металлическое дно. Запах сделался прогорклым, будто почерневшим, дым в кухне загустел, сбился в грозовое облако, и мама забулькала что-то, зашептала, прямо как вода в кастрюльке. Мама сгребла остатки черной слипшейся кашицы в мусорное ведро и вышла из кухни, попыталась закрыть дверь, но дверь цеплялась за неровный ободранный линолеум.

Только сейчас Оля заметила, что мама принесла с работы: на столе лежала полураскрытая авоська с большими зелеными яблоками! А рядом – две мятые неприглядные бумажки.

– Билеты… – прошептала Оля.

В глазах ярко-красным зарябила надпись: «Шоу в Саратовском государственном цирке имени братьев Никитиных». Оля вспомнила, что видела, как ходит по площади у Крытого рынка высокий мужчина в аляпистом, но уже местами потертом шмотье, напяленном поверх шубы, и кричит в громкоговоритель: «Спешите! Спешите! Только два дня в Саратове, уникальное представление с участием зарубежных артистов!»

У Жорика, который часто ходил в цирк с отцом, Оля тоже кое-что выяснила. Цирк в Саратове обещал уникальное представление каждые выходные, а на самом деле программу давали одну и ту же, да и зарубежных артистов там уже года два не было. Только вот Оля все равно очень хотела попасть в цирк! Жорик однажды показал, как папа научил его жонглировать тремя яблоками. Оля попробовала, и Жорик с какой-то злобой и отчаянием заметил, что ей учиться не надо, всё и так умеет. И это он-то, который графические уравнения и с задней парты понимает, всё на свете проспав. Оля действительно тогда сразу подкинула три яблока и все три поймала – поочередно, ни одного не потеряв. Потом, в спальне, она долго смотрела на свои руки и пальцы – по ним бегали тени, мимо ее окна проезжали машины и автобусы, светили фарами. И как эти пальцы, которые в то же время «руки-крюки», как дразнил ее Влад, смогли поймать три яблока одновременно?

Оля взяла яблоки из маминой авоськи и повторила свой любимый трюк. Первое яблоко ударилось в ладонь, за ним уже летело второе, но из коридора высунулась мама:

– Оля! Не играй с едой!

И яблоки посыпались Оле под ноги. Мама цыкнула: так же она цыкала на папу, когда он приносил домой водку вместо зарплаты. Водку никто в их семье не пил. Они меняли ее на крупу. «Хоть алкоголиком становись», – смеялась мама, выменивая очередной килограмм манки у соседки. Манную кашу Оля и мама не любили одинаково сильно.

– Долго еще циркачить будешь? Иди лучше заново воду ставь, сейчас щи сварю!

Мама снова пропала в комнате. Наверное, ей надо было проверять тетради. Тетрадей всегда было много, и они никогда не заканчивались. Иногда Оле казалось, что математику она знает хорошо только потому, что мама – учительница и много с ней занималась в детстве.

В кухню вбежал Влад, толкнул Олю, схватил с пола яблоко и с хрустом откусил, смел со стола билеты и понес в их с Артёмкой комнату.

– Тёмыч, слыхал? Мы в цирк идем!

Оля бросилась за братом и прыгнула ему на спину. Влад пошатнулся, но устоял. Это были ее билеты. Оля тянула брата за тонкие кудряшки в попытке намотать их на кулак. Это были ее билеты. Выбежала из комнаты мама. Все равно. Это. Ее. Билеты. Оля очнулась только тогда, когда отец, оторвав ее от Влада, втащил в спальню. За дверью верещал Влад, плакал испуганный Артём.

– И что ты устроила?

Папа все еще не мог отдышаться, и Оле захотелось снова оказаться на морозе, отмотать назад, побежать за ним в подъезд, может, спросить, не замерз ли он и почему так кашляет? Но вместо этого она пожала плечами и сказала совсем другое:

– Цирк! Я устроила цирк!

– Хорошо, – ответил отец, кашлянул и вышел.

Оля слышала, как за дверью родители ссорились. Папа огласил решение: Оля в цирк не пойдет, она будет наказана за свое поведение. Мама пыталась возразить. Влад хныкал и жаловался на сестру, говорил, что в цирк хотят они с Артёмкой и что если они туда попадут, то он, Влад, обязательно будет учить уроки и ложиться спать вовремя. Вот тогда мама и сдалась. Разрешила братьям пойти без сестры.

Оля вспомнила, как недавно она подслушала маму с бабушкой Лидой. Бабушка Лида приезжала к ним часто. Чаще, чем мамина мама, которую и Оле, и Владу, и даже Артёму приходилось называть по имени-отчеству. Бабушка Лида и мама лепили вареники на кухне за закрытой дверью, и бабушка маму успокаивала:

– Пройдет, Лена, у нее это пройдет, понимаешь?

– Она бьет их, Лидия Ивановна… Постоянно бьет!

– Пройдет… – шептала бабушка, закрывая края очередного вареника. – Вырастет еще, маленькая пока.

«Это пройдет», – звучал в голове Оли бабушкин голос и сейчас. И действительно – проходило. Влад все еще поскуливал за дверью. Оля разжала кулак, и золотой завиток волос брата спикировал на персидский узор засаленного ковра.

Оля заглянула за книжный шкаф – за ним пряталась импровизированная ее «собственная» комната. Шкаф отделял взрослую спальню от детской. Когда подрос Артём, все изменилось: Влад стал играть с младшим братом чаще, чем с Олей, а потом и вовсе потребовал от родителей переселить их в одну комнату. Так Оля переехала из их с Владом комнаты и оказалась в закутке за шкафом, где раньше обитал Артёмка. Она злилась за это на обоих братьев.

Оля сидела на кровати и листала «Денискины рассказы» Драгунского: она замерла, когда дошла до своей любимой страницы с рассказом «Девочка на шаре». Вскоре ей надоело терзать себя мыслями о потерянных билетах, она захлопнула книгу, отвернулась, но еще долго рассматривала узоры на ободранных обоях с ржавыми потеками. Интересно, кто дал маме билеты? Наверное, бабушка, а ей – немка, у которой «на всё струмент есть». Оля перевернулась на другой бок. В воскресенье я тоже попаду в цирк, решила она, разглядывая обложку «Денискиных рассказов». Сама, зайцем, без них всех и без билета. Одной даже лучше.

Ночью Оля долго ворочалась: несколько раз прокручивала в голове, как бежит по пустынным и почему-то ночным улицам, как прячется за углом, пропуская отца и братьев вперед (она успевала спрятаться в последний момент, а они проходили мимо, ее не заметив), как пробирается в цирк и обязательно встречает у служебного входа слона. Потом ей вовсе начала видеться какая-то чепуха из фильмов про шпионов. Она проснулась в середине очередного такого сна, где кто-то куда-то бежал, а кто-то стрелял и прятался. Оля пробралась на кухню и нашла яблоки. Снова стала жонглировать – как днем. Ночью никто не кричал и не жаловался, только папа храпел в спальне в конце коридора за углом. Под его храп Оля подкинула три яблока десять раз, они как будто улыбались ей, переливаясь в свете уличного фонаря, сверкая зелено-серебристыми боками. Одно яблоко бликануло, подмигнуло ей в самой верхней точке, прежде чем упасть в руку. Оля простояла на кухне не меньше получаса и, когда часы на ее руке запищали, предупреждая, что скоро полночь, поняла: за все это время она не уронила ни одного яблока.

Глава 2

Как замотаешься, так и полетишь

Декабрь 1993 года

Саратов, Крытый рынок и окрестности

Крытый рынок душил прокуренным воздухом, соленым и тухлым запахом, чем-то сырым, рыбно-мясным, сальным, табачным. Огарев потер нос рукавом куртки и чихнул. От чиха заложило уши, и гомон стал гулким, громким, рынок превратился в сцену, заговорил разными голосами в невидимый громкоговоритель.

– Молодой человек, не задерживаем очередь! – вякнул кто-то гнусавым голосом и постучал Огарева по плечу.

Он обернулся. Женщина поправляла на голове плешивую ондатровую шапку-формовку – башнеобразная тяжелая шапка была ей велика.

– Я говорю, – протрубила женщина в нос и махнула в сторону увеличившейся очереди, – выбирайте и отходите.

Огарев посмотрел на прилавок. Мойва. Мойва. Мойва. Рыбные головы. Чешуйки на дощечках, какие-то странные засохшие чешуйки.

– Головы, пожалуйста… – крикнул Огарев, чтобы перекрыть голоса рынка своим. – Сколько?

– Тысяча восемьдесят восемь.

– У сына… – начал было Огарев.

– День рождения? – Продавщица зевнула и плюхнула головы на весы. – С вас тысяча восемьдесят восемь рублей.

– Не задерживайте очередь! – прогундела женщина в шапке.

– Только у меня пакеты кончились, – заявила продавщица следующей покупательнице, протягивая Огареву пакет.

Огарев выхватил из рук продавщицы товар, попятился, повернулся и пошел к выходу. Вспомнил, что утром жена хотела дать ему пакет, но он отмахнулся: опаздывал на репетицию. Только штрафов не хватало, Таня! Тогда она попыталась запихать полиэтилен в карман его куртки, но нашла в кармане дырку и забыла про пакет – побежала зашивать карман…

– Мама, мама! – На выходе из рынка плакала девочка. – Мама!

«Чей ребенок?» – хотел спросить Огарев, оглянулся и почему-то не спросил. Из толпы выскочила женщина в ондатровой шапке, дернула девочку за руку и потащила за собой – обратно в толпу.

– Сколько раз… – услышал Огарев начало фразы.

Сколько раз в жизни он покупал сыну конфеты? Когда в последний раз? Огарев остановился и зашагал обратно – мимо рыбного отдела, мимо мясного, овощного, консервного, мимо, мимо… К пустому маленькому прилавку в самом углу рынка. Продавец в колпаке и фартуке стоял у картонной таблички «Торты и конфеты», жевал ириску, мял в руке обертку.

– Что будете брать? – промычал он.

– Это. – Огарев указал на единственный торт.

Продавец не шелохнулся. Он посмотрел на протертые локти куртки Огарева, на заплатки на его карманах, на морщины на огаревском усталом, будто бы пыльном лице.

– И конфет, – невозмутимо заключил Огарев. – Килограмм.

Он протянул продавцу ладонь, на ней лежали смятые веселые голубые купюры.

Продавец забрал у Огарева купюры и взвесил килограмм «ирис-кис-кисов». Огарев развернул одну конфетку, подбросил, поймал ртом и съел.

Остальные начал подкидывать и ловить: руки Огарева мелькали, ириски разукрашивали воздух вокруг него черно-бело-красными обертками. Пакет с рыбой у него на предплечье смешно раскачивался, и Огарев делал вид, что балансирует, падая под тяжестью пакета. Продавец засмеялся, а вокруг уже собирались дети, родители, бабушки и дедушки. Огарев подбрасывал и ловил, боком передвигался по импровизированной арене. Толпа стояла вокруг кондитерского прилавка полукругом, и дети показывали пальцами то на Огарева, то на ириски, парящие в воздухе, то на редкие конфеты и сладости на полках. Взрослые охали, вздыхали, замирали, когда ириски взлетали все и сразу, а Огарев поворачивался вокруг своей оси (не урони! – кто-то крикнул в толпе). Дети были готовы последние деньги родителей отдать за «ирис-кис-кис». Некоторые из них с радостью отдали бы и самих родителей.

«Мам, купи!» – слышалось со всех сторон.

Спустя час Огарев нес домой тот самый торт. Помятый кривоватый за́мок из крема с шоколадкой посередине, торт затмевал все запахи рынка, всё его невежество и толкучку. «А свечи? – сетовал Огарев на себя. – Как же Сима – и без свечей в торт?»

Дома оказалось, что Таня тушит капусту. Огарев капусту ненавидел, но молчал. Пока он прятал торт в холодильник, Таня гремела тарелками, стучала лопаткой по краю сковородки – с лопатки в кипящую водянистую массу капало тягучее прогорклое масло.

– Ребенка не будет, – вдруг сказала она, как будто говорила не с ним, а с посудой.

На столе валялись какие-то бумажки и медицинская карточка. «Из поликлиники», – догадался Огарев. Он даже не посмотрел на Таню, все еще следил, как капли масла сбрасываются с лопатки в сковороду. Он бы тоже куда-нибудь сбросился.

– Я уже приняла Симу, Паша, я приняла Симу, – Таня заговорила снова, но Огарев не хотел ее слышать.

Огарев вообще ничего не хотел, он оттолкнулся руками от дверного косяка в кухне и оказался в прихожей, насилу вытащил себя на лестничную клетку, оперся о перила и посмотрел вниз: лестничные пролеты образовывали дыру специально для него – специально для человека, которому надо было выговориться. И Огарев закричал, закричал тем, кто мог его услышать внизу, Аиду и всем чертям: он устал платить по чужим счетам, он устал. Он кричал нечленораздельное, что-то о Боге и что-то о себе, но что – после он не мог вспомнить. Огарев вернулся в квартиру и заперся в спальне. Текла в ванной вода, шипело и щелкало на кухне и тошнотворно пахло капустой. Конечно, он уснул и не слышал, как Таня звенела ложками и тарелками о раковину, оттирая их от жирной подливы, и как все еще тихо всхлипывала – тоже не слышал. Но он ведь и не хотел.

Сима часто подслушивал родительские шепотки и ссоры. «Вот такая у меня мачеха, – думал он. – И что? И вот такой отец». Оба непутевые, оба не могут договориться. Папа понятно почему, но Таня… Сима был уверен, что просто так не случается ничего. В жизни как в манеже: как замотаешься, так и полетишь. Ничего нельзя изменить в полете. У любого падения есть причина. Так же говорил его наставник, которого отец выписал из Москвы, когда Симе было пять. Так же говорили книжки (чтением Сима увлекся годам к десяти). Так говорил и сам отец. В цирке вообще все знали цену причине и следствию. Даже на «зеленке» каждый артист следил за тем, чтобы не перегнуть палку. Сорвать трюк всегда очень просто. Откатить обратно не под силу ни одному артисту. Даже его отцу. Таню тоже нельзя было переписать, как кассету. Но главное – нельзя было прочесть, что на этой кассете записано. Мачеха была готова разобраться с любым за неродного сына и разбиралась: Симу часто обижали во дворе другие мальчишки («клоун!», «циркач!», «девчонка!»). Года полтора назад, когда Таня только начала жить с ними, его прямо в шпагате «в минус» привязали на турниках и оставили так – до вечера. Сима терпел, а когда терпеть стало невмоготу, стал звать на помощь. Таня возвращалась с рынка и услышала, как в соседнем дворе надрывается ее мальчик. «Мои мальчики» – вот так просто она называла их с Огаревым с самого первого момента, с первой встречи. Все у нее было просто, кроме нее самой. Таня потом долго ходила по родителям «хулиганов и малолетних преступников», ругалась даже с хозяйкой квартиры: зачинщиком оказался хозяйский племянник. Хозяйка только кивала и выселением почему-то не угрожала.

Сима отошел от двери. Слушать дальше не было смысла: отец ушел в спальню и захрапел. Таня осталась на кухне – звенеть блестящими от соды тарелками в полутьме.

Огарев думал, что утро начнется с торта, который в обычной жизни Симе было, конечно же, нельзя. Но началось оно с того, что Тани не оказалось дома. Вещи были на месте, одеяло лежало нетронутым пластом (они спали под разными), сковорода стояла на плите – в натопленной, душной кухне капуста прокисла за ночь. Пришлось вылить в унитаз. Огарев распахнул холодильник, взглянул на коробку с тортом и захлопнул дверцу. Не до торта теперь. Он выгнал Симу на репетицию, торопил его и обещал приехать попозже. С собой выдал Симе «ирис-кис-кис».

– С днем рождения! – запоздало крикнул, когда затылок сына уже плыл над перилами, а съехавшая набок шапка рябила в густом свете лампы.

Сима не ответил, только слышно было, как он спрыгивает с последних двух ступенек и бежит вниз. Так же, наверное, убегала утром Таня. Только Огарев не понял: за своим храпом, мыслями, за своей обидой он не слышал Таню, не слышал, что Сима тоже не спал ночью.

На репетицию Огарев опоздал. Задержали звонки Таниным подругам, сестре, маме – Огарев уже не считал, сколько раз щелкал телефонный диск под его пальцами. Каждый раз он слышал в трубке тревожное: «Она не у нас. А что-то случилось?» – и вынужден был объяснять, рассказывать, заикаться, наматывая на палец пружинку шнура. Когда до вопроса «А что случилось?» дошла мать Тани, Огарев зашипел, приложив к аппарату сложенную в рупор ладонь, прокричал: «Извините, плохо слышно!» – и бросил трубку. Звонить было больше некому.

На репетиции Огарев и Сима не говорили о случившемся, пока Огарев наконец не понял: Сима не спал. Огарев махнул техникам:

– Спускай!

Сима приземлился на ковер.

– Всё на сегодня!

Они ни разу не прогнали номер целиком.

– Висишь как говно, – проворчал Огарев, когда Сима подошел ближе. – Замотался плохо, флажок смял. Давай переодевайся и домой!

Сима пожал плечами и пошел снимать карабин с троса. Замотался он и правда плохо, но флажок-то додержал, и шпагат был нормальный. Лебедка подвела, вышел с обрыва тяжело, но тут же не он виноват! Отец никогда так к нему не цеплялся раньше.

– Я сказал, переодевайся и домой! Ты не спал! Ты плюешь на работу, плюешь! Нельзя не спать и думать, что будешь работать чисто!

Рев Огарева толкнул Симу в спину, карабин, зазвенев, полетел на ковер и заглох. Отец ни разу в жизни на него не кричал. Ругался с техниками, с директором цирка даже, но с ним, своим сыном, всегда разговаривал тихим голосом. Мог ляпнуть грубость. Потом извинялся. Всё бывает в работе. Сима медленно поднял карабин с ковра, оглянулся, но Огарева уже не было у манежа.

Сима нашел отца в гримерке. Вопреки запретам (прямо над зеркалом висело изображение перечеркнутой сигареты), Огарев курил, не вставая с кресла.

– Сима. – В этот раз отец услышал сына, хотя дверь тот закрывал тихо и реквизит заталкивал в гримерку, стараясь не потревожить нервы Огарева. – Прости. Ты видел, как она уходила?

Отец шмыгнул носом, и Сима понял, что в руках у того не совсем обычная сигарета. Пахло в гримерке тоже иначе, Сима вдохнул и закашлялся. И где только успел достать? Последний раз Огарев срывался лишь раз – после смерти мамы. Сима подошел, вырвал из рук отца самокрутку, бросил на пол, втоптал ее в линолеум, прыгнул – эхо разнеслось по цирку, и Сима прыгнул еще раз, голые пятки щекотало и жгло. Самокрутка, расплющиваясь, запахла сильнее: сладковатый противный душок заполнил всю гримерку. Сима сжал зубы. Жаль, нельзя было не дышать совсем. Огарев смотрел на сына и ничего не говорил. Глаза его были непривычно красными и опухшими.

– Прощаю, – прошептал Сима и, чтобы не заплакать (он взрослый, он не может!), выбежал из гримерки.

Бежал он до дома в куртке поверх репетиционной одежды. Хотелось есть, и Сима прямо из прихожей, не снимая куртки, сразу двинулся к холодильнику. Там со вчерашнего дня стояла большая закрытая коробка без этикетки. Он достал коробку, раскрыл и замер. Одна розочка на торте помялась, и Сима решил, что теперь может доломать ее. Он обмакнул палец в крем. Облизнул. И только тогда заплакал.

Глава 3

Индийский канат

Декабрь 1993 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

«Ябеда-корябеда-турецкий-барабан», – бормотала Оля всю дорогу до цирка, раскачиваясь в трамвае. Трамвай отвечал Оле на своем трамвайном – постукиваниями, позвякиваниями. Вторую часть дразнилки про «Влада-таракана» Оля не решилась озвучивать. Мальчики из ее класса добавили в дразнилку плохих слов, и Оля побоялась говорить такое в трамвае даже шепотом.

Утром Влад рассказал отцу, что она не помогла ему с домашним заданием. Отец посмотрел на нее так, что Оле захотелось сбежать в цирк навсегда и больше никогда домой не возвращаться.

Трамвай что-то пропыхтел и замер, сломался, не поехал дальше. Устал, разгневался, хлопнул всеми своими дверьми. Даже ему стало тошно – то ли от мороза, то ли от Олиной горечи. Выпустил Олю, толпу, горячо натопленный душный воздух, и вся эта податливая, будто творожная, завороженная метелью за окном и разморенная теплом людская масса неохотно выползла на улицу Чернышевского.

Оля вывалилась из трамвая и побежала. Успеть, успеть… Электронные часы на запястье показали без пятнадцати пять. Свернула на Серова, потом на Чапаева и только тогда перешла на шаг. С Волги город захлестывало ветром. Оле хотелось замотать лицо мохеровым шарфом (оставить одни глаза – так в детстве ее кутал папа), но шарф кололся и уже исколол голую шею под нелепой шарообразной курткой. А еще он был ее нелюбимого цвета – зеленого. Оля дернула шарф из-под куртки, вытянула его целиком, сбросила, втоптала в снег. Пусть померзнет. Пусть колют друг друга – мороз и шарф, а Оля попадет в цирк. Никто ее теперь не остановит: ни снег, ни шарф, ни папа, ни Влад, ни тем более Артёмка. Этот пусть вообще помолчит. Вечно ему все достается. «Младшим надо уступать», – передразнила Оля маму, замычала и показала воображаемому Артёмке язык. Показала она его и мемориальной табличке Героя Советского Союза со сложным именем.

– Вот же бесенок, а!

Оля обернулась. На другой стороне улицы маленькая бабушка в платочке и в валенках размахивала батоном хлеба.

– А ну кыш! Стыдоба! Распоясались!

Оля усмехнулась – зло, как умеют только подростки, сама знала, что злорадствует, – и, оставив в сугробе шарф (ну и что, что мамин, у нее их полно), поскакала дальше. Слез уже не было, а до здания цирка оставалось бежать всего ничего.

Огарев курил у служебного входа. Фасад цирка был обманчив и молчалив, ламбрекены и прожекторы на арене красочны до рвоты, мрамор в вестибюле чист, гладок, мертв. Задворки – вот что восхищало Огарева. Он выходил сюда и курить, и гулять, и дышать. На задворках цирка протекала совсем другая жизнь. Здесь из соседнего окна звучала такая музыка, о которой музыкальные эксцентрики могли только мечтать. Под музыку – тут же – крысы тащили из мусорки кусок побольше, дрожали усы, шуршали в такт лапки (вот-вот выйдут строем, вынесут на гладких спинках поломанного Щелкунчика!), и никакая дрессура была не нужна. Обшарпанные стены ближайших домов складывались в рисунок, и клоун Петька с мольбертом (на этот сезон у него был поставлен номер «Художества») мог лить бутафорские слезы сколько угодно – такой картины все равно бы не получилось. Тетка из подъезда напротив регулярно устраивала своему сыну-первокласснику такие репризы, что мужчины, проходящие мимо, ускоряли шаг. Огарев затянулся в последний раз и щелчком подбросил окурок. Тот описал идеальный полукруг и, медленно раскачиваясь на ветру, осел точно в центре урны.

– Шалишь, Огарев. – У одной из обшарпанных стен, расчленяя рисунок облупленной краски на сотни разрозненных частиц, стоял мальчик и тоже курил.

Голова мальчика была прострелена навылет – от одного виска и до другого. Мальчик с легкостью повторил жест Огарева, и его окурок тоже вначале повис в воздухе, а потом, медленно раскачиваясь, стал опускаться в урну.

Огарев отвернулся от мальчика и, намеренно не замечая его, как не замечают назойливых родственников, толкнул входную дверь. Та всплакнула расстроенной скрипкой. «Не впустит», – решил Огарев и завертелся в тамбуре служебного входа. Мальчик все еще был за его спиной, там, на улице. Их разделяла дверь.

– Пап, опять за свое?

Огарев стоял в коридоре цирка. Перед ним появился другой мальчик, постарше.

– Ты кто?

– Пап… – прошептал мальчик и щелкнул пальцами.

Огарев снова оказался на улице. В мусорке дымился окурок, возле обшарпанной стены не было никакого парня. Мимо проскочила девчонка в расстегнутой куртке и без шарфа. Наскоком она открыла дверь, и та закачалась туда-сюда, беспомощно скрипя. Огарев не побежал за девчонкой, хотя должен был. Он не стал ее догонять, вызывать охрану, искать ее родителей… Вместо этого он подошел к мусорке. Окурок самокрутки лежал точно по центру – среди пачек сигарет, банановых шкурок и фантиков. Поверх него лежал второй. Выкуренный ровно настолько же. Когда он успел достать второй? Пахло сладковато, пряно, и Огарев засунул руку в мусорку.

– Перед выходом не грех, – проворчал он, кряхтя. – Перед выходом еще немного можно…

В коридорах цирка Оля заблудилась. Подергала ручку двери с надписью «Грим», но та оказалась заперта. Представление началось, громыхнули трубы и барабаны, раздался голос шпрехшталмейстера. Оля поспешила дальше и нашла выход на арену. Коридор вывел ее к занавесу. Оля заглянула за него и замерла. По арене дефилировали женщины на каблуках, в шароварах, с перьями в волосах, красными точками над переносицей. За каждой бежала маленькая собачка. Женщины причудливо поворачивали головы – из стороны в сторону. Одна артистка прошла так близко, что задела пером занавес. Собачка зарычала, учуяв Олю, но женщина дернула поводок и продолжила идти вместе со всеми. Перья раскачивались, женщин в одинаковых костюмах было так много, что Оля не смогла бы их различить. Они едва не задевали друг друга плечами…

Кто-то положил Оле руку на плечо.

– Эй, ты кто? Не загораживай выход…

Оля сбросила руку и чуть не повалилась в складки занавеса. Перед ней стоял парень в белых брюках. Она не дала бы ему больше пятнадцати. Оля точно никогда не видела таких людей. Этот мальчик состоял из четко очерченных линий – из одних мускулов. Похожих, но только нарисованных мальчиков носила в блокноте ее двоюродная сестра и жаловалась маме, что они много пишут с натуры в этом дурацком училище, а еще – что она почему-то не спит ночами…

– Я Оля. А ты?

– Сима. Дай пройти. – И Сима осторожно отодвинул ее от занавеса, а потом вынырнул из-за кулисы на арену.

Пробежав сквозь толпу женщин с черными перьями, Сима зацепился рукой за канат в самом центре манежа и взлетел под купол. Женщины и перья стали покидать манеж, и Оля услышала, как лают друг на друга собаки в коридорах и как шипят на них хозяйки. Обычные люди без каблуков и без перьев шипели бы так же.

Сима летал под куполом, лениво, но в то же время четко и, казалось, как-то правильно и методично переворачиваясь. Он карабкался по канату, раскачивал его по кругу и бежал над ареной по воздуху. Оля решила, что он не человек. Люди не летают. Не надевают белых брюк без белых рубашек. Люди не носят блестки и перья. Зато люди шипят на собак, отбирают у сестер билеты, запирают в комнате, запрещают гулять во дворе и заставляют ходить в школу… Дым вокруг Симы рассеялся, и Оля увидела, что верхний конец каната не закреплен, висит в воздухе, теряется в темноте. Оля зажала рот руками, но Сима и не собирался падать, он заматывался в незакрепленный канат, как в кокон, все выше поднимаясь над ареной. Оля только сейчас поняла, что все это время играла скрипка. На последней ноте скрипка надорвалась. Сима полетел вниз в тишине. Его голова остановилась в метре от красного циркового ковра. Канат же не сдвинулся ни на сантиметр. Только вскрикнул и всколыхнулся зал, захлопали люди, кто-то закричал: «Браво!» Оля тоже закричала и тут же замолчала: ее могли заметить, уже, наверное, заметили…

Она хотела уйти – хватит на сегодня. Но не смогла. Потому что Сима исчез. Потому что на арене появился мужчина, мимо которого Оля пробежала. Тот самый, что курил у служебного входа (теперь на нем была чалма). Потому что мужчина стал кидать вверх мандарины (прямо как она яблоки, только больше и быстрее!) и ловить их – под ту же неугомонную скрипку, изредка отправляя высоко под купол один мандарин. Мандарины тоже исчезали – вслед за Симой и канатом, а сверху на мужчину сыпались мандариновые корки… Откуда у них настоящие мандарины? Мама не приносила мандаринов домой, кажется, с тех пор как Оля пошла в школу. Даже на Новый год.

Огарев досчитал до трех и замер. В руку мягко пришел заключительный на сегодня мандарин. Осыпался вслед за буйно пахнущей мандариновой кожурой на ковер канат. Прожектор мигнул и ослепил Огарева. Сима не появлялся. Огарев зажмурился, открыл глаза и снова досчитал до трех. Зал бушевал, а Сима стоял у занавеса. У другого выхода. Слева, а не справа! Репетировали они не так.

Огарев поймал Симу на входе в гримерку. Сегодня темнота его не забрала.

– Там девчонка была, я там бы не вышел быстро, – отдышавшись, доложил Сима. – Олей зовут, – добавил он.

Огареву было все равно, как ее зовут. Еще немного, и они сорвали бы номер. Еще немного, и он бы потерял мальчика. Он стар и больше не может делать трюк, если трюк начинает работать иначе – сам по себе. Иногда, наверное, может… Но не сегодня. Сегодня он слишком много себе позволил. И Сима тоже. Огарев сгреб из-за кулис корзину с оставшимися мандаринами и двинулся в свою гримерку.

– Пап, а девчонка?

– Какая девчонка?

Сима прищурился. Огарев все еще видел сына через призму слепящего на арене прожектора. Сима расплывался.

– Чужая девчонка у нас за кулисами. Оля же!

Оля оказалась в гримерке раньше, чем успела крикнуть «Браво!»

– Бра… – начала она прямо в лицо мужчине с мандаринами, но через несколько минут уже сидела на стуле за дверью с очередной табличкой «Грим». Только на этой табличке внизу синей ручкой кто-то нацарапал: «Огаревы». Огаревы, видимо, стояли перед ней. Сима мялся у двери, хрустя суставами, и будто бы хотел уйти.

– Кто пустил тебя в цирк? – начал мужчина, перебирая мандарины в корзине и откладывая на пол помятые.

Он не смотрел на нее, но Оля почему-то знала, что должна ответить. Он же видел, как она прошла через служебный вход.

– Дайте мандаринку, дядя. – Оля вздохнула. – И я уйду.

Мужчина вскочил и, не разворачиваясь, кинул мандарин из-за головы. Оле нужно было вытянуть руку вверх в нужный момент. Оле нужно было поймать мандарин, не встав со стула. И она поймала. Холодная мягкая корка цвета заходящего солнца послушно легла в руку, и Оля почувствовала себя так, как будто действительно смогла удержать целое Солнце в ладони. Она поймала. Мандарин оказался ненастоящим, игрушкой, муляжом, обманкой для детей. Но она же видела, как падали на ковер манежа шкурки, и запах, запах нельзя подменить! Или можно?

Огарев не обернулся. Стука не было. Он знал, что, если не было стука, предмет пойман. Оля набралась смелости и задала вопрос:

– А тайну каната расскажете?

– Зови меня дядя Паша, – Огарев улыбнулся. – Это называется «Индийский канат». Но мы включили в номер еще и корд де парель. Пойдем.

Он открыл дверь гримерки и крикнул во мрак цирка:

– Саныч! Проведи экскурсию!

Огарев забрал у Оли мандарин, подбросил его и обратился уже к ней:

– Но своим глазам доверять не советую.

Оля следовала за человеком, которого Огарев назвал Сан Санычем. Тот вел ее по узким коридорам и лестницам, и Оля шла, не задавая вопросов. Он оставил ее под куполом, на самом верху, откуда зрительный зал казался кукольным, миниатюрным, и пошел проверять моргающий пыльный прожектор.

Под куполом болтался трос, выкрашенный в иссиня-черный. Такого же цвета был мазут на гаражах, по которым Оля с Жориком лазили в детстве. На тросе был закреплен металлический цилиндр, за цилиндр цеплялся карабин. Подобная конструкция могла выдержать не только Симу и его папу, но и всех индийских женщин с их собаками. Трос оставался незаметным для зрителя, прятался в черноте купола, и Огаревы умело это использовали в номере. Темноты не существовало. И Оле вдруг стало страшно, невероятно страшно для тринадцатилетки, которая безнадежно застряла в наивном шестилетнем возрасте. Чудес не бывает, и мама правду сказала мелкому Тёме (когда тот на прошлой неделе подглядел, как папа затаскивает в квартиру подарки): Дед Мороз ненастоящий.

– Ну что, посмотрела?

Сан Саныч возвращался к Оле, спрятав руки в карманах. Оле показалось смешным, как грациозно ходит коренастый и полный мужичок по узкой балке, она хихикнула, качнулась и чуть не оступилась. Сан Саныч не смотрел под ноги и что-то насвистывал. Он остановился у троса и стал снимать с него цилиндр. Зазвенели карабины.

– А как же темнота? – шепнула Оля.

– Э, девочка! Игра света, переодевания, был белый – стал черный. Ты хоть видела, в каком он костюме в манеж выходил и в каком возвращался? Мало ли они в жизни надурили людей… Спускайся тем же путем! – проворчал Сан Саныч, не оборачиваясь. – А то Огарев все ждет, черт знает, какой конь его укусил. У фонтана ждет.

Оля, стуча ботинками о металлические балки и лестницы, спотыкаясь и хватаясь руками за поручни, спустилась в фойе. Гардероб, дверь, скользкая дорожка у цирка – она миновала все, переходя с шага на бег и опять на шаг, но, завидев дядю Пашу, сидящего на краю фонтана, притормозила. Он больше ее не удивит.

– А волшебство ваше ненастоящее! – закричала ему Оля издалека.

Огарев только постучал ладонью по чаше фонтана, приглашая сесть рядом. Оля подбежала и, подбирая под себя коротенькую курточку, уселась. Шевельнула бровью, как ей казалось, по-взрослому (так делала ее мама) и спросила:

– Ну?

– Ты ходила смотреть на канат?

Оля кивнула.

– Сима сказал: ты останешься.

Оля, сама не зная почему, снова кивнула. Тогда Огарев потянул Олю за рукав куртки, встряхнул его, и что-то закололо локоть.

– Ай! – вскрикнула Оля.

Огарев схватил край мохерового шарфа и вытянул его из Олиного рукава. Тот самый мамин противно-зеленый шарф, который она еще днем втоптала в снег. Шершавый, жесткий и неприятный на ощупь шарф куснул Олю за руку. Огарев намотал его на ладонь, слез с фонтана, сделал пять шагов назад и кинул ей. Оля поймала. Поймала и не моргнула. Огарев медленно захлопал в ладоши. Оля держала колючий шарф и думала, что ей не гулять во дворе еще неделю, если Влад и Артём выйдут с представления и встретят ее у фонтана. Они снова всё расскажут отцу. С последним хлопком Огарева шарф перестал колоться, и мыслей о доме, о папе, маме и братьях больше не было.

Глава 4

Уроки правописания

Декабрь 1993 года

Саратов, Заводской район

Письмо 1. Лена – матери

Мама, я помню, что ты не любишь телефонные звонки и просила писать. Но ты и на письма мне отвечать не хочешь. От Камышина до Саратова не так далеко – ты могла бы приехать и помочь. Дети одни, мама Толи приезжает из Энгельса, но жить у нас она не может: у нее тоже работа!

Ты просила рассказать, как Оля. Оля учится на пятерки только по математике, по остальным предметам у нее неуд. Грозятся оставить в седьмом классе на второй год. Все чаще дерется, а теперь еще этот ее цирк. Распотрошила старые коробки на антресолях, вытащила оттуда игрушки, нашла лоскутные мячи и жонглирует. По всему дому соль – сыплется из этих мячей. Я ее ругаю, а она мне: «Ну надо же утяжелить!»

Влад тоже хорош. На днях вызывали меня к директору. Ты скажешь, что это Толины гены. Нет, это мы недосмотрели, потому что некому было с ними нянчиться.

На работе у Толи обещают сокращения, зарплату задерживают по полгода. С другой стороны, чего мы ждали, давно пора, завод еще долго держался. У меня все та же зарплата и все столько же работы. Детей в классе много, а я одна. Классы забиты, тетради таскаю каждый день домой, надорвусь скоро.

Лена

Ответ пришел через неделю. Лена распечатывала письмо прямо в прихожей, не снимая куртки. В письме было всего одно предложение, но Лене его хватило.

Письмо 2. Мать – Лене

Дорогая моя, а я тебе говорила, что замуж тебе рано и в школе работать ты не выдержишь.

Мама

Толик нашел письмо от тещи на тумбочке в прихожей. Лена бросила его среди шапок и шарфов, а Толик случайно смахнул, когда вернулся домой. Конечно, он его поднял, отряхнул от грязной воды (письмо упало в лужу от его же ботинка) и прочитал. Так письмо, растерзанное на кусочки, смятое, оказалось в мусорке. Толик сел писать свое. Наутро отнес на почту. Может, в Камышине его даже из почтового ящика не заберут, но он хотя бы пытался.

– Что ты ей написала? – спрашивал Толя Лену, но она только качала головой и улыбалась.

– Это наши дела, – отвечала.

И снова отворачивалась к бесчисленным тетрадям.

– Да брось ты это, Ленк! Не пиши ей вообще, – говорил Толик и пытался вытянуть жену из-за стола со стопками тетрадей. – Помнишь, как пели тогда? Помнишь? Разве она могла помешать? И сейчас не помешает, сами справимся! – И Толик вытаскивал Лену в центр комнаты, кружил ее и напевал: – Вьется за кормою чайка, кружит пена, что со мною делаешь ты, Лена, Лена…

Лена смеялась, отбивалась от мужа, но по ее лицу было видно: думать о письмах она не переставала.

– Между нами быстро катит волны Волга-а-а-а! – продолжал надрываться и фальшивить Толик. – Ну же! В лагере пели и танцевали, чем мы сейчас-то хуже!

Он видел, что Лена тяжело переносит ссору с Ариной Петровной и чувствовал в этом свою вину: она ведь вышла за него против воли матери. Лена возвращалась к своим тетрадям, а Толик шел в подъезд – курить и проверять почтовый ящик.

Почта в Камышине работала кое-как, и только под самый Новый год Толе пришел ответ, который в точности повторял слова жены: «Это наши дела». В конверте лежало его же письмо, все расчерканное красной учительской ручкой, а внизу страницы стоял «кол». Потомственная учительская семья. И он никогда в нее не вписывался.

Толик решил не сдаваться. «Когда-то же надо попытаться ее вразумить…» – думал он, разрывая очередной исписанный лист бумаги напополам, а затем на четыре части. Он выглядывал из кухни в коридор, коридор был темным и тесным – на восьмом письме ему уже мерещилась Ленина мама, и он корил себя, что не пошел спать.

– Пап, ты чё? – в коридоре стояла Оля в перекрученной старой пижаме не по размеру и в одном носке.

Толик протер глаза, но Оля проковыляла по коридору, и свет от настольной лампы, которую он притаранил на кухонный стол, вытащил из тени ее лицо, заспанное и помятое.

– Пап? Ты пишешь что-то?

– Спать иди… – пробормотал Толик.

Руки его доставали из-под раковины мусорное ведро и сгребали в кучки обрывки бумаги и чистые листы – все вперемешку. Оля смотрела непонимающе, а потом ловко юркнула ему под руку и вынырнула с крупным обрывком – на нем можно было разобрать слова:

«И потому, Арина Петровна, нечего больше сюды писать гадости… Либо учавствуйте в нашей жизни, либо идите из нее сами знаете куда».

– Участвовать, – Оля нахмурилась, – пишется без «в» в первом случае. Нам Ирина Константиновна говорила: «Не чавкайте в этом слове».

Толик вздохнул, вырвал у Оли обрывок письма, вытолкал ее в коридор и закрыл дверь.

– Спать иди, тебе сказали! Завтра в школу вставать.

Дорога в школу – полоса препятствий. Зимой, когда рассвет наступал только со вторым уроком, выбирать не приходилось, и Оля, прячась в тени зданий, передвигалась перебежками и посматривала на громадные фонари над подъездами. Фонари мертвыми глазами чудовищ безропотно глядели на Олю, как будто умерли они уже давно и теперь никогда не будут светить снова. Оля бежала: подъезд – двор – бельевой столб (почему-то всего один) – гаражи… Следующая остановка – баня: красный кирпич, окна с ярко-синими стеклами, огромные арки на входе. Баня отбрасывала самую длинную, самую увесистую тень – и в этой тени Оля прятаться боялась. Бросок от бани до автомобильной дороги на Энергетиков дался легко, дальше Оля бежала не останавливаясь. Гнал ее не только страх, но и желание увидеть Жорика, успеть рассказать ему про вылазку в цирк до звонка. «Обзавидуется!» – думала Оля, облизывая обветренные потрескавшиеся губы. «Об-за-ви-ду-ет-ся!» – каждый слог приходился ровно на один шаг, и рюкзак подлетал и приземлялся обратно на плечи, мешая дышать. Она влетела в школу, врезалась в щебечущую толпу младшеклассников. Звенел звонок. Не успела рассказать. Не успела даже переобуться.

В классе Оля плюхнулась не на свое место. Крайний левый ряд, предпоследняя парта, где-то между портретом Булгакова и стендом «Что делать при пожаре». Оля не любила стены и стенды – у окна всегда было интереснее: в прошлом году мальчишки из десятого «Д» запускали во дворе школы петарды, а потом убегали от охранника. За взрывным шоу следила вся школа – тем, кто вышел с лыжами на физкультуру, посчастливилось посмотреть и с крыльца. Напрасно учителя стучали указками по партам и доскам, а старая уборщица пыталась загнать «физкультурников» в здание.

«Прямо как в цирке!» – завороженно протянул Жорик, когда в очередной раз хлопнуло за окном. И Оля поняла, что он в цирке был, а она – никогда. Еще тогда ее потянуло обидеть Жорика, задеть: сказать, что говорит он какие-то глупости и в цирке совсем не так: там есть слоны, львы и тигры, а не парочка дураков с испорченными петардами, которые даже стрелять-то нормально не умеют. Ей хотелось сократить разрыв, который образовался между ними уже давно. Жорик был сыном какого-то начальника на папином заводе. Оля была никем.

Оля строчила Жорику записку и даже не пыталась вслушаться в тему урока. Ирина Константиновна что-то говорила о письмах Чехова, Оля же писала свое и пыталась как можно точнее передать увиденное за кулисами цирка. Жорик полулежал на последней парте – правая рука под щекой, левая вытянута вперед. От большого пальца и до локтя левую руку Жорика покрывал гипс. Жорик был левшой – с левой руки он жонглировал в непривычную для Оли сторону. Левой рукой и писал. Оля шипела, шикала, стучала ногтем по парте, подавала Жорику бессловесные знаки, только чтобы он заметил записку, которую она кинула ему под ноги. В ней было всё про цирк, про Симу и его отца в чалме. Жорик бы – единственный – понял. Он был бы рад и после уроков засыпал бы ее вопросами. Мятая бумажка – комок воспоминаний – валялась у Жориного ботинка. «Разорви тебя петарда!» – думала Оля, жалость к Жорику всколыхнулась и пропала, остался только зуд в горле: надо же так несправедливо ее не замечать!

Бумажку заметила учительница. Она прошла от первой парты до последней, повернулась на каблуках, медленно оглядела класс, ногтем ткнула под ребро Жорика:

– Богданов, подними!

Жорик дернулся и вскочил с места. Класс засмеялся. Оля поджала пальцы в ботинках. Сейчас она заставит его читать… Жорик поднял смятую бумажку, повертел в пальцах, недоумевая, как она здесь оказалась, и стал искать прищуренными, заспанными глазами Олю. Ирина Константиновна выхватила записку у Жорика и пробежалась глазами по Олиным каракулям.

– Так и знала. Безнадежное создание… И писать-то ты не умеешь: не жонгляж, а жонглирование, Куркина. Что это за слово-то такое – жонгляж? Сама придумала?

Дима Дубко хихикнул, за ним потянулись его дружки – и вот уже хохотал весь средний ряд, который компания Дубко оккупировала с начала года и куда они никого не пускали, оставив в покое только отличников с первой парты. Дубко выкрикивал дурацкие рифмы к слову «жонгляж». В общем гаме Оле удалось услышать «беляш», «ералаш», а еще что-то матерное, обидное и вовсе не заслуженное.

– Хватит! – Ирина Константиновна крикнула и тут же покраснела. Вена у виска вздувалась, выбившиеся из прически волосы поднимались и опадали, как парус у регаты. – Хватит, я сказала! Вы! – Она ткнула пальцем в Олю, а затем в Жорика. – После урока остаетесь убирать класс, а сейчас – к директору. – Она снова повернулась на каблуках, нагнулась над Дубко и снизила тон до противного шепота: – А ты! Завтра ко мне с родителями. Я тебе устрою «Ералаш».

Ирина Константиновна вернулась к доске и продолжила урок, а Оля так и сидела, поджав пальцы на ногах. В виске громко стучало, будто бы маленькая птичка поселилась под кожей, выросла и теперь все сильнее рвалась на свободу.

На перемене Жорик предпринял попытку слинять и предложил Оле сделать то же самое. Ирина Константиновна поймала обоих на первом этаже: схватила Жорика за рукав здоровой руки.

– Я так и знала! – произнесла она свою любимую фразу (не было, видимо, в мире вещей ей неизвестных). – А полы за тобой и твоей подружкой я мыть буду?

Ирина Константиновна кивнула на ноги Оли. Огромные черные ботинки, которые она донашивала за Владом, мало походили на «сменку». Под партой даже осталась небольшая лужа, которую Оля пыталась размазать по полу теми же ботинками – может, быстрее высохнет? – но лужа не высыхала, а только растекалась все шире.

– Оба – за мной!

За спиной у них хихикали. Это Дима Дубко с дружками подглядывали из гардеробной. У Оли снова зачесалось, заскребло в горле, и она цапнула ногтем едва засохшую корочку от заусенца на большом пальце. Вломить бы им! Оля вспомнила, как плакал Влад после ее оплеухи, как жаловался папе. Вломить бы. Оля остановилась и зажмурилась: вот она виснет на подвижной вешалке школьного гардероба, раскачивается и пинает Дубко ногами в живот; вот он отлетает к стене, а Оля спрыгивает рядом и бьет его сменкой по голове… Хихиканье за спиной не прекращалось, не утихало. Оля открыла глаза. Ирина Константиновна и Жорик подходили к директорской. Оля догнала их и юркнула внутрь под рукой учительницы. Ирина Константиновна цыкнула и закатила глаза.

У директора все прошло как обычно. Пожилой мужчина в костюме, который был ему велик, читал Оле и Жорику нотации об образцовых учениках школы, хотя и Оля и Жорик знали: учились здесь все подряд. Не забыл он упомянуть и музей воинской славы, а в конце добавил: «У нас памятник во дворе школы стоит советской летчице – постеснялись бы, поучились! А вы – записочки!»

В класс они вернулись тем же составом. Оля ползала под партой, оттирала пятно, оставленное ее ботинками, но думала она не о тряпках и полах. Оля намертво решила, что не хотела бы для себя такого будущего и такой работы: одно и то же каждый день. Памятник за окном, бумажки на директорском столе – одно и то же.

Жорик все-таки слинял: ушел домой, хотя занятия еще шли, бормотал что-то про сломанную руку, отца. Под конец буркнул: «Жонглировать больше не буду».

Оле тоже не хотелось возвращаться на уроки. Она выскользнула из школы, пока охранник и уборщица спорили о том, какой класс сломал вешалку в гардеробе. На январской улице царил полумрак: фонари во дворах еще не включили. Кожа на руках размокла, ладони чесались от грязной тряпки, а пальцы коченели на холоде (кажется, она снова потеряла варежки). Оля, спрыгнув со школьного крыльца, бросилась прочь – шла, переходя на бег, благо дом был недалеко от школы. Теперь Оля поняла, почему мама так переживала, что в эту школу ее не возьмут («Везде забиты классы, как она будет одна в другой район ездить – в наше-то время!»). Оле хватало и своего района – обшарпанных трехэтажных домов, садика с пожелтевшей вывеской на заборе, вечной зимней темноты, которая приходила сюда после шести вечера и оставалась до десяти утра. Иногда можно было расслышать звуки стрельбы. Или Оле просто казалось? Этим летом они шли с мамой из магазина, тащили тяжелые пакеты с картошкой, и, когда вдалеке послышались громкие хлопки, мама вздрогнула, перехватила пакеты в одну руку, а другой схватила Олю и потащила в открытые двери овощного магазина. В овощном она бросила пакеты на пол и под недовольным взглядом длинной очереди, решившей, что появился еще один претендент на недавний завоз розовых помидоров, повернулась к Оле:

– Всегда, когда слышишь такое, беги. Беги туда, где есть люди!

Как будто люди могли спасти от пули. Такая же плоть и кровь, как они с мамой.

Оля и так всегда готова была сорваться на бег. Она боялась и закоулков Заводского района, и чудовищ, которые могли из них появиться. Она бежала и думала про свою вылазку в цирк. О цирке ей придется забыть. Никто и не вспомнит ее, если она придет туда снова. Возможно, ее даже не пустят к манежу.

Оля распахнула дверь подъезда и уже хотела перешагнуть порог из одной темени в другую. Портал домой был открыт, подъезд окатил ее знакомыми тошнотворными запахами окурков и мочи. Но дверь вдруг перехватила рука у нее над головой. Оля обернулась и увидела перед собой Диму Дубко, он навис над ней и скалился, его тупое плоское лицо с таким оскалом казалось еще тупее и площе.

– Курица, – сказал Дима. – Ты мне за вызов родаков в школу еще не пояснила.

И Дубко ударил Олю в живот. Она согнулась пополам, но боль быстро отпустила, и Оля простояла так на долю секунды дольше – просчитывала, в какую сторону бежать. Боль усилилась. Перед глазами замелькали мандарины и жонглер в чалме, мальчик в белом, индийские женщины, потом – директорская, учительница литературы, Жорик и Дубко… Оля подняла на Дубко злые глаза – тот хохотал и подавал знаки кому-то за ее спиной. Оля решилась. Она боднула Дубко головой, всем телом навалилась вперед, выдавила его из дверного проема на улицу. Дубко не ожидал или уже успел напиться (только сейчас Оля заметила, что у него из кармана куртки торчит банка пива) и вывалился во двор, тараня воздух спиной, – так в голливудских боевиках, которые крутили по телику после десяти вечера, люди выпадали из окон небоскребов. Дубко сел на снег, неуклюже перекатился набок… Оля убегала к трамвайной остановке и молилась о трех вещах: чтобы Дубко не успел вскочить на ноги, бегал медленнее, чем она, а трамвай, на который она рассчитывала успеть, пришел вовремя. Трамвай Олю не подвел. Возле остановки кто-то рассыпал яблоки и, видимо, уехал без них. Оля подняла парочку и сунула в карман. Есть после удара не хотелось. Как будто Дубко выбил из нее вместе с воздухом и чувство голода, и желание идти домой. Оля вскочила в трамвай, плюхнулась на свободное место у окна, достала из кармана холодное и грязное яблоко. Подбросила. Поймала. Трамвай дернулся, тронулся, застучал. За окном сквозь зимние узоры Оля разглядела морду Дубко и его оскал.

Глава 5

Дар

1960-е годы

Саратов, улица Чапаева, 68

Огарев помнил, когда в первый раз почувствовал темноту. Это было во сне. Он лежал лицом к стене, смотрел на чугунную батарею, которая не грела: отопление им отключили рано, вечером холодало и к полуночи дом остывал, а ноги у Огарева коченели. Огарев представлял, как горячая вода – кипяток! – переливается внутри радиатора, плещется и шумит, как срывает заглушку, в стену врезается столб кипятка, валит пар, и его комната превращается в горячий бассейн, и он плавает в кипятке, который не обжигает, а только греет. Как будто сам Паша Огарев – большая амфибия, а не десятилетний парень. И эта амфибия не боится горячей воды. Огарев засыпал, он не слышал, что ночью в ванной прорвало трубу. Батарея в их комнате осталась цела, а наутро Огарев увидел, что коврик в ванной намок и вода поднялась сантиметров на пять, переступила через порог и отвоевала себе коридор. Папины тапки плавали на поверхности, как две большие мертвые рыбины.

Потом Огарев помогал папе таскать ведра, мама отжимала ветхие тряпки. Пустили в ход даже старые полотенца, которые мама не решалась выбросить и все хотела «подлатать». Папа, опуская на паркетный скрипучий пол очередное железное ведро, строго смотрел на сына. Огарев боялся признаться родителям, о чем думал перед сном и что ему снилось. Снился Огареву всемирный потоп, ковчег и все, что было связано с водой, в том же сне возникли пираты, моряки и морские волки, человек-амфибия из старой книжки, русалки и большой пароход, который переломился пополам, и каждая часть вертикально пошла ко дну.

Папа Огарева про все, конечно же, знал. Он сам чуть не спалил половину деревни, когда ему исполнилось десять. Только он всегда представлял себя кладоискателем: воображал пещеры, золото и горящие факелы, а его сын с детского сада мечтал о кругосветном плавании. Отец даже книжку ему подарил – про Христофора Колумба. «Неудивительно, что в первый раз вода… – бормотал отец, выплескивая во двор очередное ведро. – Неудивительно». Хотя дар сына и опоздал на полгода, отец Огарева терпеливо ждал, когда дар проявится. Он радовался потопу, как радуются рождению внуков, но скрывал свое восхищение за нахмуренными бровями – про дар Огареву-младшему еще нужно было рассказать. Потом научить им пользоваться. Темная материя, темнота, из-за связи с которой еще его мать продали в цирк, продолжала сопровождать их семью. То ли поглощала их, то ли оберегала. Он и сам жил с этим даром с десяти лет и до сих пор не понял до конца, как с ним обращаться.

Пока в Саратове собирались проводить скоростную трамвайную ветку, Паше Огареву исполнилось двенадцать. Он уже мог ассистировать отцу. Ветку так и не провели, а Паша кидал семь предметов с закрытыми глазами и, конечно же, ловил, а затем заставлял мячи, шляпы и булавы долго левитировать над манежем.

– Никогда не используй свой дар там, где достаточно твоих рук, – говорил Паше отец. И добавлял: – И за пределами цирка тоже не используй.

Паша не слушал. Сначала он тренировался на дворовых кошках. Доставал из мусорного ведра рыбьи головы и кости, приносил во двор. Кошки сбегались на запах из ближайших подвалов, а Паша зажмуривался – и кошки исчезали по одной, а потом снова появлялись. Одна как-то исчезла на земле, а появилась на дереве, и Паша, испугавшись, что его связь с темной материей недостаточно крепка, полез снимать кошку самостоятельно, без всякой магии.

– Засранец, вот засранец! – Отец посмеивался над Пашей и к вечеру отправил во двор свою темноту, чтобы та сняла с дерева и сына, и кошку.

– Ты так тоже научишься, и твоя тень будет ходить по манежу без тебя, – пообещал он Паше. – Это и есть часть черной ямы за спиной, понимаешь?

Паша не понимал. Он кивал и баловался, играл в свой дар, как в машинки, подаренные дядей Валерой на Новый год. Машинки давно поломались и валялись на антресолях среди старой посуды и протухших от сырости тряпок. Дар же казался Паше вечным: не ломается, не умирает. Твоя тень всегда с тобой.

Кошку с дерева взяли домой и назвали Тенью. Отец и сын еще долго прятали ее от противного соседа, который не любил животных, пока отец не пришел домой и не раскрыл свою несуразную сумку (все папы одноклассников Паши давно ходили с портфелями и сыпали вокруг словами «партия», «колхозы», «выполнить план»). Папа Огарева сыпать умел только булавами, шляпами и кольцами. А если предметы падали, он начинал сыпать матом. Но в тот день все было иначе: руки отца нырнули в сумку с привычной ловкостью, и на кухонный стол посыпались документы о вступлении в кооператив. В тот же вечер отец собрал всю семью за праздничным ужином.

– Мы переезжаем, – провозгласил он торжественно и открыл шампанское.

Пробка вылетела, нарисовала дугу под потолком и была поймана кошачьей лапой на подлете к полу. Тень праздновала со всеми вместе.

«Неужели мы все-таки переедем…» – думал Паша. Одна радость: кошку не нужно будет прятать от соседа в темноте. Переезжать он не хотел.

– Заживем, – бормотал отец будто бы назло сыну.

Стоило ему заговорить о переезде, он начинал взволнованно ходить по комнате, размахивать руками и рассказывать, как же они теперь заживут. Он был уверен, что на отшибе, в новом районе на СХИ жизнь будет течь иначе – без назойливых замечаний, ссор на общей кухне, настойчивого стука в уборную и требований «поторопиться». Пусть далеко от цирка, пусть добираться с пересадками, пусть Паше нужно будет менять школу… Зато свое, Паша. Зато отдельная квартира. Не все же в каморке ютиться.

– Папа, ну пожалуйста, давай поживем здесь еще немного, в самом центре же, проспект Кирова под боком! Цирк рядом, папа!

Паша канючил, темнота подсказывала: в новой квартире счастья они не увидят.

Из квартиры на Чапаева Паша мог прибегать в цирк до уроков. Он репетировал каждое утро и каждый вечер, чтобы стать таким, как отец. «Жонглерами становятся», – вот что Паша твердил себе каждую репетицию. Неважно, что он таким уже родился. Талантливым. Наследником цирковой династии. Предметы могут обмануть любого. Они падают так же легко, как и взлетают.

Никакие убеждения не помогали, родители паковали корзины и коробки, мама каждый вечер проверяла, ничего ли они не забыли, папа суетился и перекладывал всё с места на место. Тогда Паша стал прятать вещи: он вытаскивал их из еще не закрытых коробок и засовывал обратно в шкафы. С некоторыми поступал так же, как с кошками. Фокусничал. Поначалу на мелкие пропажи никто не обращал внимания, в общем хаосе переезда Пашины выкрутасы терялись. Мама «фокусы» сына заметила, когда из ее шкатулки пропали украшения. Не одобрила, заставила все положить на место, и Паша еще несколько вечеров распутывал узлы на золотых цепочках (иногда вещи из темноты возвращались потрепанные, в беспорядке). После этого случая Паша отчаялся убедить родителей.

– Заживем! – тянул свое отец, красный от напряжения, затаскивая коробки с вещами на лестничную клетку их нового дома.

Мама Паши ко всему относилась скептически, выбиралась из объятий мужа с брезгливым выражением на лице, даже не выпила с отцом шампанского за переезд в тот самый вечер. Он пил один, подмигивал ей, но она только качала головой. По этому ее выражению, по ее жестам сразу становилось понятно: ничего никогда не изменится. Новой квартирой остались довольны только папа и кошка Тень.

Мама ушла, когда Паша вырос. Как будто выполнила свой долг. «Она не виновата», – твердил Паша себе в первые месяцы после ухода матери. Это отец продался кому-то, отдал свою темноту, использовал ее за пределами цирка. Вот почему у них появилась квартира. Вот почему это все с ними произошло: Паша Огарев вырос, отдалился, отца навещал редко, кошка Тень попала под машину, отец спился от одиночества и умер в юбилейные пятьдесят.

«Не продавай никому темноту своей души», – так хотел написать Паша Огарев на могиле отца, но тетка в похоронном бюро покрутила пальцем у виска, а дядя Валера заказал на камень стихи у знакомого графомана. Тогда Паша написал это на листе ватмана и повесил его над кроватью.

Павел Огарев в тысяча девятьсот девяносто первом пошел по стопам Огарева-старшего. Стал таким, каким мечтал стать: звездой местного цирка при деньгах. Он тоже продал свою темноту и все-таки вернулся в бывшую коммуналку на Чапаева, где когда-то жил с отцом и матерью. Но того Паши, которому завещали дар, уже не было. Ватман с надписью Огарев спрятал в чемодан и запихнул на антресоль, чтобы никогда больше не видеть. В тысяча девятьсот девяносто втором, после гибели жены и младшего сына, он стянул чемодан с антресоли, вытащил ватман, разлил на него черную краску и сжег за городом. Теперь он знал, что темнота никого не простила, да и не собиралась прощать.

Глава 6

Свойства ртути

Январь 1994 года

Саратов, школа № 26

На деньги, которые мать дала на обед, Влад купил в аптеке четыре ртутных градусника. Мама не зря попросила директора определить Олю и Влада в параллельные классы, как только двойняшки перешли в пятый.

– Хлопот не оберетесь, – пообещала она директору, и тот от греха подальше согласился.

Хлопот все равно было не обобраться: Оля и Влад теперь устраивали дебош в разных классах и оказывались в директорском кабинете поодиночке, сменяя друг друга на посту хулиганства.

– А мы тут все не задохнемся? – На Влада испуганно таращил глаза Тимоха по прозвищу Ржавый, самый мелкий в их компании.

В мужском туалете не горел свет, в школе экономили электричество, сифонило отовсюду: из щелей в рассохшихся деревянных рамах, из-под закрытой двери. Влад даже сквозь подошву кроссовок чувствовал ледяную плитку на полу. В сумерках он едва различал громадные зеленые глаза Ржавого, прищуренные и черные – Азата и безразличный, всегда затуманенный взор Башки.

– Не задохнемся, – отмахнулся Влад и сморщил нос. – Тут и без ртути мочой несет…

– Владос, ты б отошел от нас со своими идеями. – Азат двинулся к двери. – Контрольная-то вводная, чтоб проверить, не отупели ли мы за праздники.

– Ну и вали! Как с контрохи сбегать, так ты первый, а как сделать для этого что-то, так Владос руки марает… – сплюнул Влад.

Башка усмехнулся, Рыжий согласно закивал. Азат остановился, замер. А потом, сверкая протертыми на коленках спортивными штанами, на ходу разминая пальцы, неуклюже кинулся назад – навстречу Владу. Влад не понял, как оказался на той самой ледяной плитке, теперь он чувствовал холод кафеля лопатками и слышал звенящий хруст – это градусник треснул прямо под ним.

– Чё ты сказал, Курица? – Азат не придумал ничего лучше оскорбительного прозвища, которое Дубко дал Оле.

Он крепко держал Влада за рубашку. «Порвется – мать убьет», – проскочила мысль. Влад, стараясь не вдыхать, замахнулся и попал кулаком Азату прямо в его гордый птичий нос.

– Не дыши, урод! Все вы не дышите! – закричал Влад и оттолкнулся от пола, попытался подняться.

Азат закрывал нос ладонью. Он заметил, что под Владом лежат три целых градусника и один разбитый, и попятился.

– Б-б-братка, я не хотел! – Между тонкими пальцами Азата просочилась струйка крови.

Пока Рыжий помогал Владу встать, Башка, как самый умный, уже ретировался из туалета. Поднимаясь с холодного кафеля, Влад сгреб уцелевшие градусники и зажал в кулаке.

– Вот крыса, – пробормотал Рыжий и последовал примеру Башки.

Влад усмехнулся вслед трусливым друзьям и с мальчишечьей дурной силой швырнул градусники об пол – раз! Стекло разлетелось по кафелю вместе с шариками ртути. Влад завороженно смотрел, как мелкие серебристые капли катятся по полу и если сталкиваются, то собираются в одну большую каплю.

– Не дыши, только не дыши, – прохрипел Влад. Он оперся на друга и захромал к двери. – Это чтоб наверняка сработало.

Влад наступал на ногу, а отдавало в поясницу. «Приложился нормально», – оценивающе думал он. Азат придерживал друга под локоть. Влад позволил себе привалиться к стене только тогда, когда они плотно захлопнули дверь в туалет. Дверь не поддавалась, скрипела, ее повело еще лет десять назад, и теперь она упиралась в наличник острым краем. Азат навалился на нее всем своим хилым телом, последовал громкий треск, щелкнул язычок замка.

– Теперь туда вообще никто не зайдет, – проворчал Азат, повел плечом, которым опирался на дверь, хрустнул суставом.

Азат вообще весь хрустел, особенно на уроках физкультуры, – пальцами, коленями, локтями, – звук был такой, будто кололи орехи. Некоторые учителя ненавидели этот звук, а заодно и самого Азата. Влад заметил, что кровь у Азата остановилась, только оставила засохшие дорожки под носом и между пальцами. И не скажешь, что настоящая, скорее бутафорская, нарисованная красным, плохо пишущим маркером.

Уборщица подняла вой в середине седьмого урока. Нашла в мужском туалете осколки разбитых градусников, побежала прямиком к директору.

– А ты говорил, никто не зайдет, никто не зайдет… – прошептал Влад другу, когда новость докатилась до кабинета, где у них шел урок истории. Самуилович как раз раздавал классу двойные листочки.

Уроки были сорваны. Школу эвакуировали. Ржавый и Башка только отнекивались, лебезили перед учителями, рвались домой и быстро сдали и Влада, и Азата. Последствия перепалки скрыть было почти невозможно. Нос у Азата припух и чуть съехал влево.

– Не было нас там, Измаил Самуилович, не было! – бормотали Ржавый и Башка.

Измаил Самуилович промолчал. В директорский кабинет он повел двоих, а остальным пригрозил кулаком.

– С вами тоже будет отдельный разговор! А теперь кыш из класса на улицу, живо!

На улицу хотели все. Толпа толклась в гардеробе, вываливалась из школы, как перловка из большой кастрюли поварихи в школьной столовой. Мельтешили младшеклассники, смеялись и выкрикивали ругательства старшие. Учителя шикали, шипели, хватали за руки, возвращали в строй. На улице толпа превратилась в две длинные шеренги, между которыми ходили учитель физкультуры и учитель ОБЖ – раздавали указания.

Влад слышал отголоски всеобщего переполоха из окна директорского кабинета.

– Опять Куркины… – вздохнул директор, даже не повернувшись к Владу и Азату.

Он смотрел в окно, как будто надеялся увидеть там ответ на свой тяжелый вздох. Современные дети ему не нравились. «Всё развалили, – говорил он неоднократно. – И даже до детей наших добрались».

– Куркин один, без сестры, – уточнил учитель истории, просочившись в кабинет следом за мальчишками. – Еще Юлдашев.

– Сестра недавно была. – Директор снова вздохнул, но от окна не отвернулся. – Что с ними делать? Тоже на улицу гони… Карантин у нас теперь.

Глава 7

Не сиди спиной к манежу

Январь 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Пересадка с трамвая на трамвай, ожидание в объятиях промерзшей остановки, бег по улице Чапаева, отражение фонарей в глазах, ледяной ветер, задувающий под мешковатую куртку, – Оле стоило всё это преодолеть, чтобы цирк снова стоял перед ней: панорамные окна, четкие линии – каменные, угловатые и будто поломанные, как сомнения в ее голове. Теперь она не сомневалась. Она вошла с центрального входа, двери были открыты. Кассирша дремала за помутневшим от времени стеклом, сопела неслышно, как рыба в аквариуме. Пост охраны почему-то был брошен, оставлен, гардеробщики тоже куда-то подевались, горела лишь старая настольная лампа в окошке гардероба.

– Есть кто?

Тихо было в пустынном вестибюле, как в ночной церкви, и только эхо вернулось к Оле с ответом.

– Дядя Паша! – закричала она, осмелев, охмелев от этой вездесущей мраморной тишины.

Крикнула Оля, зажмурившись так сильно, что, когда открыла глаза, лампа ослепила ее, и она на миг перестала дышать. Где-то в глубине манежа, этого бесконечного круга, чью форму повторяло, огибая и словно приобнимая, длинное фойе, послышался дверной скрип. И Оля шагнула навстречу этому скрипу – единственному звуку во всем цирке, который ей ответил.

У двери с надписью «Посторонним вход запрещен» за поворотом, в самом конце коридора, стоял Павел Огарев. Он шарил по карманам в поисках ключей от квартиры, тихо чертыхался и выругался, когда услышал шаги. Он не хотел, чтобы кто-то из цирковых знал, что он все еще не ушел домой. Они уедут на гастроли, он и Сима, Таня останется дома или у мамы. Он попросит ее, да, он попросит вернуться, но это потом, а пока… где эти ключи, почему он стал постоянно всё терять? Не бывает старых цирковых артистов и рассеянных жонглеров.

– Не бывает… – бормотал Огарев все неразборчивее и ощупывал карманы. Он уже приоткрыл дверь, чтобы вернуться назад в гримерку, размышляя, продолжать искать ключи или заночевать прямо в цирке, когда раздался крик со стороны гардероба:

– Есть кто?

Огарев замер. Перед глазами промелькнул зеленый мохеровый шарф в катышках, несуразная дутая куртка – девочка, смеясь, забежала в цирк со служебного входа.

«Дайте мандаринку, дядя!»

«А тайну каната расскажете?»

Тот же голос, который он слышал в тот самый день – день девочки, проникшей за кулисы. День, когда темнота в первый раз дала слабину, дрогнула, не послушалась. Именно с появлением за кулисами Оли темнота чуть не испортила иллюзию, которую Огаревы репетировали не первый год.

– Дядя Паша!

Ошибки быть не могло. Темнота подсказывала ему, направляла. Может, даже простила? Нет, вряд ли. Эта девочка не его дочь. Его семье никогда больше не владеть даром. У него был последний шанс, и он не справился. Он продал темноту, как и его отец. Не смог передать дар старшему сыну. Не уберег младшего. Темнота забрала младенца еще в утробе, погубила вместе с матерью. Она дразнила Огарева видениями, галлюцинациями. Рисовала для него образы умершего мальчика – то подростка, то грудного ребенка, которого, кроме Огарева, никто видеть не мог. Он заплатил достаточную цену.

«Теперь время других», – говорила ему темнота, раз за разом приводя к девочке с зеленым мохеровым шарфом. Определенно это она – кто же еще? И Огарев решился.

– Ау! – Его ответ утроился, учетверился, эхо растянуло его голос, усилило.

И Огарев понял, что прав. Быть может, впервые в жизни он поступал правильно. Он прикрыл дверь – та несуразно скрипнула – и пошел навстречу голосу.

– Дядя Паша! – пискнула Оля снова, заметив фигуру в конце коридора.

– И какой черт тебя сюда занес? – Огарев шагнул из сумрака фойе под свет настольной лампы. «Наверное, гардеробщица читала и забыла отключить», – решил Огарев.

Так случилось, что под светом этой лампы они и встретились. Так случилось, что, когда он повел Олю, замерзшую, испуганную, отпаивать чаем в гримерку, лампа замигала и погасла.

– Кто обидел? – спрашивал ее Огарев.

И Оля рассказывала про Диму Дубко и насмешки, про учительницу и директора, про родителей и братьев. Оля рассказывала, пока пила чай из потемневшей от заварки кружки, пока они шли к манежу, пока Огарев доставал из-за спины мячик и подкидывал его.

Когда они вышли к арене, Оля села на край барьера. Она завороженно смотрела, как Огарев перелезает через него, не прекращая подкидывать и ловить мяч.

– Не сиди спиной к манежу, – засмеялся он.

Оля послушно повернулась лицом к этому волшебному ритуальному кругу, поставила ноги на писту и оперлась локтями о коленки, подперев подбородок кулачками.

– Почему? – спросила она, наблюдая, как из тени возникают другие мячи и Огарев ловит их на лету и мячи начинают взлетать друг за другом, очерчивают круг в воздухе и возвращаются назад.

– Потому что, – отвечал Огарев, чеканя слова (один бросок – одно слово). – Так. В цирке. Говорят.

– А почему так в цирке говорят?

Огарев поймал мячи в одну руку. «Все пять! Как они уместились в его ладони?» – успела подумать Оля.

– Потому что прилетит по голове что-нибудь или кто-нибудь, – и Огарев постучал кулаком по черепу. – В жизни ведь так же. Нужно повернуться к трудностям лицом, чтобы с ними совладать.

Оля нахмурилась, кивнула и запрокинула голову: под куполом было еще темнее, чем в прошлый раз. На представлении софиты и прожекторы выхватывали в световой круг хотя бы часть зала. Сейчас же освещение было символическим, и Оля не понимала, как Огарев видит в полумраке мячи и умудряется их ловить.

– Дядя Паша, давайте договоримся. – Оля выдержала паузу, пока Огарев не посмотрел на нее удивленно, непонимающе.

– Ну?

– Вы будете учить меня жонглировать, а не жизни.

Огарев рассмеялся, а отсмеявшись, протянул ей свою широкую мозолистую ладонь.

– Идет!

И Оля пожала протянутую руку.

После репетиции они не вернулись в гримерку. Огарев привел ее в помещение с высокими потолками. «Тут животные!» – поняла Оля по запахам сена, навоза, сырого мяса. В стенах были углубления, где стояли ряды вольеров. Ряды рычали, попискивали, какие-то храпели или шуршали. Из одного вольера между прутьями высунулся хобот и медленно втянулся обратно. Оля замерла. Протяни она руку долю секунды назад – и коснулась бы морщинистой шершавой слоновьей кожи. Они шли все дальше, мимо слона, мимо обезьян и попугайчиков.

– Зоопарк, – прошептала Оля. В зоопарке она была всего раз, совсем маленькой.

– Лучше! – заявил Огарев и толкнул плечом следующую дверь.

За ней были другие вольеры, в каждой клетке – дикая кошка. Дверь разделяла два мира – хищников и их добычу. Огарев подвел ее к одной из клеток. Черные полоски на боках у тигра замелькали между прутьями, в глазах у Оли зарябило, она зажмурилась, и, хотя тигр нервно ходил взад-вперед и даже рыкнул, ей было совсем не страшно. Рябь прошла, и Оля заметила, что танец тигриных полосок и прутьев клетки какой-то неровный. Один счет все время западает, как будто кто-то задерживает палец на одной клавише пианино чуть дольше, чем нужно. Тигр хромал. Оля посмотрела на Огарева. Тот понял вопрос без слов.

– Не допрыгнула, лапа соскочила, подлечат – снова пойдет в манеж, – объяснил Огарев. – Но я хотел показать тебе не только ее.

– Это она? – переспросил Оля.

Огарев не стал отвечать. Оля заметила, что на глупые вопросы он вообще никогда не отвечает. Не любит повторять несколько раз одно и то же. Тигрица все еще ходила по клетке, теперь Оля смотрела на нее прищурившись – так игра цвета не могла ее запутать, заставить закрыть глаза.

Огарев выкатил в центр помещения тумбу и махнул Оле рукой (отойди подальше!). Оля не стала возражать и попятилась к дверям. У Огарева в одной руке уже была длинная палка («Это стек», – пояснил Огарев), а в другой – куриная тушка. Палкой он подцепил щеколду, и тигрица, завершая очередной круг, вышла к нему. Голова ее медленно, как у сломанной игрушки, повернулась к Оле, но Огарев был наготове. На тумбу шлепнулась тушка курицы. Оля поморщилась. Запах сырого мяса усилился. Так же пахло на рынке в мясном отделе. Тигрица оценивающе посмотрела на Огарева. Оля готова была поклясться, что она кивнула. И медленно, играя боками, прошла к тумбе. Как только она приступила к еде, Огарев кинулся к телефону, который висел на стене:

– Саныч, Дельта готова, вставай!

«Уже утро!» – с ужасом поняла Оля. Нужно было возвращаться домой, но она не могла оторваться от зрелища. Тигрица Дельта ела осторожно, не уронив ни кусочка, придерживала лапой добычу и, пережевывая, наклоняла голову, как домашняя кошка. Дельта доедала свой завтрак, когда в дверь за спиной у Оли протиснулся деловитый мужичок. Тот самый, который сматывал трос под куполом в первый «цирковой» Олин день.

– Эхе! – прокряхтел Саныч, заметив, что тигрица сидит чуть на боку, чтобы не тревожить больную лапу.

– Саныч у нас еще и ветеринар! – с гордостью представил друга Огарев. Он выхватил у Саныча вторую куриную тушку и подкинул ее на тумбу к остаткам первой.

Саныч прошествовал к Дельте ее же шагом, переваливаясь (разве только не хромая), раскрыл чемодан, вытащил шприц и ловко сделал укол. Тигрица, увлеченная курицей, даже не вздрогнула.

Огарев закрыл глаза и хлопнул в ладоши. Эхо разнеслось по цирку. На месте тигрицы остался черный силуэт – дыра, висящая в воздухе. Огарев хлопнул второй раз. Тигрица появилась в вольере вместе с тумбой. Она так же невозмутимо пережевывала курицу, накрыв тумбу мощной лапищей. Дыра в форме тигра начала растворяться и вскоре совсем исчезла.

– Отпад!.. – только и смогла сказать Оля.

Сан Саныч захлопал в ладоши. Огарев театрально раскланялся.

Глава 8

Тигр

Январь 1994 года Саратов, улица Азина, 55

Пока мама Оли обзванивала родителей ее одноклассников, звонила классной руководительнице и несколько раз – маме Жорика, который последним видел Олю, папа ходил по комнате, изредка чесал бороду и шептал, что надо звонить в милицию, а не балаболить и сплетничать впустую. Лена отвечала, что милиции и дела до их дочери не будет. Толик продолжал чесать бороду, и борода под пальцами издавала странный звук: шершавый скрип, от которого Лене вскоре стало дурно.

– Перестань мельтешить! – не выдержала она. – Надо идти искать самим.

Толик усмехнулся, но не стал задавать лишних вопросов, хотя вопросы в его голове толпились и выталкивали друг друга наружу.

«Где искать? В Заводском? На их улице, на другой? Может, ближе к стадиону “Торпедо”? А может, она вообще убежать из города попыталась – куда-нибудь на дачи?»

И все же Толик молчал.

«Может, она на Увек полезла? Может, с парнями какими увязалась?»

Лена застегивала на сапогах извечно заедающий замок. Щелк! – пальцы соскочили – сломала ноготь.

– Ай!

Звуки доходили до Толика с опозданием, пробивались через решето тревоги, сам он все ходил по комнате и чесал бороду, ходил и чесал, ходил…

Крякнул ключ в замке. Лена ушла. Толик кинулся к окну, отодрал белый пластырь от рамы (задуло из щелей), долго дергал хилую металлическую ручку, похожую на карманный штопор, – окно открылось, дребезжа и подрагивая. Город за окном мутнел, прятался сам в себе, кутался в ночной зимний тулуп. Толик свесился вниз по пояс, вгляделся в сумрак двора. Из подъезда выбежала Лена.

– Я с тобой! – прокричал Толик вслед жене и, не дожидаясь ответа, захлопнул окно.

«Может, Оля вообще не хочет возвращаться?» – эхом отдавалось в голове Толика «не хочет возвращаться», «не хочет возвращаться», пока он тащился за Леной по засыпающему Заводскому. Милиционер на углу посмотрел в их сторону и отвернулся. Лена шла вперед – мимо перекрестка. Свернула на трамвайные пути и поплелась по ним. С каждым шагом жена старела на глазах у Толика: он догнал ее, пошел рядом и увидел, как тяжело обвисли ее щеки, как посерели голубые глаза, отекли веки.

У стадиона «Волга» Лена механически повернулась и пошла обратно – бесцельно и почти бестелесно плыла она над трамвайными путями, а Толик переставлял замерзающие ноги ровно с той скоростью, чтобы успевать за ней и в то же время оставаться чуть поодаль. На ее лицо ему не хотелось смотреть в сумерках: ему казалось, что при свете, дома за завтраком, он увидит свою Леночку, а не эту старую измученную женщину, добитую исчезновением дочери. Эту женщину он не знал.

Мимо них в обратную сторону промчался трамвай. «Это первый за сегодня», – понял Толик. Наступало утро.

Оля ждала их у подъезда. В руках у нее болтался пакет, от которого несло рыбой. Лена сморщилась – заранее, даже не прикоснувшись к дочери, она учуяла запах рыбы, а затем – запахи опилок и диких животных.

– О чем ты думала? – устало протянул Толик, шмыгнув носом.

– Я на трамвае приехала. – Оля махнула пакетом в сторону остановки. – Из центра.

Лена все с тем же будто приклеенным выражением лица вырвала пакет из рук Оли, из пакета на серый снег выкатились веселые мячи – в полоску, в горошек, красные, желтые, синие. Оля отшатнулась от матери, бросилась поднимать их. Мячи сделались мокрыми и холодными от снега, и теперь Оля голыми ладошками собирала их в надорванный (когда-то рыбный) огаревский пакет.

«Мячи!» – понял Толик, остановил один ботинком и чуть не поскользнулся на замерзшей луже.

– Да она же в цирке была, у этих, ненормальных, – пискнула Лена, поддерживая мужа за локоть. – Из-за брата школу эвакуируют, а эта…

– Из-за Влада? – Оля подняла голову, взглянув на родителей, но те скорбно промолчали. Про огрехи брата говорить не любили, вечно сглаживали углы.

– Идемте домой. – Толик вздохнул и, пряча уши в воротник куртки, поплелся к подъезду.

– Я не пойду, – шептала Оля, пока мать тащила ее по лестнице. – Не пойду. Не пойду.

Руку она вырвать больше не пыталась. Мамина учительская хватка была явно цепче папиной. Мама смотрела не на нее, а куда-то вперед. Может, стремилась разглядеть в черных лестничных пролетах светлое будущее, где ее дети будут нормальными людьми, с квартирами, работами и собственными семьями.

– Нормальную, Оля, нужно искать нормальную профессию, а этот свой цирк забудь! – шептала мама, заваривая пустырник в граненом стакане.

– Нормальную – это как ты? – спросила Оля и улыбнулась вымученно и зло.

Лена подняла на Олю лицо: обвислая бульдожья кожа, синяки под глазами, морщины на лбу, как две крепкие веревки, натянутые над домами, – мечта канатоходца.

– Это не как я, но и не как… – Лена осеклась. Не договорила. Канаты на лбу расправились, кожа разгладилась.

– Ну кто? Как кто? – Оля пыталась докричаться до матери, но та уже шла в свою комнату, унося с собой и терпко пахнущий пустырник, и звенящие на рукавах халата хлипкие монеты (бабушкин подарок, дарила и говорила: «К деньгам!»).

– Я вырасту, выучусь, заработаю! – скрипела зубами Оля вслед матери.

– Обязательно, – донеслось из комнаты (мама всегда все слышала). – Но для начала съездишь к бабушке в Камышин. Давно пора.

Оля зарычала – тигром в клетке. Представила, как вышибает оконную раму и выпрыгивает на асфальт. На все четыре лапы. Огненное кольцо загорается вокруг ее тела. Огонь перекидывается на дома. Горят трехэтажки на Азина, горит ненавистная школа с русичкой и директором. Горит Заводской район и весь Саратов. А тигр убегает и прячется на крыше цирка, и огонь не достает до купола. Тигр танцует вальс посреди пожарища – на самой верхушке. Под лапами у него серебристая рыбья чешуя. На шее у тигра зеленый мамин шарф, он тоже падает в огонь, и тигр ревет, и огонь колышется от его рева, а из-под когтей летят чешуйки.

– Оль, ты чё, совсем? – вдруг сказал тигр.

И Оля открыла глаза. Перед ней стоял Влад в трусах и майке, он только что проснулся. Она лежала щекой на своей же руке. Веки отекли то ли от слез, то ли от позы, в которой она заснула. От жесткой табуретки болела спина, ломило где-то под лопаткой, и такая же тянущая ломота разливалась от спины по всему телу. Оля сжала затекшую руку в кулак и разжала, потянулась, посмотрела на брата. Влад предпочитал ее не замечать, но не уходил, копошился в полупустом холодильнике. Он ничего не нашел и выволок на пол банку соленых огурцов, придвинул табурет вплотную к шкафу, встал на него – полез за открывашкой. Ростом брат не вышел – полторашка, метр с кепкой, – мама считала, это оттого, что они двойняшки и Оля забрала себе половину братовых сил. Влад вытягивался вверх, как жираф за листьями акации, словно пытался вырасти, и под его весом (туловище наклонено вперед, встать на полупальцы, и еще раз!) табурет опасно качнулся с ножки на ножку.

– Мама проснется и приготовит завтрак. – Оля зевнула и проглотила в зевке букву «к».

Получилось «приготовит завтра». Неутешительное обещание.

– А я хочу сейчас! – прокряхтел Влад, снова поднялся на полупальцы и попытался подпрыгнуть.

Табурет перевалился еще раз. «Ту-дук!» – ножки отбили о пол один такт и пропустили следующий. Табурет начал заваливаться, Влад замахал руками, но ухватиться ему было не за что.

Тигр шевельнулся. Поднял могучую шелковистую голову. Пока Оля путалась в скатерти, спотыкалась о ножку стола, пинала ногой банку с огурцами (прочь с дороги!), и та откатывалась, чтобы в последнем звоне выплеснуть наружу содержимое собственного нутра, тигр прыгнул. Влада ловили Олины руки (тигриные лапы). Царапина от Олиного ногтя (когтя) останется ему на память. Маленький шрам над локтем лучше, чем рассеченная об угол голова.

Оля подпирала коленкой табурет и придерживала Влада под руки. Скатерть съехала со стола, на полу расползалась лужа рассола. Пахло укропом и чем-то прокисшим.

– Мама нас убьет, – прошептал Влад, карабкаясь на свободу из рук Оли. – Сначала градусники, теперь это.

Тигр рыкнул. Оля хотела бы тигра прогнать: от мамы он все равно не спасет. Но вместо этого спросила мурлыкающим шепотом:

– Градусники? Так это и правда из-за тебя школу эвакуировали?

Влад кивнул.

– Директор сказал, в школу теперь еще несколько дней ходить не будем. – Влад безрадостно пнул ногой осколок банки. Тот лодочкой проплыл по луже рассола и замер под столом. – Карантин. Боятся, что ртутью надышимся.

Оля отодвинула табурет, вытащила на свет старую половую тряпку (тряпка совсем зачахла – она все время лежала в шкафах, в сырости и полумраке). Протянула ее, серую и порванную, всю в катышках, брату. Влад сморщился и попятился.

– Э не, – сказал он, не сводя взгляда с тряпки. – Давай сама.

Влад поскользнулся на рассоле и вышел из кухни. Оля осталась стоять с тряпкой в руках. Швырнуть тряпку ему в спину. Швырнуть ему в спину. Нет. Не смогла. Ползая по полу, то и дело натыкаясь на стекло, Оля сжала зубы, чтобы из горла не полез рык. Тигр был на месте. Он бы швырнул не тряпку, а стекло. Швырнул бы ее руками.

«В школу еще несколько дней ходить не будем», – прозвучал в голове голос брата. Она упустила самое важное. Тигр наклонил голову, тряхнул ею и улегся спать в самом дальнем углу ее сознания. Завтра она пойдет в цирк снова. Карантин же!

Глава 9

Уроки жонгляжа

Январь 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Огарев смотрел, как три мяча мельтешат у Оли в руках, переливаются в желтом свете софита, падают в ее ладони, взлетают снова.

– Это называется каскад, – сказал он, когда Оля неудачно подбросила очередной мяч, извернулась и все-таки поймала все – один за другим. – Кто тебя научил?

– Друг. – Оля отвечала, продолжая жонглировать.

Сосредоточенный взгляд. Капли пота на лбу. Огарев усмехнулся.

– Меня учил отец, а его – мой дед. А в итоге – всё одно. У тебя вон получается не хуже.

Пока Огарев говорил, его руки доставали из-за спины еще два мяча.

– Когда я учился, мой отец делал так!

И Огарев выкинул мячи наверх, они зависли над головой Оли и упали по очереди, рассекая воздух, как два снаряда. Оля заметила, что мячи летят к ней в руки в нужный момент. «Еще два!» – еле успела подумать. Она поймала все и жонглировала уже пятью.

– Неважно сколько их, – продолжил наставлять Огарев (он был доволен: Оля справилась). – Важно – четное или нечетное количество.

Когда руки у Оли затекли, плечи и спина заныли, а голова начала кружиться, Огарев забрал мячи. Оля опустилась на ковер, легла на спину и сделала «ангелочка». Ворс ковра шуршал, приятно тер кожу, ей не хотелось вставать. Под куполом цирка в свете рампы виднелась низенькая фигура Сан Саныча. Он копался в тросах и проводах и не обращал внимания на то, что происходит на арене. Оля закрыла глаза. Она бы ночевала здесь, если бы Огарев разрешил. Однажды она так и сделает.

Оля шла в гримерку так, будто кто-то мог придержать ее за локоть, остановить, позвать обратно в манеж, шла медленным мелким шагом. Так же медленно она переодевалась и собирала в гримерке вещи. Нарочно суетилась: два раза перепутала, какую футболку заберет домой постирать. Выбор пал на белую с черепашкой-ниндзя на груди. Донателло был скомкан и утрамбован в рюкзак кулаком.

Чистая футболка под рюкзаком неприятно пропотела. Оля вышла в манеж, чтобы попрощаться с Огаревым, но того нигде не было. «Курит», – решила она и уселась на барьер. Она взглянула на бархат форганга, и ей почудилось, что за кулисами кто-то есть. Занавес слегка шевелился от сквозняка. Солнце прожектора осветило бархат, черный, выступив из сумрака, стал алым. В свете прожектора мелькнула огромная ладонь. Она показала всего один жест, «козу» с оттопыренным вбок большим пальцем, и снова скрылась. Оля подкралась к форгангу и заглянула в щелку между пластами материи. За кулисами были двое – Сима и какая-то девчонка. Сима очень быстро показывал разные знаки руками. За его широкой спиной не было видно, с кем он разговаривает. Он еще долго жестикулировал, а потом качнулся вбок, как от удара, отвернулся и поплелся в сторону гримерок. За ним мимо Олиного укрытия промчалась девчонка. Она тоже чудно́ размахивала руками, сгибала и разгибала пальцы, но не издавала ни звука. Оля, сама не зная почему, сделала шаг вперед и крикнула в спину Симе.

– Стой!

Сима остолбенел и обернулся. По его испуганному взгляду и приподнятым бровям Оля поняла: девчонка за ее спиной не смогла бы крикнуть. Просто она не умела кричать.

– Выйдешь через неделю в номере Симы, – приговаривал Огарев, копаясь в реквизите. – Будешь ассистировать. Всего-то три яблока нужно кинуть наверх, изо всех сил, прямо под купол.

– А костюм? – Оля выпалила вопрос от испуга. Костюма у нее действительно не было.

– Найдем. Не о том думаешь.

Костюм предстояло найти на рынке или в «Детском мире». Огарев отказался ходить с Олей. Он был занят подготовкой к шоу, носился по цирку, всем помогал, строил Сан Саныча и надоедал советами Симе.

– Не маленькая же. Выбери… что-нибудь. Только чтоб не сильно мешал. Потом постоянный сошьем. – Огарев отвлекся от возни с реквизитом и все-таки посмотрел на Олю. – Ты и сама должна научиться работать с тем, что выберешь. Присмотрись, какие костюмы у других.

Это был очередной экзамен. Оля кивнула. До вечера она бродила по цирку, заглядывала в гримерки и заговаривала с артистами о чем-то отвлеченном, а сама осматривала висевшие тут и там цветные тряпки. Тряпки рябили, блестели и электризовались, и Оле стало казаться, что костюмы-то ничем друг от друга не отличаются. Заглянув в гримерку девочки, которую она видела с Симой (дверной щели как раз хватило, чтобы подглядеть, как вокруг нее бегает костюмерша), Оля наконец нашла, что искала. Девчонка примеряла костюм Коломбины, махала руками, тянула и надрывала рукав точно так, как должна была делать это в номере. Рукав отрывался четко по шву, а потом швея ловкими пальцами снова поднимала его до линии плеча и закрепляла на почти невидимые кнопки. Дверь заскрипела и закрылась, Коломбина и костюмерша остались в гримерке, а Оля – по другую сторону двери. По цирку гулял сквозняк – он-то и не дал Оле досмотреть. Другие тонкости костюмерного дела пока остались для нее тайной.

– Мам, ну мам! Я выступать начну, и мы все заживем, обещаю! – Оля клянчила как могла.

И Лена сдалась – повела дочь по магазинам, хотя, конечно же, ей не поверила.

– Ни единому слову не верю, доча, какое там заживем!

Первым был вещевой рынок у них в Заводском, там ничего не нашлось, совсем ничего… Зря Оля полдня топталась на отсыревшей картонке – только замерзла. Она мечтала, что вторым после рынка в мамином списке станет заветный «Детский мир» на Кирова, где почти все есть, но только очень дорого. Толком и некуда было больше идти, поэтому в «Детский мир» они все-таки поехали – под мамины охи-вздохи. Оля посматривала в окна магазина, вертела головой – оглядывалась на здание цирка, пока мама о чем-то спорила с консультантом. «Я буду выступать» – мысль дышала ей в затылок теплым бризом, укутывала, заставляла шагать бодрее. Оля кружилась меж вешалок с детской одеждой и полок с игрушками. «Вы-сту-пать!» – скандировала она про себя на каждый шаг, и невидимый зрительный зал вокруг нее взрывался аплодисментами.

Консультанта Оля чуть не сбила с ног. Тот тащил тяжелую вешалку, укрытую чехлом.

– Это самый большой размер. Будет мало́, наверное. – Он всучил вешалку Оле и ушел.

В тесной примерочной оказалось, что карнавальный костюм сидит как влитой. Оля поднимала руки, махала ногами в разные стороны, подражая Коломбине, присела на корточки и подпрыгнула. Со стороны могло показаться, что в примерочной дерется толпа мальчишек. Оля улыбнулась: «Будет мало!» Как же! Вот она им все ширмы поотрывает в примерочных, будут знать…

Оля разгладила сари с дешевыми «монетками». Монетки звенели, пайетки переливались на сетке, а шаровары поблескивали и шуршали полупрозрачным шифоном. Оля отдернула шторку и выпалила:

– Берем!

Мама перевернула этикетку на спине у дочери и вздохнула.

– Будем считать, что на день рождения.

До Олиного дня рождения оставалось два месяца, но она смолчала. Покупка костюма уже была невиданной родительской щедростью. Больше они ей такой не купят. Оля кивнула и снова задернула шторку. Снимать костюм не хотелось. Монетки на нем звенели так же, как на мамином халате, – будто бы обещали Оле несметные гонорары и успех.

– Не то, – проворчал Огарев, наблюдая за Олей, которая надела костюм на репетицию и теперь звенела монетами на весь манеж. – Разлетятся эти монеты к чертовой бабуле. Где покупали?

– В «Детском мире». – Оля прекратила жонглировать, но звон все еще стоял у Огарева в ушах.

– Придется все-таки шить, – вздохнул Огарев, сунул руки в карманы и ушел в гримерку, напоследок бросив: – Я оплачу.

Оля еще долго стояла в манеже и перебирала монеты в пальцах. Вчера она весь вечер носилась по квартире в обновке, хвасталась папе и братьям, жонглировала самодельными репетиционными мячами, смеялась. Мама улыбалась и, кажется, тоже была довольна костюмом. Что она скажет маме? Оля замерла. Скажет, что швея была в отпуске, а теперь вернулась. Или ничего не скажет. Просто выйдет в том, что сошьют.

Глава 10

Бабушка Арина

Февраль 1994 года

Волгоградская область, Камышин

Телеграмма 1. Лена – матери

Оля приедет тчк автобус 12 ч тчк

Телеграмма 2. Мать – Лене

Дойдет остановки сама тчк

Точки и черточки за окном расплывались вдалеке, терялись на белом снежном полотне. Когда дорога в очередной раз заворачивала и вела старый пазик все ближе к Камышину, оказывалось, что это маленькие деревенские домики, иногда – со светом внутри, иногда – ничейные и пустые. Оля видела далеко не все, она долго дышала на окно, чтобы растопить лед, но прореха получилась слишком маленькой. С книжкой в руках она смотрела в окно исподлобья – взгляд на страницу, два предложения, взгляд в окно. Постоянно отвлекалась. Книжка – сборник рассказов Куприна, подарок Огарева.

– Возьми в дорогу. Представляешь, он писал про Ольгу Сур, а она у нас в Саратове работала номер!

Оля вспомнила, как Огарев ходил по гримерке и размахивал руками, рассказывая ей истории. Он обожал историю цирка.

В Камышине Олю никто не ждал.

– Мам, а бабушка встретит?

Мама дернула плечами – вверх-вниз – и раздраженно что-то пробурчала. Не было смысла переспрашивать.

– Только там бабушкой ее не назови, – напомнила мама. – Она у нас Арина Петровна.

– Почему мы так редко ездим к другой бабушке? У нее можно не по имени-отчеству!

Мама молчала, застегивала пуговицы на пальто, вертелась перед зеркалом, завязывала пояс.

– Много будешь знать… – не договорила, узел не получился, и она снова развязала пояс. – Черт!

Квартиру закрывали впопыхах, мама что-то доделывала на ходу. Неловкие сапоги с широким каблуком стучали по лестнице (такие же были у наездницы в цирке, а может, и у самой Ольги Сур – Оля о таких мечтала, но мама запрещала любой каблук). Запнулись каблуки всего один раз, и Оля вздрогнула, обернулась: вдруг мама упала.

– Давай, давай, не оборачивайся! Цигель, цигель! – кричала мама, застегивая сумку.

Молния на сумке не слушалась, и мама дергала язычок, а замок отзывался противным визгом – эхо подъезда усиливало его до невыносимых частот.

Потом они бежали до остановки. Потом ехали в переполненном трамвае, и Оля обводила пальцем зимние узоры на стекле. Окно потело, лед таял, узоры расплывались. Мама смотрела в одну точку – точно перед собой, узоры ее не интересовали. Потом снова бежали – до автобуса. Рассветать начало тогда, когда водитель пазика перевернул табличку «Камышин – Саратов» другой стороной, и города на ней поменялись местами.

Теперь Оля считала домики, которые удавалось увидеть, и читала одно предложение по нескольку раз.

«Вы, конечно, знали, синьор Алессандро, цирк папаши Сура?»

Цирковых знали все. (Не «циркачей»! Никогда не говори «циркачей»! – поправил ее как-то Огарев.) Олю не знал никто. Ее знали в семье, в классе, во дворе. Знали, конечно. Но это было не то. Этого было недостаточно. Оля закрывала глаза и видела манеж. Она. Софиты, прожекторы. Оркестр. Наверх летят тарелки – одна за другой, и она ловит их, не теряя ни одной, ровно десять штук! И зал встает. И кричит: «Браво!» И она понимает, что зал встал, только по крикам, реву и скрипу кресел, потому что из центра манежа люди в зале совсем не видны, а она, наоборот, видна им так хорошо, как никогда и никому в жизни. Оля открыла глаза – на коленках все так же лежала книжка, а пазик все тянулся по нескончаемому дорожному полотну. Она уезжала все дальше от Саратова и от цирка и больше всего боялась, что, когда вернется, не встретит ни Огарева, ни Симу.

Автобус затормозил возле очередной полузаброшенной остановки. Люди не входили и не выходили. Оля взглянула на часы. Зимой время идет медленнее – она была уверена. Дорога и вовсе превращала секунды в часы. Глаза закрывались – спала она всего часа четыре (читала до ночи). Оля не стала сопротивляться, боднула лбом впереди стоящее кресло – один раз, второй, на третий уснула совсем. Ее растолкали – водитель или сосед, – когда автобус доехал до конечной. Оля вышла в Камышине и сразу двинулась в сторону деревни.

Арина Петровна жила в опустевшей с годами деревеньке. Деревенька наполовину вымерла сама, другую половину расселили под не пойми какую застройку многоэтажного комплекса, которая обязательно случится («Когда-то, не знаем когда, но обещаем!» – так Арина Петровна цитировала местные власти). В детстве Оля проводила здесь летние и зимние каникулы и теперь пройтись до дома бабушки хотела в одиночестве. Она без назойливых комментариев вечно недовольной Арины Петровны знала, за каким сугробом самый короткий, но тайный путь, по каким дням дед из дома напротив выезжает на зимнюю рыбалку (за десять лет поменялось все, кроме его расписания) и где находится обшарпанный, грязно-желтого цвета ларек с мороженым (зимой увенчанный печальной табличкой: «Закрыто до мая»).

Пока шла, считала деревья, которые встречались на пути. Какие-то все же срубили (наверное, пришлые или дачники), и без того редкий перелесок поредел еще сильнее. На пятнадцатом дереве Оля запнулась о камень и дальше пошла не считая. Показался ларек (с той самой табличкой). За ним – дом рыбака, а следом – бабушкин. Дом Арины Петровны был таким же, как она, – слишком ярким. Бирюза стен сменялась ставнями, окрашенными в розовый, резные наличники Арина Петровна пожалела и оставила белыми. Только в одном месте пестрел ярко-зеленый завиток резьбы – попытка покрасить их все же была, но, видимо, дедушка, прежде чем покинуть жену, мужественно отстоял белизну наличников. Калитка была отперта. Дверь в дом тоже.

Оля прошла светлую часть дома (прихожая, гостиная, кухня) и заглянула в темную, окна которой выходили во двор. Там располагалась вторая спальня. На кровати лежали два полотенца (бирюза и розовый – как подбирали!), было застлано чистое белье, и на тумбочке стоял стакан воды. Оля скинула куртку и залпом осушила стакан. На тумбочке рядом нашлась короткая записка: «Обедаю у соседки». Бабушка неизменно следовала режиму дня и никогда не меняла свои планы из-за детей и внуков. Оля упала на спину – заскрипела и сгорбилась под ней кровать. Ночная бабочка уснула прямо на потолке: лапками зацепилась за потрескавшуюся побелку. Того и гляди упадет. Оля пододвинула к себе рюкзак и крепко сжала ткань в кулаке. Под тканью перекатывались мячи для жонглирования. Оля разжала пальцы. Бабочка дернула крылом и свалилась с потолка.

Бабушка вернулась от соседки ровно в два и отдернула занавеску в дверном проеме. Свет хлынул в комнату, Оля дернулась, просыпаясь, дрыгнула ногой, рукой, перевернулась на другой бок и захлестнула себя волной одеяла. Белая простыня изнутри этого укрытия виделась серовато-черной, дорожка дневного света окрашивала самый край простыни в золотой цвет. От этого золота хотелось сбежать в глубину кровати, сделать подкоп в простыне, укрыться и проспать до вечера, ведь школы нет, совсем никакой школы! Но бабушка не даст. Поднимет сейчас, за ужином и после будет: «Принеси то и подай это», а потом заставит держать нескончаемые нитки, пока она сматывает их в клубки. Оля приподняла край одеяла так, чтобы увидеть окно. Там сквозь полупрозрачный тюль светило зимнее солнце – яркий прожектор сверкал на выбеленном холодом небе, высился над голубыми сугробами, которые подобрались вплотную к окнам.

Оля перевернулась на другой бок. Арина Петровна начала ходить по комнате и отдергивать тюлевые занавески с окон. В лучах солнца серебрились пылинки, и Арина Петровна посматривала на них сквозь очки как на самых главных своих врагов. Второй по строгости взгляд предназначался Оле.

Открыв все окна, Арина Петровна сдернула одеяло с Оли:

– Приехать, разлечься тут и даже не поздороваться!

Оля дернула одеяло обратно.

– Негодница, – добавила бабушка.

Оля промолчала, бабушка вышла из комнаты – резким шагом, так же, как и вошла.

Дни в Камышине были все на одно лицо. Оля решила, что каждый новый день – это клоун с грустными глазами, который заставляет детей вроде нее играть в монотонную и скучную игру. Оля играла. Утром ела пережаренную яичницу с колбасками (фирменный семейный рецепт, от которого у всей семьи было несварение), днем протирала с полок пыль. Пыль мерещилась Арине Петровне даже на тех поверхностях, по которым только-только прошли мокрой тряпкой (следы еще не успевали высохнуть, а Арина Петровна уже просила протереть еще раз), вечером распутывала нитки, держала клубки, смотрела с Ариной Петровной «ящичек» – так ласково называла бабушка телевизор. Дома у Оли телевизор включался редко: смотрели его в основном на Новый год и перед сном. В девять вечера шли «Спокойной ночи, малыши!», без которых Артёмка отказывался засыпать. Оля помнила, как осенью папа включил новости по «ящичку» один раз и выключил через пять минут. Показывали Белый дом, окутанный черным дымом. Тогда Оля поняла, что взрослые тоже умеют бояться.

Арина Петровна дожила до того возраста, когда люди не боятся ничего. Через дорогу она ходила принципиально не по пешеходному переходу, когда показывали по «ящичку» путч, тянула многозначительное «М-да!» и качала головой.

«М-да!» у Арины Петровны вообще обозначало все и сразу. Длинное носовое «м-м-да» – осуждение, короткое «м-да» с причмокиванием слышалось во время поедания особо изысканных блюд (единственная похвала, которой удостаивались ее же немецкие колбаски), шепотом и со вздохом «м-да» произносилось нечасто – и это было хорошо, потому что шепот и вздох всегда обозначали скорбь: смерть соседа, болезнь подруги. Скорбящее «м-да!» никогда не предназначалось людям в телевизоре – это Оля поняла давно. Смотря телевизор, Арина Петровна либо растягивала междометие так, что оно превращалось из осуждающего в язвительное, либо просто хмыкала – так она выражала и одобрение, и насмешку, если слышала громкие политические высказывания.

– Все уже было, – говорила она, задерживая взгляд на гусеницах танка на экране.

И рассказывала историю своего рода, начиная от первых переселенцев из Германии. Все, что в Арине Петровне можно было найти теплого, домашнего, было собрано в ее историях. Как будто на них тепло заканчивалось, и бабушка начинала отдергивать занавески и придираться к несчастной пыли. Оля слушала истории Арины Петровны, и ей казалось, что она причастна к чему-то более важному, к другому времени и эпохе хотя бы тем, что она потомок людей, о которых Арина Петровна рассказывает. Молчала Арина Петровна только о своем муже. Единственная фраза, которой она его награждала, была та самая – про фамилию: «Вот то была фамилия! А это – тьфу!»

Оля распутывала нитки. Вытаскивала моток из черного пакета в широкую серую полоску, поверх которой был изображен силуэт женщины в шляпке. Нитки нужно было смотать в клубки. Клубки сложить в корзину. Корзину убрать на антресоли. Арина Петровна не вязала. Арина Петровна хранила вещи и вещами жила. Зато вязала бабушка Лида: варежки, шарфы, шапки, платки. Недавно приехала к ним и все-таки надела на упрямую лысую голову Олиного папы шапку из грязно-серых ниток. Папа с тоской посмотрел на Олины очередные варежки – яркие, красные, как щеки на морозе.

– Получше нитки не могла найти?

– Все лучшее – детям. – И бабушка ловким движением сдвинула шапку папе на глаза.

– Дык а я-то тебе кто? – возмутился папа, но больше возражать не стал.

В мыслях о бабушке Лиде Оля не заметила, как последний моток стал клубком. Она заткнула нитку внутрь, подкинула клубок, тот был мягким, не очень тяжелым, но в руку ложился непослушно. Оля хмыкнула на бабушкин манер, вытащила из корзинки второй, подкинула и его. Второй оказался меньшего размера, Оля попробовала взять в руки третий клубок и подбросить каскадом. Первый раз получилось, хотя клубки приходили в ладонь неравномерно, начинали разматываться, нитки выскакивали, и вся каскадная конструкция посыпалась на пол. Из-за кисеи на Олю смотрела Арина Петровна. Прищурившись, она проскользнула в комнату (затрещали подвески на кисее) и аккуратно взяла у Оли из рук клубок:

– Пойдем.

– Куда?

Арина Петровна улыбнулась. Но в сумерках деревенской избы эту улыбку было не разглядеть. Может, подумала Оля, это мне просто хочется, чтобы она улыбалась, как бабушка Лида?

– Пойдем, говорю.

Оля устала от взрослых, которые ничего не объясняли. Она вышла за Ариной Петровной из избы, и деревенская ночь, пахнущая морозом и навозом одновременно (запах напоминал Оле о вольерах в цирке), приняла их и повела за собой. Бабушка остановилась перед крайним забором на их улице, калитка которого на памяти Оли никогда не открывалась. Этот дом стоял ближе всего к лесу, покосился. Летом был покрыт мхом, а зимой еле возвышался над сугробами. Арина Петровна «поплыла» – по пояс в снегу, почти брассом разгребала сугробы, пробиралась к окну. Постучалась в стекло, утвердительно кивнула кому-то и начала «грести» к двери. Оля поспешила следом. Лес дышал на них морозом и сыростью, оставаться на улице Оля хотела меньше всего.

Глава 11

Отъезд

Февраль 1994 года

Саратов, улица Чапаева, 68

Огарев собирался так, как будто сбегал. Таня протерла от пыли старый, еще родительский чемодан, и тот лежал на ковре открытой могилой. Огарев хоронил в чемодане белье, старые джинсы и цирковой парик, который когда-то притащил домой из гримерки, чтобы подлатать. Вместе с вещами в чемодане отлеживалась обида на Таню, и Огарев злорадно думал, что, когда раскроет чемодан на гастролях, первой он вытряхнет из него обиду. Таня останется в Саратове. Не нужно будет прятаться и лукавить. Не будет слез, сердитых щелчков замка, бессонных ночей, когда он ждет, ходит к двери, слушает: не застучат ли шаги по бетонному полу подъезда, не возвращается ли она от родителей, у которых прячется чуть ли не после каждой ссоры. Таня останется в Саратове. Мантра, спасение, вдох через трубку в бескислородном пространстве.

Гастроли продолжались, Саратов был промежуточной точкой на карте, всего лишь одной строчкой в длинном гастрольном списке. Оказаться дома – временная удача, которой ему снова не удалось воспользоваться. Огарев предвкушал запахи бензина и пота, ухабы и бесконечные поля за окном. Он уедет. Таня останется. Так и должно быть. Так у них с Таней заведено.

Огареву было тяжело принять, что его вторая жена не цирковая, и в то же время он гордился очередной своей замашкой на «инаковость»: все, кто работал в цирке, выходили замуж и женились на цирковых, он – нет. Не в этот раз. Так было проще и правильнее, он выбрал другой путь… «Не нашего пошибу», – так сказал директор саратовского цирка и друг Огарева, когда впервые увидел Таню. Сказал, конечно же, не ей, а будущему мужу. Огарев отмахнулся. «И хорошо, что не нашего!» – подумал он. Цирковые девушки ему надоели. Напомаженные, как туземцы, в блестящих костюмах, они сменяли друг друга на арене, сливались в единое яркое пятно. Таня на их фоне была человеком. Они же казались картинами в галерее современного искусства. Не самого лучшего искусства.

Мысли о женщинах в цирке привели Огарева к Оле – он уже придумал для нее номер, в котором не будет блесток и фанфар. Он был уверен, что ничего не получится, но, как только закрывал глаза, в ушах начинала играть музыка, в его голове загорались софиты – белые, как пепел. Появлялась Оля – черная черточка на холсте, в белом-белом свечении цирковых огней она выходила в манеж, постепенно превращалась в силуэт, в тень. Тень начинала жонглировать черными шарами, которые возникали то ли из самой тени, то ли появлялись у нее из-за спины. В этот момент Огарев всегда замирал – так же замирал в его грезах зритель, – и картинка расплывалась. Фантазия не терпела самолюбования и презирала восхищение. «Это будет гениально», – думал Огарев, и видение тревожило его все реже. Временами Огарев представлял, как разозлится любой режиссер, если узнает, что для номера какой-то неизвестной девчонки нужно поменять многолетнюю программу и укутать весь манеж в белые одеяния.

– Просто они еще ее не видели, – шептала темнота из-за плеча Огарева. – Они ее еще узнают.

И Огарев темноте верил. Как и всегда.

Когда Таня вошла в комнату, Огарев перебирал уже сложенные вещи. Он складывал их в чемодан, выкладывал обратно, менял местами, то ли запутавшись в своих мыслях окончательно, то ли подыскивая наилучшую геометрию, чтобы край полотенца удачно совпал с краем футболки, – и тетрис, в который он играл перед каждой поездкой, наконец сложился. Тетрис не складывался, все портил злосчастный парик, он торчал посреди разложенного чемодана замызганной зверюшкой, и Огареву было жаль не только придавить его другими вещами, но и просто на него смотреть. Огарев перекладывал парик так и сяк, белые кудряшки на нем прыгали (номер в парике был посвящен Сергею Есенину), не поддавались давлению, чемодан из-за парика не закрывался, и Огарев в отчаянии надел его на голову, потянув руками вниз на манер шапки-ушанки, и закрыл лицо руками.

Таня села рядом – скрипнули пружины – и стащила парик с его головы. Огарев почувствовал, как парик защекотал щеку, услышал шорохи и удаляющиеся шаги. Когда он отнял руки от лица, то увидел закрытый чемодан. Парика рядом не оказалось, Тани тоже.

У окна стоял мальчик с простреленной головой, покачивался и опасно кренился вперед.

– Нет, – прошептал Огарев.

Он кинулся к мальчику, чтобы схватить того за шиворот и развернуть к себе лицом, но рука зацепила только занавеску – та всколыхнулась, зазвенели кольца о карниз. Огарев остался в комнате один.

Глава 12

Тетя Элла

Февраль 1994 года

Волгоградская область, Камышин

В доме у леса жила сестра Арины Петровны – так говорили. Еще говорили, что звали ее Элла, русского она до сих пор не выучила, а немецкий забыла. А еще – что у нее в избе нет мебели, спит она на полу, дети от нее сбежали или их вообще никогда не существовало. Старушки терли на лавках и не такие сплетни, и Оля не раз слышала, как за ее спиной говорили шепотом: «А как же та, сумасшедшая?» – «Эти-то нормальные, а та – ведьма!» Оля посмеивалась над сплетнями, городская жизнь научила ее не верить в то, что бормочут деревенские. Арина Петровна же просто хмурилась и обрывала разговор, если кто-то заговаривал с ней о сестре.

– Арин, а Элка жива, что ль? – спрашивала соседка, когда приходила за солью или еще какой мелочью.

Арина Петровна пожимала плечами, закрывала за соседкой дверь и затем громко, во весь голос заявляла:

– В следующий раз я ей в соль плюну! – и плевала. Правда, не в соль, а на свой же ковер.

Говорили, что Элла выходила из дома по ночам. Или вовсе не выходила, если судить по уровню снега – сугробы завалили дом до самых ставен, и, пока Оля вслед за Ариной Петровной «догребла» до окна, тетя Элла уже открывала входную дверь плечом, наваливаясь на нее всем телом. Снежный холм не сдвинулся, и Оля с Ариной Петровной полезли в дверную щель прямо через него. В прихожей они долго отряхивались, а тетя Элла молча обкладывала пол тряпками – снег таял и оставлял вместо себя ледяные прозрачные лужи.

Так же молча тетя Элла отвернулась от гостей и ушла в избу. Арина Петровна последовала за ней, знаками показывая Оле, чтобы та помалкивала. Оля проглотила все свои вопросы и желание поздороваться с родственницей, которую видела впервые. Она шла по жестким, прогнившим коврам (ковры были везде: на стенах и на полу, и Оля посмотрела наверх, чтобы убедиться, что к потолку не приколотили ковер).

Тетя Элла заварила чай, и Оле показалось, что и жижа в ее чашке пахнет отсыревшим ковром. Она поморщилась и поймала взгляд хозяйки. Хотелось опустить глаза, но Оля не могла. Зрачки тети Эллы держали ее крепче кандалов, и Оля почувствовала, как тигр у нее внутри заворчал. Подчиняться чужим он не привык. Тетя Элла кивнула и перевела взгляд на Арину Петровну. Еще когда перед ними поставили чашки, Арина Петровна благодарно улыбнулась и наклонила голову. Чай она пить не стала. Оля морщилась, обжигала язык, но допила отвар. Тетя Элла убрала чашки – одну полную, одну пустую, – на скатерти от них остались грязно-зеленые ободки.

Тетя Элла, шаркая тапками, ушла и вернулась через несколько минут трескучей кухонной тишины, от которой у Оли зачесался язык.

Она смахнула со скатерти остатки скудного чаепития, и на стол из ее рук веером посыпались старые фотографии. На одной мужчина с выбеленным и разрисованным лицом неубедительно грустил. Тетя Элла постучала артритными пальцами по фотографии и показала ими же на Олю.

– Твой дед. – Арина Петровна нарушила молчание высоким взволнованным голосом, почти пискнула. Оля впервые слышала у нее такой голос.

Тетя Элла закивала.

– Йа, – подтвердила тетка, впервые заговорив.

Арина Петровна выпрямилась, откашлялась и повторила тверже:

– Это твой дед.

Оля потянулась к фотографии и стащила ее со стола, боясь, что та рассыплется от одного касания, что не будет больше этого человека в костюме клоуна на фотографии, останется одна только бумажная пыль, словно фотографию много-много раз пропустили через старенький уничтожитель бумаг с маминой работы.

– Мы были очень молодыми, – вздохнула Арина Петровна.

– И глупыми, – прошамкала тетя Элла.

– Очень глупыми, – эхом поддакнула Арина Петровна.

– Подожди, Ариша. – Тетя Элла подскочила со стула молодой девушкой, взмахнула юбками и кинулась в комнату. – Я карты принесу.

– Да что прошлое ворошить, – пробормотала Арина Петровна.

Но Элла уже несла в кухню увесистую коробку.

– А теперь я ей расскажу, – приговаривала тетя Элла. – Пусть правду знает.

Тетя Элла выложила на стол первую карту. Оля смотрела на скомороха и его собаку – детали толпились на карте, и каждая деталь, как объяснила Элла перед гаданием, имела свое значение.

– Шут, – сказала она. – Твой дед был не просто шут, а первоклассный шут! Свободолюбивый. Азартный. Говорят, даже играл! Противоречивый: на одну половину – немец, а на другую – цирковой. И фамилию сменил на цирковой псевдоним, так за ним и осталось – Петров. И собака ему нужна была обязательно – как верный спутник вечному страннику… Императрица, – продолжила она. – Твоя бабушка. Тоже из немецкого рода, только аристократка до мозга костей. Наши родители не потерпели бы циркового, и спасла его только немецкая кровь. Какой-никакой, зато свой!

– Он работал в цирке сначала простым зазывалой, – подхватила Арина Петровна, и голос ее был тихим, звучал издалека, вскрывал запечатанные пакеты с прошлым, как мама каждую весну – пакеты с летними вещами, буднично и с ощущением, что время пришло. – Я тем летом в городе училась, в Саратове. Через площадь, где цирк, часто ходила – сессия, подружки, гуляли много, учились много, спали мало, и мозгов тоже было – маловато… Цирковые весь июнь в Саратове работали. Он все время за мной со своим громкоговорителем таскался, прямо в ухо орал, дурачок. Вот и закрутилось. Мои родители его приняли. Тоже немец был по крови, наш же, что может случиться, если наш? Через две недели он уехал – дальше гастролировать. Переписывались. Через год цирк снова у нас стоял – поженились. Мне казалось, все как у всех будет, как у нормальных людей, что он осядет, бросит это все, а он разрывался – между мной и цирком. Клоуном стал. Репризы такие показывал, у самого Карандаша совета как-то раз спрашивал, и у Никулина тоже. – Арина Петровна впервые о ком-то говорила с гордостью. – Лето стояло жаркое, я выучилась, выпустилась, вернулась в Камышин, в местной школе детишек учила. Помнишь, Элка?

Элла хмыкнула и потянулась за третьей картой.

– Влюбленные… – бормотала Элла.

Темень заливала двор, шла на село ночь, а в полумраке кухни тети Эллы раскрывалось прошлое семьи Петровых, о котором Оле никто никогда не рассказывал. Элла сдвигала половину колоды, Оля выбирала карту, и на обороте всегда оказывалась нужная для рассказа о бабушке и дедушке картинка.

– Вот эти двое так и начинали. Действительно влюбились. Не знали, что любовь эта только в Раю хороша. Тут Адам и Ева потому нарисованы, что истины в такой райской любви на Земле не видно.

– Он у нас в доме в Камышине оставался, – вспоминала Арина Петровна, – если выходной давали, когда они в Саратове работали. В фургон только на репетиции и шоу возвращался. Я приютила его, пригрела же! Один раз проснулась, а его нет. Они утром сниматься должны были, уезжать в Самару – тур был по Поволжью. Я кинулась с первой электричкой в город, на площадь, а они укатили уже, до сих пор помню сено это по заднему двору цирка раскиданное, обрывки цветных тряпок, летнюю пыль и следы шин на песке. Потом узнала, что у него там, в цирке его, нашлась одна… – Тетя Элла незаметно толкнула сестру под столом, и Арина Петровна запнулась, опомнилась.

Оля смотрела на карту: ни Адам, ни Ева на грустного клоуна и Арину Петровну не были похожи.

Элла усмехнулась:

– Только твой дед яблоки не ел. Не любил яблоки.

Следующей оказалась карта «Башня». Рука Эллы дрогнула: огонь и камень на карте складывались в картинку горящей башни, из окон которой летели в пропасть мужчина и женщина.

– Так они и расстались. Разрушено было все, он уехал, не сказав ничего твоей бабушке, не оставив записки. Но и она выходила за Шута, который ни дня не провел на одном месте и которому, – Элла кивнула на карту, – как я уже сказала, была нужна верная собака. Она не могла не знать, что однажды этой башне, которую они строили вместе, придет конец. Они строили ее, не заложив фундамента.

– И он больше не приезжал? – спросила Оля.

Элла покачала головой:

– Твоя мама росла без него.

Оля посмотрела на карту с Адамом и Евой, а затем еще раз на карту с башней. Ей показалось, что на второй карте – тоже Адам и Ева, только постаревшие и лишенные всякой надежды.

– Письма он Арине писал, фотографии присылал, деньгами помогал. Самого его мы больше никогда и не видели. И все фотографии, что сохранились, она мне оставила, чтобы душу не бередить. Через восемь месяцев родилась твоя мама… Твой дед он – и все тут, точка. Какой есть. Другого не дано.

– Один раз все-таки приезжал, Элла, – Арина Петровна вздохнула. – Я вышла из дома, а на крыльце, на перилах, повязан шарф – зеленый, импортный, не наш точно. Я подумала почему-то, что это он привез, только зайти не смог.

– Где он сейчас? – Оля не сразу задала свой вопрос.

В ковровом царстве тети Эллы какое-то время стояла тишина, мягкая и тугая, ее не хотелось нарушать, но Оля решилась.

– Шарф? – переспросила Арина Петровна. – Ты его носишь, Оля.

– Да не шарф, ба!

Тетя Элла посмотрела на Арину Петровну, та кивнула, и тогда тетя выложила на стол четвертую карту: скелет в рыцарских доспехах ехал на коне навстречу напуганным людям.

– Его здесь нет, Оленька. – Арина Петровна посмотрела на внучку. – Его давно с нами нет.

Элла выложила на стол пятую карту.

– Двойка пентаклей, – пожала Элла плечами. – Смерть – это не завершение жизни, Оля. Это только начало нового. Поэтому твой дедушка все еще с нами.

На карте с римской цифрой «II» и надписью «Двойка пентаклей» жонглер держал в руках по мячу, и лента тянулась от одного мяча к другому, завязывалась в бант, в знак бесконечности, и сулила мячам в руках мальчишки вечный танец.

Оля пристально вгляделась в фотографию дедушки еще раз и положила ее на стол – рядом с «Шутом». Она запомнила дедушкин берет и разной длины полосатые чулки, и портрет, который висел за дедушкиной спиной (если присмотреться – свадебный, их с бабушкой портрет), и глаза, которые были грустными от природы и становились еще грустнее от грима. У самой Оли всегда были такие же грустные глаза.

Глава 13

Граница

Февраль 1994 года

Самарская область, Пестравский район, село Марьевка

Огарев слышал от отца, что такое случается. Темнота выходит из себя, ставит барьер, и вот – твоей реальности уже нет вокруг тебя, а есть – чужая. «Это значит, – говорил ему отец, – ты уже очень долго идешь не в том направлении. И если тебя темнота спасать не станет, то себя спасет обязательно».

Фургон на колесах, в котором ехал Огарев, проезжал один и тот же поселок уже в пятый раз. Если бы он распахнул дверь на ходу, то увидел бы, что прицеп едет сам по себе и отрезок дороги, который проезжает Огарев, заканчивается вместе с поселком, а потом начинается снова. Темнота создала петлю, вырвала фургон Огарева из стройной шеренги и оставила на границе с Самарской областью – в Марьевке. Огарев не мог остановить фургон, не мог из него выйти, оставалось одно – попробовать спрыгнуть. И он спрыгнул, когда фургон одним боком вплотную приблизился к песчаной обочине. Под ногами мелькнула грунтовка, и Огарев выкатился на траву. Он вскочил и обернулся на дорогу – фургон исчез. Вместо него Огарев заметил покосившийся дорожный знак – название населенного пункта «Марьевка» было перечеркнуто. Здесь снова начиналась Саратовская область. У знака стояла фигура. Фигура курила и покачивалась. Огарев прищурился. Шестнадцатилетний парень с простреленной навылет головой.

– Витя, – прошептал Огарев и подошел ближе.

– Ты не можешь уехать снова, – укоризненно прошипел парень.

– Я и не буду. – Огарев пожал плечами. – Сигаретки нет?

Мальчик усмехнулся на манер Огарева, нехотя сунул руку в карман и вытащил пачку сигарет.

– Она действительно ни во что не ввязывалась? – спросил Огарев и прикурил одну сигарету от другой.

– Ни во что, – мальчик кивнул. – Шла в магазин.

– Вить, а ты знаешь, как она выглядела?

Мальчик кивнул:

– Только я не Витя.

– Да, – протянул Огарев. – Назвать мы тебя не успели…

Когда Огарев докурил, мальчишка растворился в воздухе, а на его месте слегка рябила и колыхалась черная тень. Огарев шел по обочине, оборачивался, пятился, вытягивал руку в сторону – ловил попутку. Этот танец издалека приметила тетка за рулем «жигулей» и затормозила у обочины.

– До города? – крикнула тетка, раскручивая рычаг на двери (стекло ползло вниз), и Огарев увидел, что губы тетки, растянутые в улыбке, напомажены неаккуратно – контур был смазан.

Огарев кивнул и сел в машину. Передняя дверь у тетки плохо закрывалась, и Огарев хлопнул ею – тетка зажмурилась, но промолчала. До самого Саратова она рассказывала Огареву о своем муже, с которым разводится уже второй год.

– А вы, кстати, не женаты? – спросила тетка, высаживая Огарева у цирка.

– Женат, – отрезал Огарев.

– А кольца-то нет… – проворчала тетка, потянулась через весь салон, закрыла дверцу за Огаревым и укатила, забыв про деньги.

Долго еще слышен был на Чапаева рев мотора заниженных белых «жигулей».

Глава 14

Леся

25 мая 1991 года

Саратов

Он не должен был уезжать, но ему пришлось. Огарев помнил тот миг яснее, чем каждый новый день в своей жизни. Директора завода, с которым он заключил сделку, подставили. Огареву сообщили первому. Огарев спрятал у Сан Саныча беременную жену и старшего сына и выехал из города.

Однажды они давали шоу на этом заводе – для сотрудников. Огарев хорошо помнил директора: от него пахло сигаретами и чем-то еще. Так начало пахнуть от людей с деньгами совсем недавно. Иногда Огарев улавливал этот запах в манеже – еле заметный, он витал у первых рядов и не хотел уходить из цирка до конца представления.

– Сначала отработайте, тогда, может, и заплачу, – сказал директор вместо приветствия, когда артисты набились в выделенную им комнату.

А потом директор завода увидел, что Огарев умеет. Директор оплатил работу артистов – суммы были такие, что те не верили ни своим глазам, ни рукам, в которых теперь лежали увесистые пачки денег. Месячная зарплата за раз. Директор отозвал Огарева в сторону и выдвинул свое условие: либо Огарев помогает директору, либо «циркачей» (он так и сказал – циркачей) принимают тут же – за кражу в особо крупном размере.

– Денежки-то немалые и нелегальные, сам понимаешь.

Директор похихикивал, Огарев молчал.

– Молчание – знак согласия, – так директор все решил за Огарева.

Огарев несколько месяцев «фокусничал», когда к директору завода приходили с обыском. Сколько товара Огарев спрятал? Сколько жизней он бы спас, если бы тогда не вернул их из темноты? Мог же сослаться на то, что темнота никому не повинуется.

Вскоре он подсел сам и уже не мог понять: темнота – это дар, наказание или наркотический бред. К директору пришли конкуренты, и Огарев прочно завяз в бандитских схемах. Конкуренты не понимали, как это так – они директора сдают, а тот остается на свободе.

Смог бы Огарев спасти своего нерожденного сына, если бы не согласился тогда снова спрятать директора? А если бы труппа ушла с завода в самом начале, отказалась от гонорара, не поддалась на шантаж? Он бы не принес домой ничего на ужин, они бы пережили это и один раз, и другой. Но жили бы дальше. Огарев не помнил, почему он каждый раз соглашался покрывать директора. Темнота надежно скрыла от него воспоминания, а после появления Оли темнота и вовсе запретила Огареву думать о прошлом, и только мальчик с простреленной головой все еще возникал у Огарева на пути, пробивался через туманную завесу памяти, напоминал о себе и о том, что случилось на самом деле.

– Ты не можешь уехать, когда ты нам так нужен! – Леся просила его остаться, приобнимая тонкой рукой свой огромный живот. – Витя родится без тебя.

Огарев понял еще тогда: она не спрячется. Он спрячется, она – нет. Он не мог взять ее с собой. В глушь, в которую он собирался, не доехала бы ни одна скорая.

Сима выглядывал из-за маминой спины, поджимал губы и молчал. Огарев все-таки сбежал в деревню на окраине области – пережидал там, жил у полусумасшедшей бабульки, которую ему порекомендовали цирковые. Больше всех бабулькой восхищался Сан Саныч: «Так спрячет, что никакая нечисть не найдет!»

– Трус, какой трус! – Огарев почти плакал каждое утро, заглядывая в мутный осколок зеркала в ванной. Он видел в нем себя, и отвращение и страх кипели внутри, переливались по сосудам, попадали в легкие, Огарев захлебывался своим же безумием и своей ничтожностью.

– Так тебе и надо, – говорил он и плескал себе в лицо ледяной водой.

Вода забивала нос и уши, и Огарев рассуждал, хватит ли у него сил утопиться в речке, если с Лесей или с Симой что-то случится. Он не жонглировал, много курил и часто думал о том, что у него теперь нигде не получится достать. Директор завода больше не выходил на связь.

Телеграмма. Сан Саныч – Огареву 26 мая 1991 года

Приезжай тчк Лесю убили перестрелке

Огарев выехал домой в тот же день. Хоронили его жену в высоком гробу. Голова у нее была прострелена навылет, а живот возвышался над хрупким телом подобно надгробию.

Часть 2

Манеж

Глава 1

Кухонный аттракцион

Май 1994 года

Саратов, улица Азина, 55

Влад и Азат сидели на лавочке у подъезда. Азат курил. Он сильно затягивался и выдыхал наверх – сгустки дыма едва доплывали до окон первого этажа, но Азату казалось, что так курят крутые парни из фильмов. Влад расплющивал носком кроссовка бычки, разбросанные на асфальте. Бычки промокли (накрапывал мелкий дождь), остатки табака из них вылезали червячками, как зубная паста из тюбика.

– Чё сидеть тут? Пошли к тебе. – Азат запульнул бычок в кусты.

– Там Оля и этот… клоун, – откликнулся Влад.

Влад не водил друзей домой уже давно. Сестра науськала даже мелкого, и тот влетал в прихожую, размахивал руками, кричал и прогонял любого, кого Влад приводил. Оля заверила Артёмку, что его игрушки обязательно кто-нибудь из «дружков Влада» украдет. Игрушки действительно стали пропадать: неважно, приходил ли с Владом Азат, Ржавый или Башка – Артём не досчитывался машинки или солдатика. О том, чтобы привести домой Оксанку из параллельного класса, и речи не шло.

– Сумасшедший дом. – Азат откашлялся и сплюнул. – И чего ты их всех на место не поставишь, ты же старше!

– На пять минут, – понуро пробурчал Влад.

Азат снова сплюнул – на этот раз от досады. В младшей школе его за эту привычку дразнили верблюдом. Никто и не думал, что двумя годами позже Азат за такое прокатит любого на своем горбу – и вмажет в холодную стену мужского туалета.

Азат дернул дверь подъезда, и Влад поплелся за другом.

– Сейчас мы твоим родственникам объясним, кто, куда и когда должен приходить.

Уже в прихожей, снимая промокшие кроссовки, Влад услышал шум на кухне – смех и звон тарелок. Когда мама готовила обед на всю семью, шум казался домашним, сопровождался маминым пением. Сейчас же сквозь Олин смех слышался высокий мужской голос – «клоун» отдавал команды, периодически попискивая и покрякивая.

– Точнее! Точнее кидай, говорю! – слышалось за закрытой дверью.

«И куда смотрят наши родители?» – с тоской подумал Влад, стаскивая промокшие и окрасившиеся от кроссовок носки.

Азат протиснулся в квартиру мимо друга и не разуваясь направился на кухню. Дверь он распахнул с пафосом – хлопнул ею о шкаф так, что за стеклом зазвенел мамин любимый сервиз. Влад семенил следом. Он привстал на цыпочки и увидел через плечо Азата Олю (глаза – тарелки, в руках – тоже тарелки) и того, кого он про себя называл «клоуном» (взъерошенные нестриженые волосы, небритость, мозоли на руках и потертый твидовый костюм).

– Вам бы нос, – хихикнул Влад, не поздоровавшись. – Красный!

– Будет. – Огарев кивнул и прикрыл глаза.

Азат уже собирался вставить свое слово, но не успел: дверь со свистом захлопнулась сама, как от сильного сквозняка, и шлепнула Азата по носу. Азат заорал и запрыгал на месте от боли, пытаясь сбросить цепкие руки Влада со своей спины. Влад верещал и от испуга цеплялся за его футболку. Азату все же удалось стряхнуть друга.

– Уйди, уйди! – хныкал Азат, ковыляя к зеркалу.

Влад все еще прыгал вокруг него верным щенком.

Отражение посмотрело на мальчишек осуждающе. Обоим показалось, что на них смотрят глаза «клоуна», но наваждение прошло, и в зеркале остались только они и медленно краснеющий нос Азата.

– Клоун, сука, я ему… – шептал Азат проклятия, а из-за закрытой кухонной двери снова слышался Олин смех.

Огарев расставлял тарелки, Оля заканчивала мешать салат. После уроков жонглирования пластиковой посудой пришлось взять в руки настоящую. Огарев сказал, что договорится с Олиными родителями насчет цирка – прямо за ужином. Только если его поможет приготовить Оля.

– Ну вот, а говорила, готовить не умеешь. – Огарев смотрел на череду тщательно расставленных блюд: одна тарелка подпирала другую, а та придерживала боком плошку с салатом. Таких застолий Олины родители не видели давно.

– Я вам должна по гроб жизни, – прошептала Оля, напуганная запахами мяса и тушеных овощей.

– Рано тебе еще о гробах думать. – И Огарев шлепнул очередную котлету на тарелку. Котлета чуть не соскользнула на пол, но Огарев качнул тарелкой в другую сторону – удержал.

В коридоре щелкнул дверной замок, застучали каблуки. Первой с работы вернулась мама.

Глава 2

The United States of America

Май 1994 года

Саратов, кафе «Сюрприз»

В ресторане на улице Ленина иллюминация работала даже лучше, чем в цирке. Ярко-розовый прожектор высветил сцену, на которой шли последние приготовления. Оля подергала Огарева за рукав:

– А меня там не ослепит?

Огарев вздохнул, вышел из-за ширмы, которая служила кулисами, поймал под локоть юношу в пиджаке и с планшетом для бумаг и что-то шепнул ему. Юноша сначала быстро закивал, но потом развел руками. Огарев вернулся к Оле, поправил воротник своей сценической рубашки и, откашлявшись, заключил:

– Не ослепит.

Из-за кулис было видно, как наполнялся банкетный зал. Таких людей Оля видела в сериалах, которые крутили по «ящичку» Арины Петровны. Мужчины в костюмах, женщины в облегающих платьях. Ее родители такое не носили: папа не вылезал из свитеров, связанных бабушкой Лидой, мама же носила юбки и белые блузки: школа диктовала ей и одежду, и прическу. С одной из пар в ресторан вошел широкоплечий человек в черной кожаной куртке. Оля съежилась.

– Нам обязательно именно тут выступать? – обернулась она к Огареву.

– В самом цирке тебе никогда не заплатят столько, чтобы ты могла выполнить условия родителей. Я уже объяснял.

Оля не верила. Цирк был местом, в котором все были ей рады. Сима помогал с выбором в столовой («не бери суп, он всегда тут плохой, салаты лучше!»), Сан Саныч снисходительно смотрел, как Оля учится заряжать реквизит, и всегда советовал, где поможет изолента, а где хватит и обычного скотча. В ресторане же никому, кроме Огарева, до Оли не было дела. Даже свет никто не сменил: ярко-розовое пятно превратилось в кислотно-желтое – и, казалось, стало еще более слепящим. В это желтое пятно света Огарев и вытолкнул Олю под аплодисменты.

Она зажмурилась и начала работать. Тигр шевельнулся где-то в районе ребер, зевнул, слабо мяукнул и тут же спрятался. Выстроенная башня из мячей начала крениться, Оля оступилась, качнулась вбок, чуть изменила траекторию броска, чтобы трюк не развалился совсем. Злость было подкатила к горлу, но там она и замерла, растворилась в мерном движении мячей по нескончаемому кругу – из одной руки в другую, из одной – в другую, метроном в голове отсчитывал ритм. Вальс мячей у нее над головой не кончался, и Оле хотелось, чтобы он длился вечно. Ее хваленая «драчливость», ее ярость были на сцене ей врагами, а не помощниками, и это было единственным, что она знала наверняка.

«Контроль, – говорил ей Огарев на репетициях. – Помни о контроле».

Оля настолько сосредоточилась на совете наставника, что после номера в ресторане разом все забыла. Каким был свет? Где сидели зрители? И сколько раз она поймала мячи, а сколько – уронила?

«Так всегда в первый раз», – скажет Огарев, когда они вместе уйдут со сцены, и отвернется, чтобы обсудить с организатором гонорар, как будто сказал о чем-то обычном, а не особенном. И Оле станет жутко оттого, что ее первый раз, ее первое слепое пятно, ее первый миг забвения, который артисты всегда силятся вспомнить и твердят, что на самом деле никогда и не забывали, произошел не на манеже. Это было нечестно. А ведь дядя Паша обещал ей, что сначала она выйдет в номере Симы.

– Просто халтурка подвернулась, а тебе деньги нужны, – сказал Огарев, когда их развозили по домам на раздолбанной «четырке».

Водитель резко тормозил на светофорах (а на некоторых не тормозил вообще, и машина в последний момент пролетала на мигающий желтый, подпрыгивая на кочках). Ремней безопасности на заднем сиденье не оказалось, и Оля до боли в пальцах цеплялась за подлокотник. Ей не хотелось отвечать Огареву. Она свою часть уже получила, и теперь во внутреннем кармане куртки грелась тонкая пачка купюр. Оля таких странных денег никогда не видела, но не стала говорить Огареву, что их обманули. В подъезде Оля достала купюры из-за пазухи и под тусклой мигающей лампой прочла на ломаном английском: “The United States of America”. C купюр на нее осуждающе смотрел какой-то сэр, на шее у него был повязан белый платок, как у шпрехшталмейстера. Оля спрятала деньги. Маме она сказала, что им не заплатили ни копейки, но обязательно заплатят в следующий раз.

Глава 3

Денди

Май 1994 года

Саратов, улица Азина, 55

Влад никогда не видел десятидолларовых купюр, но он сразу понял, что это – оно! Заветные зеленые бумажки притаились в ящике Олиного стола. Оля опустила деньги в ящик, закрыла на ключ и еще долго смотрела на поцарапанную замочную скважину, как будто и не знала, что делать теперь.

«Останется без бабла, – решил Влад. – Точно останется!»

Он затаился в своей комнате и ждал. Оля ложилась спать раньше родителей. До уроков она убегала в цирк. После школы снова ехала на репетицию. Мама стала чаще ругаться, причитала каждый вечер, что Оля не учит уроков, а только играется, да еще с каким-то мужиком. Влад был с ней согласен. Он осуждающе смотрел на сестру за ужином и кивал на любое мамино слово.

– Так не должно быть, – говорил он. – Это неприлично и неправильно.

Оля в ответ однажды дала ему подзатыльник, и нос Влада оказался измазан в горячей картошке-пюре. Влад злобно фыркнул и не простил. Он перебирал в голове, сколько раз Оля била его и унижала, он вспоминал, как в детстве она отняла у него пирамидку и стала опасно ей размахивать и все-таки задела его. Хотя он просил ее быть аккуратнее.

Теперь он стоял за стенкой и прислушивался. Ждал, пока Оля уснет. Он старший – и точка. Все будет так, как он захочет. Оля не слушается его, значит, получит.

В полночь Влад решился: Оля и представить себе не могла, насколько опустела ее тумбочка в ту ночь. Зато через неделю Влад уже затаскивал домой коробку с новой игровой приставкой. Смотреть на «Денди» приходили даже Ржавый с Башкой. Влад давал играть подолгу только Азату. Ржавый и Башка за это еще долго дулись на друга. Осознав, что уговоры не работают, парни пошли жаловаться к Оле – вряд ли они догадывались, на какие деньги Влад купил такую дорогую игрушку.

– Мы купим себе еще одну! – пообещала Оля в надежде заручиться их поддержкой в школе. Ржавый и Башка ради «Денди» были готовы на все.

Оля при них открыла заветный ящик, но никаких купюр и уж тем более никакого сэра с белым платком на шее в ящике не оказалось. Ржавый и Башка загоготали, когда она призналась, что на самом деле никаких денег у нее уже нет.

– Но они были! Вот тут! – Оля показывала на дно ящика, в котором перекатывались шариковые ручки и валялись скомканные бумажки с нерешенными уравнениями.

Ржавый и Башка снова поплелись к Владу – нужно было отвоевать у Азата время игры во что бы то ни стало. Оля осталась в своей комнате.

В тот же вечер она откопала на антресолях старый замок от гаража и повесила на свою тумбочку. Она ходила мимо «Денди» каждый вечер, и желание разбить приставку было настолько велико, что она несколько раз, как будто нечаянно, задевала ее рукой. Каждый раз Влад смешно подскакивал (в какой бы части квартиры он ни находился) и бежал к своему сокровищу. Оля, не поправив приставку, уходила за шкаф в родительскую комнату.

Через неделю Влад нашел под приставкой клочок бумаги. Красные чернила на нем кричали: «Прочитай меня!» И Влад прочитал.

«Я-то еще заработаю, а вот ты – просто ничтожество». То ли от мелкого почерка, то ли от противного содержания записки у Влада зачесались глаза, как будто в лицо ему бросили песком или солью. Влад скомкал записку и выкинул в окно. Теперь он стал отсоединять «Денди» от телевизора и прятать под кроватью не только тогда, когда родители приходили с работы.

Глава 4

Сажа

Июнь 1994 года

Саратов, улица Азина, 55

Папу сократили. Сократили. Это была крайность, кратное число – кратное всему, чего у них не будет еще долгие годы. У Оли вот не будет новой кровати (из старой она безнадежно выросла), Владу никто не купит новые кроссы (старые прохудились и то ли крякали, то ли квакали – подошва при ходьбе издавала предсмертные звуки).

– Когда же все это закончится, а? – бормотала Лена, разбирая коробку с вещами, которую муж притащил с завода. На коробке большими печатными буквами было нацарапано имя «кормильца».

Новость не давала спать никому. Влад хмуро перебирал старые шахматы, делал вид, что ищет под кроватью потерянные фигуры (если папа будет сидеть дома, пока не найдет работу, о приставке можно забыть!). Артёмка забился в угол с детской книжкой. Оля выдвигала и задвигала ящик, в котором еще недавно хранились пятьдесят долларов (целое состояние!). Папа ушел куда-то и не возвращался до ночи.

В одиннадцать ноль семь – Лена смотрела за секундной стрелкой часов, сидя на кухне, – муж вернулся. Он кинул на стол деньги и, не снимая куртки, заперся в ванной. Долго шумела вода, в квартире пахло парной и мокрыми полотенцами, как и всегда, когда кто-то занимал ванную.

– Откуда?! – Лена зря рвала горло, за шумом воды и мужниным пением ее не было слышно. – Толя, откуда?

Толя вышел из ванной в двенадцать и приказал, чтобы его разбудили в шесть утра.

– Куда?

Толя показал жене рубашку, измазанную сажей.

– На станцию.

Так Оля, Влад и Артёмка узнали, что уголь в вагоны грузят только бывшие зэки. Что у Толи и так больная спина. Что зарплаты от железнодорожников они в жизни не дождутся и что снова будут получать не деньгами, а водкой.

– И сопьешься ты, как Веничка Ерофеев, – закончила свою тираду Лена.

– Как кто? Сосед какой-то, что ли?

Толик смеялся над женой, но как-то устало. Она совсем забыла, что не Петров он, в общем-то, а Куркин. И «Москву – Петушки» не читал.

– И вообще, если все, что ты говоришь, правда, тогда это что? – Толик кивнул на деньги.

Лене ничего не оставалось кроме как хлопнуть дверью ванной. Снова зашумела вода, запахло полотенцами. Оля шмыгала носом, чтобы изгнать этот запах, но к нему теперь примешивался запах сажи, который еще несколько лет не покидал ни свитер отца, ни их дом.

Оля, закопавшись в одеяло поглубже, закрыла глаза и представила, как она выходит в манеж. Ей на голову из-под купола сыплются зеленые купюры, на которых изображен тот самый беловолосый сэр, прожектор поднимается в зрительный зал, оставляя ее в темноте, и она видит, как в третьем ряду встают с мест четыре человека – это ее родители и братья. Они хлопают и улыбаются ей, мальчишки ловят купюры и трясут кулачками, полными денег, над головой. Папа лепечет что-то, но за гомоном зала, за звуками цирка (за многоголосьем, рыком, музыкой) она не слышит, что он пытается сказать. Рядом стоит мама – она уже не смеется. Она плачет.

Оля проснулась среди ночи, ее лицо намокло от слез и пота – соленые капли в уголках губ и глаз засохли желтой потрескавшейся коркой. Она побрела в ванную, чтобы умыться, и в коридоре услышала, что родители до сих пор не спят: они сидели на кухне, шептались. Папа лепетал что-то про «временно» и «найду новую работу», мама то ли всхлипывала, то ли просто нервно хмыкала – Оля не смогла различить. В постель Оля возвращалась медленно, пытаясь захватить как можно больше обрывков их разговора, уместить в голове, запомнить – только зачем? Ничего из этого им не поможет. Оля так и не заснула в ту ночь. Она слышала, как шепчутся родители, как ворочается за стенкой Влад, и клялась себе самой: «Однажды это будет не сон, обещаю, однажды это будет не сон». И купюры все падали и падали, заполняя комнату, погребали под собой и кровать, и стол, и огромный шкаф, и ковер на стене, и медведя на полу, которым даже Артёмка уже не играл.

Глава 5

Знакомство

Август 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Оля громко и хрипло кашляла и за кулисами, и в манеже – хотелось выплюнуть легкие вместе с завязшей в них жижей, обляпать стену в гримерке своей болезнью. Так плохо ей никогда не было.

– Мамочки, – хрипела Оля между приступами кашля и снова заходилась так, что в гримерке тряслись зеркала.

В цирке никто этого не замечал: перед премьерой все занимались своими делами, тем более что для многих артистов из новой труппы, в которую Олю и определил Огарев, представление было «домашним». В перерывах между репетициями саратовчане наперебой спорили, в какую столовую лучше пойти, а иногородние смущенно переглядывались, доверяясь выбору местных.

– Название программы избитое и даже может показаться мерзким и неоригинальным, – предупредил Огарев. – Но ты привыкнешь.

Фасад цирка на площади Кирова заслонили огромные афиши в стиле ретро с надписями: «Путешествие Арлекино в 1873-й».

– А что было в восемьсот семьдесят третьем году? – поинтересовалась Оля.

– Появился первый русский цирк. – И Огарев ткнул пальцем вниз, на ковер манежа. – Но не здесь. В Пензе.

Оля кивнула и не нашлась, что ответить наставнику. Пришлось снова начать кидать наверх кольца, номер с которыми у Оли не получался. Кольца падали и укатывались прочь резвее шариков, и Оля разочарованно думала, что смена реквизита делает из нее неуклюжую корову, еще и больную. Оля закашлялась вновь, и кольца посыпались на ковер. Отскакивая от него с гулким стуком и подпрыгивая, они будто по единой команде покатились в сторону форганга – строго друг за другом. Оля заметила, что Огарев семенит за последним кольцом и подгоняет его, жестикулируя, как подгоняют отстающего от матери-утки утенка. Огарев не трогал кольцо, но оно, повинуясь его движениям, катилось туда, куда он хотел.

– На сегодня всё, – сказал Огарев как ни в чем не бывало.

Оля послушалась и закашлялась опять, уже нарочно, чтобы задержаться в манеже. Она взглянула наверх, осмотрела бортик манежа, провела рукой по ковру в том месте, где катились кольца, но никаких приспособлений для такого фокуса не нашла. Возможно, дело было в рукавах сюртука Огарева или секрет крылся в самом реквизите. Оля проверила кольца в своей гримерке часом позже и смирилась с тем, что они самые обыкновенные.

Тень, которая всегда сидела на стене гримерки, всколыхнулась. В гримерку постучались, и дверь открылась. На пороге стоял Огарев. Его покачивало, в пальцах тлела сигарета.

– Не ищи, – сказал он.

И в тот же миг тень закачалась, отвоевала и соседнюю стену, заволокла собой зеркала и шкафы с костюмами, накрыла и Олю и Огарева. В гримерке стало сумрачно, душно и одновременно наступило спокойствие. То же случилось в первую встречу с Огаревым, когда он хлопнул в ладоши: плохие мысли будто бы закончились, а хорошие еще не успели прийти. Тень принесла с собой тишину, расстелила ее в голове у Оли, как огромную черную простыню.

– Оля, это темнота, – послышался бас Огарева из угла гримерки. – Темнота, это Оля.

Оле показалось, что она слышит то ли шепот, то ли шорох, но в нем было что-то похожее на «Я знаю». «Я знаю» повторилось несколько раз подряд напевом, с паузами и вовсе без них.

Оля тряхнула головой и очнулась в кресле. Гримерка была пуста, а за окном уже наступала осенняя ночь. Оля крякнула, прочищая горло. Кашлять не хотелось. Горло больше не болело. Тень все еще висела на стене. Оля покидала вещи в рюкзак и, запнувшись о порог, закрыла дверь.

«Я знаю… – все еще звучало в коридорах цирка эхо из ее сна. – Я знаю».

Оля пробежала к служебному входу и замерла около приоткрытой двери гримерки Огарева.

– Я знаю. – Голос наставника растекался по цирку. – Я знаю, что это она.

Оля толкнула дверь и увидела Огарева: он сидел посреди жуткого бардака, а жуткий бардак витал вокруг него в воздухе. Огарев был похож на индийское божество, и предметы левитировали, исчезали и появлялись как будто сами по себе, а не по указанию наставника. Сначала предмет становился похожим на тень, сливаясь с самыми глубокими тенями в комнате, окрашивался в серый неприглядный цвет, а потом и вовсе растворялся и так же возникал снова – только в обратном порядке.

– Это всё и правда – темнота? – спросила Оля с нажимом на последнем слове, хотя этого не требовалось. Слово выделяло себя само – пафосно и неминуемо.

– Не только она, – уклончиво ответил Огарев, не поднимаясь с пола, даже не глядя на Олю. – Дело еще и в том, кто с ней говорит.

– То есть если я говорю с темнотой, я буду делать свои собственные штуки?

Огарев усмехнулся:

– В общем-то, да. Ключевое слово тут «если».

Оле нельзя было так говорить. Любое «если бы» она считывала как вызов. Огарев это знал, Огарев этим пользовался. Огарев всегда поступал так, как было нужно ему или темноте. Теперь уже Оля не могла с точностью сказать, принадлежит ли Огарев себе. И можно ли вообще принадлежать себе, блуждая по закоулкам темноты много лет? Оля шла домой, и утренние тени над городом рассеивались. Светать начало в пять утра. Если бы ей встретился на пути хоть один прохожий, он бы сразу заметил, что рассвет идет перед ней, килем корабля рассекает тьму под ее ногами.

Глава 6

Премьера

Сентябрь 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Болезнь почти отступила в день премьеры. Только вот Оле хватало и других сложностей: летние каникулы кончились, началась школа. В первые дни учебы Оля увиливала от уроков под предлогом болезни, но, когда кашель ослаб, увиливать стало сложнее. Мама знала, что каждое утро Оля все равно убегает в цирк. В конце концов мама поставила условие: утром – уроки, днем – все остальное. Оля вопреки запретам репетировала до ночи и стала приносить домой трояки по всем предметам. Она часто просыпала первый урок и бежала ко второму.

Недостаток репетиций тоже сказывался. Оля нервничала перед премьерой. Ноги и руки немели, под ребра как будто вживили металлическую пластину, которая мешала дышать, ходить, двигаться. Оля боялась, что произойдет все и сразу: она забудет программу, не выйдет вовремя, не подготовит правильно реквизит или закашляется, собьется в самый ответственный момент. В новом шоу Оля была антагонистом Арлекино, и ей казалось, что она таки заразилась от Пьеро вечной грустью и привычкой всего бояться.

Номер, который так долго продумывал для нее Огарев, все же был поставлен, но крупные шары, которыми грезил наставник, не подходили для жонгляжа – их заменили на черно-белые сверкающие кольца. Еще поменяли цветовые решения: манеж погружался во мрак, Оля выходила работать в белом – это упрощало задачу техникам и соответствовало программе.

Тут же, в первом отделении, Оля должна была ассистировать в новом номере Симы вместе с Огаревым. В номере оставили только индийскую тематику, а остальное поменяли: Арлекин, Коломбина и Пьеро, попадая в Индию, должны были разбрасывать по манежу цветные шифоновые платки, пока Сима под аплодисменты зала приземлялся на ковер и «заряжался» для финального обрыва. За левитацию «цветного тряпья» отвечал, конечно же, Огарев (незавидное название платкам дал тоже он).

Оля прошла свой номер под аплодисменты, к которым осталась глуха. Она не успевала за музыкой и слышала это отчетливее, чем аплодисменты. От этого неуспевания и суеты чесалось в горле и хотелось то ли чихнуть, то ли выругаться, но было нельзя, и Оля послушно подпрыгивала и бежала со своими кольцами в том направлении, в котором должна была. Белый костюм с шифоновыми длинными рукавами нежно укутывал ее шею и локти при очередном повороте, и, когда кольца ложились в руку одно за другим так же стройно, как до этого они катились за кулисы под руководством Огарева, Оля заподозрила наставника в жульничестве. Когда музыка кончилась, она, не поклонившись зрителям, вылетела за кулисы, оставив в воздухе только бело-золотистую пыльцу, которая по задумке сыпалась с ее рукавов в конце номера.

– Это вы мне помогали! – выкрикнула она, схватив Огарева за лацкан сюртука.

Ткань под ее пальцами затрещала, но Огарев остался спокоен.

– В зрительном зале всегда слышно, если за форгангом что-то происходит, – прошептал Огарев, и Оля вспомнила, что он учил ее соблюдать тишину за кулисами.

– Это вы! – продолжила она обвинять Огарева, но теперь уже шепотом. – Дядя Паша, зачем вы так?

В горле у Оли накопились и кашель, и слезы, она пыталась сдержаться, но против своей воли разревелась. Огарев бормотал что-то утешающее, но Оля замкнулась. Удивительно, но в слезах ей стало легче дышать, она наконец откашлялась, в гортани перестало свербеть, легкие свободно наполнились воздухом, в котором не было ни удушающего запаха циркового ковра и животных, ни намека на темноту, которая пахла для Оли одеколоном Огарева.

Оля вздохнула и сняла голову с плеча наставника. Огарев пошел в манеж с мокрым от ее слез воротником, и, когда вернулся, Оля стояла уже переодетая в индийский вариант ее костюма – нежно-голубой. От белого они отказались после замечания Сан Саныча, более осведомленного об индийских традициях. «Белый – похоронный», – сказал он, наблюдая, как портной бегает вокруг Оли с кусками белой, раскроенной под рукава ткани.

– Помни, важно то, что делаешь ты, – сказал Огарев очень серьезно, когда они снова пересеклись за кулисой. – А ты делаешь многое. И поверь мне: когда в цирке никто тебе не поможет, ты этот день запомнишь как самый черный в твоей жизни.

В номере Симы Оля выходила с улыбкой, несвойственной Пьеро, и только Сима и его глухонемая подружка, игравшая роль Коломбины, проходя или пролетая на канате мимо нее, замечали, что глаза у Оли болезненно поблескивают, а губы, растянутые в улыбку, дрожат от обиды.

– Я ничего не сделала сама, – сказала она Огареву вместо того, чтобы поздравить наставника с премьерой. – Я без вас ничего не умею.

Отгремел финальный номер. Мимо них проходили артисты, смеялись, договаривались, в какой гримерке накроют стол в честь премьеры. «С началом!» – слышалось отовсюду. «С началом!» – повторяли они друг за другом. «С началом!» – даже цирковой попугай решил подыграть им. Оля не слышала, не хотела слышать. Когда Сан Саныч потрепал ее по плечу, поздравляя с дебютом, и побежал дальше, обниматься с другими артистами, Оля только слегка качнулась, но даже не повернула головы.

– Правильно, – согласился Огарев. – Только ты немного запуталась. Ты не умела бы. Но ты умеешь, ведь я научил.

В гримерке Оля заметила, что тень на стене стала больше, хотя бабье лето захватило город и солнечный свет заливал гримерку целый день, слепил Олю, мешал готовиться к выходу: наносить грим под атакой солнечных бликов на зеркале было почти невозможно. Оля передвинула ширму и накинула на нее занавеску так, чтобы она закрывала стену в углу у карниза, где поселилась тень.

– Если это делает темнота, то я не хочу так. Я хочу сама, – заявила она на всю гримерку.

За занавеской тень не была видна, но Оля понадеялась, что когда снимет занавеску и отодвинет ширму, ее там не будет. Огарев смеялся над Олиными попытками избежать темноты. Он был уверен, что темнота выбрала Олю, и совершенно забыл о том, что темнота изменчивее любой знакомой ему женщины.

Глава 7

Чеснок

Сентябрь 1994 года

Саратов

Гонорар за выход в цирке оказался меньше, чем в ресторане, в четыре раза. Выплаты задерживали так же стабильно, как и у папы на прошлой работе, и Оля быстро распрощалась со снами о долларах. В этот раз Оля принесла деньги домой – гонорар платили настоящими, рублевыми купюрами, которые Оля знала и принимала за свое, родное и понятное. Такие деньги были понятнее и для мамы. Как выяснилось, Влад не всё потратил на приставку – мама разбирала бардак в шкафу мальчишек и нашла остатки долларов, которые Влад по своей дурости не успел перевести в рубли и спрятать понадежнее. Оле повезло: гнев и злость на жизнь, накопленные в душе у матери, вылились на брата.

– То есть пока сестра зарабатывает и приносит деньги в семью, ты доллары прячешь?

Оля случайно проходила мимо приоткрытой двери в комнату братьев и увидела, каких усилий стоило маме не замахнуться на Влада. Мама сжимала кулаки и губы так, будто сейчас заплачет, у нее дрожала жилка на скуле, а Влад пятился назад к двери. Брат оправдывался как мог, но из его путаных оправданий выходило что-то несуразное. Оля давно поняла, кто опустошил ее заначку. Сначала злилась и даже оставила брату записку, но ябедничать маме не стала. Теперь она пристыженно и одновременно с наслаждением внимала маминым крикам, но решила, что Владу хватит, и мысленно простила ему кражу.

Мама на этом не успокоилась, Оля слышала, как она жалуется отцу, что «Влад учиться не хочет, а только шляется и играет в непонятно на какие деньги купленный “Денди”» и что «этот его дружок Азат до добра не доведет». Оля не стеснялась подслушивать и подглядывать. Кухня в их доме была местом хранения – и разоблачения – секретов: многое было тут случайно или нарочно услышано или увидено другими членами семьи. Мама, которая часто заставала Олю за столь неблагородным занятием, конечно, шикала на нее. Но шикала формально, она и сама была этому занятию не чужда: если Оля приводила домой Жорика и они прикрывали дверь кухни в поисках уединения (школьные сплетни сами себя не расскажут), мама периодически заглядывала к ним, делая вид, что ищет ножницы или какое-нибудь особенное полотенце. Ножницы и полотенце почти никогда не находились, а если и находились, то бывали незамедлительно перенесены в другую часть квартиры и оставлены там как ненужные.

В этот раз кухонные диалоги показались Оле особенно занимательными.

– Я слышала, что Азат употребляет! – продолжала переживать мама и все сморкалась в платочек. – Это все ты виноват, избаловал мальчишек!

– А Оля твоя? Много, что ль, умеет, кроме клоунства этого? – возмущался папа, и на этом разговор заканчивался.

Оля все еще надеялась доказать отцу, что она занимается чем угодно, но только не «клоунством». Она подложила ему в карман билеты на следующее представление и молилась всем известным богам, чтобы он не выкинул их в мусорку вместе со старыми чеками из продуктового магазина. Шоу планировалось только в следующие выходные, руководство отменило представления в будние дни, оставив в пятницу, субботу и воскресенье.

– По экономическим соображениям, – так объяснил директор расшумевшейся труппе.

– Так мы же и в другой город уехать можем! – выкрикнул клоун, с которым по всем городам и весям колесили три маленькие дочери.

– Не можете, пока начальство не одобрит, – пожал директор плечами и снова заперся в кабинете.

Огарев перестал приносить на работу банки с едой, от которых прежде ломилась гримерка. В столовую они с Симой тоже перестали ходить. Оля выделяла из своего скудного гонорара деньги себе на еду, а остальное честно отдавала маме. Однажды она решилась и пригласила Симу сходить с ней поесть. Сима стоял возле своей гримерки с глухонемой Коломбиной. Она что-то эмоционально объясняла Симе на языке жестов, а он так же эмоционально отвечал. Потом она взмахнула руками, как уставшая бабочка, капризно мяукнула и убежала. Сима не последовал за ней. Тогда Оля вышла из-за угла и направилась прямо к Симе, ощущая под ребрами привычные тиски сомнений, которые мучили ее с первой встречи с ним в цирке.

– Я в столовку иду. Хочешь со мной? – В этот раз она спрашивала как хозяйка положения.

– У меня денег нет, – пожал плечами Сима.

Оля замерла от такой неожиданной честности. Олин папа продал бы душу или какой-нибудь другой жизненно важный орган, но ни за что бы не сознался женщине, что он попросту беден.

– У меня есть, – прошептала Оля.

– Ну пошли тогда. – Сима снова пожал плечами.

В столовой он ел так, как будто никогда не видел слипшихся макарон. Олиных грошей хватило на один обед, и теперь они делили между собой суп, второе и свекольный салат с чесноком. Сима чесноком побрезговал, и Оля ковыряла вилкой салат. Она думала, что, если он полезет целоваться, она дыхнет на него и все испортит. Несколько раз она прокручивала в голове, как это будет, на замедленной съемке. Очнулась, лишь когда Сима, вытирая рот салфеткой, окликнул ее:

– Ты на репетицию-то идешь? Отец орать будет, что опоздали.

Оля посмотрела на недоеденное свекольное месиво и, сморщившись в очередной раз от запаха чеснока, встала из-за стола. Доедать не хотелось. Теперь ребра сдавливало чувство неутоленного голода и еще ощущение, что салат был несвежий.

Сима вышел из столовой, не дожидаясь Оли. Она побежала за ним в манеж и с тоской проводила его глазами – Сима направился к своей подружке, которая привычными жестами попросила его застегнуть замок тренировочного комбинезона у нее на спине.

Глава 8

Презервативы

Сентябрь 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Вызывая сына на разговор, Огарев знал, что сам – плохой пример. Таня продолжала устраивать истерики и уходить к маме, и Огарев постепенно становился в этих ее состояниях ненужным звеном. Если бы его вдруг не стало, она бы обижалась на его портрет на стене и ходила к маме по привычке. Так он ей и сказал однажды, и Таня незамедлительно собрала сумку и пропала у мамы на несколько дней.

Огарев и не надеялся, что сын его послушает, но чувствовал себя обязанным с ним поговорить. Оля стала рассеянной, на репетициях предметы падали из ее рук чаще обычного и укатывались дальше, чем могли бы. И пока Оля непривычно медленно собирала мячи, кольца и булавы с ковра, Огарев не преминул проследить за ее взглядом во время репетиций и посчитать, во сколько обходится ей одна кормежка Симы в столовой. Сначала он стал давать сыну деньги: выгребал понемногу из заначки, которую берег на черный день, и накрывал ладонью Симин кулак. «Неужели эти руки могут обнимать девушку?» – неожиданно для себя Огарев понял: он не ждал, что у сына вообще кто-то появится. Он замечал его ухаживания за глухонемой дочкой Сан Саныча, но не принимал это близко к сердцу. Тем более что сам Сан Саныч только посмеивался и заверял Огарева: «Дело молодое, скоро пройдет». Огарев через несколько месяцев подошел к Санычу и позвал за собой к главному входу. Указав на целующуюся в пустом гардеробе парочку, Огарев помахал ладонью перед носом друга:

– Что-то не проходит, Саныч, дело-то молодое.

– Ну а что? – Саныч подбоченился. – Плохо, что ли? Поженим!

Огарев не разделял восторгов Саныча. Дочка его в новом шоу выходила в роли Коломбины и достойно проявила себя на премьере – она отличалась упорством и постоянством. Про Симу Огарев этого сказать не мог.

Поэтому разговор с сыном Огарев начал в своем стиле: нестандартно и радикально.

– Сядь, – сказал он, когда Сима вошел в их гримерку после вечерней репетиции.

Перед лицом Симы промелькнула рука отца, и на стол шлепнулась пачка отечественных презервативов. Пачка оказалась на столе ровно между ними – глазомер жонглера не подвел Огарева, – ни на сантиметр дальше, ни на сантиметр ближе.

– Если ты не возьмешь это сейчас, то я куплю еще пятнадцать таких и буду жонглировать ими на «зеленке» в твоем номере, и меня никто не осудит, потому что остальные нормальные люди будут видеть мячи.

Сима долго смотрел на отца, прежде чем спрятать пачку.

– Ну-у, – протянул он, подняв бровь, когда квадрат позорной упаковки оттянул карман его репетиционной одежды.

– Гну, – шикнул Огарев. – Что у тебя с Олей?

– Ничего.

Теперь настало время Огарева поднять бровь.

– А с Арлекиншей этой?

– У нее имя есть, – огрызнулся Сима.

– Так с ней что? – Огарев продолжал наседать.

– Да отстань ты! – Сима ударил кулаками по старому столу так, что тот скрипнул и закачался. – А то я за Таней уйду!

Огарев не успел ни поймать Симу за рукав, ни крикнуть что-то в ответ. Когда он нашел в себе силы встать, дверь гримерки уже раскачивалась на несмазанных петлях и сквозняк заботливо обнимал Огарева за плечи. Огарев осел на стул и зажмурился.

– Я тебя никогда ни о чем не просил, – произнес он в пустой гримерке, обращаясь то ли к себе, то ли к сбежавшему сыну. – Но теперь попрошу.

Огарев обращался к темноте. Никто в цирке не заметил, что в тот день из гримерки Огарева вслед за его сыном выскользнула тень. Эта тень теперь каждое утро сливалась с тенью Симы и, пританцовывая, каждый вечер возвращалась к Огареву с новостями. Огарев боялся считать, сколько он задолжал темноте – уж точно больше той суммы, которую продолжал доставать из семейной заначки, только чтобы Сима не обедал на Олины деньги.

Огарев узнал, что Сима не брезгует девчачьими подачками и с удовольствием играет на Олиных чувствах, когда они с Санычем сидели после шоу в одном из технических помещений.

– А что это, твоему наследнику зарплату подняли? – спросил Саныч, разливая по узорчатым стопкам прозрачную жидкость из бутылки времен Первой мировой.

Саныч гнал самогонку и увлекался коллекционированием старинных сосудов. Он часто подавал горячительные напитки в замысловатых рюмках или стопках, сопровождая застолье рассказом о том, что стопки эти – фамильная реликвия, конфискованная у очередной именитой дворянской семьи. Огарев в ответ на исторические справки Сан Саныча обычно мычал что-то неразборчивое.

Под самогон уплетали вяленую рыбу, которую Санычу и его дочке привезли заботливые чеченские родственники. Огарев на вопрос отвечать не стал, лишь буркнул что-то неопределенное.

– Да я похвастаться хотел, – смущенно продолжал Саныч. – Твой-то моей букеты носит. Вся гримерка в цветах. Один раз пятьдесят штук роз принес.

На этот раз в возмущенном мычании Огарева отчетливо слышались нотки русского матерного. Саныч расслышал их и хвастаться перестал. Огарев вернулся в гримерку, открыл сейф и уставился на свою поредевшую заначку. Теперь он знал, куда сын тратил его деньги. Оля продолжала кормить Симу за свой счет. Огарев продолжал давать деньги. Вот какими дураками они были!

Огарев вышел и вернулся в гримерку с вазой – в ней плескалась вода и раскачивались слегка вялые розы на длинных стеблях. Тень спряталась в самом дальнем углу, который смогла найти.

– Так-то ты мне служишь? – заорал Огарев и запустил вазой с цветами в стенку.

По обоям побежали струйки воды, на полу растекалась лужа. Никакой тени в углу уже не было. Темнота не приходила к нему в гримерку до следующего представления. Выходы Огарева были единственной частью его жизни, которые она не могла пропустить.

Глава 9

Город

Сентябрь 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных – гора Увек

Даже после премьеры труппа продолжала репетировать шоу допоздна: дрессировщик так и не смог заставить тигра прыгнуть в кольцо, Сима криво зарядился на последний обрыв и делал его с опаской, что Огарев сразу заприметил, жонглер на моноцикле не забросил все чашки на голову, как планировалось, и, хотя успеху представления это не помешало, режиссер требовал работать чисто. В центре манежа Огаревы репетировали корд де парель, Коломбина стояла на тростях свой любимый эквилибр – работала она его, а еще «воздух» в кольце, но кольцо на премьере удалось чище эквилибра. Оля же в стороне жонглировала кольцами – она гораздо больше любила репетировать одна, ночью. Под взглядами более опытных коллег работать в полную силу было тяжело, и если во время шоу удавалось от этих взглядов отвлечься, то в заполненном цирковыми манеже ей становилось тесно и душно. Огарев был единственным, кто в этот раз на нее не смотрел: этим вечером он работал с Симой, и Оля не хотела признаваться себе, что ревнует, – только кого больше, наставника или парня, которого готова кормить обедами на последние деньги? Она изо всех сил старалась смотреть только на кольца, рассчитывать силу броска и больше ни о чем не думать, но ее взгляд и внимание то и дело обращались к Огаревым. Сима был безупречен: точные движения, никаких отступлений от жанра. Идеальный цирковой. И как это в шоу у него получилось сбиться? С такими-то данными? Огарев выглядел распущеннее, свободнее, но это был обманчивый образ: за нарочитой неряшливостью скрывались знания и мастерство, каких им с Симой никогда не перенять.

Оля собрала кольца в рюкзак, помахала дяде Паше и вышла из манежа. В коридоре ее догнал Огарев-младший. Оля дернулась от неожиданности, когда Сима вырос у нее на пути. Футболка на нем вымокла от пота, на плечах и запястьях рдели ярко-розовые полосы от каната. Оля наклонила голову, но ничего не сказала. Сима откашлялся:

– Я это… Помочь? – Он указал на сумку с реквизитом, которая помятой тушкой свисала у Оли с плеча.

Оля покорно отдала сумку. Сима тут же перестал смущаться: сумка, которую он закинул на плечо, как будто сломала барьер, через который он, как трусливый тигр, не мог перепрыгнуть. Или не хотел. Пока Оля соображала, что же ему от нее нужно, Сима тараторил о прошедшей премьере, о том, что на репетиции говорил отец, о том, что Огарев-старший часто ставит ее в пример ему. На этих словах Сима запнулся, но все-таки продолжил говорить.

– Далеко живешь? – Он сменил тему, когда они остановились у двери ее гримерки.

– В Заводском.

– Я провожу?

– Совсем дурак? – вырвалось у Оли. – Это час езды туда и час обратно. Ты на последний трамвай назад не успеешь.

Сима помялся у двери в нерешительности, обдумывая ее слова. «Огарев подослал», – поняла Оля.

– Я провожу, – заупрямился Сима и шагнул ей навстречу.

Оля пожала плечами. На десятом обеде она перестала надеяться, что у них что-то получится.

– Как хочешь, – бросила Оля и скрылась в гримерке.

Сима дождался ее у выхода из цирка и снова отобрал сумку. Оля просто прошла вперед, не оборачиваясь, и Сима поплелся за ней. В трамвае они сели напротив друг друга.

– У тебя есть что-то, кроме цирка?

Оля посмотрела в окно. Они выехали из центральной части города, до стадиона «Волга» оставалось несколько остановок – ее мучениям скоро должен был прийти конец. Не так она представляла себе их первый разговор наедине.

– Есть, и что? – ответ прозвучал настолько грубо, что Оля сама себя испугалась. – Прости, – поникла она тут же. – Кажется, что и нет особо. Читаю вот иногда. – Она кивнула на сумку.

Сима дернул замок ее сумки, не отрывая от Оли взгляда – огаревского, отцовского. Огонь, который нес в себе его отец, все же поселился в Симиных глазах, и сейчас Оля заглядывала в самую глубину лесного пожара внутри карих огаревских глаз. Еще немного, и она услышала бы треск костра и хруст сворачивающейся в трубочку древесной коры – золото и тлеющие угли смешивались в цвете Симиной радужки. Оля отвернулась. Сима расстегнул сумку до конца, не встретив возражений. Он покопался внутри и выудил на свет книгу: зеленая обложка пожелтела под тусклыми трамвайными лампами – «Тихий Дон» в Симиных громадных руках смотрелся тонким и жалким, хотя Оля читала уже вторую неделю и так и не дошла до середины.

– Увесисто, – оценил Сима находку, повертев книгу в руках. – Я читал, – пожал он плечами.

– Врешь, – прищурилась Оля.

– Да ну! – отмахнулся Сима и спрятал книгу обратно в сумку. – Я вот думаю, что Гришка Мелехов – дурак просто какой-то.

Оля отвернулась к окну. Мимо проплыла стела «Заводской район». Сима замолчал и больше не пытался ее разговорить.

Они вышли на остановке прямо возле Олиного дома, и Сима, передавая ей сумку, уже собирался перейти на другую сторону, чтобы вымокнуть под мелким дождем и все же ждать, когда тот же самый трамвай намерзнется в депо, когда перила внутри него настоятся на холоде и до них невозможно станет дотронуться, не отдернув руку, – тогда, быть может, трамвай поплетется обратно в сторону центра города.

– Ты все равно не попадешь на последний… – задумчиво протянула Оля, забирая у него сумку. – Он обычно не приезжает даже. Прогуляемся?

Улица Азина, ее старые сталинские дома нависли над Симой и Олей – стены их были готовы рассыпаться на тысячи осколков, только прикоснись. Иногда штукатурка и бесформенные камешки попадались под ногами, а краска, кусками сбитая со стен, похрустывала под ботинками – так же хрустели в американских фильмах ужасов под ногами героя человеческие кости, когда он оказывался в ущелье или в логове какого-нибудь зверя.

Дом, который стоял рядом с Олиным, находился в аварийном состоянии. От него отваливалась уже не штукатурка и краска – на земле валялись вырванные кирпичи, а из стены на волю пробивалось дерево: стена треснула в этом месте – камень подчинился слабому древесному телу. Сима терпеть не мог заброшенные или полуразвалившиеся здания. На одной из «заброшек» он еще в детстве прятался от дворовых хулиганов. Сима остановился перед надтреснутым, надломленным домом номер 53 по улице Азина, и черные арочные окна посмотрели на него. Оля уже успела уйти далеко и теперь ждала его в конце улицы – там, где заканчивался город и начиналась дорога в сторону дач. Сима знал этот поворот, трамвайные пути заворачивали здесь тоже, расставались с улицей Азина, устремлялись прочь, хотя трамвай неизменно оставался в депо неподалеку.

– У дедушки был дом. – Сима остановился рядом с Олей в самой верхней точке улицы. Здесь, на вершине холма, можно было увидеть, как дорога пересекает поле, а затем прячется среди дачных участков. – В Хмелевке. Это же недалеко отсюда. Потом продали. Они с отцом много кому задолжали и продали дом в счет долгов.

Оля пожала плечами:

– У нас никогда не было дачи.

Сима плелся за Олей и не понимал, почему все еще идет за ней. Она не давала ему с ней заговорить, и ее рубленые жесткие фразы прерывали их разговор, который, казалось, только-только начинал разгораться. Оля, сложив губы трубочкой, задувала свечу его слов и даже не думала зажигать ее снова. Сима потратил почти все спички в попытках осветить хотя бы половину ее лица. Оно все так же оставалось в тени, и саратовская ночная мгла, и холмы, по которым они тащились уже второй час, и дачи, в которых в сентябре еще кто-то жил – в окнах изредка встречался свет, – все это забирало Олю себе. Чем дальше они шли, тем отчетливее Сима понимал: он зря с ней пошел. Не было ни единого шанса, что у них что-то получится, – как не было шансов и на то, что Оля приживется в цирке.

– Куда мы идем? – выкрикнул Сима, когда Оля вскарабкалась на очередной холм и дожидалась его наверху среди высокой травы.

– Мы пришли.

Гора Увек раскинулась перед ними, заросшая травой, изрезанная тропинками. Сима забрался на вершину и уселся прямо на холодную землю. Оля стояла в стороне. Нелепая ветровка еще сильнее надувалась от порывов ветра, отчего у Оли на спине вырастал парус. Сима сорвал длинный колос и надкусил его, как всегда делал в детстве в Хмелевке, когда хотелось пить. Холодная травинка колола язык, она иссохла под напором осеннего холода и ветров, сока внутри уже не было.

– Вон там, – прошептала Оля, указывая на трубы завода, дым из которых застилал небо над городом, – папа работал когда-то. Вон там… – Оля повернулась и указала куда-то в сторону, – мама сейчас работает.

Сима сплюнул. Колосок оказался бесполезным.

– Ты домой-то собираешься?

Оля не обернулась. Парус на ее спине опал, и она сделалась совсем незаметной: в высокой траве, на фоне города и громадных заводских труб, на фоне холмов она терялась, сливалась с ними, и Сима прищуривался, чтобы разглядеть очертания маленькой фигурки.

– Знаешь, Гришка Мелехов – дурак. Ты, может, и прав. Но он не ждал бы и не стоял бы тут истуканом.

Оля вскинула голову, и Сима наконец увидел ее. Огни Саратова, высокотравье и холмы не прятали ее. Просто она была их частью. Они были ее кровь и плоть, и ветровка, и кепка у нее на голове могли запутать и скрыть на мгновение то, что в итоге оказывалось очевидным. Оля и была этим городом, этими огнями и даже трубами этого завода. А он этот город никогда не любил. Он поднялся с земли, отряхнулся и подошел к ней. Они смотрели друг на друга, пока у Симы не заслезились от ветра глаза.

– Ну, значит, я тоже дурак, – пробормотал он, зачем-то стаскивая кепку с ее головы.

Обратно они возвращались не разговаривая. Оля посматривала на Симу, который теперь шел в одной футболке, мелкий дождь оставлял на ткани косые отметины. С рассветом холодало. Оля куталась в Симину куртку. Куртка доставала ей почти до колен. Оля подумала, что впервые не хочет покидать Заводской район. Как только они вернутся в цирк, Сима снова будет с Коломбиной. Увек, холмы, их трехчасовая прогулка и возвращение в город перестанут быть важными, ведь все, что подстраивал Огарев-старший, было таким же театром, какой он создавал на манеже, все оказывалось ненастоящим, неприменимым в реальной жизни.

Оля помнила об этом, когда отдавала Симе его куртку и закрывала за ним дверь квартиры. Помнила, когда прислушивалась к его шагам: как он спускается по лестнице и как хлопает железная дверь подъезда. Помнила, когда пробиралась мимо спящих родителей за шкаф и прятала продрогшие (все в гусиной коже) коленки под одеяло. Только она совершенно забыла об этом наутро. У служебного входа в цирк она столкнулась с Симой и Коломбиной, которые вместе заходили внутрь. Она пробежала между ними, разбив их сцепленные руки, и, обернувшись, увидела, как беззвучно посмеивается над ее поступком Сима и как Коломбина трет одной рукой ушибленные костяшки пальцев другой.

Глава 10

Коломбина

Сентябрь 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Оля провожала Симу до дома в те дни, когда он возвращался с репетиции без Огарева. Передвигаясь короткими перебежками, она замирала на углу Чапаева и Кирова, чтобы понаблюдать, как его широкоплечая фигура удаляется прочь, а потом вовсе пропадает в арке. Оля больше всего на свете хотела столкнуться с ним в этой самой арке, и чтобы обязательно, как в кино, рассыпались на асфальт ее вещи, укатились подальше мячи для жонглирования (так они хорошо для этого подходили!), и чтобы Сима помогал ей собирать их так долго, как это только возможно. Но Оле всегда было с ним не по пути. Сима уходил, а она поворачивалась спиной к «Детскому миру», снова переходила на другую сторону к Крытому рынку и шла на остановку, чтобы дождаться единственного трамвая, который шел в ее район. Зимой ее встречал неприветливый неосвещенный двор, летом – сумерки, в которых обшарпанные дома на Азина выглядели еще беднее и обездоленнее. На лавочке у подъезда с недавних пор валялся алкаш дядя Витя, которого тоже погнали с папиного завода под сокращение. «С тех пор Витек и не просыхает», – вздыхал отец, беседуя с матерью на кухне вечерами. Оля не разделяла его сочувствия. Она, заходя в подъезд, молилась, чтобы дядя Витя не проснулся, пока она не окажется в безопасности квартиры.

В один из таких дней Оля не успела на трамвай. Стоило Симе в очередной раз свернуть в арку, а Оле шагнуть в сторону остановки, как на ее пути возникла девушка в пальто нараспашку. Под пальто виднелись яркие ромбики, помпоны и золотые пуговицы, и Оля, даже не успев посмотреть девушке в лицо, поняла, что перед ней дочка Сан Саныча.

– В костюмах запрещено на улицу… – пробормотала Оля.

Девушка замахнулась. Воздух вокруг них наполнился свистом, Оля не успела перехватить руку соперницы, увернуться или прикрыть лицо. Она согнулась пополам, прижимая руку к щеке, а когда отняла от лица ладонь, увидела на ней кровь. Зажмуриваясь от боли, она все-таки смогла взглянуть на Коломбину. Та уже уходила в сторону цирка, в ее маленьком кулачке что-то поблескивало, и Оля сквозь звенящую замыленную картинку (зрение как будто бы резко упало после удара и тут же вернулось в норму) разглядела в руке Коломбины карабин, надетый на манер кастета.

– Хорошо, что не лбом или виском!

Огарев доставал из разоренной аптечки пластыри и бинты. Они сидели прямо на полу, и Огарев обрабатывал Олину щеку йодом. Оля уже успела рассказать историю, как она «шла, споткнулась, полетела носом вперед и ударилась о бордюр».

Огарев не поверил, но виду не подал и теперь бормотал и суетился: Оля слышала обрывки фраз про вероятность сотрясения мозга и про то, что Оле нужно домой. Домой она не поехала. Позвонила родителям и соврала, что репетиция продлится до утра. Мама лепетала что-то про школу, но Оля нажала на рычаг, не дослушав.

– Дядя Паша. – Оля стояла спиной к наставнику: все еще держа в одной руке трубку аппарата, другой она ощупывала тонкие шершавые полоски пластыря, которые стягивали кожу на щеке. – Вы обещали, что научите меня всему. Расскажите про темноту. Научите. Мне же не могло все это присниться?

– Не могло. – Огарев закряхтел, поднимаясь с пола. – Этому нельзя… как бы сказать лучше… научить – в полном смысле этого слова.

– Но вас же как-то научили. – Оля повернула голову вправо, Огарев уже стоял рядом.

– Пойдем, я тебе кое-что покажу. – И наставник исчез в коридоре.

Глава 11

Хранитель цирка

1972 год

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

После ухода матери отец изменился. Паша заметил это почти сразу: в цирк они теперь приезжали по отдельности – отец стал опаздывать на репетиции. Возвращались домой тоже в разное время. Паша спешил на трамвай: ему нужно было выспаться перед утренней репетицией, особенно в те дни, когда он выходил работать в вечернем представлении. Отец Паши как будто забывал о работе и вспоминал о ней только в тот момент, когда его выталкивали в манеж из-за кулис.

С тех пор как Паше стукнуло шестнадцать, отец и сын обитали в разных гримерках, и все-таки Паша порой заглядывал к отцу – спросить совета насчет жонглирования, обсудить, как прошла работа, или просто выпить чаю в перерыве между репетициями. Со времени ухода Пашиной матери не говорили только на две темы: о ней и о темноте.

И если о матери Паша не захотел бы разговаривать и сам, то темнота тревожила его: не слушалась, иногда даже не думала появляться, когда он пытался отрепетировать тот или иной трюк. Она ускользала сквозь пальцы, покидала его, оставляла одного в манеже, и Паше в такие минуты хотелось кричать так, чтобы голуби, еще при постройке цирка облюбовавшие купол, разлетались от его крика.

Паша постучался в гримерку к отцу и замер в ожидании ответа, но за дверью было тихо. Такая тишина невозможна вблизи живого человека – дыхание, шорох рукава от неосторожного движения, шелест выдвижных ящиков – хоть что-то должно было выдать отца, но, как Паша ни прислушивался, он не мог уловить ни звука. Он еще раз постучал в дверь, потом заколотил в нее кулаками, дергал ручку, со злости пнул дверь ногой. Побежал искать охранника, чтобы тот принес ключи от гримерки, но оказалось, что его на посту нет: предыдущая смена закончилась, а новая не началась. Тогда Паша бросился искать отца в тех уголках цирка, где тот мог пропадать часами. В помещениях с животными Паша ожидаемо нашел только дрессировщиков, два самых крупных тигра спали в своих вольерах, но отца поблизости не было. Их с отцом любимая игра «Спрячь тигра» появилась с тех пор, как Паша наигрался с темнотой и дворовыми кошками. Папа предложил попробовать на кошках покрупнее, и они прятали тигров еще целый месяц, срывая репетиции разгневанным дрессировщикам и их любимцам. Один дрессировщик даже ходил жаловаться на Огаревых директору, но ничего из этого не вышло, потому что тигр неожиданно возник прямо в директорском кабинете. Паша так и не понял, боялись его отца или просто любили за такие проделки, но точно знал: за «Спрячь тигра» им ничего не сделают. После жалобы дрессировщика директор цирка пришел к Огареву-старшему и умолял повторить трюк с тигром на манеже. Отец отвел директора в сторону и что-то долго шептал ему в ухо. Когда отец договорил, Паше показалось, что директор расстроен.

– Папа, ты отказался? – спросил Паша.

– Понимаешь, одно дело – разноцветные платочки прятать. И совсем другое – целого тигра, еще и в работе. Ты вот уверен, что он в зрительном зале не появится?

Паша мотнул головой.

– Вот и я не уверен.

После этого разговора в «Спрячь тигра» больше не играли, но папа Паши часто ходил к большим кошкам, наблюдал за ними и даже иногда кормил с разрешения ветеринара и дрессировщиков.

Не найдя отца вблизи вольеров, Паша заглянул в комнаты техников, с которыми отец в последнее время все чаще выпивал. В одной из комнат Паша нашел только бессменного Сан Саныча. Перед ним стояла вереница сосудов, там были не только обычные бутылки, но и стеклянные колбочки самых разных форм.

– Не трогай, это декантер, – предупредил Сан Саныч Пашу.

Завороженный стеклянным строем Паша, сам того не замечая, уже тянул руку к самой толстой из колб.

– Вот так и прививается алкоголизм… – заключил Сан Саныч. – Чего тебе?

– Папа пропал, – коротко объяснил Паша.

Саныч вздохнул и встал из-за стола. Не говоря ни слова, он поковырялся во внутреннем кармане своего причудливого жилета с золотыми тесемками и извлек из-за пазухи большую связку ключей на огромном кольце. Нашел самый маленький ключ и принялся ковырять им в замочной скважине двери, которая все время находилась за его спиной. Паша только сейчас заметил эту дверь, она была похожа на дверь обычной квартиры, каких были сотни в их доме. Из ободранной бордовой обивки торчали нитки и поролон. Довершало оформление двери число «13» – номер был приколочен плохо, и цифра «три» завалилась набок. Поэтому число выглядело так, словно единица была пловцом, который готовится к прыжку, а тройка – волной.

– Чего уставился? Пошли!

Сан Саныч резко дернул дверь на себя, на него посыпалась побелка и пыль, дверь задрожала от подобной грубости, но Сан Саныч не обратил на это никакого внимания. Он нырнул в дверной проем с грацией циркового морского котика, и Паша, который не хотел оставаться один в лабиринте стеклянных сосудов и отражений, бросился за ним.

Ход был, как и все ходы в книжках, которые читал Паша, извилистым и узким. Дверной проем оказался обманкой, сам ход был больше похож на нору, и Паша удивлялся, как Сан Саныч вообще в ней умещается. Сан Саныч же почти превратился в крота, маленькими ручками он, горбясь, упирался в своды норы и семенил вперед.

Паша решил, что они выберутся наружу посреди одной из саратовских улиц, так сильно ход напоминал подземный, но его подозрения не оправдались. Они вышли к лестнице, над которой был люк и виднелась печать «1931».

– Год постройки, – пояснил Сан Саныч, забрался наверх и нажал на печать.

Люк поехал в сторону. Паша увидел клочок ночного неба и замер. Потянуло свежим воздухом. Саныч уже выбрался наружу, а Паша все принюхивался, пытаясь понять, далеко ли они от Волги. Он полез следом, высунул голову из люка и замер. Перед ним простиралась металлическая чешуя циркового купола.

– Мы же под землей были! – Паша пытался перекричать порывы ветра, который нес с собой дух и запах большой реки.

– Забудь все глупые книжки, которые ты читал, – проворчал Саныч, закуривая сигарету и выкидывая спичку в ночное небо. – Ходы под землей роют только цари и дураки. Ход проложен в темноте. Найти его можешь ты, твой отец и твой будущий преемник. И еще я, потому что без меня темноты бы не было, и цирка бы этого не было, черт его дери! Вылезай, говорят тебе, а то закроется!

Паша выбрался из люка, поскальзываясь на чешуе купола, и уставился на Сан Саныча. Люк тут же поехал обратно, сверху это выглядело так, как будто одна чешуйка просто заняла свое законное место.

– И зачем мы сюда залезли? – Паша судорожно цеплялся руками за выступающие чешуйки, опасаясь, как бы купол, напоминающий большую рыбу, не сбросил его со своей спины.

– А ты оглянись.

Паша беспомощно покрутил головой, пытаясь не разжать пальцы и не отпустить край одной из чешуек. На другой стороне купола сидел, скрестив ноги по-турецки, его отец. Точнее не сидел, а витал в воздухе, а вокруг него клубился черный дым, дым был чернее неба, будто на купол цирка переехал угольный завод и насмолил всеми своими трубами разом. Паша не смог долго смотреть на дым, у него заболели глаза.

– Если будешь держаться так крепко, то долго не протянешь. – Голос принадлежал отцу.

Паша еще сильнее вцепился в чешуйку пальцами, кожа на них покрылась красно-белыми пятнами, руки начинали затекать. Паша обернулся на Сан Саныча, но никакого Сан Саныча на крыше не было. Ветер с Волги становился холоднее, в городе зажглись огни, и Паша щурился, пытаясь рассмотреть их получше. Глаза слезились, и огни расплывались, словно множество маленьких свечей горело неровным и беспокойным огнем.

– А если не буду держаться, то упаду! – Паше казалось, что эта истина непреложна и очевидна.

– Не упадешь, если умеешь владеть темнотой. – Отец вздохнул наигранно и устало, как если бы эту фразу он повторял каждому встречному не один десяток раз.

– Тигр! – выкрикнул Паша из последних сил.

– Что тигр? – Голос отца оставался спокойным, и Пашу это бесило.

– Ты сам говорил, что тигр может внезапно появиться в зрительном зале!

– Может, – сказал отец. – А может и не появиться.

Паша отпустил руки. Он не понял, скользит ли он по чешуе большой рыбы купола или это большая рыба скользит по его брюкам и рубашке, летит ли он вниз навстречу плитам на площади Кирова или вверх – в пропахшее Волгой небо, которое накрывало собой и Саратов, и реку. Но он абсолютно точно летел, и дым сгущался вокруг него. Паша закрыл глаза и снова открыл их. Ничего не произошло. Он стоял в черном дыму на самом краю купола, рядом отец курил сигарету – такую же, как у Сан Саныча, толстую и похожую на бумажный сверток с неровными краями.

– Видишь, – сказал отец. – Тигр не всегда появляется в зрительном зале. Иногда он все-таки появляется там, где должен.

– Почему ты отказался ввести номер с исчезновением тигра в программу?

– Потому что не умею подчиняться. И тебе не советую. – И отец выкинул окурок в ночь так же, как выкинул спичку Сан Саныч.

Сигарета долго летела вниз навстречу своим сородичам, расплывчатым городским огням, пока совсем не истлела.

Глава 12

Снова купол

Сентябрь 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

– То есть Сан Саныч был всегда? – прошептала Оля.

Они шли по коридорам цирка, и Огарев светил на стены большим строительным фонарем. Под ним, как под светом прожектора, Оле открывался другой мир. Изнанка цирка проступала с фотографий на стенах гораздо отчетливее, чем за кулисами. На каждой фотографии были изображены артисты разных поколений, на полях указаны год, месяц и день, когда фотография была сделана. Завершалась выставка черно-белыми кадрами. Все снимки были разными, люди и костюмы на них менялись, неизменным оставались только манеж, форганг на фоне и низкий толстячок, который всегда стоял справа и чуть в стороне от остальной труппы. Сан Саныч, казалось, не снимал смешную жилетку с золотыми лампасами и белую рубашку никогда.

– Поэтому он и ветеринар и техник? – спросила Оля.

Огарев засмеялся:

– Если он захочет, то в любом номере программы отработает не хуже того, кто этот номер придумал.

– А почему не работает тогда?

– Не хочет. – Огарев пожал плечами.

– Это все, что вы собирались мне показать?

Огарев не ответил, и они продолжили путь. Коридор упирался в единственную дверь. Огарев толкнул ее, и за ней показалась комната – обыкновенная комната, какие бывают в старых советских квартирах. Ковер на стене, две односпальные кровати, стол, стул, настольная лампа, походная электрическая плитка, чайник и самогонный аппарат в углу. И все-таки разница с обычной квартирой чувствовалась. Тут не было ни картин, ни фотографий, ни книг, ни других предметов интерьера, которыми любой человек пытается украсить или как-то оттенить свое жилище. Зато все свободные полки, стол и даже прикроватные тумбочки были заставлены сосудами: бутылки, пробирки, флаконы, с узкими горлышками и с широкими, превращали комнату в за́мок из стекла, в королевство кривых зеркал, и Оля шла медленно, смотрелась в каждый сосуд, заставляла себя ступать осторожнее, чтобы ничего не задеть и не разбить.

– Это Сан Саныча. – Огарев заметил интерес Оли к сосудам. – В общем-то просто коллекция, хотя он утверждает, что пытается вывести джинна.

– Вывести джинна? Синего, как в «Аладдине»? – Оле показалось, что она неверно расслышала.

– Да, типа того, – неуверенно проговорил Огарев, осматривая замок двери с бордовой обивкой и цифрой 13.

В некоторых местах обивка была прожжена, потрескалась, из нее торчали нитки и вываливался поролон. Цифра 13 покосилась. Тройка вовсе лежала на спине, а единица была наклонена по диагонали – дверь будто бы долго и упорно били ногами за то, что она не открывалась.

– Я не видел мультик, – признался Огарев, выдержав паузу. – Про «Аладдина» не смотрел. В моем детстве не было.

– В моем тоже. Артёмка смотрит.

Оля перевела взгляд на ковер на стене. Теперь он стал копией ковра из мультфильма. Не хватало только золотых кисточек по углам.

– Что это за дверь?

Огарев поднял бровь так, что морщины на его лбу затанцевали в свете строительного фонаря.

– А ты видишь дверь?

– А не должна?

Огарев продолжил возиться с замком. Он щелкнул, и Огарев дернул дверь на себя. Дверь задрожала, как струна, но не поддалась, и Огарев дернул сильнее. Дверь резко распахнулась. Единица съехала набок еще немного. На темную напомаженную шевелюру Огарева посыпалась побелка, отчего он сделался совсем седым. За дверью был проложен ход, по которому Оля и Огарев долго ползли, пока впереди не показалась лестница, а над ней – люк, какие обычно можно встретить на улице, если смотреть под ноги, а не куда-то еще.

– И давно ты видишь двери, которых нет? – спросил Огарев, когда они остановились у люка.

– Мы ведь в нее вошли, – с удивлением ответила Оля, стараясь, чтобы ответ звучал как можно убедительнее.

«Он точно больной». – Оля начинала сомневаться в душевном равновесии наставника, и осознавать это, находясь с ним в одном замкнутом пространстве, ей не нравилось.

– Ну и где мы сейчас стоим? – спросил Огарев.

– Я откуда знаю? Какой-то подземный ход.

Огарев хмыкнул:

– Я тоже сначала думал, что подземный. А нормальные люди вообще видят лестницу. И люка никакого не видят. Только балки и металлические опоры.

На слове «нормальные» Оля вздрогнула. Огарев заметил это, но ничего не сказал, взобрался под потолок и принялся возиться с люком.

Он несколько раз пытался нажать и повернуть печать с надписью «1931», но печать заедала и возвращалась обратно.

– Пока реконструировали, все тут перелопатили, – ворчал Огарев. – Хотя я с Сан Санычем после реконструкции тогда приходил…

Печать поддалась, и люк с жутким скрипом и лязгом поехал куда-то вправо. Оля зажала уши, а когда отняла руки, то услышала вой ветра снаружи. Огарева уже не было рядом. Оля вздрогнула, схватилась руками за лестницу, ведущую наверх, и стала подниматься. Сердце билось как барабаны перед «гвоздем программы» – дробью, три раза за одну ступеньку. Вдруг Огарева и не было? Вдруг она пришла сюда одна? Оля вынырнула из люка, и ее ударило порывом ветра. Под ногами панцирем большой черепахи расстилался купол цирка. Оля опасливо оглянулась, кроссовки заскользили по металлической поверхности, и она присела на четвереньки, чтобы не покатиться вниз. У самого края купола маячили две фигуры, их окутывал черный туман. Оля прищурилась: коренастая фигура Сан Саныча и длинная – Павла Огарева. Больше на крыше никого не было.

– Эй! – крикнула она, надеясь, что ветер и туман не заглушат ее голос. – Вы мне это хотели показать?

Никто не ответил. Две фигуры продолжали стоять на краю купола, кажется, они о чем-то спорили. Оля снова засомневалась, что пришла на вершину купола с Огаревым. Теперь подземный ход и комната с сосудами и ковром Аладдина казались ей полной чушью. Она тряхнула головой и только сейчас заметила у себя на шее зеленый клетчатый шарф. Мамин шарф, который она стащила в свой первый поход в цирк. Оля точно помнила, что шарф она не брала. «Очередной дурацкий сон», – решила она и попробовала ущипнуть себя за щеку. Плоская, стертая подошва заношенных старых кроссовок не вынесла такого маневра, и ноги Оли поехали вперед против ее воли. Оля завалилась на бок и заскользила вниз.

– Дядя Паша! – крикнула она, но черный туман плотной пеленой защищал Огарева от ее голоса.

Оля не визжала и не вопила. Она позвала дядю Пашу еще раз, а потом, слабо пискнув, полетела спиной навстречу плитам на городской площади. Оля летела и слышала все вокруг – как спорили Сан Саныч и Огарев о том, нужно ли было ее приводить на купол, как журчал фонтан, как жег сцепление очередной шумахер на «четырке», проезжая по улице Чапаева, как город – большой черный ящер со светлячками на спине – раскинулся вдоль Волги меж холмов, свернулся клубком и глубоко вздохнул, пытаясь скинуть с себя светляков и заснуть спокойно хотя бы раз; она слышала хлопанье шарфа на ветру и собственное дыхание, которое трепыхнулось в ней от удара и тут же оборвалось. Светляки на спине у ящера наконец потухли. Наступила темнота.

Глава 13

Свет

Сентябрь 1994 года

Саратов, Городская клиническая больница № 2

– А я говорил тебе… – Оля слышала сквозь сон голос, звенящий и слегка писклявый. Голос не Огарева и не Симы. – Я говорил тебе, что не она, что рано, что ты ошибся! – Голос нарастал, звенел и дрожал, как дрожат бокалы и стекло в серванте, если сильно хлопнуть дверцей.

– Говорил. – Второй голос, с хрипотцой, звучал тихо, почти шептал.

«Огарев», – мелькнула мысль и укатилась вслед за остальными беглыми мыслями на задворки неокрепшего сознания.

Оля открыла глаза. Она лежала на спине. Все вокруг сочилось белым больничным светом, даже лампа над ней светила не желтым, теплым и привычным, а обжигающе-белоснежным. Оля зажмурилась, вздохнула и снова решилась заглянуть в этот белый и чужой мир. Она с трудом скосила глаза вбок – шея у нее одеревенела и отказывалась двигаться, Оля попыталась все-таки повернуть голову, чтобы рассмотреть говорившего, но тут же почувствовала, как боль исподтишка ударила ее в позвонок, который кто-то в ее сне несколько раз назвал «атлантом», потом перетекла в затылок и дотянулась ниже – до лопаток. Оля застонала и так и осталась лежать, повернув голову направо. Скулой и щекой Оля уперлась во что-то гладкое и твердое. «Ошейник какой-то», – подумала она. Фигура Сан Саныча расплывалась, двоилась и никак не хотела обретать четкий контур, но Оля все-таки определила, что писклявый голос принадлежал ему. Сан Саныч продолжал расплываться, постепенно сливаясь с фоном, его пожирал белый свет, и вскоре Сан Саныч исчез. Теперь Оля видела все предметы четко, но в палате ни Сан Саныча, ни Огарева уже не было. Они испарились, как испаряется мираж в пустыне, и Оля усмехнулась такой точной мысли – больница и была похожа на пустыню, но вместо песка здесь всем заправлял вездесущий белый свет. Оля полежала еще немного в тишине, а потом решила, что с нее хватит. Она зажмурилась, чтобы свет перестал жечь ей глаза, и закричала.

– Эй! – Ее голос летел по тихой больнице и сбивал с ног медсестер и врачей. – Эй!

Оля кричала только «эй», другие звуки было чудовищно тяжело собирать в слова. Звук «э» казалася ей таким естественным и простымй, а «й» – слишком коротким, капризным и сложным. На крик долго никто не приходил – Оля прислушивалась, как тикают на стене часы, она насчитала девятьсот секунд, а потом дверь распахнулась.

– Олечка!

Оля не стала поворачивать голову в сторону двери, слишком тяжело далось ей предыдущее движение.

– Доченька! – Следом за женским голосом в палате зашуршали шаги.

Оля слышала, как хлопают от быстрого маминого шага по́лы больничного халата – так же хлопал на ветру ее шарф, пока она летела вниз, вниз, вниз.

Олина мама обежала кровать, сбросила на ходу сумки и пакеты, которыми была нагружена, и в следующую секунду Оля увидела, что мама стоит перед ней на коленях, что лицо у нее красное и отекшее и за слезами – маленькими растекающимися по нижнему веку мутными каплями, которые дрожат в ее глазах, – даже нельзя разглядеть цвета радужки. Оля смотрела на маму и видела, как дрожит веко, как слипаются ресницы, как растекается тушь, она слышала рыдания и тянула руки маме навстречу.

«Почему я теперь слышу лучше, чем вижу? Почему один глаз у меня видит лучше другого? Почему картинка сначала расплывается и только потом становится четкой, но сначала нужно прищуриться и всмотреться в предмет?» – этих вопросов Оля не задала, она только всхлипывала вслед за всхлипами мамы и с каждым вздохом, с каждым истеричным подергиванием плеч чувствовала, что у нее где-то под затылком есть позвонок с гордым именем «атлант» и именно он сломан или надломлен так, что ему больно, а значит, больно и самой Оле.

Оля обнимала маму, которая ледяной глыбой в белом халате нависала над ней, и думала об атланте, зеленом шарфе и об Огареве.

– Что он с тобой сделал, этот клоун? – прошептала мама, и Оля, напрягая все грудные и спинные мышцы, стиснув зубы так, что пломба в верхней шестерке хрустнула, сжав кулаки до отпечатков ногтей на ладонях, чтобы не закричать от боли, оттолкнула этими кулаками мать.

Мама не удержалась и отшатнулась назад, оступилась и осела на стул, стоящий рядом с кроватью.

– Доченька, – шептала мать невразумительно, – ты же больше никогда туда не пойдешь…

Оля, все еще сжимая кулаки и зубы, покачала головой. Атлант заныл, и Оля сильнее вдавила ногти в «линию жизни», приказывая атланту помолчать.

– Мама, – Оля все-таки сложила ускользающие буквы в слова, и слова превратились в звуки удивительно легко – легче, чем ей далось громкое «эй!», – ты же знаешь, что пойду.

Мама осталась сидеть на стуле у кровати, ее халат все так же смешно обтягивал пальто и собирался гармошкой под мышками, а Оля вся погрузилась в свет. Белизна поглотила ее, она бежала по белым коридорам, на пути ей встречались медсестры в белом, они оборачивались ей вслед, но не пытались остановить. Оля добежала до поворота, за которым коридор обрывался и начиналась большая просторная белая комната. В ней стояла клетка с белым амурским тигром. Тигр спал, Оля подкралась к клетке и стала тихо стучать по прутьям пальцами. Тигр не просыпался. Оля вернулась назад в белый коридор. Каждой проходящей мимо медсестре она задавала один и тот же вопрос:

– А вы знаете, что в больнице – тигр?

Медсестры качали головами и шли дальше, открывали двери в нужную им палату или кабинет и исчезали. Лица медсестер не повторялись, и Оля молча приняла это негласное правило. Каждый раз она встречала разных людей в одинаковой одежде, поэтому с каждым вежливо здоровалась и повторяла свой вопрос.

Когда вопросов и медсестер стало так много, что Оля уже забыла, как выглядела первая медсестра, она привалилась к белой стене, осела на пол и заснула прямо на полу, а проснулась в своей палате. В палате уже не было ни мамы, ни белого яркого света. Зеленые больничные стены казались рвотно-болотными в тусклом свете желтых ламп. Привычным был только «ошейник», который Оля ощущала подбородком. Вокруг кровати суетилась медсестра: подтыкала одеяло и поправляла подушки, а когда увидела, что Оля открыла глаза, воскликнула: «Батюшки!» – и выбежала из палаты.

– Смотри-ка, Тимофеевна, – услышала Оля хриплый кряхтящий голос. – Проснулась наша болезная.

– Я тебе говорила, очнется сегодня. Жаль девку, врач-то о ней говорил… – раздался второй голос, не менее противный.

– Чевой врач говорил, Тимофеевна? Громче давай, не слышу!

Но та, которую назвали Тимофеевной, наоборот, перешла на шепот. Надеялась, что Оля не расслышит.

– Говорил, суицидница. Шейный позвонок сломан у нее, но жить будет. Легко отделалась.

Оля не выдержала и вмешалась. Ей снова, как и в палате с белым светом, пришлось вспоминать, как звук проходит через гортань и попадает на язык, как слово собирается из этого звука и становится слышным другим и ей самой, как слова складываются в предложения и обретают свой вес.

– А ходить? – Оля выдержала паузу. – Ну? Что замолкли? Ходить я буду? Что он еще говорил?

Глава 14

Две бабушки и тетя Элла

Сентябрь 1994 года

Саратовская область, Энгельс – Саратов,

Городская клиническая больница № 2

Звонок телефона раздался в квартире Лидии Ивановны ночью. Она очнулась в кресле и обнаружила, что заснула за вязанием, – новый свитер для Оленьки сполз с колен и теперь накрывал ее тапочки, старая кошка Мила разбросала клубки по квартире и смотрела на хозяйку желтыми глазами, такими же, как желтый свет самого яркого в Энгельсе светофора, а нитки были тут же, опутывали ноги Лидии Ивановны и даже ручки кресла. Кошка заплела ее в свою сеть, специально или нет, Лидия Ивановна не смогла бы ответить. Она вообще была уверена, что, когда «отбросит лапти», «прикажет долго жить», как она говорила, и «окажется на том (на этих словах Лидия Ивановна всегда поднимала указательный палец и показывала им в потолок) свете», ее встретят глаза ее кошки и уж только потом – черти и прочие твари. Пока Лидия Ивановна распутывала ночные художества Милы и освобождалась из паутины вязальных ниток, телефон успел зазвонить три раза и два из них – замолчать. Запыхавшаяся старушка еле успела на третий раз и, расслышав в трубке крик и плач Лены, бросилась надевать пальто прямо на халат. За окном накрапывал мелкий дождик, и Лидия Ивановна, рассчитывая вернуться только через сутки, закрыла все окна, нацепила на нос большие очки с толстыми стеклами и заклеенной дужкой и нашла в телефонной книжке номер таксопарка. Такси ехало неприлично долго. Лидия Ивановна сбегала к соседке, извинилась тысячу раз и на тысячу первый протянула ей ключ от квартиры. «Ильинична, кошку покорми!» Долго ждала такси на улице и куталась в негреющее, все в катышках пальто, которому лет стукнуло уже больше, чем ее внучке. Когда «жигули» затормозили у подъезда и жуткий лязг стертых тормозных колодок наполнил пустынный двор, выдавил собой тишину и оставил эхо, которое еще долго звучало в старых ушах Лидии Ивановны, она села на заднее сиденье, хлопнула дверью так, что машина закачалась, и назвала таксисту адрес.

– Я недавно в городе, – сообщил таксист. – Покажете?

Лидия Ивановна вздохнула и протянула ему купюру:

– Только побыстрее. Приедем – заплачу еще.

«Жигули» плакали и скрипели всеми своими запчастями, машина жужжала, ревела, таксист нещадно мял сцепление, газ и тормоз, но к моменту, когда они вылетели с моста, на Соколовой начало светать. Лидия Ивановна смотрела, как рассвет пожирает Волгу, а вместе с ней и остатки дождливой ночи, как начинает подниматься над городом огромное осеннее солнце, и думала, что сноха слегка преувеличивала.

– Оля упала с купола цирка, Лидия Ивановна, приезжайте!

– Леночка, тише, тише! – умоляла Лидия Ивановна сноху. – Какая больница?

Лидия Ивановна черканула что-то на полях телефонной книжки.

– Ага, – сказала она. – А номер палаты?

Лидия Ивановна положила трубку, постояла у аппарата, открыла телефонную книгу и набрала номер, который не набирала с рождения Артёма.

– Алло, Петровна! – закричала она в пластиковое горло телефона. На другом конце провода раздался сонный голос. Арине Петровне еще не успели сообщить.

Лидия Ивановна не могла понять, почему она сама не плачет и не бьется в стекло машины, как погибающий на лобовом стекле проливной дождь, как будто и рассвет, и пережитая ночь – все было ненастоящим, сказкой, спектаклем для детей, плохим кино. «Жигули» заваливались набок на крутых поворотах, Лидия Ивановна и таксист, как куклы-неваляшки, покачивались вслед за машиной вбок и обратно. Машина затормозила на улице Азина, Лидия Ивановна оставила у таксиста в ладони скрученную в трубочку купюру, которую мяла в руках всю дорогу.

Когда настал час посещений, у больницы уже стояли обе бабушки. Арина Петровна сорвалась из Камышина сразу после звонка Лидии Ивановны и помогла той с закупкой мандаринов и соков для внучки. И теперь они, нагруженные сумками из соседнего продуктового, пытались доказать главврачу, что они – родственницы Ольги Куркиной, самые ближайшие, каких можно найти.

Арина Петровна разговаривала с высоко поднятым подбородком, и Лидия Ивановна почему-то подумала, что этого подбородка главврач боится больше, чем тяжелых сумок, которые Лидия Ивановна грозно перехватывала то одной, то другой рукой.

– Тут уже была ее мать, и девочке стало хуже, – осторожно заметил главврач, переводя взгляд с подбородка Арины Петровны на сумки.

– Кто так решил? – Арина Петровна не сдавалась. – Вы? – И она указала пальцем куда-то в центр груди главврача.

Врач отшатнулся, как будто Арина Петровна действительно толкнула его наманикюренным тонким (совсем не стариковским!) пальцем в грудь. Он развел руками и даже начал слегка заикаться, тут-то Арина Петровна и совершила давно задуманный ею маневр. Она сбросила на пол шубу, купленную на десять ее пенсий, которые она прилежно копила и складывала в ящичек тумбочки, запертый на ключ. Дернулась вправо и, отпихнув Лидию Ивановну, ловко обогнула главврача. Тот только и успел, что обернуться, а Арина Петровна уже почти бежала на второй этаж.

– Вот вертихвостка! – восхищенно протянула Лидия Ивановна и последовала за Ариной Петровной, не замечая протеста главврача и даже бесцеремонно откинув его руку, когда он попытался поймать ее за рукав пальто.

– Что вы себе позволяете! – прокричала она уже на лестнице и больше не оборачивалась.

Последнее, что увидела Лидия Ивановна, преодолевая второй лестничный пролет, – как тормошил главврач заснувшего охранника. Охранник всхрапывал и причмокивал – просыпаться он не собирался. Палату номер 19 Лидия Ивановна и Арина Петровна нашли сразу – вторая цифра завалилась набок, и кто-то оторвал от девятки часть так, что она стала похожа на тройку.

– Получше номер не могли найти, – проворчала Арина Петровна, прежде чем войти.

Тетя Элла приехала в больницу последней.

– Ты как прошла? – Арина Петровна понимала как, но все равно спросила.

Она знала, что Эллу никто не заметил и никто не попытался остановить, как их с Лидией Ивановной. Так же не замечала ее существования целая деревня. Эллу как будто видела только сама Арина Петровна, потому что даже Лидия Ивановна обратила на нее внимание не сразу. Только когда Элла первая присела на край Олиной кровати, Лидия Ивановна дернулась, чтобы остановить незнакомку, но Арина Петровна успела поймать ее за руку.

Оля открыла глаза и усмехнулась.

– А тайну каната расскажете? – обратилась она то ли к тете Элле, то ли к кому-то, кого ни бабушки, ни Элла видеть не могли.

– Бредит, – прошептала Лидия Ивановна и уткнулась в плечо Арины Петровны.

– Не бредит. – Элла покачала головой и положила Оле свою маленькую ладошку на лоб. – Вспоминает.

– Зачем ты ее привезла? – Лидия Ивановна подняла взгляд на Арину Петровну. – Зачем?

– Смотри. – Арина Петровна кивнула на Олю.

Та лежала, открыв глаза, и глядела в одну точку на потолке.

– Дайте мандарин. – Тетя Элла обернулась к бабушкам. – Дайте, говорю!

Арина Петровна ни разу не слышала, чтобы сестра повышала на кого-то голос. Она засуетилась, стала копаться в сумках. В больничном свете яркая кожица мандарина потускнела и даже казалась зеленоватой. Тетя Элла выхватила мандарин из рук сестры и вложила его в Олину ладонь, накрыв своей.

– Вспоминай, девочка, – прошептала тетя Элла. – Вспоминай.

Глава 15

Высокие мечты юного барыги

Сентябрь 1994 года

Саратов, улица Энергетиков, заброшенная баня № 10

От «гостей» несло пивом и сушеной рыбой, и Влад шмыгнул носом и закашлялся.

– Это что за дохляк? – загоготал один из «гостей», указывая на Влада. – Ты на кой хер сюда детский сад водишь?

Азат съежился и сморщился, подбородок его стал похож на рыхлую пемзу – так сильно он втянул голову в плечи. Влад понял, что придется ответить «гостю» вместо друга.

– Я в деле. – Влад старался, чтобы его голос звучал небрежно, но голос, как назло, дрожал.

– В каком, в каком, сука, деле? Иди к маме, она тебе штанишки подтянет. В деле он… – И «гость» загоготал еще громче.

В этот момент Влад ненавидел свой маленький рост, свои детские пухлые щеки и светлые волосы, он винил в этом всех: мать и отца, что уродился таким, но еще больше – Олю, ведь мама говорила, что маленького роста они оба потому, что силы распределились поровну – это Оля отобрала у него рост. Двойняшки почти не росли, и Владу полжизни приходилось терпеть насмешки про «полторашку», «метр с кепкой», а в самом лучшем случае его обзывали Хоббитом.

– В бензиновом, в бензиновом, сука, деле! – взвизгнул Влад и прикрыл рот рукой.

Азат побледнел, его смуглая кожа сделалась светлее белых волос Влада, а брови теперь вовсе казались очерченными углем. Влад же, наоборот, раскраснелся, кровь прилила к лицу, и он чувствовал, как жар оставляет у него на лбу испарину, а щеки становятся болезненно-румяными. «Гости» обступали мальчишек с разных сторон, и Влад с Азатом инстинктивно пытались не поворачиваться к ним спиной. Азат принял боевую стойку, как его учили на самбо. Влад с завистью оглянулся на друга, он никаких боевых стоек, а тем более приемов не знал, – и тут же получил кулаком в скулу. Владу показалось, что челюсть сползла с его лица и теперь он и его челюсть – это разные существа; подбородок не слушался. От удара заложило уши, Влад попытался зевнуть и тут же запищал – писк этот шел из глотки, потому что ни язык, ни лицо больше ему не подчинялись. Влад смутно различал фигуры и видел, как Азат в бешенстве укладывает на лопатки обоих «гостей», как они встают и отряхиваются, как жмут Азату руки. Боль забрала с собой слух и зрение, и Влад еще долго беспомощно моргал, прежде чем понял: его оттащили к стене и прислонили к ней спиной. Оба «гостя» сидели перед ним на корточках. Азат стоял за их спинами и потирал ушибленные кулаки – ему пришлось здорово постараться, чтобы громилы отстали.

– Ну что, Хоббит, – «гость» усмехнулся и высморкался в рукав. – Мир?

Влад не стал говорить, что руку с соплями на рукаве он пожимать не будет. Челюсть и голова все еще гудели, скула и щека начинали отекать. Влад чувствовал, что кожа на лице тяжелеет с каждой секундой. Поэтому он молча протянул руку в ответ.

– А ты смелый, Хоббит. – «Гость» поднялся и вытер рукав кожаной куртки о штаны. – Не ожидал.

– Это была проверка, – объяснил Азат. – Ты прошел.

Влад удержался от комментария, что если они проверяли его челюсть на прочность, то у них получилось. Да и сказать вслух он теперь ничего не мог. Поэтому с трудом кивнул и понадеялся, что, когда они с Азатом доберутся до машин, их хозяева будут похилее.

Дальнейшие переговоры шли без перепалок. Влад кивал и со всем соглашался, Азат просто молчал. Громил звали Сивый и Тролль. У Сивого в плохо сбритой щетине уже виднелась седина, а Тролль был лысым, оттопыренные уши делали его похожим то ли на плохо нарисованного слона, то ли на Чебурашку. В основном говорил Сивый, Тролль изредка влезал в разговор, чтобы вставить какое-нибудь междометие типа «ага» и «угу». Сивый объяснил, в каком районе они будут «тыбзить» (Сивый сказал слово похуже) бензин, где их будет ждать машина и куда бензин нужно будет везти.

– Когда бензин прибудет «на базу», мы вам сообщим и встретимся здесь же – оплатим ваши услуги. – И Сивый опять загоготал, лязгнул всеми своими коронками и продемонстрировал явные проблемы с передними желтыми, а местами и почерневшими от частого курения зубами. – Оплата зелеными.

Из бани во двор они выходили по отдельности. Когда Азат и Влад отошли на безопасное расстояние, Влад попытался заговорить с другом, но получалось не очень разборчиво, он шепелявил и проглатывал целые слова.

– А как же «утром – деньги, вечером – стулья»? – спросил Влад.

Он был недоволен встречей и тем, что Азат не замечал очевидного. Их раскрутят на кражу бензина, а когда бензин, как выразился Сивый, будет «на базе», никто не станет с ними «связываться». Разве только для того, чтобы вправить Владу челюсть и свернуть ее в другую сторону.

– Чего ты мямлишь там? – Азат остановился.

– Я говорю, надо было им сказать: утром – деньги, вечером – стулья. Ну, в их случае – не стулья, а бензин, – объяснил Влад, боясь, что Азат не узнает цитату.

– Ну так иди и скажи, если еще одна челюсть есть. – Азат пожал плечами и двинулся в сторону своего двора. – А я домой. Завтра в школе увидимся.

Влад плелся домой и прикидывал, так ли уж нужны ему деньги. После случая с долларами родители перестали давать даже на обеды, а Оля прятала гонорары надежнее, чем древние цивилизации – свое золото. Про древние цивилизации Влад видел в новостях передачу и завидовал археологам. Втайне от родителей он стал читать про археологов все, что находил, и мечтал рано или поздно стать-таки ученым-археологом, чтобы путешествовать по миру. Он было рассказал об этом отцу, но тут же получил ответ, что археологов с двойками по истории не бывает. Отец был уверен, что сын поступит в техникум и пойдет на завод. Влад старался не думать ни о техникуме, ни о заводе. Ему становилось тошно каждый раз, когда он проезжал мимо Авиационного. Он ненавидел звуки и запахи Заводского района и презирал все, что видел с детства: пьяного дядю Витю на лавке и даже мать, всю свою молодость (да что там, всю жизнь!) считавшую гроши. Нет, деньги Владу были очень нужны. Даже Сивый и Тролль не могли его испугать. Влад потрогал опухшую щеку и поморщился. Мать закатит истерику, а отец заставит неделю мыть за всеми посуду и, наверное, убраться в комнате. Влад закрыл глаза и представил, как он достает из кармана пачку долларов, меняет их и едет на вокзал – покупать билеты на поезд в Москву. Как он сам оплачивает первый год обучения в МГУ, а потом вопреки всем тем, кто уверен, что двойки по истории могут быть помехой мечте, переводится на бюджет. Оля в своем цирке и представить такой славы не может, какой удостоится он. Заходя в квартиру, Влад уже нафантазировал, как жмет руку президенту и получает какую-нибудь значимую для археологов награду. Фантазии унесло прочь, когда он понял, что дома никого нет, кроме младшего брата. Артёмка сидел в их комнате и строил башню из конструктора.

– Артём, где родаки?

Артём пожал плечами и продолжил строить башню. Башня изгибалась дугой, кренилась и грозилась упасть. На кухонном столе под сахарницей Влад нашел записку: косой учительский почерк, буквы неразборчиво перетекают одна в другую – мама спешила.

Влад, Оля в больнице, вернусь поздно. Мама.

Глава 16

Призраки цирка

Октябрь 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Сан Саныч с Огаревым сидели среди колб и склянок прямо на полу. Перед ними был импровизированный стол, потому что на настоящем столе расположилась коллекция Сан Саныча. На полотенце ютилась бутылка водки и сигары, которые Сан Саныч с гордостью достал из своей заначки. «Настоящие, еще царские, представляешь? Один важный человек мне подарил!» – приговаривал Сан Саныч, прикуривая. Пили в этот раз не закусывая. Рыба кончилась, а в магазин никто не пошел. После случая с Олей Огарев вообще перестал выходить из цирка. Он почти что поселился у Сан Саныча в каморке, изредка переезжая в свою гримерку ночевать. Представления не отменяли, но отсутствие Пьеро в шоу сказывалось на покупке билетов. Зритель уже один раз увидел Олю, и по городу прошел слух, что в цирке появился новый номер. Потом прошел еще один: с купола цирка бросилась артистка и чудом выжила. Газеты не успокаивались, каждый новый заголовок был про Олю, а директор цирка со дня на день ждал проверок из Москвы.

– А я говорил тебе, что рано ей! Говорил же? – Сан Саныч пихнул Огарева под ребро. – Чего молчишь?

Огарев зашипел и отодвинулся. Он затянулся и выдохнул кольца дыма в потолок. Сигары отдавали тухлятиной и сыростью, но Огарев не стал разочаровывать друга. Со вкусами у Сан Саныча всегда было непросто: нюх притупился за сотню лет, а любовь к изяществу и выпендрежу – нет.

– Говорил.

Шепот у Огарева был теперь почти хронический. Даже на репетициях он говорил тихо. Сима подходил почти вплотную к отцу, чтобы расслышать его неясное бормотание.

– Да не дрейфь, поправится она. Ты же ее у самой земли придержал? Придержал. Так бы вообще с асфальта не соскребли.

Огарев снова промолчал. Он затягивался и выдыхал, и курение давалось ему даже легче, чем дыхание.

– Я был в больнице. Залез через окно.

Сан Саныч выронил сигару на штаны и закашлялся.

– Ты бы хоть предупреждал! – прохрипел он, стряхивал пепел со штанин. – И какой, мать его, мерин тебя туда понес?

– Это же я виноват.

Сан Саныч помолчал и буркнул:

– Да не ты. Дура эта темнит.

– А она и должна. – Огарев усмехнулся. Даже усмехался он теперь шепотом. – На то она и темнота.

Огарев зажмурился, дым от сигары щипал глаза. Каждый раз, стоило ему закрыть их, он переживал ту ночь, которая началась на куполе цирка, а закончилась в отделении милиции для них с Сан Санычем и в больнице для Оли. Запах Волги и шум ветра в ушах сделались невыносимыми, ветер принес с собой Олин крик, и Огарев снова увидел черное облако, которым смог укутать Олю в последний момент. Облако вытеснило воспоминание, заволокло все собой, и Огарев открыл глаза. Темнота снова пожирала его близких и его память. Сан Саныч озабоченно смотрел на друга.

– Думаешь, они нам поверили? – Огарев повернулся к Сан Санычу.

Тот пожал плечами:

– А тебе какая разница?

Огареву было действительно все равно.

– Я снова ошибся. Получается, это не она.

– А я думаю, она. – Сан Саныч закряхтел и поднялся с пола. – Обычную ты бы за полгода жонглировать не научил.

– Ты еще скажи, что обычные в цирк не сбегают от родителей. Научил бы я, Саныч. Она не справилась. Я тогда даже не упал с купола, помнишь? Темнота появилась раньше.

Сан Саныч покачал головой и бросил пустую бутылку из-под водки в мусорку. Бутылка звякнула, как бы сообщив, что теперь она не одинока.

– Знаешь, что утомляет в бессмертии? Я не пьянею. – И Сан Саныч вздохнул так, словно уже пробовал опустошить все свои сосуды разом, но цели не достиг.

Огарев, который в этот раз почти не притронулся к водке, затушил сигару о пол и тоже встал:

– Мне бы твои сложности, Саныч…

Огарев говорил с укоризной. Друг перестал его понимать уже давно, и Огарев списывал это на старость и скучную жизнь, в которой у Саныча остались только обязанности техника. Директор цирка назвал методы Сан Саныча кустарными и привел в цирк нового ветеринара. Сан Саныч не подал виду, что обиделся, но столетний коньяк, припасенный «для важных переговоров», к директору в кабинет носить перестал.

– Может, она тоже не пьянеет? – спросил Сан Саныч. – Ну, сознание у нее покрепче, чем у тебя?

– То есть она сама не принимает дар?

– Все может быть. – Сан Саныч присел на край кровати, прислонился затылком к ковру и зевнул. – В этом чертовом месте все может быть.

Огарев вышел из каморки Сан Саныча и добрался по полутемным коридорам до трибуны. Сверху манеж казался маленьким, беззащитным, хочешь – кидай вниз попкорн и кричи гадости, хочешь – аплодируй стоя и кричи «браво». Огарев знал, что все они – игрушки в лапах привередливого и искушенного зрителя. Он еще долго стоял на трибуне и смотрел вниз. Манеж тонул в полутьме, и Огареву хотелось думать, что это темнота скрывает кого-то в себе. Он приходил сюда каждую ночь и надеялся, что вдруг всколыхнется форганг и темнота выпустит в манеж Олю. Но манеж пустовал.

Огарев опустился в одно из кресел. Засыпая, он успел заметить, как черное облако проносится через всю арену, вылетает из-за форганга, исчезает в ложе и выскальзывает из манежа, а за ним, смеясь, пробегают двое: мальчик с простреленной головой и девушка в белом с черными кольцами в руках.

Глава 17

Черный вторник

11 октября 1994 года

Саратов, улица Азина, 55

Телевизор с самых утренних новостей гудел не переставая. С первого этажа до третьего слышались шепелявые помехи и трескучий голос диктора, с третьего этажа до первого – топотом ног торопливых школьников, стуком женских сбитых каблуков – несся стон и вой по потерянным сбережениям, которых никогда и ни у кого на самом деле не было. Бедняки говорили о деньгах, которых никогда не копили по-настоящему, сотрясая воздух и нервы друг друга. Толик пересчитывал месячную зарплату, купюры колодой карт перетекали из одной его руки в другую и обратно, но ни фокуса, ни чуда не происходило.

– Как же так получается? – Толик опустился на застеленную кровать, и деньги, выпав из его рук неровным и редким веером, рассыпались по покрывалу.

Толик пялился на бумажки и думал, что каким-то образом продешевил в самом начале пути, получил крапленые карты, проигрышный лотерейный билет. Этого им теперь не хватит и на неделю. Раньше с натяжкой хватало на две.

Лена и Влад с самого утра поехали в больницу к Оле, и Толику не с кем было поделиться еще одной болью. Возможно, Лена пока даже не знала, что произошло. Хотя он был уверен, что вскоре узнает: все старушки в автобусе будут обсуждать обвал рубля. Он медленно застегнул рубашку, стоя перед зеркалом, потом собрал деньги и спрятал их на место – в книгу. На книге издевательски красовалось название: «Капитал». Толик книгу не читал и не собирался, а Лена обозвала ее «жуткой мутью» и приспособила для своих целей, использовала буквально: она первой в семье превратила труд Маркса в «общак» и стала складывать между страницами скудные семейные накопления.

Толик чертыхался, расправляя на плохо выглаженной рубашке складки, но, посмотрев на часы, сорвался с места. Штаны и свитер он надевал на ходу, на выходе из спальни подхватил сонного Артёмку. Тот лепетал что-то про кашу, которую сварила мама, и про то, что пирог с капустой тоже на столе, но Толик указал пальцем на часы, и Артёмка замолк. Медленно, как в воде, сонно просовывал он ноги в подставленные Толиком штанины, медленно застегивал кнопки на куртке. Толик стал помогать сыну с кнопками, и к концу одевания даже у него болели кончики пальцев. Они опаздывали в школу, и Толик, жалостливо посмотрев на зевающего Артёма, усадил его на плечи, как только они вышли из квартиры.

– Пригнись, когда будем из подъезда выходить, – предупредил он.

Предупредил напрасно, сын уже обхватил его за шею и посапывал, навалившись мягкой курткой ему на затылок. Сверху над этой конструкцией нависал Артёмкин портфель. У входа в школу, на заросшем бурьяном спортивном стадионе, Толик снял с плеч сына. Артёмка стоял нетвердо, слегка покачиваясь и все еще зевая.

Мимо проходили другие мамы и папы с детьми, шли группками старшеклассники, и отовсюду Толику слышались отголоски утра: мальчик тянул маму за руку и клянчил машинку, мама уклончиво отвечала, что машинку они купят нескоро. Толик вздохнул. Артёмка подергал отца за рукав и поднял на него глаза, уголки которых всегда опускались вниз, даже когда Артёмка улыбался, отчего он становился похож на ленивца.

– Мы тоже нескоро купим машинку, да?

Толик нахмурился: утренняя жалость к сыну испарилась, а изнутри, из каких-то неведомых ему самому глубин поднимался ком, который давно собрал на себя весь снег и мусор, копившийся в его душе с того проклятого момента, когда он потерял плохонькую, но свою работу – правильную, по специальности, с приличным в прошлом доходом. Он отбросил руку сына и пошел в сторону школы.

– Ну, идешь, что ли? – крикнул он.

Артёмка сиротливо стоял посреди раскуроченных временем беговых дорожек и ковырял носком ботинка колдобину в асфальте, выгребая из нее маленькие камушки.

– Значит, нескоро, – прошептал Артёмка, наблюдая, как камешки, которые ему не удалось вытащить из ямы, скатываются назад.

Так он и ковырялся в асфальте, пока Толик не вернулся за ним и за рукав не потащил в сторону школы. Толик шел быстрее, и Артёмке приходилось бежать, подскакивая и часто перебирая ногами, чтобы успеть за отцом. У входа в школу они услышали, как трезвонит звонок, как ломятся внутрь толпы детей: все толкались, девчонки визжали, мальчишки дубасили друг друга портфелями. Толик, как ледокол, прошел сквозь толпу, протаскивая за собой сына, и сдал его прямо в руки учительнице. Та не мешкая поставила его в пару со взъерошенным мальчиком – кажется, именно он просил у мамы машинку, – и стройный ряд первоклашек, слегка раскачиваясь под весом тяжелых портфелей с библиотечными книгами, двинулся к лестнице.

На железной дороге тоже все разговоры были только о деньгах. Выплаты за смены снова грозились задержать. Толик испачканными угольными руками забрасывал мешки в один из вагонов, поворачиваясь в ту сторону, куда летел мешок, и обратно. Когда мышцы спины с одной стороны заболели, он развернулся к железной стенке вагона другим боком и продолжил работу. Хрустел и щелкал позвоночный столб, защемленную мышцу тянуло, но потихоньку стало отпускать.

– Толян, ты это, помни, что, сколько ни кидай, хрен нам, а не зарплата.

Новый приятель Толика дядя Миша стоял рядом. Он прислонился спиной к вагону и жевал бутерброд с салом.

– Не кряхти ты так и не сыпь из мешка-то! – нравоучительно заметил он и чихнул. – Аллергия у меня на этот их уголь, прости господи!

Толик молчал и продолжал скручивать позвоночник: раз, два, три – на «три» мешок летел точно в цель, Толик выжимал из себя злость и остатки сил. Близился обед, на который дядя Миша «вышел досрочно», как он всегда говорил. Дядя Миша вообще «выходил досрочно» чаще других, а иногда и уходил со смены с такой же присказкой. И ничего ему за это никогда не было.

– Дядь Миш. – Толик вытирал со лба пот тыльной стороной кисти, и на лбу оставались серые с черным разводы. – Вы бы лучше ели свои бутерброды где-нибудь в другом месте. – Воняет вашим салом, а жрать-то хочется!

– Ну так иди и жри, – обиделся дядя Миша. – Когда еще теперь сала поедим. Доллар теперь – во! – Дядя Миша показал свободной рукой высоту, на которую, как он считал, подскочила валюта. – А рубль – во! – И дядя Миша сложил кукиш из пальцев той же руки.

Толик не стал возражать, тем более что спина у него теперь ныла с обеих сторон: каким боком к вагону ни поворачивайся, с какой руки ни отправляй мешок с углем в цель, боль находила Толика в любом положении, а если он начинал двигаться или поднимал тяжелое, она заставляла его замереть тычком под ребра или в поясницу.

– Невралгия, – пробормотал дядя Миша сочувственно, он жевал остатки бутерброда и наблюдал, как Толик медленно скручивает туловище в одну сторону и в другую. – Можно сказать, профессиональная болезнь.

Толик, которому порядком надоели замечания дяди Миши, что-то неразборчиво буркнул в ответ, еще раз хрустнул позвонками и направился к зданию станции. На обед сегодня им действительно давали щи, сало и черный хлеб.

Глава 18

Дедушка

Январь **** года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Небо над цирком сияло, как будто неумелые маляры раскрасили его киноварью. Солнце мелькало в тучах, роняло блики на купол цирка. Оля шла через площадь, плыла сквозь толпу укутанных в тулупы людей. Некоторые мужчины поправляли на голове ушанки, женщины закапывались в шерстяные платки. Она опустила голову, не сбавляя шаг, увидела белые валенки (они явно были ей велики) и нечаянно толкнула плечом высокого человека в шинели. Оля успела разглядеть у него на рукаве значок – золотые колосья обнимали алый герб, на котором сияли в лучах солнца скрещенные серп и молот. Мужчина даже не заметил Олю.

– Простите, извините, – пробормотала она, выставляя ладони перед грудью, точно защищаясь, но мужчина разговаривал с тетенькой и девочкой, которую тетенька держала за руку. Он наклонился к девочке, сложив руки за спиной, и что-то шептал ей, а тетенька смотрела на них и смеялась.

Оля обернулась, двери цирка были открыты, звали, манили, заставляли сделать еще один шаг и еще один… Оля подняла взгляд на купол. Солнечный блик ослепил ее, и в ушах вспыхнул чей-то голос, крик о помощи – кричал коренастый мужчина в смешной жилетке с лацканами, а рядом с ним, схватившись за голову, замер другой, статный человек в сверкающем мундире иллюзиониста и в черном цилиндре – они стояли на самой вершине купола и даже не думали падать. Оля почувствовала, как ветер бьет ее по спине. Как будто падала она.

– Лови ее, Паша, едрить твою коня!

Крик смолк, как только Оля отвела глаза от купола. Видение пропало. В цирке Оле в нос ударил знакомый запах навоза и животных. Она принюхалась и недовольно шмыгнула: в гардеробной и коридорах обычно не бывало такого удушающего запаха. За животными убирали сразу. Оля разглядывала стены цирка, и они показались ей новее – стыки между мраморными плитами не успели напитаться желтизной от времени, деревянные столешницы в гардеробе еще не растрескались, а лак на них не рябил царапинами. Оля пробежала через фойе и дернула на себя дверь служебного входа.

Манеж тонул в полумраке, не светили ни лампы, ни прожекторы, сквозь маленькое окошко под куполом (Оля могла поклясться, что его раньше не было!) в манеж проникал луч солнца, протискивался сквозь мрак и замирал на красном ковре солнечным зайчиком. Оля перепрыгнула через бортик арены, остановилась в самом центре манежа, прищурилась и стала подкрадываться к форгангу. Ей показалось, что бархат всколыхнулся и снова опал. В манеже иногда гулял ветер, и Оля, оглянувшись на пустынный и словно бы заброшенный цирк, решила, что виновником ее страха был именно сквозняк.

– Как ты думаешь, почему ты здесь одна?

Голос ударил в спину, сбил Олю с ног, она знала эти тон и тембр, хотя голос звучал звонче, как будто его обладательнице раньше, когда Оля ее слышала, было много лет, а теперь вдруг стало меньше. Оля повернулась к форгангу и увидела грустного клоуна. Он держал за руку маленькую девочку в смешных длинных чулках, натянутых прямо поверх панталон. Платья на девочке не было, зато была длинная накидка с завязками. Помпоны на завязках прыгали сами по себе, и Оля улыбнулась, когда красный помпон налетел на белый и пронзительно запищал.

– Тщ-щ-щ! – Девочка опустила голову и зашипела на помпоны, те грустно повисли на своих ниточках и больше не подпрыгивали.

– Я не думаю, что я одна, – Оля отвечала, улыбаясь. Ее больше не пугал ни опустевший цирк, ни голос.

– Хм. – Девочка склонила голову к плечу. – Я хочу тебя кое с кем познакомить.

Грустный клоун медленно кивнул, снял свой миниатюрный берет, тоже увенчанный помпоном, только зеленым, и потряс его над ковром. Оттуда кубарем выкатилась черная кошка, с громким «мяв!» прокатилась по ковру, зашипела и, выпустив когти на всех четырех лапах, рванула к выходу.

Клоун рассмеялся, и Оле стало от этого смеха не по себе: ей показалось, будто черная кошка вцепилась когтями в ее горло и не отпускала, пока смеялся клоун. Он потряс берет еще раз, и из него вывалилось черное облачко, оно растеклось по ковру, а потом свернулось, как ежик, который чует опасность в огороде у бабушки, и пружиной рвануло прочь из манежа.

– Помнишь, я показывала тебе фотографии? – Девочка шагнула вперед и дернула Олю за рукав.

Оля неуверенно кивнула. Она вспомнила, где слышала этот голос. Перед глазами промелькнули деревня в Камышине, сугробы, Арина Петровна и комната, вся обложенная коврами, во рту появился гнилостный привкус чая, и Оля увидела тетю Эллу, которая шлепнула перед ней на стол пачку фотографий. Поверх всех лежала фотография клоуна, который стоял сейчас перед ней. Даже берет, полосатый, несуразный, который был ему мал, и такие же в полоску носки совпадали. «Это твой дед», – вот что сказала тогда Арина Петровна.

«Тетя?» – хотела спросить Оля и не спросила. Вместо этого она задала другой вопрос:

– Дедушка? Где мы?

– Там, где встречаются все те, кого нельзя встретить в реальной жизни, – объяснила тетя Элла. – Мы в темноте.

Клоун кивнул. И снова потряс берет. На ковер посыпались те самые фотографии из семейного альбома тети Эллы. Оля углядела свадебный кадр, на котором молодая Арина Петровна и незнакомый мужчина (отдаленно напоминающий грустного клоуна, но без полосатых носков и беретика) смеются, подбрасывая свадебный букет в воздух. Она никогда не видела, чтобы бабушка так смеялась. Оля засмотрелась на фотографии и не заметила, как из берета на ковер манежа опустился зеленый мохеровый шарф. Мамин. Шарф вспорхнул растрепанной птицей, пролетел над залом, раздался крик волжской чайки, и шарф опустился Оле на шею.

– Его еще твоя бабушка носила, – дедушка подошел к ней и завязал из шарфа толстый узел. – Потом, наверное, мама его сохранила. Шарф этот мой, привез с гастролей из Индии, заходил к ней, но не смог в глаза посмотреть, шарф на крыльце оставил. Это все, что у твоей бабушки от меня осталось. Не теряй его.

Оля моргнула и замотала головой, цирк поплыл перед глазами, а когда шаткий мир снова превратился в ясную картинку и все поехавшие кирпичики сложились в правильный пазл, клоун и тетя Элла уже уходили к форгангу. Клоун обернулся и помахал ей открытой ладонью.

– Оля, – услышала она голос дедушки. – Не играй со своим даром, даже если тебе будут предлагать все ценности и богатства мира. Или он сыграет с тобой.

Качнулся форганг, и клоун вместе с маленькой тетей Эллой скрылись за кулисами. Оля побежала за ними, но снова задул сквозняк, Оля заметила, что в воздухе летает пепел. Серая пепелинка зацепилась за ее варежку, не желая расставаться с Олей и с цирком, но все же улетела, подхваченная ветром. Весь цирк закачался, посерел: ковер, манеж и даже купол стали разлетаться хлопьями пепла. Оля зажмурилась и закричала, но пепел летел ей в лицо, щекотал уши и щеки, он обдавал холодом – неживым холодом времени, как будто цирк сгорел давно, а по ветру его развеяли только через несколько лет. Оля опустилась на ковер и легла на живот. Когда ледяной пепел окутал негреющим снежным одеялом ее всю, она дернулась и, часто дыша, резко села на кровати. Онемевшая шея тут же отозвалась металлической долгой болью.

Первыми проснулись органы обоняния – в воздухе запахло подгоревшей подливой (в больнице разносили по палатам обед). На Олю смотрели три пары потухших от слез глаз. На краю кровати сидела тетя Элла. Она поглаживала Олину руку и улыбалась всеми своими морщинами. В ногах замерли две бабушки, Арина Петровна и Лидия Ивановна. Вторая держала в руках поднос с едой, который вручила ей медсестра. Оля ощупала фиксатор для шеи и втянула носом прогорклый запах подливы.

– Вспомнила? – Тетя Элла говорила негромко, боясь спугнуть Олины неокрепшие воспоминания.

Оля непонимающе уставилась на тетю Эллу, а потом перевела взгляд на Арину Петровну. Взгляд получился звериный, исподлобья: ни поднять, ни запрокинуть голову Оля не могла.

– Бабушка, – по голосу Оли было понятно, что она обращается к Арине Петровне – так, как обращаться к ней не разрешалось никогда и никому, но от окаменелого Олиного голоса вздрогнули обе бабушки. – Дедушка снился.

Голос ее дрожал, рублено падали камни слов, сыпались на пол и отбивали грустный ритм. Арина Петровна вздохнула и подсела на край кровати к тете Элле.

– Мне тоже иногда снится, – заверила она внучку, морщинистое лицо задрожало. – Да, Элла? Сколько раз я тебе говорила, что снится?

Арина Петровна ласково потрепала по руке сестру, и та согласно закивала. Оля опустила голову на подушку и снова вытянулась на кровати. На этот раз она заснула без снов и только слышала, как кто-то за стенкой играет на губной гармошке. Музыка тянулась – лениво, протяжно, иногда застревала на слишком высокой ноте, а потом продолжалась как ни в чем не бывало. Сквозь сон Оле нравилось думать, что это грустный клоун поет ей колыбельную.

Глава 19

Баба Элла

11 ноября 1994 года

Саратов, Городская клиническая больница № 2

Огареву не дали пройти к Оле, а его ночные десантные вылазки в больничное окно засек охранник. Огарев убежал и несколько дней спустя попытался попасть в больницу днем и через двери, но пускали только близких родственников. Поэтому после очередной репетиции Огарев околачивался у калитки и курил одну сигарету за другой. Его окутывал такой столб дыма, что старушки, проходящие мимо на костылях и проезжающие на колясках, плевались и пополняли огаревский словарный запас. Охранник недовольно крутил на пальце ключи, поглядывая на Огарева и ожидая, что тот таки зайдет на территорию учреждения, и вот тогда, вот тогда охранник покажет ему, как старушек-то травить. Одной из таких старушек оказалась баба Элла. Она семенила к калитке, запахивая на ходу длинную дубленку. Мех на воротнике свалялся и стал похож на шерсть бездомного старого пса. Огарев тряхнул головой и тут же бросился ей навстречу. Перед ним стояла та самая старушка, к которой он в 1991 году съехал жить по совету Сан Саныча. Та самая, что «может так спрятать, что никакая нечисть не найдет». Огарев сам не заметил, как схватил ее за рукав пальто.

– Баба Элла?

Баба Элла, казалось, не удивилась, только хмыкнула недовольно и выдернула рукав из цепких пальцев Огарева.

– Постарел, – протянула она, разглядывая лицо давнего знакомого. – Сын-то взрослый уже, наверное.

– Сын взрослый, – эхом повторил Огарев. – Жена вот… умерла.

– Знаю, – откликнулась Элла ровно, в голосе – ни сочувствия, ни сострадания. – Сан Саныч рассказывал.

Теперь хмыкнул уже Огарев. Он знал о склонности друга заводить странные знакомства. Как будто земная жизнь и годы, проведенные в Чечне, и побег оттуда вместе со смертной (ради ее же блага!) дочерью Коломбиной так и не смогли выбить из него замашек, которые порождает бессмертие. Хранитель цирка всегда оставался собой.

– Он, кстати, склянки эти все так же коллекционирует?

Огарев заметил, что, как только речь зашла о Сан Саныче, Элла оживилась.

– А вы свои ковры?

Элла засмеялась шершавым смехом и закашлялась.

– Насмешил! Значит, собирает. – Элла хихикнула, и лицо ее замерло, стало вмиг суровым, точно она меняла эмоции, не успев их испытать. – Ольку-то мою ты угробил?

– Я. – Огарев понял, что уклоняться и врать нет смысла. Элла все равно узнает, по чьему недосмотру с купола сорвалась Оля.

– Ты смотри мне, – погрозила она кулачком. Кулачок тонул в рукаве дубленки, баба Элла ростом не доходила Огареву и до плеча. – Еще раз недосмотришь, я ее к Арине насовсем заберу. Эти все, – кивнула она на окно Олиной палаты, подразумевая бабушек и родителей Оли, – сейчас перестанут ее в цирк пускать. Но я-то знаю, что у нее это, как и у тебя, – в крови. Так что даю еще шанс.

Тетя Элла улыбнулась, закуталась в дубленку поплотнее и засеменила дальше, ко входу в больницу.

– Баб Элла! – закричал Огарев. Он побежал за ней, спотыкаясь и путаясь в полах осеннего пальто. – А с вами можно?

– Рано еще тебе к ней.

И последняя надежда Огарева попасть к Оле, минуя охрану легальным путем, исчезла в дверях больницы.

– Ну мне же надо ей сказать!.. – Огарев в отчаянии хлопнул себя по бокам, сплюнул сигарету и поплелся по улице Горького.

– А ну выкинь свой мусор! – кричал ему вслед охранник, но Огарев даже не обернулся.

Охранник ругался и еще резвее крутил на пальце связку ключей. «Динь-дзын!» – звенела связка.

«Динь-дзын!» – вторил ей трамвай. Он пролетел мимо Огарева так близко, что едва не зацепил. Огарев брел по Чернышевского в сторону Заводского района и не замечал, как его обгоняют прохожие. На переходе его чуть не сбила машина, кинул в него мягкой игрушкой какой-то мальчишка, выбежав из соседнего двора. Игрушка отскочила и выкатилась на дорогу. Мальчик заплакал. Огарев очнулся от звука детского плача, вздохнул, и черное облачко выловило игрушечного зайца из лужи и доставило в руки мальчику. Тот захлопал большими беличьими глазами и заревел еще сильнее – от страха.

«Зато не будет швыряться в прохожих», – рассудил Огарев. Поймал переполненную маршрутку, влез и поехал стоя. Когда он вышел на конечной у стадиона «Волга», в городе начали зажигаться фонари. Огарев теперь точно знал, куда идет. Свернул на улицу Азина и стал искать нужный ему дом. Остановился у подъезда, достал из кармана деньги и пересчитал их. Это были последние деньги из тех самых, нечестно заработанных вместе с директором завода. Огарев откладывал их на черный день. Черный день настал не только для него и Олиной семьи, но и для всех горожан разом – утром на торгах доллар оставил их всех без штанов, и Огарев порядком подустал от разговоров, которые ходили по цирку. Слухи растекались под куполом быстрее, чем чары темноты. Кто-то говорил, что цирки теперь закроют. Кто-то – что перестанут платить. Огарев не боялся ничего. Он молился, чтобы Оля выздоровела, а ее семья смогла его простить. Пересчитав деньги, Огарев грубо дернул дверь подъезда, она распахнулась, и Огарев растворился в бетонном эхе лестничной клетки.

Глава 20

Мужской разговор

11 ноября 1994 года

Саратов, улица Азина, 55

Огарев нажал на кнопку, но тишину подъезда не нарушили ни трель звонка, ни шаги за дверью. Огарев подождал, вслушиваясь, и нажал еще раз. Звонок не работал, Огарев стал стучать. На стук откликнулся мелкий топот чьих-то ног. Зашуршало у двери, и все снова стихло.

– Кто? – Детский голос врезался в тишину и протянул Огареву спасительную ниточку к искуплению вины.

– Дядя Паша, – виновато проговорил он. – Артёмка, тебя же так зовут? Помнишь, фокус с тарелками тебе показывал?

Огарев приходил к Оле домой всего два или три раза и на второй застал всю семью в сборе. Тогда Артёмка вцепился в полы его пальто, ехал на попе за ним по паркету и смеялся – не хотел отпускать иллюзиониста.

– Ну, мы еще разбили одну, – продолжал Огарев.

За дверью помолчали, а потом снова что-то зашуршало и щелкнул замок. Огарев выдохнул. Дверь отворилась, и перед ним предстал Артёмка. Лицо у мальчика было измазано шоколадом, он держал руки в карманах, и карманы шебуршали и хрустели, как целый улей пчел.

– Здрасьте! – бодро заявил Артёмка, вытащил липкую руку из кармана и протянул ее Огареву.

– И где же ты этот клад нашел?

Артёмка причмокнул шоколадными губами, будто бы вспоминая, откуда он стащил целый мешок конфет, смакуя послевкусие, которое остается только после абсолютной свободы (в семь лет долгая отлучка родителей еще может гарантировать полную свободу!).

– Там! – он махнул рукой в неопределенном направлении.

Огарев подумал, что такие конфеты были припасены явно не на кухне. И явно не для Артёмки. Он улыбнулся и протиснулся в квартиру. Артёмка не возражал. Огарев уже не был ему чужим, Огарев втерся в доверие с того самого дня, когда Артёмка умолял показать еще один фокус. «Дядя Паша, еще один, ну пожалуйста, Оля пока что так не умеет!» Огарев усмехнулся, вспомнив, как Оля отвесила Артёмке оплеуху после этой реплики. И тут же нахмурился. Еще предстояло выяснить, будет ли Оля дальше работать в цирке, будет ли так же задирать братьев, сможет ли она ходить. Про темноту Огарев не заикался даже в мыслях. Если Оля не смогла спасти себя от гибели и пришлось вмешаться ему, то без разницы, что там думает Сан Саныч, будь он хоть тысячу раз Хранителем. Важно лишь то, что сама Оля может в свои четырнадцать. Четырнадцать – приличный возраст для того, чтобы нащупать свою власть над темнотой.

Почему он никогда не спрашивал, снились ли Оле сны? Сбывались ли они? «Плохой наставник, – думал Огарев, заглядывая на кухню к Куркиным. – Плохой».

Артёмка оказался самостоятельным малым: он деловито подошел к плите и зажег конфорку. Огарев не успел присесть за стол и снять кепку, а юный хозяин дома уже грел чайник и подставлял стул, чтобы достать с запретной для детей верхней полки в шкафу печенье «Юбилейное».

– Мое любимое, – заметил Огарев невзначай. – Дай помогу!

И печенье с хлопком (Огарев специально сопроводил исчезновение звуковым эффектом) исчезло в шкафу и с таким же хлопком появилось на столе.

– А вот Оля так не умеет! – Артёмка слезал со стула медленно, сначала на четвереньки, потом спускал на пол одну ногу, потом другую, придерживаясь за стул руками. – Но вы же ее научите?

Огарев задумчиво смотрел на стол: узоры на скатерти заплясали перед глазами, каждый завиток, кажется, образовывал очертания Олиного лица – она летела вниз с купола, рассекая спиной волжский саратовский воздух, а он стоял наверху, кричал и ничего не делал. Лицо Оли застыло, омертвело, навсегда замерло в его памяти.

– Что ты говоришь? – Он перевел взгляд на Артёмку, который уже стоял наизготовку с горячим чайником и кружкой.

– Вы же ее научите? – чуть слышно повторил Артёмка.

В тускло освещенной кухне глаза мальчика сверкали, как софиты в цирке, требовали ответа, слепили Огарева непринужденностью и наивностью.

– Научу… Наверное, – пробормотал Огарев, поднимая голову к потолку.

На потолке висела черная тень. Она не шевелилась, но Огарев знал – она ждет любого его приказа. Он заплатил сполна: жена, сын, Оля – две отданные жизни и еще одна – покалеченная. Он может просить у темноты всего чего захочет. Только вот теперь он не станет учить Олю – не такой ценой. Пусть тень на потолке подавится своим даром. Пусть забирает всё. Он не станет. Осознание пришло к Огареву вместе с блеском Артёмкиных глаз, и он тут же вскочил, чуть не опрокинув чайник на мальчика.

– Мне пора, Артём, – очень серьезно сказал Огарев, хватая кепку со стола. – Попей чаю и жди маму.

Огарев погладил мальчика по голове и, сгорбившись, шагнул в сторону прихожей.

– Вы же ее правда научите? Она станет знаменитой и будет каждый день носить мне конфеты! – Артёмка кричал Огареву в спину.

«Детские, наивные теории, – думал Огарев. – Темнота не делает никого знаменитым. Только очень несчастным».

Что-то в прихожей щелкнуло. Еще раз. И еще. Часовым механизмом звучал замок входной двери. Огарев понял, что он не успеет уйти из этой квартиры. И от Оли он никуда не денется. Вернулись домой Олины родители. Огарев замер в прихожей, смяв в руках свою несуразную кепку из кожзаменителя. Дверь распахнулась, и невысокий мужчина вошел в квартиру. Он замер, увидев гостя, а потом кинулся на Огарева с кулаками – тот еле успел выпустить из рук кепку и перехватить меткий удар Толика. Костлявый кулак завис между ними. Тяжелое дыхание Толика, вошедшего с холода, Огарев слышал так, словно тот дышал у него над ухом.

– Как Оля? – только и смог выдохнуть Огарев, придерживая одной рукой неожиданно тяжелого Олиного папу. – Я спрашиваю, как Оля?

Глава 21

Девочка с афиши

Ноябрь 1994 года

Саратов, улица Азина, 55

Олю выписали домой ровно через месяц. Широкоплечий и широкощекий врач в очень маленьких для его лица очках, которые делали его похожим на большого ребенка, молча протянул выписку и рецепт на уколы («В больнице-то лекарства наскребли с трудом, где ж нам-то их найти?» – причитали бабушки). Врач пожал плечами, пробормотал что-то про психосоматику и восстановление после перелома Джефферсона и ушел. Теперь Оля лежала дома, в закутке за шкафом. В свете зимнего солнца по комнате летала, серебрилась, танцевала пыль, и Оля задумчиво ловила пылинки рукой, разминая постоянно затекающие пальцы. Она смотрела на афишу, наклеенную на задней стенке шкафа – афишу ей в цирке подарили в честь дебюта, и девочка в белом шифоновом костюме на переднем плане казалась Оле далекой и чужой. Девочка на афише зависла над ареной в нескончаемом полете, и у нее над головой в такой же бесконечной невесомости парили кольца. Оля смотрела на пыль, на «свою комнату», в которой она провела тысячи нудных минут за уроками – заполняла контурную карту по географии или зубрила параграф по истории, – и не узнавала ни комнату, ни себя. Она с трудом приподнималась с кровати, опуская ноги на холодный паркетный пол, и плелась к зеркалу – из него тоже смотрела на нее какая-то другая Оля. С синяками под глазами и отеками на лице от долгого лежания.

Передвигалась она, медленно переставляя стопы. Скрипел под ногами паркет, и Оле казалось, что так же скрипят ее суставы, просто она не слышит их стона и плача, потому что скрипят они на каком-то своем языке. Жалуются на свою незавидную долю. Она смотрела на мячики для жонглирования, которые кто-то (Артёмка!) раскидал в прихожей. Родители были слишком заняты, чтобы их собрать, а Артёмка, наверное, просто позабыл. Кажется, только вчера, да, так и было, она училась кидать в воздух восемь предметов, ни одного не роняя, а сегодня заново учится ходить и боится, что ее грузное и неуклюжее, отяжелевшее за месяц в больнице тело уронит себя снова. Оля подняла с пола шарик, и какой-то нерв в шейном отделе позвоночника придавлено запищал. Она выпрямилась. Оля в зеркале скривилась, рот у нее подрагивал от боли. Подкинула мячик и не смогла поймать – шебурша солью, мячик безвольным мешочком стукнулся об пол.

Все выходные дни (которых стало чудовищно много) она коротала за давно забытой и брошенной математикой, нагоняя программу с такой скоростью, что мама не успевала забирать у нее задания на проверку.

– О жонглировании не вспоминаешь?

Вопрос прозвучал неожиданно, когда Оля смотрела в окно: первый снег заметал спину старого «запорожца». «Запорожец» давно приржавел к своему месту, перекосился на один бок – шины справа сдулись, а слева еще нет. Снег накрывал его, позволяя поспать еще немного, до лета, не просыпаться совсем, не видеть своей беспомощности, неподвижности.

Мама сидела за рабочим столом, проверяла тетради, штамповала красной ручкой значки на полях – перечеркивала, расчеркивала, расписывалась, складывала тетрадку в стопку – непрерывный цикл движений, за которыми ее спина гнулась с годами все сильнее, бока становились круглее, а морщинки на лице превратились в борозды и каньоны. Все те же цифры, никаких новых задачек. Программа с пятого по одиннадцатый на отлично, и заново – в пятый класс. Мама вздохнула, потянулась и, отложив последнюю тетрадку, подошла к Оле, положила руки ей на плечи:

– Так вспоминаешь?

Оля покачала головой.

– Ну вот и хорошо. Теперь никакого цирка. Поступишь в физмат класс, потом в университет. Все как у людей.

Оля кивнула: сил сопротивляться не было. Она украдкой скосила глаза в сторону прихожей – в темноте все еще виднелись раскиданные по полу мячи. Никто к ним не прикасался с тех пор, как Артёмка вероломно разорил Олину сумку.

«Главное, чтоб не выкинула», – подумала Оля и отвела взгляд.

Мама снова сидела за столом и то ли перекладывала на другую сторону ту же стопку тетрадей, то ли успела выудить из большого полиэтиленового пакета новую.

– Что-то Лидия Ивановна Артёма не ведет домой, – пробормотала мама и тоже посмотрела на снег за окном.

Так они и сидели вдвоем, мать и дочь, без мыслей и слов. Снег падал и падал, то разлетающимися хлопьями, то мелким дробным пшеном. «Запорожец» почти совсем скрылся в хлопковом сугробе. Волшебство длилось, время замедлялось и тут же ускорялось вместе со снегом – метель диктовала правила мироздания. Оля взглянула на мать и перехватила ее взгляд. Всё тут же прекратилось. Миг был надорван и испорчен. Оля встала и отодвинула стул от подоконника. Ножки заскребли о паркет. Оля вышла в прихожую, бросив:

– Я в комнату!

Мама не ответила. Она, замерев, сидела, не моргая и не двигаясь. Как будто в первый раз заметила, что бывает так: идет первый снег, разрешает земле отдохнуть, и все замерзает, останавливается.

– Может, Артёмку в школе задержали из-за подготовки к праздничному концерту? – Мама обернулась и беспомощно взглянула на Олю.

Оля пожала плечами и вышла. Собрала мячи в сумку, с трудом ворочая тело, наклоняясь и выпрямляясь через боль. В комнате схватила две-три футболки и джинсы, подумав, сняла с полки несколько книг, отчего остальные, как домино, повалились на бок. Не обращая внимания на то, что среди томиков про цирк (Куприн, Григорович) затесалась книжка с портретом сурового бородатого человека на обложке, она сунула книги к остальным вещам. Потом сдернула со шкафа афишу. Хотела скомкать и выкинуть в окно, но девочка в белом зашевелилась, затанцевала, поймала кольца, снова подкинула их и замерла.

Оля помотала головой и отогнала видение.

– Только глюков мне еще не хватало, – пробормотала она и затолкала афишу в сумку вслед за книгами.

В коридоре послышался заливистый смех Артёмки, басовитый – Лидии Ивановны и строгий голос мамы:

– Это вы где так изгваздались?

– Давно я так не веселилась! – Лидия Ивановна как будто бы не слышала маминых протестов.

– А ну марш в ванную! Всё мокрое, всё…

Когда замок в ванной щелкнул, зашуршала за стенкой вода, Оля распахнула створку шкафа и вытащила оттуда зеленый мохеровый шарф и варежки, которые вязала бабушка Лида.

– Прости, бабуля, – всхлипнула Оля и, вытерев пылающую и уже влажную щеку, прокралась в прихожую.

За грохотом воды, смехом Артёмки и громким спором бабушки с мамой никто в квартире Куркиных не услышал, как заскрипел под Олиными тяжелыми шагами в прихожей паркет и хлопнула входная дверь.

Глава 22

Тигр на снегу

20 ноября 1994 года

Саратов, Заводской район, улица им. В.Д.Хомяковой

Азат вытащил из-за пазухи задубевший шланг и бросил на снег. Рядом со шлангом встала на подмерзшую землю пустая канистра, с пластиковым гулким стуком ударилась о лед. Влад все слышал, он переминался с ноги на ногу у крайнего дома по улице Хомяковой. Школа была совсем рядом, Влад оглядывался, ему казалось, что географичка выскочит из-за угла и сейчас же отлупит его своими контурными картами (географичка у всех в школе была нелюбимой училкой).

– Да чё ты ссышь! Не будет твоя училка ночью по району шляться! – закричал Азат.

Влад вздрогнул. Будто бы в ответ на оклик Азата над головой у него вспыхнуло – кто-то зажег на кухне свет, и окно дома над ними загорелось, окрасилось в цвет топленого масла.

– Я буду сливать, – продолжал орать Азат на всю улицу. – А ты на шухере стой и не рыпайся!

– Почему я? И с чего бы им бочку во дворе не спрятать? – огрызнулся Влад.

– Потому что она в частном доме, дурень.

Влад не стерпел «дурня», бросил свой пост, подлетел к Азату, перепрыгивая через сугробы и проваливаясь в легкий пушистый снег. Он толкнул друга и выхватил у него шланг. Азат недоуменно посмотрел на Влада. «Обязательно поймают, а потом выпорют», – думал Влад о своей незавидной доле. Зарабатывать деньги оказалось сложнее, чем клянчить их у отца. Но если уж так, то получит он не за то, что просто рядом гулял. «Жигули» блестели боками, залитыми дождем и снегом. На зеркалах заднего вида дрожали от ветра капли воды, а капот венчал легкий снежный налет. Влад кинул шланг в снег и согнулся над крышкой бензобака. Та была надежно закрыта – на первый взгляд.

– Я сам, – буркнул он и отпихнул локтем Азата. – Не тупи, иди на шухер!

Азат покачал головой и протянул другу лом. Влад взял в руки холодный металл и, замахнувшись, сбил замок с крышки бензобака. Зазвенело в воздухе и в ушах у Влада, зазвенело на всю улицу. Звон разбудил какие-то темные силы их района, потянул за собой другой звук и разлился по Заводскому жалобным воем: где-то вдалеке залаяла цепная собака, видимо решив, что воруют у нее. Влад еле разогнул окоченевшие пальцы, вспотевшие от страха и почти примерзшие к лому. Лом упал в снег и скрылся в сугробе, оставив на нем длинный черный шрам.

Влад открутил крышку канистры, один конец шланга бросил в канистровое тонкое горло, а другой поднес ко рту и втянул в себя воздух. Горький, резиновый, застоявшийся душок наполнил гортань и легкие, надолго поселился на языке. Влад икнул и кинул конец шланга в бензобак «жигулей». Забулькало и зафырчало у «жигулей» в животе. Шланг задышал, глотая бензин. Канистра заходила ходуном.

Свет фар танцевал на стенах домов, приближался, гнал ребят прочь. В этот раз повезло. Машина свернула в соседний двор, не доехала до них, и в воздухе замер скрип шин о промерзший асфальт. Закаркал мотор, затрещали покрышки, и все стихло. Влад с Азатом пробирались к частному сектору через палисадник, под ботинками все скользило и хлюпало: мокрая жухлая трава и грязь вперемешку со снегом. Влад переставлял ноги осторожно, боясь поскользнуться и упасть.

– Пошли! Пошли! – прокричал Влад замершему у калитки другу.

Мимо них, разбрасывая в разные стороны комья снега, пронеслась машина и обрызгала Азата. Влад обогнал друга, цапнув за рукав куртки, чтобы поторапливался. Времени было мало. Дело близилось к десяти вечера, и Влад всерьез опасался, что их станут искать. Мальчишки перебежали дорогу, перепрыгнули бордюр, влезли в сад через низкий забор деревенского домика и укрылись кустах. Там, в самом дальнем углу участка, прямо на снегу стояла широкая бочка – в похожих дачники отстаивали воду. Края у бочки были запаяны неряшливо и кустарно. Открытым оставался только самодельный клапан – в него-то Влад и сливал бензин из канистры. Это была первая машина за сегодня.

– Слышь, – Азат подергал Влада за рукав куртки. – Лом где?

– Чего? – не понял Влад.

– Того! – Азат стукнул кулаком по бочке с размаху, послышался долгий и протяжный железный стон. – Ты замок зубами взламывал, дебил? Пальчики-то твои на ломе хорошо сохранятся.

Влад бросился было назад, но Азат остановил друга, преградив ему путь:

– Я заберу!

И Азат зашагал к калитке. Он распахнул калитку настежь и, быстро семеня, скрылся на другой стороне дороги за домом. Влад поспешил за Азатом. На перекрестке снова затормозила машина, но Влад не обратил на нее внимания. На улице будто бы включили большой вентилятор и сыпали в него снег – началась метель.

Пока Азат мокрыми и замерзшими пальцами ковырялся в снегу, Влад топтался рядом, пытаясь разглядеть в буране хотя бы очертания подъездов. Водитель «жигулей» точно жил в одном из них и мог в любую минуту выглянуть в окно. А может, уже выглянул. Азат закряхтел и вытащил из снега лом, и тут же по ним будто выстрелили из световой пушки: свет фар ударил по глазам, и Владу невольно вспомнилось, что так же больно и обидно бывает, когда отец шлепает по рукам своей рабочей ручищей за мелкую пакость. Свет не отступал. В нем возникла высокая фигура. Фигура куталась в бушлат, прятала руки в карманы и живенько двигалась к мальчишкам.

– Бежим? – пробормотал Влад.

– Поздно, – шепнул Азат и уронил лом на снег.

На белом тонком полотне мелькнуло сине-желтое пятно. Влад прищурился, чтобы получше его разглядеть: просто большая клякса, клякса на его личном деле. «Наверно, пролил, пока шланг вытаскивал», – догадался он. Моргнул и всмотрелся получше: клякса больше всего походила на тигра в прыжке – тигр парил над невидимой пропастью, тянулся передними лапами к обрыву. И Влад решился. Он оттолкнул Азата и, перескочив через шланг, ринулся в сторону дороги. Бежал, представляя, что у него не ноги, а лапы, что у него их не две, а четыре, и только сбитое неровное дыхание напоминало Владу о том, что он человек.

Глава 23

Непутевые дети

20 ноября 1994 года

Саратов, улица Азина, 55

Толик услышал смех Артёмки и причитания Лидии Ивановны и Лены еще в подъезде. Ладони, плечи и даже лопатки сделались тяжелыми за день работы, и Толик шел согнувшись, медленно переставлял ноги… Он отворил дверь в квартиру, и тут же прихожую разрезал напополам еще один звук – трель телефона. Толик взглянул на часы. Все в доме замолкло, только не мог угомонить свой смех (переходящий в кашель) Артёмка и продолжал звонить телефон.

– Алло? – Никто в квартире не спешил брать трубку, и Толик поднял ее своими негнущимися от возни с углем пальцами. – Что? Где он? Понял. Мы выезжаем.

Спокойствие далось Толику непросто: он распахнул дверь ванной так, что щеколда оторвалась от стены, и вся стена, казалось, затрещала, готовая обвалиться на Куркиных. Толик уставился на жену, свою мать и на младшего сына. Они уставились на него в ответ, замолкли. Лидия Ивановна первая открыла рот, чтобы задать очевидный для всех вопрос:

– Сы…

– Влад в отделении, – перебил Толик мать, произнося слова неразборчиво и заикаясь. – Влад в отделении, – повторил он четче. – Надо ехать.

Артёмку было решено оставить с бабушкой. Лена полезла на свои полки с книгами в поисках «Капитала» Маркса. Она машинально отодвигала книгу за книгой и очнулась, лишь когда дошла до последней в ряду. Перепроверила полку ниже и полку выше и даже самую нижнюю, но Маркса и там не было.

– Толя! Толя! – закричала она, оборачиваясь к мужу.

Тот стоял у нее за спиной, морщился и ворчал что-то про «ор в квартире и лишнюю панику».

– «Капитал» пропал. – Лена всхлипнула.

– А Оля где? – вкрадчиво уточнил Толик.

– Это не она. – Лена сделала шаг вперед навстречу мужу. – Это твой любимый сыночек, который сейчас в отделении сидит! Он деньги давно научился прятать. Теперь вот воровать стал! И куда ты смотрел?

– Это и твои дети тоже. – Толик говорил тихо, но скрыть осуждения не смог. – Одна шляется ночами, второй в милиции! Вот воспитали! Участковому ты будешь говорить, что один сын бандит, а дочь неизвестно где?

– Я знаю, где Оля, – отчеканила она, хмыкнула и, толкнув мужа плечом, вышла в прихожую.

Толик промолчал. Он тоже догадывался, где сейчас его дочь, но легче от этих догадок не становилось. Он же выгнал этого клоуна в прошлый раз. Перед глазами мелькнуло лицо Огарева – искаженное злостью, ненавистью и недоумением. «Приходил каяться, дурак цирковой, – подумал Толик. – Я бы ему еще показал, и покажу!»

– Денег нет, значит, пойдем до отделения пешком! – закричала Лена мужу, закутавшись в пальто.

Толик дернулся и очнулся.

Зеленого мохерового шарфа, любимого, хоть и колючего, снова не оказалось на месте. «А это уже Оля, нравится ей, что ли, этот шарф, отдать, может», – грустно решила Лена и сняла с вешалки другой – черный, в катышках и затяжках.

Толик вздохнул, выходя из комнаты к жене. Он покорно поплелся в подъезд вслед за ней, кивнул матери, потрепал по макушке младшего сына.

– Ну, с Богом! – попрощалась с детьми Лидия Ивановна и перекрестила закрывающуюся за ними дверь.

– Бабушка, а что ты делаешь? – спросил Артёмка и закашлялся.

– Вырастешь – узнаешь, – пообещала бабушка. – Пошли лечиться!

Весь вечер Артёмка пил чай с медом, который Арина Петровна с недавних пор поставляла им из деревни. «Иванна, это тебе в честь примирения», – сказала Арина Петровна, привезя в больницу очередной мешок с гостинцами – шерстяные нитки венчали целый клад деревенских закруток. «Петровна! – Лидия Ивановна чуть ли не прослезилась. – Вовек не забуду!»

– А где ж все-таки Олюшка? – спохватилась бабушка, вспомнив, как они с Петровной коротали больничные тяжкие дни. – Ей гулять-то долго противопоказано.

Артёмка молчал. Он прихлебывал горячий чай и слабенько кашлял. Лидия Ивановна поджала губы и потрогала Артёмкин вспотевший лоб.

– Ба, у тебя рука холодная, – прохныкал Артёмка.

– Конечно холодная!.. – Бабушка полезла искать градусник. – Вот и поиграли в снежки, голубчик. Нечего было тебе в снегу валяться. А я говорила…

Часть 3

За кулисами

Глава 1

Возвращение

20 ноября 1994 года

Саратов, улица Советская

Огарев сидел с Сан Санычем в столовой неподалеку от цирка. Звенела посуда: вилки и ложки звякали о тарелки, Сан Саныч, причмокивая, доедал сосиску.

– Совсем одурели, – ворчал Сан Саныч. – Мясо бумагой заменяют. В мое время такого не было.

– В царское? – усмехнулся Огарев.

Сан Саныч что-то невнятно прошамкал, приподнимая на вилке хвостик сосиски.

– Ты бы сходил к Элле, она карты тебе раскинет, чего маяться-то, – заметил он, когда с сосисками было покончено.

– Я в эту чепуху не верю. – Огарев ковырял в тарелке последнюю макаронину, доедать не хотелось.

– А в темноту, значит, веришь…

– Это другое.

Сан Саныч хрюкнул, засмеялся и поперхнулся едой. Люди за соседними столиками стали недовольно на них оборачиваться. Сан Саныч знаками показал: виноват! – и откашлялся. В столовой запахло киселем – варили к ужину.

– Фу, – выдохнул Сан Саныч. – Терпеть не могу кисель этот. Но и ты тоже скажешь!

– Я к Элле не пойду. – Огарев начал выбираться из-за стола. – Сам хочешь, сам и иди.

Сан Саныч быстро покидал на поднос остатки грязной посуды. Руки его мельтешили так, будто он всю жизнь только и делал, что жонглировал настоящими тарелками.

– И пойду… – засмеялся Сан Саныч и, напевая себе под нос, направился к тележке с использованными подносами.

«Пара-парам-парарам», – звучал в столовой голос Сан Саныча, сливаясь со звоном вилок, гулом разговоров и выкриками поваров у раздаточной.

Огарев покачал головой.

– Вот позер, – прошептал он себе под нос и вышел на улицу под мокрый снег, не дожидаясь друга.

Огарев потряс сложенный зонтик, расправляя его на ветру, и раскрыл над головой. Вездесущий снег уже таял у него на волосах. Огарев задумался и даже не стал отряхивать капли воды. Он шел в сторону цирка и думал, что такое предложение получают один-единственный раз, что из Цирка на Цветном звонят не каждый день и что впервые в жизни его дар нужен кому-то кроме него самого.

«Темнота не отпустит», – тут же пришла мысль, но Огарев отогнал ее: «Темнота предала меня – в который раз! Указала на Олю, привела ее в цирк, и что теперь?!»

– И что теперь, я спрашиваю? – закричал Огарев так, что от него шарахнулся прохожий.

Вопрос потонул в метели. Вечер, промозглый и ветреный, не хотел отвечать. Город погряз в снегу и сумерках, Огарев шел и видел, как темнота таится в каждом углу, как выползает она из подъездов и арок, постепенно отвоевывает город и наступающую зиму, наполняет самого Огарева так, что он перестает себе подчиняться. Почему тогда, стоя на куполе с отцом, маленький мальчик Паша решил, что это он владеет темнотой? Может, это она решает, кому быть спасенным, а кому не быть? Почему сам Хранитель цирка, Сан Саныч, вынужден был бежать с дочерью из Чечни, чтобы сохранить ей жизнь? Почему он смог предвидеть войну, но не в силах был предотвратить? И почему Огарев должен надеяться на полусумасшедшую бабку и ее карты?

«Снова вопросы! Сколько лет я их задаю?» – сетовал Огарев на себя, а затем снова кричал, утопая в метели:

– И не слышу ответов!

Темнота молчала. Возможно, она не умела говорить, а может, еще не родился тот преемник, с которым она хотела бы заговорить по-настоящему. Не намеками и шепотом, а во весь голос, ясно и четко проговаривая слова.

Огарев свернул к цирку и сложил зонт. Зонт не спас от ветра, снег летел в разные стороны целыми горстями. Волосы у Огарева вымокли. Шею и ключицы холодило, шарф размотался от быстрой ходьбы. У служебного входа в цирк переминалась фигурка. Огарев покопался в карманах и нашел свой пропуск. Фигурка вздрогнула и покачнулась, медленно шагнула ему навстречу. Огарев прищурился, а потом широко раскрыл глаза.

– Дядя Паша! – Фигурка заковыляла к нему, неестественно переваливаясь с ноги на ногу. – Дядя Паша, я пропуск потеряла! Не пускают, дядя Паша! – И она поломанной марионеткой привалилась к стене цирка, замерла, потому что, понял Огарев, истратила все силы, пока добиралась сюда. Но это все-таки была она.

Огареву вдруг показалось, что темнота на миг отступила.

– Она тебя не забрала! – Он пошел быстрее, и длинный сложенный зонт болтался и бил его по ноге. – Не забрала!

– Кто, дядя Паша?

Дядя Паша, улыбаясь, потер глаза рукавом, и Оле послышалось, что наставник втянул воздух, чтобы не всхлипнуть, – сдержался. Он схватил ее за руки и неловко встряхнул их. Он не мог поверить, что Оля – живая, настоящая и что она снова здесь. Оля, все так же опираясь о стену, поморщилась. Огарев понял и осторожно отпустил ее руки.

– Она тебя не забрала! – прошептал он.

– Кто не забрал? Куда? Кого? – забормотала она и уткнулась лицом в рукав учителя.

– Как кто? Как куда? – Дядя Паша уставился на Олю. – Ты не помнишь ничего? Темнота тебя не забрала.

Глава 2

Бездарность

Ноябрь 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Все трое – Оля, Огарев и Сан Саныч – забились в каморку Хранителя. Воздух в комнате стал влажным от снега, который таял на шапках и сыпался с курток. Коломбина, завидев Олю, выбежала из комнаты.

– Ну и пусть идет. – Сан Саныч махнул рукой.

Он выглянул в коридор, убедился, что никто не подслушивает, захлопнул дверь и повернул ключ в замке. Огарев и Сан Саныч уселись прямо на полу, Оля расположилась в кресле Коломбины.

– …а потом тебя увезли в больницу, – закончил наконец Сан Саныч свой рассказ, начатый еще по пути в его комнату. – Тут потом такое было! Скорая, милиция… Директора и труппу забрали в отделение, нас всех по очереди допрашивали. Дело замяли, но у цирка теперь по-настоящему дурная слава.

Оля встала с кресла и, прихрамывая, обошла каморку. Она рассматривала склянки на столах и полках, ощупывала сосуды, заглядывала в них, корчила рожи, когда ее лицо особенно искажали изгибы тонкого стекла. Встречала каждый предмет в комнате как свой, родной.

– Это ненадолго, пошумят и забудут, другую новость найдут, – бросил Огарев.

Он поглаживал ладонью подбородок и смотрел на Олю. Его глаза светились и сверкали, как у тигра.

– А темнота? – спросила Оля, когда Сан Саныч и Огарев замолчали. – Во сне… – Оля запнулась. – Во сне тетя Элла и дедушка… мой дедушка… были здесь. Они говорили о темноте. И еще дедушка дал мне шарф. Тот самый, который вы вытащили из рукава в нашу первую встречу. Я его потеряла, а вы вернули, помните?

Сан Саныч и Огарев переглянулись.

– Где это было, Оля? Здесь – значит, в комнате Сан Саныча? – осторожно спросил Огарев.

– В манеже, – ответила Оля. – Мой дедушка был клоуном, вы знали?

Огарев и Сан Саныч снова обменялись тревожными взглядами. Огарев взял со стола декантер с тонким горлом, непохожий на все остальные: он состоял из трех разных сосудов, которые сливались в одно горлышко с носиком. Сбоку у одного из сосудов торчала трубка с маленькой изящной крышкой.

– Темнота может показывать тебе сны. Мало того, она может показывать их всем нам. – Огарев кивнул на Сан Саныча и указал пальцем на себя. – Твоя тетя Элла тоже не из простых… Как и твой дед. Смотри.

Огарев включил воду в маленькой раковине и подставил трубку под струю. Первый сосуд быстро наполнился. За ним стали наполняться второй и третий. Вода постепенно заливала сосуды и подступала к горлышку.

– Это, – указал Огарев на горлышко, – то, откуда берется темнота. А это каждый из нас. – Он показал на три отдельных сосуда. – Здесь, – Огарев обвел пальцем горлышко, – пространство сна, где темнота может всех нас свести. Теперь понятно?

Оля неуверенно кивнула. Огарев выключил воду, вылил содержимое сосуда в раковину и поставил его на место.

– Как будто этот декантер кто-то специально сюда принес, чтобы я тебе объяснил, – пробормотал Огарев и посмотрел на Сан Саныча.

Сан Саныч пожал плечами. Огарев присел возле Оли на корточки.

– Ты вообще ничего не помнишь?

– Про темноту – ничего. – Она повернула голову и поморщилась от боли, рука ее инстинктивно потянулась к затылку.

– Значит, ты сама так захотела… – прошептал Сан Саныч, и все к нему повернулись. – Ты не подпустила к себе свой же дар, и он тебя отпустил. Все случилось, как тебе было нужно.

– Значит, теперь я бездарна? – проговорила Оля, глядя на Сан Саныча, и он смущенно отступил в угол. – Поэтому я упала с крыши?

– Не слушай ты! – Огарев махнул на Сан Саныча рукой. – Главное, что она тебя не забрала… Это главное.

Оля вымученно улыбнулась, и стеклянные бутылки вокруг улыбнулись вместе с ней. Тысячи улыбающихся Оль смотрели на Огарева, и ему хотелось выбежать за дверь, закрыть ее и больше никогда не открывать. «Значит, я бездарна», – звучал в его голове голос Оли. «Бездарна, бездарна», – звенели тысячи стеклянных губ и, стеклянно улыбаясь, разлетались вдребезги, трещали у Огарева в ушах.

Оля поплелась в гримерку, тихо затворила дверь, и когда неровный звук ее шагов совсем затих в коридорах цирка, а его эхо закончило длинный бег по манежу, Огарев осел на пол, взъерошил волосы на затылке и уперся головой в стену.

– Саныч, – сказал он хрипло, – я все-таки схожу к Элле. Девочка, похоже, не сдюжит, не справится с темнотой… Нам с Симой место в Москве предложили. На Цветном. Я уеду, Саныч. Ловить здесь мне больше нечего, и темнота эта мне надоела, а передать ее… Кому? В этом городе и некому. Не могу я больше это один тащить, понимаешь?

– Как знаешь, Паша, как знаешь… – Сан Саныч вздохнул и продолжил обмахивать пипидастром свою стеклянно-хрустальную коллекцию.

Когда у Сан Саныча завелся пипидастр, Огарев не знал. По комнате роем летала разбуженная ото сна пыль, и Огарев, чихая и кашляя, поспешил покинуть жилище друга.

Глава 3

Спиной к стене

Ноябрь 1994 года

Саратов, ОМВД по Заводскому району

Влад вжимал голову в плечи, пытался спрятаться, хотя прятаться было поздно да и не от кого – убежать от милиции они не смогли. Азат, наоборот, разминал шею, потягивался, был готов постоять за себя в любую секунду. С той точки, где они сидели, через прутья решетки была видна только покатая спина дежурного. Бездомный на соседней лавочке перевернулся на спину, раскинув руки, всхрапнул, очнулся и снова размеренно задышал. Перегаром и старыми носками запахло еще сильнее, в камере и так было не продохнуть, аромат бездомного отбирал у ребят последний кислород. Влад заскреб пятками о заблеванный пол, пытаясь отодвинуться от бомжа подальше, вжаться в стену, протаранить спиной камеру, пройти сквозь бетонные блоки, выбраться на волю. Сипел ветер в дверных щелях, скрипели старые замки, даже решетки ныли от старости и сырости.

Влад закрывал глаза и видел, как наяву, теплый цвет обоев в своей комнате. Луч солнца ниспадал на пол. Артёмка сидел рядом с лучом и, не замечая ничего вокруг, собирал конструктор.

Влад открывал глаза и видел, как ночь вползает в камеру, постепенно погружая во мрак лужи и окурки на полу, Азата и блеск его карих глаз, которые с ненавистью смотрели в спину дежурному. Щелчки Азатовых пальцев теперь звучали так, как будто в тишине ночи шли на уродливой обшарпанной стене невидимые часы. Влад отсчитывал секунды по этим щелчкам, и время от этого растягивалось, как «хубба-бубба». Дом был далеко, родителям уже позвонили, и та часть дома, которую Влад предпочел бы именно сейчас не видеть, надвигалась на него предчувствием очередной ссоры с родителями. Влад посмотрел на пол, ему показалось, что лужа с точностью повторяет того самого тигра, которого он разглядел на снегу.

– Лучше бы ты подумал, как нам выбраться, чем блевотину на полу разглядывать, – Азат харкнул на пол.

Бездомный на скамейке снова зашевелился, отмахиваясь от невидимых демонов, спрятал ладони под мышками и отвернулся к стене – было похоже, что демоны покинули его на какое-то время. Зато запах старых потных носков никуда уходить не собирался.

– Я бы подумал? – Владу стоило немалых сил и самообладания не броситься на Азата. Он досчитал до пяти и выругался (счет не помогал успокоиться): – Ты бы, сука, молчал. Из-за тебя сидим.

– Да? – Азат привстал и двинулся на Влада. – А кто просрал лом? Я? Из-за меня возвращались?

– Нас бы все равно поймали… – Влад все сильнее вжимался в бетонную стену, холодную, грязную, исписанную матерными словами.

Он мечтал стать рисунком или словом на этой стене, чтобы не чувствовать холода лопатками, чтобы вообще, мать его, ничего не чувствовать. Не слышать бредни Азата, а после не выслушивать причитания матери и зычный отцовский ор. Не ловить на себе насмешливых взглядов Оли и сочувствующих Артёма. Не думать о том, что ему будет за кражу бензина из чужой машины и что сделают с ними Сивый и Тролль.

– Мамочки, – прошептал Влад и уронил голову в ладони. – Мамочки.

Он всхлипывал и шмыгал носом, только теперь понимая, что наделал.

– Ну поплачь еще, нюнька. – Азат с отвращением фыркнул и сел на корточки перед Владом. – Отдавать нам долги за этот бензин полжизни.

Влад отнял руки от лица. Глаза у него были красными от слез и очень большими, брови изогнулись. И Влад, не переставая хлюпать, схватил за руку Азата, схватил крепко, пытаясь найти поддержку у старшего друга.

– Азатик, миленький, – шептал Влад. – Ты же старше, ты умнее, старше на два года, Азатик, ты же придумаешь что-нибудь…

Влад причитал и плакал. Азат скривился и вырвал свою руку из цепких пальцев Влада.

– Нет, дорогой, извини. – Азат впервые заговорил с сильным акцентом. Влад никогда такого у него не слышал. – Ты накосячил, ты и придумывай. Еще и сбежал, подставить меня хотел, тряпка. – И Азат издевательски зацыкал языком и погрозил Владу пальцем.

Влад вжался затылком в стену и зажмурился. Повернул голову и начал читать. Ругательства наплывали на него, съедали его мысли – одну за другой, но даже просто читать надписи на стене – поганые и бессмысленные – было лучше, чем думать. «Что с нами будет, что с нами будет, что с нами будет» – даже в храпе бомжа Влад слышал эти четыре слова, и они боролись с настенной живописью камеры – врукопашную и насмерть. Влад не заметил, как глаза его медленно стали закрываться и как он провалился в сон – такой же холодный, как стена. Владу снилось, будто он прислоняется спиной к стене в какой-то далекой стране и почему-то помнит не только свое саратовское детство, но и чужое. Во сне он представлял себя в старой мастерской, где вытачивал золотых рыбок и вставлял им рубиновые глаза. Просыпаясь, Влад прикоснулся к своему подбородку, ощупал жесткую неухоженную бороду и ужаснулся: да ведь он уже почти глубокий старик, ушедший на войну (а вовсе не Влад!) – и в лицо ему смотрят дула ружей, готовых выстрелить по команде всего одного человека.

Глава 4

Мать и дочь

Ноябрь 1994 года

Саратов, улица Азина, 55 —

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Влада выпустили из отделения под расписку. Азат остался в камере, и Лена перерыла все свои телефонные книжки в поисках номера его родителей.

– Не дозвонишься ты, – бросил ей Толик, накидывая куртку на плечи. – Милиция не дозвонилась, и ты не дозвонишься.

Он наблюдал за стараниями жены, пока собирался – нужно было забрать Олю из цирка раз и навсегда, а потом все-таки попасть на работу в свою смену. Лена же упорно раскидывала на полу блокнотики и книжечки – они раскрывали веерами страницы, исписанные мелким учительским почерком, выворачивались из ее рук, утаивали бесчисленные номера телефонов.

– Я точно записывала… – бормотала Лена и шелестела очередным блокнотом. – Ты за Олей? – Она наконец обернулась. – Она не пойдет с тобой. Давай я за ней съезжу.

– А если она не в цирке?

– В цирке. Больше ей негде быть.

Лена сняла трубку и набрала выученный наизусть номер – для него ей не нужна была записная книжка.

– Алло? Нет, не по поводу билетов. Павла Огарева к телефону позовите, пожалуйста.

В трубке зашуршало, закопошилось, все на секунду стихло и снова зашипело.

– Павел, здравствуйте, – затараторила Лена. – Да, мама Оли. Да, ищем опять. У вас? Спасибо! В цирке, – подтвердила Лена свою догадку, глядя на мужа в упор, и положила трубку.

Толик дернулся, зло накинул шарф и начал возиться с дверной защелкой, но Лена подкралась и положила свои руки поверх его. Шершавая обветренная кожа на Толиных пальцах кололась и царапалась.

– Я же сказала, Толя. Я сама пойду.

Толик неласково высвободил свои руки из Лениных, отбросил их от себя и долго на нее смотрел. Лена вымученно улыбалась.

– Толя, ну пожалуйста.

– Я на работу, – пробурчал он, насупившись, и приказал: – Чтобы она была дома!

Дверь хлопнула, антресоли затряслись. Лена посмотрела на ворсинки ковра: в одном месте они покрылись белым инеем – с потолка сыпалась штукатурка. Она обернулась – в дверях мальчишеской комнаты мялся Влад.

– Мам, я поиграю в приставку?

Он хлопал глазами, как делал в четыре года, когда разрисовал все обои в квартире красками. Как будто не его только что забирали из милиции. Как будто не его семье придется компенсировать владельцу «жигулей» украденный бензин и сломанный люк бензобака.

– Ты поиграешь в школу. – И она кивнула на стопку учебников на полках. – Собирайся.

Лена проследила, чтобы Влад вошел на территорию школы – так было надежнее. У школьного забора она выудила из кармана записку, сложенную вдвое, и отдала ее Владу:

– Передашь завучу.

Влад кивнул и понуро поплелся к школьным дверям. Лена побежала на остановку – трамвайное депо уже проснулось: трещали звонки, стучали колеса, хлопали двери. Улица Азина заполнялась людьми, в трамвае было не протолкнуться.

У цирка Лена остановилась. Купол и вывеску над ним накрывало вездесущим снегом. Лена снова увидела перед входом худую фигурку, распластанную на плитах: куртка расстегнута, зеленый шарф размотан, волосы разметаны. Где-то вдалеке послышалась сирена. Лена тряхнула головой, и видение исчезло. Теперь они никогда не избавятся от этого. Они запомнят это падение на всю жизнь и на несколько поколений вперед. Лена вошла в цирк и направилась к служебным дверям. Бесконечные коридоры цирка длились и не кончались – казалось, можно ходить по кругу и никогда из него не вырваться. Лена прошла третью часть круга, прежде чем найти металлическую дверь с надписью «Служебный вход».

За дверью ее накрыл шум, все куда-то бежали, что-то тащили. Мимо прошествовали длинные ходули, и Лена даже побоялась поднять голову: так высоко над землей парили ботинки артиста.

– Саныч! – На пути у Лены вырос клоун, он кричал, краснея и заталкивая в свой берет длинные толстые кисточки, которые явно в него не помещались и все же исчезали внутри по одной. – Заряди мне мольберт, Саныч! Репризу надо пройти!

Лена шла дальше, и каждый следующий встречный артист казался ей чудне́е предыдущего. Иллюзионист играл в карты с цирковым пуделем – они разложили колоду на тумбе, которая стояла перед огромным вольером с тигром. Тигр внимательно наблюдал за игрой. Гимнасты в сверкающих комбинезонах обступили игроков и делали ставки, ругаясь и споря. В дальнем углу у самого занавеса парень в белом беззвучно ссорился с девушкой в костюме Коломбины. Она поджимала губы и жестами объясняла ему, почему он неправ. Парень хмурился и тоже лениво перебирал пальцами слова языка глухонемых.

Погас свет; ухнув, засмеялся клоун. Лена отвернулась от Коломбины и мальчика в белом. К ее ногам подкатилась кисточка, ударилась о сапог, и Лена наклонилась ее поднять, а когда снова выпрямилась, то ни тигра, ни пуделя, ни артистов вокруг не было. В конце коридора стоял Огарев, он поманил ее за собой, и Лена, поправив сумку на плече, шагнула в темноту.

– Где Оля? – крикнула Лена вслед Огареву, вечное эхо цирка разнесло ее голос по зрительному залу, закольцевало в нескончаемом фойе и выплюнуло Огареву в лицо.

– Пойдемте. – Огарев пожал плечами, открывая Лене очередную дверь. – Только она не станет с вами разговаривать.

– Я лучше вас знаю, – буркнула Лена. – Станет.

Огарев приподнял руки в знак полного поражения и протиснулся в каморку Сан Саныча вслед за Леной.

– Доча! – по-учительски шикнула Лена и тут же замолкла, испугалась собственного голоса, шагнула к Оле, которая сидела в кресле среди склянок, горшков и декантеров.

Лена не пошла дальше, замерла в проходе, боясь нарушить Олин покой. Из-за двери с номером «13» высунулся Сан Саныч и едва заметно Лене кивнул.

– Мам, я домой не поеду, – прошептала Оля.

Лена сделала еще один шаг к дочери. Сан Саныч с Огаревым смотрели на Олю, не моргая.

– Тебе придется. – Сан Саныч помахал отверткой перед Олиным лицом (за дверь он выходил подтягивать петли). – Тебе нет восемнадцати.

– Ему тоже не было, – кивнула Оля на Огарева, – когда он на гастроли один ездил.

Лена беспомощно что-то забормотала, достала из кармана пальто платок, спрятала назад, тут же вытащила снова и переглянулась с Огаревым и Сан Санычем.

– Вы запрещаете мне жонглировать, а Владу и Артёму все можно! – Голос Оли срывался. – Вы ходите за мной по пятам: Оля то, Оля се! Папа со своей гречкой и котлетами каждый день пристает. Олю замуж никто не возьмет, Олю замуж никто не возьмет. А я замуж и не пойду, я как дедушка хочу быть…

Лена вздрагивала от каждого слова, они словно падали ей на голову – вместе со штукатуркой, захлопнувшейся за мужем дверью, разговорами в отделении и распиской, которую она писала, запивая слезы водой (мальчик в дежурной части сжалился и принес). Она зажмурилась и дернула платочек, он надорвался с краю, ткань треснула и поставила точку в Олином монологе.

– Оля, они тебя у нас отберут… – прошептала Лена. – Ты понимаешь, отберут? Тебе нет восемнадцати, и жить ты должна дома…

– Не отберут, – ответила Оля, она наконец-то оглянулась и посмотрела на мать. – Если вы с папой дадите мне жить спокойно. Я буду жить дома, обещаю. Только разрешите мне цирк.

Глава 5

Карты знают лучше

Декабрь 1994 года

Волгоградская область, Камышин

Огарев приехал в Камышин на утренней электричке. Вагон дребезжал и дергался так, что на Огарева несколько раз заваливался спящий напротив мужик. Огарев выходил в тамбур, брезгливо отряхивал куртку: от мужика пахло прокисшим молоком и нафталином.

– Петровна, – протянул Огарев, заходя в избу к Элле. – Принимай гостей.

Элла хмыкнула и указала Огареву на вешалку. Он стянул с плеч куртку, над которой все еще витал шлейф нафталинового запаха, и шагнул в ковровое царство Эллы. Ковры совсем не поменялись с тех пор, как он был здесь в последний раз. Перед глазами мелькнул мальчик с простреленной головой, послышался женский крик, и все стихло, как только Огарев оторвал взгляд от очередного ковра и посмотрел на Эллу. Она стояла перед ним, в руках у нее веселым огоньком играл огарок, оплывший почти до самого подсвечника. Ее ладонь светилась золотом огня и казалась полупрозрачной.

– Пришел-таки?

– Сан Саныч заставил, – пожал плечами Огарев, разглядывая потолок.

В полутьме было непонятно, есть ли ковер и на потолке или все же хоть одна поверхность в квартире Эллы лишена ворса и персидских узоров.

– Он бы не заставил, если бы ты не захотел, – проворчала Элла и поманила его за собой.

На кухне витал запах молочного улуна, сливочный, как сладкая помадка, и Элла принялась готовить чай. Чайник засвистел, Элла крутанула выключатель газа на доисторической плите. Ловко приподняв чайник за расшатанную и заклеенную изолентой ручку, она плеснула кипятка в чашки, в которых уже кружились листочки заварки.

– Перед тем как мы пойдем в комнату, выпей. – Элла протянула Огареву его кружку и выпила свою до дна.

В кружках был кипяток, и Огарев зажмурился, стерпел шершавую боль от ожога на языке и гортани – последовал примеру Эллы. Чай был настолько горячим, что Огарев не почувствовал ни ковровый привкус, ни сливочный шелк китайского улуна.

В комнате, куда привела Огарева Элла, был всего один ковер: стол с приставленными к нему двумя стульями делила пополам «шторка», которую соорудили из куска ковровой витиеватой вышивки. Изображение на ковре смутно напоминало картины Ван Гога, потускневшие от времени и засаленные от миллиона прикосновений. Элла пригласила Огарева сесть, и он покорно опустился на стул. Она выудила из ящика стола колоду карт, перемешала их и резко задернула шторку перед лицом Огарева.

– Я буду говорить, а ты – слушать и не подсматривать, – предупредила она. – Ковер съедал часть звуков, и потому Огарев слышал искаженный голос Эллы, гулкий, зычный, в нем не хватало части звуков: – И помни, карты всегда знают лучше.

Он не стал перечить. Вопросов с приходом к Элле у него только прибавилось: они толпились и сталкивались в его голове, налетали друг на друга, как предметы в руках плохого жонглера. Огарев боялся оглянуться назад, ему казалось, что он слышит шаги. Элла шуршала картами за шторкой и напевала себе под нос что-то про «дорогу в облака». Огарев прислушался, в коридоре стояло эхо женского крика, и кто-то ходил нетвердо, покачиваясь и медленно переставляя ноги. Огарев все же оглянулся – Витя стоял спиной к стене и курил. Он повернул голову, чтобы выкинуть сигарету в дверной проем, и сигарета исчезла в воздухе. Огарев не мог оторвать взгляд от черной маленькой точки на виске мальчика. Точка шевелилась, расширялась, расползалась, черный цвет становился багровым. Огарев затряс головой.

– Элла, – спросил он хрипло. – С чем был чай?

– Неправильный вопрос. – Шторка чуть всколыхнулась, как если бы ковер на самом деле был легким шелковым платком, и опустилась вновь. – Задавай другой.

– Когда я избавлюсь от темноты, Элла? Я больше так не хочу…

Огарев обернулся на Витю. Мальчик выходил из комнаты, а за ним тянулся багровый след, и мутный, серый сигаретный дым окутывал его затылок. Так он и шел – медленно, как набегающая на берег волна, раскачивался вперед и назад. Руки его безвольно болтались, как два незакрепленных троса.

– Элла, – прошептал Огарев, отодвигая шторку. – Не могу я так больше.

Элла звучно усмехнулась, еще раз перемешала карты, разложила колоду перед Огаревым и отдернула шторку до конца.

– Ты и сам знаешь ответ. – Она закашлялась от пыли, которая полетела с потревоженной ковровой шторки, и посмотрела Огареву в глаза. – Темнота принадлежит не тебе, Огарев. Темнота принадлежит городу.

Глава 6

Зеленый шарф

Декабрь 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Огарев распахнул дверь в ее гримерку, подобно сквозняку, – метнулся внутрь, открыл створку шкафа (та скрипнула, но поддалась) и вздрогнул, когда она его окликнула:

– Дядя Паша?

Он перебирал на полках кучи костюмов, выкидывал из шкафа перья, блестящие шали, заколки для волос и прочую мишуру.

– Дядя Паша, да что случилось?

Огарев выбросил на пол очередную безделушку и обернулся. Он не обратил внимания на то, что Оля стоит посреди гримерки в домашнем халате, и пропустил мимо ушей ее вопрос. Собирая по буквам дрожащий голос в слова, он промямлил что-то и смял в руках шаль из перьев:

– Ты не подаришь мне его?

– Ее? Шаль? – Оля сделала шаг навстречу наставнику. – Берите, конечно.

– Да нет, не шаль. – Огарев затряс головой и взмахнул руками, перья на шали тоже задрожали и затряслись.

Огарев огляделся по сторонам, но ни на вешалках, ни в шкафу того, что он искал, не было.

– Шарф, – прошептал Огарев. – Тот самый, с первой встречи, помнишь?

Оля прищурилась, задумалась, а потом медленно кивнула. Она помнила. Помнила, как втаптывала шарф в снег. Помнила холодный камень фонтана и слышала, как Огарев хлопнул в ладоши. Помнила колючий мохер шарфа на ее ключице, локте, запястье. Помнила, как шарф вынырнул из рукава и тут же расправился на ветру. Помнила, как возвращалась из цирка домой в тот вечер. Помнила, как во сне дедушка отдал ей тот же самый шарф.

Оля смотрела на Огарева – долго, непонимающе, но не говоря ни слова. Она подошла к вешалке, развернула куртку подкладкой наружу и вытащила из рукава шарф – мохер скатался от долгой носки, и шарф стал похож на зеленую половую тряпку. Оля протянула находку Огареву, тот кивнул и аккуратно взял колючую шерсть из ее ладоней. Шерсть пропахла старой антресолью и бабушкиными духами.

– Это твоей мамы? – спросил Огарев, перебирая шарф в руках.

«Он растерян, все забыл!» – подумала Оля и ответила:

– А до нее бабушки. А ей – дедушка на память оставил. Я вам рассказывала, – Оля улыбнулась. – Мама не душится, а бабушкины духи его насквозь пропитали.

Огарев усмехнулся. Он было вышел из ее гримерки, но остановился в дверях.

– Оля. – Огарев говорил, но воздуха не хватало, он задыхался в дверном проеме, не в силах попрощаться.

– Оля, помни, что спрятать тигра можно легко, а вот достать его обратно и выпустить в этот мир – это целое искусство.

Оля промолчала. Огарев обернулся: она сидела в единственном на всю гримерку кресле и смотрела в стену.

– Дядя Паша, вы ведь вернетесь? – Она перевела взгляд на него, и Огарев почувствовал, как на спине у него затанцевали самбу десятки муравьиных лапок.

– Мы с Симой… Я не знаю, Оля… – Огарев запнулся. – Ты сходи к Сан Санычу, хорошо? Он все объяснит. И еще. Там опять начинается. В Чечне. Ты уж не пожалей для него доброго слова.

Оля быстро закивала, чтобы не заплакать. Огарев развернулся на пятках и вышел в коридор.

Глава 7

Кукольный мир Коломбины

1976–1992 годы

Чечено-Ингушская Республика, затерянное село, которого нет на карте

Коломбина росла не слыша голоса матери – не только из-за своей глухоты, но и потому, что мать не пережила родов. Дед говорил, будто бы Коломбина знала, что никогда не услышит мамин голос, и потому закрылась от мира в своей болезни, оглохла и замолчала навсегда.

– С нами, что ль, старыми, разговаривать ей? – ворчал дед, разглядывая младенческое круглое лицо. – Мы все тоже тут скоро немыми станем, власть уже захватили, теперь за нас примутся, – продолжал он.

– Выдумщик, – фыркала бабушка. – К дитю-то невинному политику свою не приплетай.

– Сама увидишь, – отвечал дед.

Старики воспитывали девочку почти в одиночку, научились говорить на ее языке сами и научили изъясняться ее. «Ручную азбуку и речевые жесты глухонемых» Гейльмана на пыльных полках сельской библиотеки откопала подружка бабушки, служительница этой самой библиотеки с каких-то незапамятных времен.

Сан Саныч приезжал к дочери редко: цирковая жизнь отобрала у Коломбины и папу – цирк она возненавидела с тех пор, как начала ходить. Она быстро поняла, что подарки заменить отцовскую заботу не смогут. Сан Саныч, наоборот, думал, что дочка, как придет время, пойдет по его стопам. Он не знал, как еще показать ей чудеса сцены и манежа, не увозя из села. Дедушка с бабушкой были против цирка. Дедушка ворчал, что девочке нужно специальное образование – какой там цирк, другими вещами надо заниматься! Тогда Сан Саныч стал привозить ей кукол – дорогих, сделанных на заказ у лучших цирковых кукольных мастеров, кукол на шарнирах и кукол на нитях, китайских коллекционных кукол и таких, названий которых сам не знал. Дочка принимала подарки и, пока отец гостил у них в селе, играла с ними, распластавшись на ковре в доме, если за окном белела зима, или прячась в высокой зеленой осоке за огородом, как только на чеченскую землю неосторожно ступало лето. Сан Саныч уезжал, и куклы оказывались брошены; некоторым Коломбина разукрашивала лица, отчего они делались хмурыми и некрасивыми. Прозвище «Коломбина» привязалось к ней благодаря тем же куклам. Вскоре имя Катя, которым назвали ее в честь матери дед с бабушкой, забылось даже среди соседей. Сама Коломбина обреченно наблюдала, как судьба все упорнее тащит ее за отцом – в цирковую пучину, из которой (она знала!) не выбраться. Сан Саныч за пятнадцать лет ее жизни объездил пол-России и большую часть мира, а потом написал дедушке, что осел в Саратове и в Чечню за дочерью приедет очень скоро. «Тут и спецшкола найдется», – писал Сан Саныч. Дед читал письмо вслух, и бабушка, раскачиваясь в кресле, приговаривала: «Школа – это хорошо, это очень хорошо!»

Коломбина чувствовала – отец ее заберет, заберет с собой на манеж, и жизнь там будет настолько отлична от сельской, что она потеряется в ней навсегда, и уже ни дед, ни бабушка, ни мальчик Омар, на которого она успела положить глаз, найти ее там не сумеют. Да и она сама не узнает себя в зеркале, если поедет: превратится в куклу и от прозвища Коломбина не избавится никогда.

Коломбина делилась своими опасениями только с Омаром. Омар приехал в село неожиданно и совсем недавно – как раз когда в ближайшем от них городе пришли к власти сепаратисты. Жители села и слово-то такое слышали впервые. Они, напуганные этим страшным названием из радиопередач и делами людей, которых так называли, стали к чужакам относиться с подозрением. Омар был взрослым, совершеннолетним, он не знал прозвища Коломбины и называл ее Катей, а главное – из бесчисленного количества кукол, привезенных отцом, Коломбина не могла найти похожую на него.

– Просто я не русский, – говорил Омар на чистейшем русском без малейшего акцента, разглядывал кукольную коллекцию Коломбины и улыбался ей.

Коломбина не слышала главного, не могла услышать, зато видела улыбку Омара и готова была поверить каждому слову, которое возникало на его губах. Ей казалось, что ее немота и его разговорчивость придуманы природой специально для того, чтобы они встретились в сельском магазине, где она по поручению бабушки брала хлеб, а он покупал коньяк и сигареты из-под прилавка.

– Вообще мне нельзя, но русские друзья просили, – смущенно объяснял Омар продавщице.

Коломбина с той первой встречи ловила глазами каждое его слово, училась читать по губам. Она знала, что ничего сложного он ей не скажет.

«Я бы хотела тебя слышать, а больше никого», – писала она на клочке салфетки и подкидывала на торпеду машины, пока ждала его на заправке. Яркие огни пригородной трассы едва касались окон, ударялись в стекло, салон автомобиля был непроницаем, темнота ютилась черными катышками на сиденьях и забивалась под передние кресла. Он катал ее на своей черной новенькой «Ладе», а она каждый раз оставляла ему новую записку. Он возил ее в горы и в город. Он показывал ей горное озеро и пруд, в котором они ловили рыбу и смотрели, как за лесом россыпью дикой клюквы оживает рассвет. С Омаром, который стоял за спиной и направлял ее руку, Коломбина впервые в жизни закинула в пруд удочку. Дед на рыбалку ее не брал.

Рыбу с первого раза она не поймала, зато у Омара клюнуло сразу же, и он выдернул из волны на траву серебряный вихрь – рыбка хлестала хвостом, пучила глаза, открывала и закрывала рот.

– Смотри, Катьк, – пробормотал он, забывая, что Коломбина не услышит его. – Странно, что Аллах их немыми сделал.

Коломбина смотрела, как рыба бьется в траве, а потом вырвала у Омара удочку, схватилась за крючок и стала освобождать рыбку, вытаскивая крюк из ее горла. Рыба, извиваясь, выскользнула в воду, крючок закачался на леске, Коломбина прижала к губам уколотый палец.

– Моя ты Хи-нана! – рассмеялся Омар и стал отрывать от рубашки лоскут.

Лоскутом он перевязал Коломбине палец (царапина от крюка оказалась глубокой, и вскоре лоскут покраснел и вымок), а Омар все приговаривал: «Моя ты Хи-нана!»

Так у Коломбины появилось еще одно прозвище, о котором знал только Омар.

– Ты, Катька, не гуляла бы с ним. – Дед сидел на ступеньках крыльца и утирал грязным рукавом рубахи мокрое от пота лицо.

В артритной руке у него дрожала металлическая кружка, с которой капала вода. Пятна расплывались на ступеньках деревянного крыльца и бледнели, высыхая. Весна в нынешнем году выдалась сухой и скупой на дожди. Небо не делилось запасами воды ни с людьми, ни с землей. Дед с бабкой целыми днями пропадали на грядках или в саду, а вечером бабушка не выходила из красного угла. Чем ближе был сбор урожая, тем чаще она крестилась и что-то бормотала про високосный год. Дед молчал, но, читая газеты, все-таки цыкал языком: наступали «тяжелые времена», так считало все село. Старожилы вспоминали, что в каком-то (в каком именно, вспомнить они никогда не могли) году революция уже была. И если будет еще раз – нестрашно. Только бы не война.

– Ты бы не гуляла с ним, – строже заметил дед и сопроводил слова жестами, когда Коломбина прошла мимо, глядя на него в упор. – Ненашенский он. Поматросит и бросит.

Коломбина подошла к бочке и зачерпнула кружкой воду. Кружка была теплой, успела нагреться на солнце, а вода – ледяной. Коломбина пила и продолжала делать вид, что не успела увидеть дедушкину просьбу. Она то и дело бросала взгляд за калитку. На улице ее каждый вечер теперь поджидал черный автомобиль. Она запрыгивала в него, хлопала дверью так, что пугала соседских кур, и уезжала, надеясь, что однажды не вернется ни к деду с бабкой, ни к отцу с его цирком. Она хотела бы ехать с Омаром на его «Ладе» вечно, и чтобы шоссе не кончалось, и не приходилось съезжать на сельскую трясучую пыльную грунтовку.

«Думаешь, мне легко?» – спросил в ответной записке Омар, когда она стала жаловаться ему на дедушку.

Коломбина эмоционально и быстро начала объяснять на пальцах, что случилось, но Омар, покачав головой, ее перебил:

– Я не понимаю.

Снова схватился за ручку и клочок бумаги. «Моя семья говорит, что мне с тобой ходить – харам. Стыдно», – прочла Коломбина и больше Омару ни на что не жаловалась.

К середине лета в село приехал Сан Саныч, встревоженный письмами деда, который о новых знакомствах внучки отзывался нелестно. Он привез новую куклу для дочери, и на этот раз кукла была ее точной копией.

«Я не маленькая!» – вот и все, что Коломбина сказала отцу про его подарок и сбежала из-за обеденного стола при первой возможности. Сан Саныч бросился ее искать, но комната дочери оказалась безжизненной и пустой – с полок и вешалок на Сан Саныча обратились сотни мертвых кукольных лиц, разрисованных блеклыми детскими фломастерами. Коломбина вернулась домой только к вечеру, и Сан Саныч поставил перед дочерью пустой чемодан, а сверху положил одно из последних дедушкиных писем, в котором тот писал про Омара и его семью.

– Ты можешь взять столько вещей, сколько поместится в этот чемодан, – сказал Сан Саныч и подтвердил свое решение на языке жестов. – А это, – он кивнул на письмо, – причина твоего отъезда. Не маленькая же. Разберешься сама, почему так.

Коломбина письмо читать не стала. На вокзал она отправилась с небольшой сумкой. В сумку поместились сменные вещи, зубная щетка и фотография, которую как-то сделал Омар на рыбалке. На снимке Коломбина стояла у кромки воды и сосредоточенно следила за поплавком. «Моя Хи-нана» – было написано с обратной стороны.

До Саратова тряслись в поездах несколько дней, и Коломбина жалела, что не оставила Омару хотя бы приблизительный адрес, на который он мог бы прислать письмо «до востребования». Уже в Саратове, спустя месяц жизни в каморке Саратовского цирка, при котором Сан Саныч возобновил свои обязанности Хранителя, Коломбина случайно получила весточку от Омара.

Дед прислал письмо, и Сан Саныч, сжалившись, показал его дочери. В письме дед писал про обстановку в Чечне и мельком упоминал про Омара: тот женился и ушел в армию. «Катькин жених-то другую нашел и пошел по нашим стрелять», – писал дед. Коломбину же больше интересовало другое: из дедушкиного письма она узнала, какие о свадьбе Омара в их селе ходили слухи. Люди говорили, что свадьбу гуляли три дня и три ночи, гостей было больше пятисот человек, стреляли в воздух, а на свадебном платке невесты Омар приказал вышить золотую рыбу, хвост которой напоминал вагу марионетки.

Глава 8

Подарки

31 декабря 1994 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Оля вбежала в каморку Сан Саныча сразу после шоу, по своему обыкновению не стучась – только дверь раскачивалась туда-сюда, петли скрипели, заливались голосом африканского попугая. Оля спрятала руки за спину, в них зашуршало, громко, как будто к упаковочной бумаге поднесли микрофон. Споткнулась о край коврика в импровизированной прихожей – Сан Саныч, обустраивая свое жилище, наличие прихожей подразумевал – и взмахнула руками, растопырив их в разные стороны, чтобы удержать равновесие и не уронить подарки. Яркие банты и бумага в ее руках переливались, ловили блики ламп и стекла и отдавали часть света назад, отчего комната Сан Саныча мигом наполнилась десятком солнечных зайчиков.

Перед Новым годом в каморке явно убирались, сосуды блестели звонче обычного, на столе и на полках не лежало ни пылинки – наконец-то проявился цвет дерева, из которого их сколачивали.

Из-за двери с номером «13» выглянул Сан Саныч (он уже месяц что-то за ней чинил). Оля запыхалась и никак не могла начать говорить. Она откашлялась и протянула Сан Санычу ладонь, на которой красовался маленький алый сверток – цветная бумага в некоторых местах скомкалась и порвалась, и было видно, как просвечивают сквозь прорехи яркие грани чего-то стеклянного.

– Это вам, – смогла выговорить она, плюнув на заученную речь, и плюхнулась в кресло. – С наступающим!

Сан Саныч благодарно кивнул, отложил отвертку на тумбочку и принял подарок.

– Сан Санычу, – прочитал он, торжественно играя голосом. – «Пусть годы будут не только долгими, но и такими же яркими, как этот подарок». – Сан Саныч хмыкнул. – Спасибо, девочка.

Он потрепал Олю по волосам и попытался по-отечески чмокнуть ее в лоб, но Оля увернулась, и благодарность Сан Саныча так и повисла в воздухе.

– А дочка мне ничего не подарила. – Сан Саныч вдруг поник, разглядывая Олин подарок. – С Огаревым-младшим гулять ушли, а на нас им… – Он махнул рукой, присел на кровать и принялся распаковывать сверток.

– Гулять? – переспросила Оля, и голос ее тоже сделался грустным и поникшим. – Давно?

– Да скоро уж вернуться должны. – Сан Саныч взглянул на часы на своем запястье, а потом покосился на часы с кукушкой – по старой привычке: часы не работали со времен Великой Отечественной, кукушка давно повесилась на своей пружинке, а ставни ее домика покосились и застыли, искореженные временем. – Огаревым собираться надо.

Оля замерла. Она смотрела, как Сан Саныч разворачивает ее подарок: где-то далеко шуршала бумага, хрустел бант и Сан Саныч восклицал от умиления. Не желая верить услышанному, Оля не замечала, что Сан Саныч кружится по комнате с ее подарком – витражным сосудом. Он раскидал по полу упаковку и пританцовывал, разметав ее ногами. Он говорил какие-то слова, похожие на слова благодарности, но Оля слышала только обрывки, отдельные звуки, они рассыпались и теряли смысл, так и не достигнув ее ушей.

– Не опоздают на поезд? – пробормотала она. – Куда они там, ну, в Москве этой?

Сан Саныч поставил витражный сосуд на полку и обернулся к Оле:

– На Цветной.

– Таню не берут?

Сан Саныч кивнул. Перед глазами у Оли промелькнуло лицо Симы и бледная женщина, чем-то похожая на бабочку-капустницу. Желтоватая кожа, светлые волосы, невыразительные серые глаза. Оля никогда не понимала, что Огарев нашел в Тане.

– Вот про что он говорил Коломбине, – пробормотала Оля.

Она вспомнила, как еще вчера столкнулась с Симой и Коломбиной в коридоре и расшифровала несколько жестов, которые Сима отчаянно пытался сделать правильно. Коломбина кивала и неразборчиво мычала. Когда она стала отвечать ему, ее руки замелькали в воздухе с такой скоростью, что Оле пришлось проморгаться – у нее зарябило в глазах. Сима, как всегда, попросил Коломбину повторить помедленнее, Оля побежала дальше, и ответ Коломбины остался для нее тайной.

Сан Саныч медленно качнул головой:

– Огарев поставил условие руководству, что без Симы не поедет.

Оля протянула Сан Санычу еще два свертка. Один большой, другой поменьше.

– Тогда это тоже вам, – прошептала она и выбежала из каморки.

Все равно она хотела с ним попрощаться. Правда, по-другому. И, может, не навсегда. «Теперь мне будет легче, – подумала она, выдыхая и закрывая дверь каморки Сан Саныча. – Хоть в чем-то будет легче».

Сан Саныч мял в руках тонкую, дешевую, громкую бумагу и читал открытки, которые предназначались не ему: «Симе от Оли. Летать и не падать». «Дяде Паше от Оли. Обещаю научиться возвращать тигра». Сан Саныч сгреб свертки, вздохнул и тоже вышел в коридор. Цирк опустел, здесь жили только Сан Саныч и Оля – она часто задерживалась на репетициях и выбила у родителей разрешение не мотаться ночами в Заводской. Изредка ночевать в цирке оставался и Огарев. В коридорах слышались отголоски скучающего зверинца. Сан Саныч вздрогнул, представив, что ему еще успокаивать зверей после ночного салюта. В прошлый Новый год слониха чуть не наступила ему на ногу.

Сан Саныч направился в гримерку Огарева, только чтобы оставить свертки и уйти. Встречать Новый год ему предстояло без друга. Приближался час, когда нужно было открывать шампанское и слушать речи по телевизору. Сан Саныч наслушался новогодних речей на своем веку – все они были похожи, да и ощущение оставляли одинаково странное: будто тебя обсчитали на рынке на большую сумму, а ты все равно доволен покупкой, Новый год же, надо радоваться.

Напевая Фрэнка Синатру, Сан Саныч отворил дверь в гримерку. В пустой гримерке тихо шуршало старенькое радио, которое Огарев забыл забрать домой. Радио шипело что-то про Чечню, запись прерывалась, перескакивала на новогоднюю программу, и Сан Саныч сделал погромче – шершавое колесико регулятора громкости послушно повернулось под его пальцами, диктор перестал заикаться. Сан Саныч вздохнул, воздух врывался в легкие неровно и выходил со свистом.

В дверях гримерки стояла Коломбина. Она жалась к Симе, который шевелил плечами в попытке высвободиться – Огаревы уезжали в Москву на девятичасовом поезде. Завидев отца, Коломбина что-то знаками стала объяснять им обоим, Сан Саныч вгляделся, заметил у дочери под мышкой газету и все понял.

– Вы давно им писали? – спросил Сима, подразумевая бабушку и дедушку Коломбины по матери. – Они там так и останутся?

– Они уже старые, – Сан Саныч махнул рукой. – Никуда не поедут. Когда все развалилось, не хотели уезжать и сейчас не поедут.

Глаза Коломбины бегали, зрачки расширялись, когда она переводила взгляд с шипящего радио на отца. Радио как ни в чем не бывало продолжало выплевывать в тишину гримерки новости, а потом снова забарахлило и запело: «Расскажи, Снегурочка, где была?»

– Все газеты уже неделю всякий бред… – Сима запнулся и оглянулся на Коломбину.

– А-а-а, и она знает уже, – вздохнул Сан Саныч. – Письма с начала декабря не доходят, а может, и не к кому доходить. – И он махнул рукой, как всегда, когда не в силах был договорить или не хотел договаривать.

Сима взглянул на часы, попятился и стал прощаться.

– Стой! – Сан Саныч окликнул Симу и протянул ему Олины свертки. – Отцу передай.

Сима кивнул и, чмокнув на прощание в щеку Коломбину, покинул гримерку. Сан Санычу показалось, что Сима убегает. Огарев прощался с ним так же – в спешке, суетился, всё забывал. Они не обсуждали это, но Сан Саныч знал: Огареву стыдно перед Олей за их с Симой побег. Ей Огарев так и не объяснил, что главная причина их отъезда – это сомнения в Олином таланте. Сан Саныч был уверен, что Огарев все еще надеется найти себе того самого ученика, которому темнота станет повиноваться, никого не искалечив. «Даже радио оставил», – уныло подумал Сан Саныч, убавляя звук. Ничего хорошего он услышать не надеялся.

Сима развернул свой подарок по дороге. Заботливые руки Оли упаковали увесистый предмет не только в бумагу, но и в прошлогодний номер газеты, так она надеялась защитить подарок от царапин. Когда газета и бумага оказались в мусорке, в руках у него заблестел карабин с гравировкой. Сима остановился под уличным фонарем.

– «Привет тебе, привет прощальный», – прочитал он строки Александра Блока. Фонарь над его головой замигал в такт тихому голосу.

Так с ним еще никто не прощался. И не признавался в любви. Гравировка была очень проста, но в то же время непонятна. Сима еще долго гадал по дороге домой: она написала это, чтобы поставить точку и попрощаться навсегда, или это начало чего-то нового? Сима порылся в рюкзаке, нашел ручку и клочок бумаги, нацарапал их новый адрес в Москве: «Улица Гурьянова, 19, квартира 154», потом подумал и дописал: «Пиши нам, пожалуйста». Бегом вернулся в цирк и, прежде чем навсегда покинуть место, где отец учил его «летать и не падать», подсунул записку под дверь Олиной гримерки. Рядом с дверью кто-то неровно прислонил к стене тонкую книгу – так, чтобы не было видно названия. Сима перевернул ее. Ричард Бах, «Чайка по имени Джонатан Ливингстон», – прочел он и, оглянувшись по сторонам, вернул книгу на место. Обложка была Симе знакома: ровно такая же книжица лежала у его отца в гримерке. Сима не раз читал ее.

Часть 4

Темнота

Глава 1

Чайки

1 сентября 1999 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Ветер гулял по площади, ударялся в чешую купола, который хищной глубоководной рыбой нырял в нижние слои тумана. В небе загудел самолет. Оля и Сан Саныч, стоя на куполе, проводили его взглядом. Самолет моргнул на прощание сигнальными огнями и скрылся в белой дымке. Оля закрыла глаза. Ей послышалось, что над головой кричат волжские наглые чайки. Открыла. Одна из птиц спикировала на купол из тумана и зацепилась лапками за шпиль.

– Разлетались тут, – проворчал Сан Саныч, затягиваясь. – Будешь?

Сан Саныч протянул сигарету Оле, она тонкими замерзшими пальцами приобняла шершавую папиросную бумагу, подхватила сигарету почти на лету, отобрала ее у вездесущего ветра и затянулась. Тут же зашлась в кашле, в горло как будто бы вылили целый пузырек лекарства от простуды. Она вернула сигарету Сан Санычу.

– Не куришь? – Сан Саныч сделал еще одну затяжку.

– Пробовала раньше.

– А зачем тогда сейчас согласилась?

– Еще раз попробовать. Может, проявится что… У Огарева же получалось так.

Сан Саныч усмехнулся и затушил окурок о самую ржавую чешуйку купола.

– Читала про ту чайку? Огарев с ней все в молодости-то носился.

Оля отрицательно мотнула головой: книжка давно подпирала ножку стола в гримерке. Оля хотела выбросить ее не читая, но почему-то стало жаль – до покалывания в горле и глазах. Небольшой томик размером с брошюру по вязанию, которые баба Лида скупала в бесчисленном количестве, идеально подошел в качестве подставки под шатающийся стол для грима. Оля замучилась придерживать стол локтями, когда красилась, и теперь Джонатан Ливингстон был прикован к полу заусенчатой деревянной ножкой, и крылья его надежно припечатались к пестрому линолеуму.

– Я не читал, – продолжил объяснять Сан Саныч, – но знаю, о чем там. Ты почитай. Легче будет. И курить не придется.

Он вздохнул и шагнул к потайному люку. Гравитация не была Сан Санычу помехой: там, где Оля распластывалась и ползла на четвереньках, прощупывая, за какую следующую чешуйку ей зацепиться, Сан Саныч проходил, чеканя шаг, подпрыгивая и выкидывая вперед чудные ботинки с округлыми носами, которые он выиграл в пьяные шашки у какого-то клоуна еще в передвижном цирке.

– Тебе в школу-то не надо? – закричал Сан Саныч, перебивая порывы ветра.

Люк был открыт, Сан Саныч уже наступил на первую ступеньку, и Оля подумала, что прошло много лет, а он все еще боится оставлять ее на куполе одну. Она вытащила из-за пазухи пачку сигарет, конфискованную из тайника стремительно взрослеющего Артёмки.

– Уже нет, – крикнула в ответ Оля и щелкнула зажигалкой.

Над куполом закружились две чайки: первая, которую они с Сан Санычем уже видели, привела с собой друга, и теперь они, переворачиваясь в воздухе, как трюковые самолеты, пикировали вниз и взлетали вверх. Одна чайка пролетела прямо перед Олиным носом и скосила глаз на тлеющий, как будто сигнальный, огонек сигареты. Оля усмехнулась. Наверное, в тумане она сейчас казалась чайкам маяком. Только очень-очень маленьким. Она докурила, вскинула голову и посмотрела на чаек – те продолжали свой акробатический вальс. Оля оказалась в роли зрителя, как много лет назад. И ей захотелось кинуться вниз, в люк, выйти из служебного входа, зайти с обратной стороны – с главного, протянуть гардеробщице куртку, а билетеру билет, чтобы тот надорвал его с хрустом и показал рукой, в каком направлении ей нужно идти, чтобы найти свое место в зале. Захотелось войти в заполненный зрительный зал и зажмуриться от яркого света, чтобы грянули фанфары и ведущий программы зычно прокричал: «Дамы и господа!..» Ей хотелось услышать этот крик и не знать, что будет дальше, только смотреть за виртуозными руками иллюзиониста и задерживать дыхание, когда очередной гимнаст летит вниз с полотен или ремней и останавливается в метре от земли.

Вместо этого Оля нырнула вслед за Сан Санычем – люк захлопнулся над ее головой, и Темнота подхватила ее, заботливо укачивая, понесла по длинному туннелю к двери с цифрой «13» на обшарпанной обивке. Огарев уехал, и темнота теперь обрела некую самостоятельность, она обитала в цирке, редко выползала из углов, и там, где могла услужить, служила. Местом обитания темноты был и тоннель в каморке Сан Саныча. Как объяснил сам Хранитель цирка, темнота «поживет» при нем, пока не объявится следующий ее владелец.

Через пять минут, распрощавшись с Сан Санычем и заверив его, что чай она в состоянии заварить сама, Оля в своей гримерке приподняла стол и пододвинула ногой прилипшую к линолеуму книгу. Подняла с пола «Чайку по имени Джонатан Ливингстон» Ричарда Баха и раскрыла на первой попавшейся странице. Из книги вывалилась фотография – поломанные углы, надорванный край, глянцевая поверхность почти стерлась. С фотографии на Олю смотрел грустный клоун. Это была та самая фотография из семейного альбома тети Эллы. Оля внезапно поняла, почему тогда она сразу узнала, кто это. Еще до того, как Арина Петровна и тетя Элла ей рассказали. Глаза клоуна были такими же, как у нее, – уголки чуть опущены, век почти не видно. Эти глаза Оля каждый день видела в зеркале. Этим глазам она больше всего доверяла, хотя и краситься любила так, чтобы скрыть врожденную семейную печаль, которую ее глаза несли в мир. Последним наставлением Огарева была не столько книга, сколько фотография Олиного дедушки. Наверное, Элла отдала Огареву фото, пока Оля лежала в больнице. И все ему, конечно же, рассказала.

Оля опустилась в кресло и раскрыла книгу на первой странице.

«Истинному Джонатану – Чайке, живущей в каждом из нас», – прочла она шепотом и улыбнулась.

Когда последняя страница книги была перевернута, в гримерку через небольшое окно медленно вползал рассвет. Оля захлопнула книгу и еще долго смотрела на обложку, в то место, где стоял советский бесцветный штамп «13 коп.». Она держала книгу двумя руками и была не в силах отложить ее в сторону. Утро разогнало туман, на обложку упали капли солнечных лучей. Оля, покачиваясь, встала с кресла и плюхнулась на кровать, не расставаясь с книгой. Кровать в ее гримерке стояла еще огаревская – Сан Саныч распорядился перенести ее сразу после их отъезда. Оля заснула и, ворочаясь, слушала в своем сне нестихающие крики чаек.

Глава 2

Иностранец

2 сентября 1999 года

Саратов, Заводской район

Влад тащил за собой по ступенькам строительный мешок. В подъезде все-таки вкрутили лампочки, но старую проводку так и не сменили, поэтому новые лампочки моргали и перемигивались друг с другом. На каждый такой световой щелчок моргал и Влад. Мешок был тяжелый, от световых эффектов начинало гудеть в голове, и Влад по-детски молил бога удачи, чтобы никто в подъезд не зашел, пока он не затащит свой улов в квартиру. «Пожалуйста, пусть я успею, пожалуйста», – нашептывал он и возился с мешком.

– Где ты это нашел? Это надо вернуть…

Еще час назад Влад смотрел в самое нутро мешка, забитое деньгами, потом выжидающе – на Азата. Так смотрел, что болели глаза и начинал трястись от напряжения подбородок. Купюры разных цветов и номиналов. Его родители не заработали таких денег за всю свою жизнь.

– Вырастешь – узнаешь, блин. Сегодня вечером у нас важная встреча. – Азат передергивал плечами, как и всегда, непринужденно и небрежно, будто бы ничего не случилось. – Так чё, спрячешь у себя? Мой батя, если найдет, или заберет, или выкинет. Когда просохнет.

– Если найдет, – пробормотал Влад, – до конца жизни просыхать не будет.

Теперь мешок оставлял на полу в подъезде пыльные следы, волочился за Владом в квартиру Куркиных. Влад шлепнул мешком о ковер в прихожей, и маленькие тучки пыли окутали его ботинки. Он откашлялся и включил свет. Артёмка еще не вернулся из школы. Оля ушла жить в цирк, едва ей исполнилось восемнадцать, и забегала домой только в редкие выходные, которые почти никогда не совпадали с графиком «нормального человека» – нормального по мнению папы. Родители пропадали на работе.

Влад, не разуваясь, протащил мешок в их с Артёмом комнату и затолкал в свой комод. Мокрые следы от ботинок так и засохли на паркете и на ковре, когда он ушел. Влад спускался по лестнице бегом, подскакивая на каждой ступеньке. Внизу его ждал Азат. Как говорил друг, пора было «идти на дело».

– На этот раз все и правда серьезно, – уверял Азат, пока они добирались до места встречи. – Дяди мои приехали, они в Гаграх такое наворотили, ты бы знал! Не то что отец. Этот только пить умеет.

Влад не верил другу. После суток в камере оказалось, что им нужно вернуть владельцу машины деньги за бензин и ремонт испорченного автомобиля. Дела Азата, как правило, оборачивались для них обоих тяжелой работой.

За несколько лет Азат и Влад научились убирать подъезды, вывозить мусор, расчищать снег во дворе, мыть машины и даже пилить деревья. Азат все кормил друга обещаниями: «Сейчас-сейчас, вот еще один кейс – и замутим настоящее дело», – английские слова в устах Азата приправлялись абхазским акцентом. Только вот не случалось никакого «сейчас», а были очередные подъезды, дворы и мусоровозка. «Кто не ошибается, тот не пьет шампанское», – приговаривал Азат. Влад выносил в мусорку вонючую банку с раскисшими окурками, отворачивал в сторону нос, закрывался рукавом куртки и размышлял, что лучше он шампанского пить никогда и не станет, чем так ошибаться по несколько раз за месяц.

Папа Влада, услышав Азатовы присказки за общим дружеским ужином, говорил другое: «Кто ошибается, тот пьет родительскую кровь». И был прав. Отец героически терпел. Когда дошло до воровства на рынке и Влада с Азатом снова поймали, отец разозлился и выпорол Влада.

– Перестанешь ты наматывать сопли на кулак или нет? Нормальными вещами займись! На занятия сходи! И в следующий раз разбирайся сам со своим дерьмом!

Ремень Влада не вразумил. Только разозлил. Он был взрослым. И отец был не вправе так поступать с ним.

Влад и сам успел подустать от Азата. Каждый раз, когда друг начинал говорить про «серьезных людей», эти люди оказывались местными хулиганами, которые промышляли мелкими кражами.

– Я у старушек кошельки отбирать на улице не собираюсь, это во-первых. А во-вторых, тебе бензина и рынка не хватило, что ли? Где гарантии, что нас не возьмут с поличным? – взбунтовался Влад. Азат учуял настроения друга и стал предлагать ему только относительно честную халтуру в надежде, что однажды им попадется что-то действительно стоящее.

Перед первым выходом на смену Азат торжественно показал Владу новенькие, сверкающие глянцем водительские права категории «C». Позднее выяснилось, что Влад водит мусоровозку лучше Азата, у которого получалось профессионально глохнуть на каждом светофоре и в каждом дворе и менее профессионально – заводиться с третьего раза. Задели чужую машину они только однажды. «Лада» стояла на аварийке на повороте, нелепо выставила боковое зеркало, и Влад, не сладив с грузной неповоротливой мусоровозкой, это зеркало цапнул. Он занял деньги у отца – и не вернул. Возвращать было не с чего. Мать вздыхала, что Влад не посещает техникум, где его должны были научить отцовскому ремеслу, но научили только пить и курить. Отец отмахивался. «Безнадежен», – повторял он эхом слова матери и уходил на работу.

И вот теперь Азат снова вел Влада в те самые старые советские бани на Энергетиков. Шли через дворы, и Влад уныло вспоминал начало их «головокружительной» карьеры.

В банях их уже ждали. Заколоченные окна и двери не помешали проникнуть внутрь двоим. Эти двое, плечистые и громадные, были подозрительно похожи на Сивого и Тролля. Влад едва доходил каждому из них до плеча. Он удержался от комментария, что все бандюганы похожи друг на друга, сглотнул, но ком в горле все равно не давал ему дышать, слишком хорошо он запомнил первое знакомство с миром «легких» денег. Легкими эти деньги оказались не для них с Азатом… У Влада заурчало в животе и что-то екнуло под ребром. Он поежился и неуверенно кивнул знакомым Азата. Азат поздоровался с бугаями за руку, одного даже похлопал по плечу и широко улыбнулся, как будто они пришли на семейный обед.

– Владос, знакомься. – Азат еще раз хлопнул по плечу самого большого бугая.

Только теперь, когда они оба смотрели на Влада, тот понял, как они похожи. Взгляды и жесты были одинаковыми, просто Азат еще не дорос или ростом вышел в мать.

– Это мои дядья. – Азат смешно икнул на слове «дяди», и получилось старое слово, которое Влад иногда слышал от бабушки Лиды. – Приехали бизнес делать. И мы теперь в доле, да, дядь?

Азат так энергично похлопывал «дядю» по плечу, как будто боялся, что из этой бани его выгонят, тоже хлопнув, только под зад и всего один раз, как нашкодившую собачку.

– В доле, конечно, – заговорил дядя. И как-то протяжно и глубоко вздохнул – он подозревал, что из сотрудничества со вчерашними школьниками ничего хорошего не получится.

– Заживем, – протянул Азат, посмеиваясь.

Влад не разделял восторгов друга. Он вспомнил, как тащил к себе мешок с деньгами, и понял: это «дядья» Азата привезли заработанное. Или отобранное у кого-то послабее. Он неловко улыбнулся и кивнул.

– А чёй-то он у тебя? – прищурился второй дядя Азата. – Иностранец, что ли?

Теперь Влад улыбнулся, чтобы не рассмеяться. Щеки ломило, ком все еще торчал в горле.

– Если надо, – взвизгнул Азат, – будет Иностранцем!

Влад согласно закивал, дядя тоже вежливо кивнул ему, видимо удовлетворенный ответом племянника. Бандитское прозвище появилось у Влада гораздо раньше обещанного Азатом бизнеса и собственных денег.

Глава 3

Фестиваль

5 сентября 1999 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Оля закружилась в закулисной суете, как только сделала шаг из своей гримерки в коридор, – переливчатый и шумный поток артистов привычно вынес ее в манеж, где шли последние приготовления. Оля несла реквизит, оберегая его от снующих туда-сюда артистов, булавы торчали под мышкой, в руках Оля тащила тяжелый вращающийся диск, который Сан Саныч изготовил специально для этого номера. На пути к манежу Олю несколько раз толкнули и задели, один раз так, что она чуть не уронила диск себе на ноги: цирк полнился чужими людьми, которых Оля не знала. Под купол уносились выкрики режиссеров и их помощников, мигал на манеже свет – желтый, белый, зеленый, – осветитель настраивал аппаратуру. Под номер каждого артиста нужно было выставить свое освещение. Оля не нашла в манеже Сан Саныча, который взялся помочь ей на фестивале, и бросилась в холл. Там, среди гардеробщиц и курток, танцевальных и цирковых детских коллективов, Оля, привстав на цыпочки, искала «парадно-выходной» жилет Сан Саныча, тот, что с золотыми лацканами. Разноцветные одежды толпы Оле примелькались, и вскоре она перестала пытаться различить хоть одно знакомое лицо. Саныч поймал ее под локоть и вытолкнул обратно к служебному входу, когда руки у Оли уже совсем затекли от диска. Сан Саныч отобрал у нее ношу и, даже не пытаясь перекричать гвалт заполненного людьми цирка, за руку повел с собой.

– Совсем худо? – спросил Сан Саныч, закрывая за ней дверь каморки.

Оля отрицательно замотала головой, но бросила взгляд на свои пальцы, искусанные за утро до кровавых заусенцев, и Сан Саныч этот взгляд заметил.

– Это, голубушка, твой главный инструмент! – Он кивнул на Олины руки и полез в шкаф, заполненный сосудами.

Охая и вздыхая, он опустился на корточки, открыл очередную створку и выудил наконец пыльную коробку с нацарапанным красной ручкой крестом – ручка плохо писала и оставила на наклейке царапины и дырки. Порылся в коробке и протянул Оле пузырек и пластырь. Шипя от боли, Оля заливала измученные пальцы перекисью и заклеивала пластырем под строгим взглядом Хранителя цирка. В каморке теперь стоял кислый и стерильный запах медицинского кабинета, и Сан Саныч взялся открывать заветный люк, ведущий на купол, чтобы немного проветрить помещение.

– Боишься? – спросил он у Оли, когда вернулся и сел на стул напротив нее.

Оля пожала плечами. Внутри у нее множество маленьких гномиков било в маленькие молоточки: она слышала стук своего сердца и не попадала в этот ритм, слишком он был быстрым. Стоило ей попытаться успевать за ударами, как она сразу чувствовала себя опоздавшей на скорый поезд с невозвратными билетами.

– Думаешь, это твой единственный шанс?

Признаваться в слабости Оле хотелось меньше всего.

– Ну?! – Сан Саныч наседал и требовал, он умел это лучше Огарева, практика работы с молодыми артистами у него была явно обширнее – от передвижных цирков до цирковых трупп времен Великой Отечественной в Ленинграде.

– А если я уроню булаву? – Оля осипла от переживаний и теперь говорила не своим, каким-то басовитым голосом.

– Значит, продолжишь жонглировать и поднимешь, как будешь готова.

Оля заерзала на стуле. Сквозь потайной люк с купола в комнату просачивались ветер и запах воды. Гномики с молоточками замедлились, стук сердца стал размереннее, и Оля смогла глубоко вздохнуть.

– Саныч, – спросила Оля шепотом, – а темнота придет без Огарева? Как думаешь?

Сан Саныч взял одну Олину булаву, невысоко подкинул ее – булава перевернулась в воздухе – и поймал.

– Она и не уходила, Оля, понимаешь меня? – Сан Саныч поджал губы. – Хотя, по мне, так лучше убиралась бы насовсем. – И он отвернулся.

До представления они больше не говорили. Сан Саныч только медленно кивнул ей, чуть приподнимая для нее полотно занавеса. Оля проскользнула под его рукой и тут же увидела, как свет прожекторов окрасил ее пальцы в насыщенный фиолетовый.

В манеж Оля выходила скованно и несмело, ноги одеревенели, мышцы болели от одной только мысли о работе. Она пыталась размеренно дышать и не смотреть в глаза жюри. Заныла скрипка, тут же за ней другие инструменты пустились в ритм фокстрота, и Оля поднялась на вращающийся диск. Зал был полупустым, работалось легко, Оля вскоре совсем перестала замечать импровизированную ложу, огороженную ленточкой, в которой две серьезные дамы с пышными прическами и двое не менее серьезных мужчин в галстуках записывали что-то в блокноты, перешептывались и сдержанно жестикулировали. Диск под ногами сразу стал крутиться в нужную сторону, и Оля, поворачиваясь на нем лицом к форгангу, успевала заметить, как в самом дальнем углу у кулисы спрятался Сан Саныч. Он кивал ей на каждую пойманную и снова запущенную в воздух булаву, притопывал ногой, когда музыка нарастала, замирал, если ему казалось, что булава взлетела криво или была плохо подкручена – такую тяжелее поймать. Пробегающие мимо ассистенты меняли на Оле боа разных цветов, пока она выдыхала и меняла булавы одного цвета на булавы другого, утрированными движениями примеряли на нее модные пиджаки и предлагали шелковые шали. Когда музыка стихла и Оля под шорох блокнотов жюри поймала последнюю булаву, а диск под ее ногами замер, из-за форганга выбежал инспектор манежа.

– Ольга Куркина и ее «Дом моды»! – объявил он.

Оля поморщилась, заслышав свое полное имя, поклонилась, собрала булавы и упавшее с шеи боа и вышла из манежа, ассистенты укатили за ней диск. Она почувствовала, как от легкого сквозняка мягко ложится на плечо локон с ее прически. Она чуть повернула голову – за плечом мелькнуло серое облачко и тут же растаяло. Оля прислушалась. Сердце больше не колотилось, а дыхание было тихим, как во сне.

Оля собирала реквизит за кулисами, когда на нее налетел Сан Саныч.

– Не уронила! – тихо смеялся он, отбирая у нее боа и булавы, чтобы помочь донести до гримерки. – А вот и не уронила ни одной!

Оля улыбнулась, собираясь поблагодарить Хранителя цирка за помощь, но не успела. Взгляд ее зацепил седой гражданин: прихрамывая и опираясь на трость с золотым набалдашником, он стремился прорваться к Оле и Сан Санычу, ловко лавировал между артистами, которые кучковались группками и шепотом обсуждали предстоящую работу.

– Оллиа! – окликнул незнакомец Олю. – Вы – Оллиа! – Незнакомец говорил с акцентом, проглатывая звук «г» и выговаривая «л» так звонко, что вместо Ольги получалось: Оллиа.

Оля повернулась к седому гражданину только на второй раз, приложила палец к губам, шикнув на него, как когда-то шикал на нее наставник за громкие возгласы за кулисами. Кивнула, соглашаясь с тем, что да, Ольга – это она и «Оллиа!» – тоже она, поманила незнакомца за собой, и от нее не укрылось, как Сан Саныч неодобрительно провожал их взглядом, как сплюнул на пол и прошептал что-то себе под нос.

– Уведут ведь за границу, – бормотал Сан Саныч, волоча за собой целый ворох боа. Со стороны казалось, будто он поймал страуса и теперь тащит его на себе. – Уведут… – И Сан Саныч заковылял по коридорам цирка вслед за Олей и гражданином с тростью, удивляясь, что тот, даже хромая, передвигается резвее него.

Глава 4

Седой

5 сентября 1999 года

Саратов, Цирк имени братьев Никитиных

Седой гражданин с тростью долго говорил с Олей за закрытыми дверями ее гримерки. Сан Саныч постучался и хотел было войти, но его не пустили – взгляд Седого остановил его на пороге, и рука Сан Саныча сама потянулась к ручке распахнутой двери, чтобы закрыть ее с обратной стороны. Хранителю цирка не нравился этот человек. От него пахло славой и деньгами – Сан Саныч чувствовал, что он находит талантливых молодых артистов, как сейчас нашел Олю, загребает своими изящными пальцами, расходует, а потом отпускает – выжатых, никому не нужных. Сан Саныч прислонился ухом к двери и принялся подслушивать. В его голове мгновенным снимком застыл взгляд Седого, отпечатался где-то с внутренней стороны черепа. Эти светлые безжизненные глаза продолжали пожирать Сан Саныча изнутри.

Дверь становилась горячей. Ухо обожгло, Сан Саныч ойкнул от неожиданности и отстранился. Разговор за дверью замер.

– Вот хтонь заморская, иллюзионист хренов, своих тут хватает! – зашипел Сан Саныч.

Дверь раскалилась, ручка на ней покраснела, дерево вопреки законам природы не тлело, только жгло – отгоняло любопытные носы и уши. Сан Саныч жмурился, преодолевая отголоски боли, но от двери не отступил – он давно воспринимал только легкий флёр ощущений, за сто лет тело разучилось чувствовать так, как чувствует оно у человека. Он догадывался, что последние лет двадцать не пьянеет и не влюбляется по той же причине.

– Стар я для всего этого, – покрякивал он шепотом и продолжал слушать разговор Оли и Седого.

Разговор был типичным – Сан Саныч слышал такое тысячи и тысячи раз. После фестивалей или во время больших гастролей по миру иностранные импресарио забирали в зарубежные цирки некоторых артистов, сулили им большие деньги и долгосрочные контракты. Часто предложения оказывались липовыми или не такими уж заманчивыми, но никого это не останавливало. Изголодавшиеся по славе, свободе и сытой жизни цирковые уезжали и не возвращались в Россию, ведь вернуться означало проиграть.

Пока Сан Саныч прокручивал в своей голове эпизоды трагических судеб новых эмигрантов, Оля за дверью молчала, а говорил Седой.

На каждое слово гражданина с тростью Оля лишь кивала. Его седина завораживала, отливала черным серебром в свете лампы, а набалдашник трости, которую он перекидывал из руки в руку, становился то бронзовым, то золотым. Незнакомец напоминал Оле Огарева – замкнутый, скулы будто бы вырезаны из камня, ловкие руки, тонкие пальцы, и самое главное – такая же улыбка, при виде которой нельзя сказать «нет».

Оля подписывала бумаги, наблюдая за пальцем седого человека, ее рука сама перемещалась следом. «Вот здесь» и «Вот тут», – говорил он, и Оля ставила закорючки автографа в нужных местах.

– Оллия, – ее имя незнакомец выговорить так и не смог. – Ждю вас у братьев Хавьер и через месяц надеюсь сказать вам, как у вас говорият в России – «Добро пожальовать!». – Тут гражданин легко поклонился, опираясь на свою трость. – Я позвоню вашему директору, когда решенийе буйдет приниято.

Акцент царапнул Олин слух, она помотала головой – голова неприятно гудела, и Оле показалось, будто бы тонкие пальцы незнакомца сдавливают ей виски. Наваждение прошло. Незнакомец открыл дверь и столкнулся с Сан Санычем. Сан Саныч потирал обожженное ухо. Оля нахмурилась.

– Саныч? – И добавила, чтобы пристыдить старика: – Подслушивать нехорошо.

Саныч проводил взглядом Седого и присел на край диванчика в гримерке рядом с Олей.

– Ты, надеюсь, ничего не подписывала у этого… у Седого?

Оля неопределенно покрутила головой. Голова не переставала болеть, у Оли начало двоиться в глазах, как при мигрени.

– Ты его знаешь? – спросила она, так и не ответив на вопрос Хранителя. – Его в цирке Седым зовут?

Сан Саныч отмахнулся от Оли.

– Э-э-э! – протянул он разочарованно. – Знаю таких, как он, а его не знаю. Так ты ничего не подписывала?

Оля показала Сан Санычу ладони. В правой она, подписывая, держала синюю ручку. Возле большого пальца осталась маленькая черточка – в спешке Оля измазалась чернилами.

– И когда уезжаешь?

Оля дернула плечом и отвернулась к окну. За окном зарядил дождь, окрасил в нескончаемый серый цвет небо, и без того серые дома, и задворки цирка. Дождь шелестел, и Оля слышала голос Седого в этом шелесте. Он обещал ей, что она будет такая одна – на весь мир. Оля не поверила, но все подписала.

– Он сказал, что сам позвонит, когда время придет, – сказала она, не поворачиваясь к Сан Санычу.

Оля сидела и смотрела в окно, пока дверь гримерки не захлопнулась за Хранителем цирка. Остался только шелест дождя за окном, нервное тиканье часов на стене и Олино громкое дыхание.

Глава 5

Вести из Москвы

9 сентября 1999 года

Саратов, улица Азина, 55

В ярком платье, которое обычно надевала раз в год, когда били куранты, Оля вбежала в квартиру. Стрелка на часах в кухне дрогнула, уцепилась острием за цифру «9». Оля напевала себе под нос, кружилась и пританцовывала. Ее голос – шумный праздник, взрыв фейерверка – заполнил прихожую, нарушил тишину квартиры Куркиных. В руках она держала огромную коробку, в которой еле-еле доехал вместе с ней на автобусе (опасно трясся на каждом ухабе!) торт, украшенный розовым кремом. Оля впервые в жизни заказала торт, не просто купила – заказала! Она уезжала, уезжала, уезжала – из серого города, где родилась. Все, что она запомнила из детства: прокуренный подъезд, алкоголиков с папиного завода, звуки выстрелов на улицах – оставалось в этом городе. Цирк – нарядный и сверкающий, полный талантливых людей, лучших людей – забирал ее с собой. Седой все-таки позвонил и рассказал, что ее ждут в Барселоне, что владельцы цирка, братья Хавьер, раскошелились на самые настоящие номера в отелях и хостелах для иностранных артистов и что давать первые шоу они будут в пригороде, в местечке под названием Аренис-де-Мар. И Оля, которая никогда ничего, кроме Набережной Космонавтов, Саратовского моста и «Журавлей» не видела, уже представляла, как каждое утро жонглирует на берегу моря и как зачерпывает песок пальцами, как он течет сквозь них. Она проводит так часы или даже целые дни, в небе кричат настоящие морские чайки… И она, она!.. Пока Оля развязывала шнурки на ботинках, громоздкий торт приходилось держать в одной руке. С эквилибром у нее всегда было плохо. Коробка с тортом заскользила по ладони, Оля, стоя на одной ноге, подхватила его второй рукой и не успела додумать, что «она» собирается еще делать на берегу Средиземного моря.

– Мам! – в который раз звонко прокричала Оля и прошла на кухню, не дожидаясь ответа.

На кухне сидели двое: отец и мать. Отец опирался массивным кулаком на бедро и глядел куда-то в сторону. Мать спрятала ладони между коленями и смотрела в одну точку. Оля плюхнула коробку с тортом на стол, не замечая, как под тяжестью торта хрустнули и смялись сегодняшние газеты, кричащие громадными заголовками. С фотографий в газетах на семью Куркиных смотрели внутренности дома – переломанные ребра металлических опор, неживые скелеты стен, вывороченные наружу легкие и желудок, раскиданные по улице части могучего бетонного тела.

– Мам, – повторила Оля тише и уже не так уверенно.

Мама скользнула по ней взглядом, каким смотрят потерявшиеся в толпе дети на взрослых, и бегло перевела глаза на отца. Тот шмыгнул носом:

– Я его, конечно терпеть не мог, но чтобы так…

Отец говорил, уставившись в пол. Утренние тени и блики бегали по паркету, и отец внимательно наблюдал за ними. Олю как будто бы не замечали.

– Пап, – прошептала она, протиснулась мимо матери и толкнула отца в плечо. – Папа!

Отец пошатнулся, взглянул на Олю, как на незнакомую, и снова вперился в тени на полу.

– Оленька, – прошептала мама. – Там письма тебе, Оленька, целую посылку прислали, а внутри письма, и вот еще одно отдельно, запечатанное…

Оля обернулась и уставилась на газетные заголовки, на которые кивала мама. Коробка с письмами стояла тут же на столе, а рядом – надорванный, распоротый по всем швам конверт с маркой отправления первого класса. Одинаковый косой почерк и на посылке, и на конверте сообщал, что письмо и посылку отправили из Москвы вчера утром с неизвестной Оле улицы, и отправителем значился Огарев Павел. Оля отложила конверт в сторону и заглянула в коробку. Больше от Огарева писем не было. Письма, которые пришли посылкой, писал Сима. Голые, без конвертов, обнаженные исписанные листы.

– Эти пришли посылкой. Он их писал, наверное, в стол, а Огарев как-то узнал, да, он как-то узнал и отправил, до того как… – Мама говорила тихо и растерянно, слова путались и спотыкались друг о друга, и Оля знала, что ее ждет что-то плохое, когда откладывала стопку писем к первому конверту.

«Они их открыли, – подумала она. – Мои письма». Почему-то эта мысль ее не обидела. Оля не стала кричать и ругаться с родителями, в их квартире происходило что-то по-настоящему страшное, и Оля приняла тот факт, что вскрыть чужие письма было необходимо. Оля уставилась на заголовки газет, и ее взгляд стал похожим на взгляд матери. Она осела на стул. Так они и сидели втроем, не шевелясь.

Где-то у соседей громко работал телевизор, и Оля через стенку слышала тревожный голос диктора. Показывали утренние новости.

– Взрыв в доме номер 19 по улице Гурьянова произошел 8 сентября в 23 часа 59 минут 58 секунд… Заведено уголовное дело… – долетали до Оли обрывки фраз, а с первой полосы газеты на Олю смотрел тот самый дом. Дом, у которого на фотографиях не хватало подъезда и множества окон. Дом, в котором навсегда остались жить ли, умирать ли сотни человек. Дом, в котором, если верить записке Симы (он же оставил ей адрес на прощание, а она так ни разу и не написала ему!), Огаревы и провели последние несколько лет.

Глава 6

Письма от Симы

9 сентября 1999 года

Саратов, улица Азина, 55

Оля заперлась в комнате родителей и никого туда не пускала до самой ночи. Она сидела за своим старым детским столом, который у мамы не поднялась рука выкинуть, и читала письма – одно за другим, загибая пальцами углы пожелтевших листочков, разбирая почерк. Подходила к окну, подносила письма к свету, а сама вглядывалась в очертания двора. Во дворе дети играли в салочки, до Оли даже сквозь закрытые окна долетали визг и восторженные крики. Случайные прохожие редко пересекали двор, но Оля разглядывала каждого, отрывая взгляд от писем: господин в пальто с длинным поясом, который волочился за ним по асфальту; дама в алом берете; мальчик с тяжелым пакетом (пакет тянул его на одну сторону, и мальчик помахивал второй рукой, чтобы сохранить равновесие, как канатоходец). Оля зажмуривалась, открывала глаза, но все равно видела в мальчике Симу, в даме – Таню, а в господине – Огарева. Она ждала следующих прохожих, снова зажмуривалась и открывала глаза, но чудо не происходило, и тогда она погружалась в чтение. Письмо Огарева она оставила на потом: конверт со вспоротым, как от взрыва, нутром (будто он тоже побывал на улице Гурьянова в ту ночь) отправился в ящик стола. Оля долго смотрела на ящик, затем нащупала в шкафу, в небольшом тайнике за книгами, старый, покрытый белым налетом ключик и заперла ящик на два оборота. Ключ соскользнул в карман халата, и только тогда Оля смогла вздохнуть и оторвать от ящика взгляд. Запертые буквы уже не казались такими страшными.

Оля читала письма Симы по диагонали в тех местах, где он рассказывал о Москве, и внимательно вчитывалась там, где он говорил про Цирк Никулина, работу и главное – Огарева.

Одно письмо особенно зацепило ее, в нем было много ошибок и зачеркиваний. Сима спешил. Начиналось оно так:

Оля, я пишу тебе прямо перед выходом в манеж, и сам не знаю, что на меня нашло и почему я так хочу тебе написать именно сейчас. Наверное, я понял тогда, на Увеке, что-то, в чем я даже себе не признался. Я все равно не смог бы рассказать Коломбине о тебе! Она глуха и нема, кому она кроме меня нужна? Знаю, что так нельзя говорить, но говорю же. Я путаюсь и не понимаю, что еще могу написать. Прости. Ты всегда все понимала с полуслова и ничего не требовала взамен. Пойми и сейчас. Прости, что тратил твои деньги, ел твои обеды, никогда не благодарил. Я правда был дураком.

Оля вздрогнула, но собралась, откашлялась и продолжила читать, бормоча себе под нос, чтобы ничего не упустить. Сима перескакивал с темы на тему, начал почему-то жаловаться на то, как тяжело работается в новом цирке, какой у них график и как много известных и потомственных артистов вокруг.

«Это же то, чего ты всегда хотел, морда тщеславная», – зло подумала Оля, но тут же одернула себя. Списки погибших и пострадавших все еще не были обнародованы, называлось только приблизительное количество, и цифры, которые сами по себе ничего обычным людям не говорили, были просто значками, маячком для спасателей и спецслужб, хотя все же оставляли какое-то окошко надежды: ведь не все, не весь дом, а значит, может, живы и, может, даже здоровы. Оля вздохнула. Никакого права злиться на Симу сейчас она не имела.

Оля быстро пробежала последнюю часть письма – такую же неровную, обрывочную, нервную, как и начало. В конце исправлений было еще больше: Сима как будто пытался задавить нечаянно выскакивающие на бумагу слова и черкал так, что ручка в некоторых местах порвала листы.

«Может, ты к нам как-нибудь приедешь?» – так заканчивалось письмо. За этим следовало еще одно предложение, зачеркнутое сплошным синим цветом: бумагу покорежило от чернил и процарапало ручкой почти насквозь. Оля долго вглядывалась в предложение, которое Сима, видимо, очень хотел бы написать и не зачеркивать, но тогда бы получилось совсем другое письмо.

«Зачем зачеркивать то, что не будешь отправлять?» – подумала Оля, открыла ключом шкафчик и смахнула письма Симы к письму Огарева. Сложенные в четыре раза листочки и буквы на них погрузились во мрак, и Оля снова защелкнула замок. Щелчок потонул в тишине комнаты. В окно редкими аккордами застучал крупный дождь, Оля подняла глаза и увидела, что за окном темно, двор пуст. Детская возня давно стихла, и только где-то далеко, наверное на дачах, завывал сторожевой пес, оставленный в одиночестве.

Глава 7

Ком земли

13 октября 1999 года

Московская область, Малаховское кладбище

Сима шел, хромая, неловко переваливаясь и по привычке дергая правой рукой для удержания равновесия, когда приходилось пройти по узкой тропке. Раньше Сима мог ходить по канату с завязанными глазами, помахивая большим ярким балансиром, – в цирке учили всему и всех, и Сима смеялся, что он и по горизонтали, и по вертикали по канату может. Он бы и сейчас вытянул руку в сторону – вот тебе и весь балансир, – но правая рука была короче левой, и, как Сима ни старался, пошевелить пальцами он не мог. Пальцев на правой руке у него больше не было, от локтя начиналась пустота, и у Симы было ощущение, что руку ему оторвало вместе с клочком души: как откусили от него самый главный кусок, спрятали под завалами и закопали в землю. Теперь уже никаких канатов не будет, ни вертикальных, ни горизонтальных, и папы не будет, и цирка… Сима шел, а ему вслед смотрели статуи ангелов, множество чужих лиц с овальных фотографий и даты, даты, даты – одна жизнь короче другой. Сима пробирался вдоль оград и могил, перешагивая через кусты, борясь с терновником, и думал, что его отца не найдут никогда. Причем в отличие от хмурого следователя, милиции, судмедэкспертов, которые уже второй месяц после взрыва тщетно пытались опознать людей в прахе и пыли, найти в перемолотом обугленном месиве хоть каплю человеческого, Сима знал, почему его отца никто не найдет. Отца там и не могло быть. Отца не стало за долю секунды до взрыва. И только Сима это видел. Только он. Он знал, что, если расскажет, если заикнется, они все (следователь, милиция, судмедэксперты) решат, будто он сумасшедший, тронулся умом. «Бедный мальчик, нужно лечить!» – воскликнет какая-нибудь бабулька, увидев сюжет про него по телевизору. А Сима так не хотел. Поэтому он смиренно и с готовностью принял смерть отца, не кричал и не плакал, не бился в истерике, не качал права. Толпа наседала на следователей и органы власти, толпа налегала на двери больниц, толпа бежала по улицам за очередным депутатом, приехавшим на место взрыва, а журналисты выставляли вокруг него забор из микрофонов и камер – лучше всякой охраны оберегали официальное лицо от людей. Сима же отходил в сторону, шептал что-то себе под нос, оглядываясь на развалины, и, прижимая окровавленный рукав свитера к груди, тихо плакал. Когда врачи спохватились, рукав был красным от локтя и до запястья, а Сима почти потерял сознание. В больнице он смотрел в стену и мучительно пытался понять, сам ли это сделал отец и неужели мама пропала так же? Попал ли тогда в нее тот бандит, промазал ли или темнота сама прячет своих детей, а потом забывает вернуть их в мир, потому что он так жесток? Маму хоронили – Сима помнил точно. На белой больничной стене затанцевали образы прошлого: Сима видел черный гроб и черные силуэты людей вокруг, а потом оказывалось, что этот театр теней – всего лишь фары проезжающего мимо больницы автомобиля, а за окном – ночь, и завтра очередной новый день, который не принесет ничего нового, ни-че-го.

Сима пнул ногой камень, тот покатился по тропе и остановился у могилы. Холм, черная сырая земля комьями, вырванная трава и мох. В землю у изголовья был воткнут крест – неаккуратно и в спешке, крест уже успел покоситься. Отца хоронила дирекция, на пожертвования («кто сколько может»). Сима знал, что никакого отца в гробу нет. Жалостливая медсестра передала Симе странный документ, в котором значилось, что Огарев-старший «пропал без вести». Сима не стал спрашивать, кто и почему так написал, только вжал голову в плечи и отвернулся к стене.

Теперь Сима смотрел на ничейную могилу, на крест, к которому гвоздем была приколочена отсыревшая фотография его папы – молодой и улыбчивый Павел Огарев держал в руке три разноцветных мяча. Сима вспомнил, что мячи эти, первые мячи его отца, так и остались в завалах на Гурьянова. Ни одну вещь из тех, которыми папа дорожил, – даже эти мячи – не смогли похоронить вместо тела или праха. Краски на фотографии расплылись, и круглые мячики превратились в абстрактные яркие пятна. Цирковые приносили на символические похороны свой реквизит: кто кольца, кто булавы, кто стеклянные шары, чтобы не хоронить гроб пустым, чтобы положить на дно деревянного ящика хоть что-нибудь, что было частью его отца, и так и закопать в землю вместе с Симиными мечтами о манеже на Цветном.

Сима стоял, прижимая к груди свою культю, стоял, дрожа и стуча зубами. «Клац-клац», – ударялась пломба о здоровый зуб, стачивая его. Ветер свистел и играл на прутьях забора, как на губной гармошке. Сима поежился и посмотрел вверх – капли дождя не летели ему в лицо, не оседали в прелой кладбищенской земле, не стучали по головам ангелов и скорбных дев. Он потрогал здоровой рукой свою щеку, и на пальцах у него осталась вода. Сима наклонился, собрал в кулак ком земли и кинул его на могилу отца. Ком замер на вершине холмика и тут же покатился вниз, к его подножию. Сима присел на корточки и вынул из кармана два длинных тонких бумажных листа прямоугольной формы – печатная машинка надежно выбила на желто-розовой бумаге время и дату отправления. Один билет на поезд Сима положил на могилу.

– Приезжай домой… Папа.

Сима постучал по холму ладонью и встал. Не дали Симе кинуть землю в могилу отца, не дождались его выписки, и теперь черный земляной ком, запоздало Симой брошенный, застрял у него в горле, как будто не желая уходить вслед за отцом из мира живых. Сима почувствовал, как воздух с хрипом вырывается из легких и с тем же хрипом залетает обратно. Он не мог рыдать или плакать, он хрипел, как подстреленное животное, все так же прижимая культю к груди, мял пальцами здоровой руки пустой рукав пальто и тихонечко ныл что-то себе под нос. Вездесущий ветер подвывал в ответ, и Симе очень захотелось, чтобы пошел ливень и смыл с него все происшествия последних двух месяцев, очистил память, стер воспоминания, смешался со слезами и канул в земле Малаховского кладбища. Но дождь не шел, туча нависла над кладбищем, и сквозь нее просвечивало холодное белое октябрьское солнце.

Глава 8

Календарь и картошка

Октябрь 1999 года

Саратов, улица Азина, 55

Оля рвалась в Москву первые два дня после теракта. Родители же не выпускали ее из дома даже в цирк. Отец каждый вечер кричал, что не допустит, чтобы она на себя руки наложила. Мать поджимала губы и молчала, она теперь оставалась дома, чтобы Олю сторожить. Потому Оля звонила Сан Санычу, шмыгала носом и всхлипывала в трубку. Сан Саныч рассказывал Оле, что гримерку Огарева никто так и не занял, в ней теперь не протолкнуться: повсюду стоят вазы с цветами и венки.

Сан Саныч звал на чай, но Оля в цирк не приходила. В тумбочке в ее комнате покоился договор, по которому она обязана была выехать в Москву для получения визы в конце октября, когда будет готово для нее пригласительное письмо, а еще через месяц улететь в Испанию.

– На днях приходил гимнаст на ремнях, оставил в его гримерке свой крестик, – бормотал в трубку Сан Саныч. – Снял с шеи и оставил, представляешь… Сказал, Пашке нужнее.

Оля плакала и быстро кивала. Сан Саныч этого не видел, а потому ворчал и бранился на Олю, что она перестала ходить в цирк.

– Тебе-то что, – ворчал он. – Ты Новый год в Барселоне встречать будешь.

На этом разговор обычно заканчивался. Оля прощалась, вешала трубку и уходила в родительскую комнату. Она не могла без «поводыря» дойти даже до соседнего магазина, о Барселоне не приходилось и мечтать. Конечно, она топнула ногой и показала отцу пункт договора, в котором значилось, что ей обязательно нужно улететь, иначе она должна будет возместить цирку убытки, связанные с затратами на ее билеты, визу, проживание, а также уплатить штраф за то, что ее номер в программе придется менять.

– Переобуваться на ходу никому не нравится, – ворчал отец, глядя в Олины припухшие от слез глаза. – Но кому ж нравится родную дочь в таком состоянии за границу отпускать?

Оля и правда то ли опухла, то ли осунулась, то ли всё вместе. Днем она перебирала вялыми пальцами шарики для жонглирования, которые валились из рук вместо того, чтобы звонко взлетать к потолку. Вечером так же вяло и безразлично Оля помогала матери чистить картошку к ужину: картошка, как и шарики, падала в металлическое ведро с мертвым и тяжелым звуком: «бом!» – ведро вздрагивало, позвякивало и затихало, «бом!» – отвечали ему старинные часы соседки из-за стены.

– Боже, ну зачем она переехала сюда, теперь мы вынуждены это слушать и ночью, и днем! – беспомощно хныкала мама и высыпала ровненькие дольки картошки в кастрюлю с кипящей и похрапывающей водой.

Месяц назад Оля сидела на кухне и смотрела в окно: там, внизу, у подъезда, под противным дождем, тетенька небольшого роста командовала грузчиками. Они должны были правильно занести в подъезд длинные старинные часы с маятником. Заносили неправильно, и тетенька бегала вокруг них и очень суетилась.

– Потолок придется двигать с такой мебелью, – проговорила подошедшая со спины мама. – Аристократка…

Аристократов мама не любила не только за мебель, но и, догадывалась Оля, из-за Арины Петровны. И еще немного – из-за папы с его радикальными взглядами.

– Бабушка твоя из этих, только немецких, – ворчала мама, и Оля убеждалась в правильности догадок.

В один из таких длинных дней за телефонными разговорами и картошкой Оля заметила, как похудел календарь на кухне – большинство листов отрезали, смяли и выкинули. Календарь висел на стене почти полностью раздетый – к зиме он единственный снимал с себя три шубы и несколько свитеров. На календаре значилось: тридцатое октября.

– Завтра мне в Москву… – прошептала Оля и привстала со стула, задев ногой ведро.

– Чего бормочешь? – зыркнула мама на Олю.

– Муха, говорю, муха летает, – буркнула Оля.

– Ну так убей…

Мама продолжала резать картофелины на ровные дольки, а Оля бросила недочищенную картошку в ведро и выбежала в прихожую. Там она сняла с антресоли свой маленький чемодан, громко шурша вещами и хлопая дверками.

– Что ты там ворочаешь? – Мамин голос кипятком разлился по квартире и обжег Оле уши.

– Хлопалку ищу… – соврала Оля и скрылась за шкафом в родительской комнате вместе с чемоданом.

В комнате она столкнулась с Владом. Хлопнула дверца шкафа, и скрип петель повис между ними вместо тишины. Влад прятал что-то за спину, и Оля разглядела в его руках потрепанную книжку. Оля знала, что в книжках мама прячет деньги. «Капитал» Маркса не раз снился ей самой. Книжка случайно затесалась среди тех, которые она взяла с собой в давний побег. В ней-то Оля и обнаружила денежный схрон. Позже она все вернула – и книжку, и содержимое. Чувство вины осталось, и она до сих пор видела во сне, как стаскивает «Капитал» с полки, но не удерживает равновесие, стул под ней раскачивается, скачет на своих четырех ногах, пытаясь стряхнуть ее, будто необъезженная лошадь, и Маркс падает на пол. В конце сна в дверях всегда оказывалась мама, которая театрально прикрывала рот руками. В жизни она так никогда не делала, и Оля начинала просыпаться, понимая, что это сон.

– Опять мародеришь? – зашипела она в лицо брату.

Влад оброс щетиной, вытянулся, стал выше Оли, а еще – научился жаргону. Она так и не смогла привыкнуть к его новой стрижке, к небритой колючей роже, которая краснела и в духоте, и на морозе, и к словечкам, которым его научил Азат, – они надежно засели в лексиконе Влада.

– А ты опять жухаешь? – Влад скривился и опустил руки, уже не пряча ворованное.

Оля фыркнула.

– В расчете, – сказала она и толкнула брата плечом.

Он даже не вздрогнул, вышел из комнаты. Оля покидала в чемодан самое необходимое, выбежала в прихожую, вытолкала за собой чемодан и стала надевать сапоги. Она подпрыгивала и пыхтела, пытаясь застегнуть старый замок. На шум вышла из кухни мама, вытирая руки кухонным полотенцем в масляных пятнах.

– Все-таки едешь? – вздохнула она.

Оля кивнула и посмотрела на мать исподлобья. Она отпустила замок, и голенище расстегнутого сапога рассеченной банановой кожурой обняло ее ногу.

– Вы все равно мне не запретите, – начала Оля. – Мне уже восемнадцать…

– Подожди-ка минутку. Папа на работе задержится, так что успеешь, – мать перебила Олю, не дала договорить.

Она потрепала дочь по руке, скрылась в комнате и вернулась в коридор с фотокарточкой.

– На! – И протянула фотографию, на которой были Оля и Огарев.

Они стояли вдвоем, щурясь от солнца и слепящей белизны снега, а за спиной у них возвышалось здание Саратовского цирка. На Оле был тот самый мохеровый шарф, который она подарила Огареву. Оля прищурилась. Ей вдруг показалось, что над цирком мелькнула тень небольшой чайки.

– Надо же, – прошептала Оля, принимая подарок. – Как живой.

– Ну, с Богом! – Мама перекрестила Олю и прижала к лицу грязное полотенце.

– Мам, ты чё? – Оля испуганно смотрела на маму, боясь сказать, что та никогда особо верующей не была и что крестить было необязательно.

– Просто так бы и сбежала, да? В третий раз!

– Бог любит троицу, – усмехнулась Оля.

Мама перестала всхлипывать и уставилась на дочь. Потом, видимо, поняла шутку, морщины обиды на ее лице разгладились, и уже через две минуты они обе шутили, смеялись и переговаривались. Как будто не было пяти лет непонимания, запретов и ссор. Как будто мать смогла бы объяснить отцу, почему Оля так поступает, и он бы понял. Как будто Оля не скрыла от мамы очередную кражу Влада. Все в этом смехе и в этом разговоре было понарошку. Настоящим для Оли оказалось лишь осознание того, что мама наконец-то ее отпускает.

Глава 9

В пути

Октябрь 1999 года

Москва, Павелецкий вокзал – Цветной бульвар

Оля вышла из поезда на Павелецком вокзале и тут же оступилась: она сошла на неровный, размытый дождями асфальт, и от падения ее уберегла только крепкая рука проводника. Оля улыбнулась человеку в фуражке и отпустила его руку.

– Простите, – пролепетала она, оборачиваясь к длинному зданию вокзала. Таким большим в Саратове не выглядел даже аэропорт.

Проводник то ли не услышал, то ли решил не отвечать. Его широкие скулы даже не дрогнули, он уже помогал какой-то пассажирке вытаскивать на перрон огромные клетчатые сумки. Пассажирка причитала и клялась, что в сумках у нее фарфор. «Ой, батюшки, разобьешь, разобьешь, ей-богу, кто платить будет!» – долетало до Оли, пока она парящим, резвым шагом уходила от поезда. Ей хотелось взлететь – пронестись над огромными буквами, из которых на здании вокзала было выстроено слово «Москва», рассмотреть каждую букву поближе, криком волжской чайки пронестись над крышей и увидеть, что скрывается за каждой из букв. Почему «М» – такая широкая и много ли в Москве ширины? Почему «О» – такая протяжная и такое ли протяжное Третье кольцо, как она слышала, или оно маленькое, а только хочет казаться большим?

Оля выбежала на привокзальную площадь, и знакомый звук – пение трамвая, его звон – наполнил ее уверенностью: она найдет то, что хочет найти. Оля бросилась к трамвайной остановке и зацепилась за старушку в берете и со скрипкой в руках. Старушка будто бы сошла с обложки глянцевого журнала или только что прилетела из Франции, где навещала своих внуков: берет и чехол скрипки украшала вышивка, пояс черного широкого пальто перетягивал талию – старушка напоминала дорогую тряпичную куклу.

– Женщина… Бабушка, – забормотала Оля, поймав пренебрежительный старушечий взгляд.

Оле стало стыдно и за свой глупый пуховик, и за спортивные штаны с тремя полосками, которые она в поезде так и не переодела. Штаны Оля выбирала на рынке в Саратове, и тетка у прилавка в вещевом ряду кричала ей в ухо про «забугорные бренды прямиком из столицы мод», не сбавляя громкости. Оля купила штаны, чтобы не оглохнуть, а теперь стыдливо свела коленки вместе – надеялась, старушка не заметит на штанах еще и пятна. Пятно Оля поставила в поезде, вылила на себя горячую лапшу быстрого приготовления. Не обожглась – и ладно, решила она тогда.

– Женщина я, – ответила старушка и проводила взглядом трамвай, в который не успела сесть. – Мне нет и восьмидесяти!

– Женщина, – повторила Оля. – Не подскажете, как доехать до цирка?

– До какого из, девочка?

Оля знала, что цирк Никулина в Москве один и другого такого нет. Сан Саныч не раз восхищенно говорил, что Огаревы теперь работают в лучшем цирке страны.

– До самого… главного. На Цветном, – прошептала она, запнувшись.

– Лучше на метро. – Старушка со скрипкой улыбнулась и скрылась в салоне следующего трамвая, каким-то чудом не прищемив свою ношу дверьми.

Оля спустилась в метро и всю дорогу до цирка сжимала в кармане клочок бумаги, на котором был записан номер телефона Седого и адрес гостиницы. Сначала она отыщет Симу и узнает, жив ли дядя Паша, а потом обязательно позвонит Седому. Да, так она и сделает. Сначала – Сима. Потом – Седой. Оля повторяла про себя эти слова, как волшебную мантру. Вагон метро гудел и беспощадно глушил даже самые сокровенные мысли. Оля вышла из метро на Цветном бульваре, затерялась в толпе, и толпа волной вынесла ее прямо к цирку. Это было воскресное утро, и Оля быстро поняла, что таким образом она сумеет попасть и на дневное шоу без всякого билета. Толпа пронесет ее мимо билетера, скроет от глаз охраны. А там… Там она найдет Симу. Обязательно найдет.

В дверях цирка толкучка усилилась, какого-то зеваку в шапке-ушанке билетеры развернули назад, и толпа выплюнула бедолагу на площадь, тот попятился к метро, рассекая людской поток и сбивая ритм всеобщего ровного марша шаткой походкой, – над головами ныряла его нелепая шапка. Оля поежилась. А вдруг и ее ожидает такая участь? Ее могут не пропустить.

Она поглубже зарылась в воротник куртки, заслонилась им, чтобы скрыть лицо, – движение было рефлекторным: спрятаться, укрыться, пройти незамеченной. Но как она ни пряталась, как ни старалась стать невидимкой, когда двери цирка качнулись в очередной раз, пропуская новую группу зрителей, ветер подул в Олину сторону и принес с собой привычные запахи – овса и диких животных. Оле показалось даже, что в нос вместе с этими запахами залетела и магнезия – пыль с рук гимнастов, работающих на «рэке» (так по старинке называл турник Сан Саныч, и Оля сразу подхватила это звучное слово, заразилась им от Хранителя). Оля чихнула, чем обратила на себя внимание одного из билетеров. Он нахмурился, как будто бы всегда знал, что именно она здесь – безбилетная, и Оля незаметно юркнула в другую очередь, потеснив прыщавого парня. Парень икнул и промолчал. «Такой ничего не скажет», – беззлобно подумала Оля. У второй двери, куда двигалась теперь новая Олина очередь, билеты проверяла подслеповатая бабулька, и Оля живо сообразила, как ей пройти в цирк и успеть к началу. «Билетов в кассе все равно уже не осталось», – тоскливо подумала она, то ли оправдывая себя, то ли пытаясь мыслить разумно.

Она сжала в кармане бумажку с номером телефона Седого и адресом гостиницы и незамедлительно подхватила под руку прыщавого пацана, прошептав:

– Ты мне поможешь, а я тебе заплачу.

Пацан что-то протестующе промычал, но Оля крепче стиснула его руку, и мычание сменилось коротким кивком. Оля улыбнулась и уверенно направилась к билетерше.

Она протянула «билет» с номером телефона Седого, помятый и надорванный, и, пока билетерша разглядывала то, чего на «билете» быть не могло – название представления, толкнула локтем в бок прыщавого. Прыщавый засуетился, заворчал, зашарил по карманам и вытащил свой билет. На нем не было места и ряда, только стоял большой штамп «Приглашение».

– Теть Нин, да мы вместе по проходкам, вот смотрите, и у нее такая же… – едва слышно проговорил пацан, и красные точки на его лице даже как-то побелели, а он сам пожелтел и замямлил: – Пропустите, она со мной.

Тетя Нина посмотрела на прыщавого поверх очков, вернула Оле ее бумажку и выхватила из рук у пацана настоящий билет. Оля задержала дыхание. Тетя Нина надорвала билет, покачала головой и перевела взгляд на Олю. Оля не отвела глаза и выдержала паузу.

– Проходите, – проворчала бабулька. – Как билеты проверять, так «Нинка, постой за меня», а как очки Нинке поменять, так это кто бы хоть денег выделил… Предыдущее начальство лучше платило… – продолжала сетовать билетерша, пропуская следующего человека.

– Ну, ты же говорила, что заплатишь, – насупился прыщавый, когда и он и Оля, пыхтя и выпуская из легких уличный влажный воздух, ввалились в фойе.

– Говорила, – кивнула Оля, засунула шапку в рукав и всучила куртку гардеробщице. – А еще я сейчас скажу, что ты красавчик и очень мне нравишься! Поверишь?

Парень насупился еще сильнее и отошел от Оли подальше. «Такой не стукнет», – хмыкнула Оля про себя. На представление она и не собиралась. Она поискала глазами служебный вход. «Неприметная дверь, где-нибудь сбоку, ну пожалуйста», – умоляла про себя Оля и крутилась вокруг своей оси, пока не наткнулась на охранника. Охранник явно искал именно ее. За его спиной замаячила билетерша в очках и тот самый прыщавый парень. «Все-таки стукнул», – поняла Оля, с легкого тычка охранника кубарем вылетев на промокшие от дождя ступени. Куртка и чемодан полетели ей в руки следом. Номерок у нее из рук вырвали сразу же.

Оля, дрожа, натянула куртку поверх свитера, и, с облегчением вздохнув, нащупала в кармане бумажку. Вытащила ее и чуть не взвизгнула, закрывая рот рукой. Номера телефона на бумажке не было, как и имени Седого, как и адреса ее гостиницы. В руках она держала проходку прыщавого.

– Перепутали, – прошептала Оля и опустилась на бетонные ступеньки.

В ответ за ее спиной захлопнулись двери за опоздавшими зрителями и где-то далеко грянули фанфары. Оля закрыла глаза и зарычала. Она звала Тигра из своего детства, но Тигр молчал.

«Помни, Оля, спрятать Тигра в темноте – легко, а достать его оттуда…» – сказал дядя Паша и ушел. Уехал. Бросил ее.

– Дядя Паша! – закричала Оля серым улицам под грохот фанфар и шум дождя. – Огарев! – крикнула она еще громче.

На нее оборачивались прохожие, а она, утирая руками мокрое от дождя лицо, звала наставника.

На другой стороне улицы дрогнул мужской силуэт, перебежал через дорогу и скрылся в метро. Оля привстала со ступенек и долго всматривалась в стену дождя: не появится ли тень снова. Клекотали створки дверей метро, из подземки выходили незнакомые ей люди. Ни тени, ни дяди Паши, ни Симы среди них не было.

Глава 10

Снежный мальчик

Октябрь 1999 года

Москва, Цветной бульвар

Дождь заканчивался, и редкие капли шлепались на мостовую, как будто в небе кто-то выжимал только что постиранные тряпки. Летели брызги из-под колес машин, шныряли по Цветному, перепрыгивая через лужи, прохожие. Закрывали зонты, осторожничали, осматривались – не упадет ли на нос капля, прислушивались – не барабанит ли дождь по парапетам и крышам. Оля так и сидела на ступеньках цирка, обнимала свой чемоданчик, подперев подбородок кулаками и надув щеки. Она ждала Прыщавого. Правая рука чесалась то ли от тесной перчатки, то ли от желания вмазать Прыщавому покрепче, так, чтобы нос потом вправлял целый консилиум врачей, а в глазах у него проскочило все то шоу, которое он успел посмотреть. «Запомнит этот цирк на всю свою жизнь», – думала Оля, изредка оборачиваясь посмотреть на двери. Но цирк двери не открывал, не выпускал из теплого фойе, укутанного ламповым светом, детей и взрослых, берег их от дождя и ветра, ждал, пока буря за окном пройдет. Оля поежилась и, покачиваясь, встала со ступенек.

– Ты чего тут торчишь?

В спину Оли ударился чей-то голос и разлетелся по улице, подхваченный ветром. Оля узнала Прыщавого – по картавости и высоким, словно оборванным гласным. Прыщавый вообще умел только мычать, картавить и пищать, что делало его в Олиных глазах жалким и неприметным, словно бы урезая вдвое его высокий рост.

Она обернулась, готовясь выплюнуть Прыщавому в лицо свое мнение о стукачах, но на мгновение замерла: в руках Прыщавый перебирал хрустальный прозрачный шар, внутри которого шел снег. Пальцы то обнимали сверкающую поверхность шара, то с ловкостью, доступной только самым маститым жонглерам и мастерам иллюзии, заставляли шар катиться снизу вверх по согнутой руке – от запястья к локтю и обратно. Под вздох Оли («Дурья башка! – думала она. – Не узнать циркового!») шар замер, приклеился к ладони Прыщавого. Ладонь смотрела вниз – в асфальт, и шар, ничем не удерживаемый, не сорвался и не разбился вдребезги, хотя должен был.

– Так и ты тоже… – Оля наблюдала, как Прыщавый подхватывает шар другой рукой и метель внутри шара утихает, повинуясь его воле.

Парень подбросил шар и спрятал в карман.

– Чего торчишь тут? – Прыщавый повторил свой вопрос, и Оле пришлось отвечать.

– Мне в цирк надо, – призналась она, отводя глаза. – Очень.

Просить Оля не любила. Любила всего добиваться сама.

– У тебя есть еще? – спросила она, кивнув на карман Прыщавого.

Прыщавый пожал плечами и показал Оле три шара – стоило ему прикоснуться к ним, как за стеклом, мутным, запотевшим, поднималась маленькая снежная буря и шары становились из полупрозрачных белыми.

Оля протянула руку, и Прыщавый долго на нее смотрел, прежде чем решиться. Вздохнув, он все же вложил Оле в ладонь все три шарика.

«Догадался», – поняла она и коротко кивнула, благодаря. Прыщавый прищурился и наблюдал, как Оля жонглирует, а потом выхватил у нее из-под носа один шар за другим.

– Ну хватит. Разобьешь, – проворчал он. – Все равно тебя в этот цирк не возьмут… Папаша мой, знаешь, сколько работал, чтобы сюда попасть!

Оля хмыкнула. Прыщавый разоткровенничался. Даже про отца ей рассказал. Теперь можно спросить самое главное. Она набрала в легкие побольше воздуха.

– Огаревых знаешь?

– А-а-а! – Прыщавый хлопнул себя по коленке. – Ты та самая. Про которую Серафим всё говорил, не затыкаясь. Не похожа.

Взгляд Прыщавого сделался оценивающим. Оля почувствовала, что ее будто бы измеряют сантиметром, как крой на манекене в ателье, и взвешивают на весах, как куриную тушку на рынке.

– Так знаешь? – Оля даже подалась вперед, и Прыщавый отшатнулся.

– Да не найдешь ты его тут, – бросил он. – Уехал. Вчера со всеми попрощался и уехал.

– Один? – удивилась Оля.

– Один. Старший-то того… – Прыщавый многозначительно поднял брови. – Погиб он, короче… Всем цирком хоронили, а тела и нет. Не знаешь, что ли?

– А младший куда уехал?

– Ходят слухи, что домой. У него приемная мать осталась. Еще про Коломбину какую-то говорил. И про тебя говорил.

– А про меня что?

– Я же уже сказал. – Прыщавый вздохнул. – Не затыкался, и все тут. Письма какие-то писал, еще ж тот Ромео. У нас есть тут один поэт, часто приходит, цирк очень любит. Так Серафим его затюкал: подскажи, как лучше написать, да подскажи…

Оля смотрела, как Прыщавый, чтобы поиграться, снова достает из кармана стеклянный шарик, как идет внутри снег, и в ней тоже поднималась снежная махина, слепила белизной, холодила шею в том месте, где когда-то надломился позвонок… Сима писал ей письма и говорил про нее. Сима уехал домой к Тане. Сима живой. Может, она даже увидит его еще раз. Может, их прогулка на гору Увек не была напрасной и Сима действительно что-то понял?

Прыщавый разговорился и перескочил на историю про своего отца, но Оля его не слушала. Она затрясла головой и зажмурилась. А когда открыла глаза, Прыщавого уже не было. На асфальт опускались первые в этом году снежинки и тут же таяли в черных лужах.

Оля нащупала в кармане две бумажки: одна по-прежнему была билетом в цирк, а второй оказалась бумажка с номером телефона Седого и адресом. Значит, они с Прыщавым ничего не перепутали. Просто она невнимательно искала.

Глава 11

Последнее слово Огарева

Ноябрь 1999 года

Рейс Москва – Барселона

Оля вытащила из паспорта листок, сложенный вчетверо, как только ее прижало спиной к креслу. Самолет пошел на взлет. Она вынула письмо из конверта еще в аэропорту, но читать не стала. Из самолета нельзя было сбежать, а из аэропорта – можно. Вернуться на Павелецкий, укатить домой, примчаться на такси в цирк на площади Кирова. Ввалиться в каморку Сан Саныча и прокричать, что Огарев жив, что он нашел выход, как преодолеть смерть, что он не сдался… Иначе зачем Огареву писать ей письмо за день до того, как два подъезда его дома – цветочные горшки на подоконниках, посуда в сервантах и книги на полках – взорвались в ночном небе и разлетелись на тысячи осколков, как будто ими жонглировал очень плохой клоун? Оля раскрыла письмо и замерла. Начать читать она смогла лишь после того, как гул в ушах утих, самолет выровнялся в небе, а на панели погасла лампочка «Пристегните ремни».

Письмо. Павел Огарев – Оле Куркиной 7 сентября 1999 года

Оля, ты это прочитаешь, я знаю. Твое любопытство всегда было сильнее упрямства, именно оно и привело тебя в цирк. А кроме того, я виноват перед тобой и это признаю. Теперь ты точно будешь читать дальше, и я наконец смогу поговорить с тобой о темноте, рассказать все, что знаю сам.

Твоя тетя Элла, Эллочка – прекрасная женщина! Но даже она не знает всего. Она уверена, что темнота связана с городом, с нашим городом, что он ее воплощение и ее дом. Но, Оля, веришь или нет, у темноты нет дома, у нее есть только человек. Я уехал и продолжаю чувствовать ее у себя за спиной, я знаю, что она поджидает за углом, стоит мне пройти мимо незнакомого переулка, знаю, что она дежурит в подъезде, когда перегорают лампочки, что она стучится в окно вместе с метелью и ждет меня в самой темной складке форганга, стоит ему открыться и выпустить в манеж толпу артистов. Темнота как высшая награда и самый последний паразит. Это в каком-то смысле симбиоз – я долго выживал за счет нее, и многое, очень многое, чему я научился, дала мне она. Но не такой ценой.

Оля! Теперь она мне больше не принадлежит. Она точно меня заберет, как забирала остальных – тех, кто оставил ее, продал, предал или просто оттолкнул. Вместе с тем рухнет весь мой мир, возможно, и чей-то еще. Она уже нашла нового хозяина, я чувствую. Господи, а может, новую жертву? Или этот человек будет лучше меня и сможет с ней совладать – так, чтобы она не забрала у него самое дорогое? Так или иначе, со мной она прощается. Я не знаю, Оля, кто ее избранник, но если вдруг это ты, то будь осторожна. Помни, пожалуйста, дядю Пашу. Не того, который пишет тебе сейчас. Того, которого ты узнала в первую нашу встречу. Он желал тебе добра.

Больше читай. Обязательно прочитай про чайку, я оставил для тебя книжку у Сан Саныча и попросил положить ее в твоей гримерке. Сам бы я не смог, Оля. Ты же, наверное, уже прочла? Давно дело было. «Смысл жизни в том, чтобы достигнуть совершенства и рассказать об этом другим», – Ричард Бах так сказал. Твой дядя Паша именно так и пытался жить. Правда. И еще одно обязательно помни: Тигр всегда живет в темноте. Она и есть Тигр.

Огарев

«Наш самолет входит в зону турбулентности, пристегните ремни», – зашуршал в динамиках голос бортпроводницы. Оля сжала письмо в кулаке, защелкнула ремень безопасности и посмотрела в окно. Тучи окутали самолет, и Оля могла видеть свое отражение – заплаканное лицо и набухшие веки, крепко сжатые челюсти, пульсирующий висок – дрожащий комочек страха под кожей. Темноты не было рядом, как и Огарева, вот уже много дней. Он бросил ее, бросил и ни разу не позвонил и не написал ей после отъезда в Москву. Значит, Темнота все-таки выбрала другую жертву. Счастливую. Ту, которой покорятся все манежи мира. Ту, талант которой неоспорим. Оля почему-то представила в этой роли Коломбину. Почему бы и не дочка Хранителя? Самое то! Оля скомкала письмо, смяла его в жесткий бумажный комочек – так, что бумага в некоторых местах потрескалась и надорвалась, и выкинула под кресло перед ней. Самолет дернулся, бумажный шарик покатился по ковру дальше: никем не замеченный, он бился о ботинки пассажиров и с очередным турбулентным толчком продолжал свой путь. Оля даже не попыталась поднять письмо.

Глава 12

Новый дом

Декабрь 1999 года

Барселона – Аренис-де-Мар, Цирк братьев Хавьер

Седой встречал Олю в аэропорту лично. Швыряя трость из руки в руку, он шел к ней навстречу, и руки его в белоснежных перчатках напомнили Оле руки иллюзиониста. Перчатки Седого оказались шерстяными: хотя температура на улице не добралась и до нуля, Оля, еще спускаясь по трапу, каждой косточкой чувствовала морской барселонский воздух. Мысленно она ругала себя, что самые теплые вещи оставила в Саратове. Собрала чемодан наскоро, беспечно, не сосредоточилась на главном; казалось, что в Барселоне ей будут нужны только мячики да две-три одежки с длинным рукавом – больше ничего.

Седой, завидев Олю, раскинул руки, и уголки его губ повторили движения рук – поползли чуть вверх. Седой без стеснения улыбался зубами, половина которых точно была ненастоящей. И Оле от этого становилось неловко. Она попыталась улыбнуться в ответ, и получилась виноватая гримаса; кроме того, она отказалась от объятий и протянула Седому руку. Седой, казалось, был рад и рукопожатию. Губы его не дрогнули, сохранили улыбку, поддержали нерушимое выражение радушия на его лице.

– ¡Hola, hola! – приговаривал Седой и тряс Олину руку.

– Хо… Холла! – забормотала Оля слова местного приветствия, все еще выдавливая из себя улыбку.

Барселона оказалась другой. Она не так суетилась, как Москва, но по сравнению с Саратовом все-таки держала столичный темп. Машины и автобусы, туристы и местные – все готовились к Рождеству, в бесснежном городе люди вешали на двери венки из еловых веток, шишек и омелы, в маленьких ресторанчиках на узких (еще средневековых!) улочках подавали глинтвейн, а за окнами развешивали подмигивающие прохожим гирлянды. Зазывалы всех мастей предлагали отведать самое вкусное какао или горячий шоколад.

– ¿Sabía usted, señora, que el chocolate es la bebida de los dioses? – уговаривал Олю на чужом языке очередной зазывала, взяв ее под локоть.

Оля не понимала по-испански. Она прижимала к себе чемодан, потому что Седой предупредил ее о ловкости местных воришек, и мотала головой. Чувствовала себя Коломбиной, подружкой Симы, в мире, где люди не знают даже языка жестов.

Олю поселили в хостеле на втором этаже в районе Грасия. На репетиции и на работу она ездила в городок Аренис-де-Мар. Здесь, в вагончике у шапитона, оставался ночевать дрессировщик – он наотрез отказался покидать пуделей и лошадь. Другие артисты, как и Оля, жили в Барселоне.

Снег лежал в горах несколько дней, а потом растаял и там, и у Оли появилось странное ощущение: если она по чему-нибудь и станет скучать, так это по снегу. Она выходила на общий балкон в хостеле и долго смотрела в сторону гор – ждала, когда на вершинах снова появятся снежные шапки. Снега все не было, и Оля погружалась в ежедневную рутину.

В поезде до Аренис-де-Мар Оля проводила чуть больше часа – смотрела на бесконечный бег морской волны – поезд шел вдоль моря. Нередко Оля засыпала в поезде, а волны все бежали и бежали, и поезд будто бы продолжал их танец, покачивался, изгибал свое длинное тело на очередном повороте на подъезде к какой-нибудь прибрежной станции. Поезд останавливался, Оля просыпалась, и поначалу даже не вспоминала (как тут вспомнить, когда у тебя под ухом шумят волны!), что за окном – зима, что скоро каталонцы отпразднуют Рождество, а потом наступит Новый, двухтысячный год, в котором у Оли будет новый дом, и новый цирк, и вообще все новое. Даже она сама.

Оля вздыхала и выходила из вагона, хотя покидать его не хотелось. Она еще долго не могла привыкнуть к ежедневным поездкам вдоль моря, не понимала, как к такому вообще можно привыкнуть и как большинство местных может читать книги в дороге, когда у них под носом такая мощь борется с камнями, ударяется о них и снова бьется, разлетается на миллионы брызг в попытке выбраться на берег и все же неминуемо отступает назад. «Люди часто не замечают чего-то, если это что-то не сопровождают звуки бравурного марша», – как-то раз заметил Огарев, читая газеты. Оля смотрела на людей в вагоне и на море за окном и думала, что в какой-то мере наставник был прав.

Шапитон Цирка братьев Хавьер в Аренис-де-Мар занял почти всю площадь. К шапитону часто прибегали дети, заглядывали под толстый брезент, настойчиво хватались и тянули за тросы, пытаясь развязать узлы. Узлы не поддавались: мертвыми, скрюченными, иссохшими веревочными пальцами держался шапитон за воткнутые в землю стойки. Дети галдели и спорили, и на шум из шапитона выбегал дрессировщик или даже сам Седой. Дрессировщик обычно размахивал стеком, а Седой – тростью. Несмотря на существенную разницу в комплекции (дрессировщик здесь явно выигрывал), эффект их появления имели примерно одинаковый. Дети разбегались. Почему-то Седого они боялись даже сильнее.

Оля репетировала до ночи и уезжала в город на последнем поезде. Она все равно роняла кольцо или булаву на шоу. Предметы валились из рук, мышцы горели, шея и затылок ныли – давала о себе знать старая травма. В Саратове они работали только по выходным, на представления в будние дни давно никто не ходил: цирк терпел убытки и не мог себе позволить работать на полупустой зал. Все остальное время шли репетиции. У братьев Хавьер Оля впервые ощутила, что значит работать по три шоу в день: они начинали в десять утра, потом был перерыв и шоу в два, затем – в семь. На репетиции оставалось всего два часа. Оля переодевалась из костюма в старые растянутые треники и шла в манеж. Нужно было поймать это кольцо во что бы то ни стало. Поймать и не ронять больше. Оля не раз вспоминала про темноту. Она боялась себе признаться, что перед каждым выходом ждала: появится или нет. После того как не стало дяди Паши, темнота окончательно обрела свободу и не принадлежала никому. Дядя Паша просил быть осторожной, если вдруг темнота выберет ее… Значит, он не считал ее совсем безнадежной?

Оля подбросила семь колец и поймала только пять. Одно откатилось к форгангу, а второе чуть не ускакало в первый ряд зрительного зала. В шапитоне барьер был не таким высоким, как в саратовском цирке, и Оля уже не в первый раз упускала предмет в зал. Она цыкнула и перелезла через барьер за кольцом. Под креслом кольца не оказалось. «Нашла бы я кольцо с помощью темноты в два счета, если бы дядя Паша научил как…» – зло подумала она и тут же себя одернула. «О мертвых либо хорошо, либо…» – вспомнилась одна из присказок Сан Саныча. Оля перелезла через первый ряд и заглянула под кресло второго. Дальнейшие поиски тоже ничего не дали. Она смирилась с пропажей, заказала местному мастеру новое и больше о кольце не вспоминала.

Глава 13

Трудности перевода

Декабрь 1999 года

Барселона, Барселонета – Аренис-де-Мар, Цирк братьев Хавьер

В Цирке братьев Хавьер почти всем заправлял Седой. Оля поняла это, когда на первой репетиции им объявили, что программу сначала утверждает он и только потом ее смотрят братья Хавьер. Братья заезжали в шапитон нечасто. Будучи владельцами нескольких передвижных цирков в Европе, они разъезжали по Испании, Франции и Португалии первым классом и редко когда могли посмотреть программу полностью. Снисходили они только до премьер в больших городах. Аренис-де-Мар не был большим городом, и труппа всерьез считала, что братья приедут только на последнее шоу, чтобы увидеть его перед переездом цирка в саму Барселону.

Диких зверей в цирке братьев Хавьер не оказалось. Оля частенько ходила кормить немногочисленных животных: два пуделя свободно бегали по территории шапитона, и Оля находила их то у шатра, то у вагончиков. Пудели вставали на задние лапы, тявкали и просили добавки. В конюшне у шапитона обитала единственная лошадь, Джен. Оля носила ей морковки и яблоки, и Джен благодарно била копытом, причмокивая и фыркая. Джен давно выслужила свой цирковой срок, но замены ей все никак не находилось, и с каждым выходом от Джен требовали все меньше: закончилось тем, что лошадь просто пробегала несколько кругов рысью с наездницей на спине, делала поклоны на забаву зрителям и удалялась за кулису. Ни о какой джигитовке не шло и речи. Оля скучала по тиграм, попугаям и даже по маленькой обезьянке, которая вечно норовила утащить ее мячи; саратовский цирк, обедневший за последние несколько лет, сокращал зарплату артистам, но все-таки пытался прокормить тигров, льва, слона, обезьян и птиц. В Саратове люди шли смотреть на дрессуру: цирк кормил животных, а они, в свою очередь, кормили цирк. Без животных кассу было бы не собрать. Передвижные цирки в Испании процветали и без хищников. За Джен Седому однажды здорово влетело: один зритель, молодой парень, пришел на шоу с плакатом «Свободу Джен!». В шапитон нагрянула проверка. Поговаривали, что проверяющих не интересовало, сколько шоу в день работают артисты, чтобы отбить кассу. Зато интересовало, что ест и где спит Джен. И, разумеется, в каком состоянии ее копыта и суставы.

Седой после подписания всех бумаг стал вести себя с Олей не так приветливо: еще при первой встрече в Барселоне заметил, что ни один Олин номер для рождественской программы не подходит.

– Зритель тут придирчив, любят чистес и не терпят корриду, – говорил Седой, жуя оливку и одновременно протягивая свою длинную руку через стол за очередным тапас. – Но праздники тоже любят. Как и всякие люди. Нужно что-то праздничное, Олья, вы меня понимаете?

Акцент из речи Седого то исчезал, то появлялся снова. Оля не стала спрашивать, где он так хорошо научился говорить по-русски и так неплохо пародировать акцент.

Оля наблюдала за жестикуляцией Седого, слушала его и чувствовала, как сжимаются и разжимаются ее пальцы, оставляя на ладони вмятины от ногтей, как дрожат колени, а внизу живота трепещет какая-то жилка, и ее уж Оля точно не могла унять. Номера для Оли всегда придумывал Огарев, а после его отъезда с постановками помогал Сан Саныч. Паника не просто подкатывала, она атаковала Олю. Оля боялась, что Седой ее просто выгонит, не заплатив ни песо.

– В договоре этого не было, – буркнула Оля и отодвинула от себя тарелку с тапас поближе к Седому. – В России вы ничего мне не сказали. Мы так не договаривались.

– Каждой программе – свой номер, – пожал плечами Седой. – Профессионал может все. Ты же профессионал. – Седой предоставил оплачивать счет Оле и вышел из бара.

Оля расплатилась по счету и тоже покинула заведение: прогулялась по набережной и долго стояла у края пляжа, не смея ступить на песок. До сегодняшнего дня она не приезжала на море. Видеть волны, камни и песок из окон поезда было одно. Идти морю навстречу – совсем другое. «Ты просто не помнишь, мы были в Сухуми», – упрекнула ее мама в ответном письме, когда Оля написала ей, что не может привыкнуть к морю. Оле было тогда два года. «Ты подбрасывала мне в сумку красивые камешки и ракушки, и в первый день я не сразу поняла, почему сумка на обратном пути стала такой тяжелой», – писала мама, а Оля читала и все равно не могла вспомнить. Она шагнула с плитки на песок, подошла к самой кромке воды и присела на корточки. Провела рукой по песку – тот был холодным. Оля зажмурилась. Наверное, в Сухуми они были летом, жарким и томным летом, когда воздух тяжел и даже ветер не может пошевелиться от жары. Холодный барселонский ветер гудел в ушах. Оле показалось, что ухо начало «стрелять», гул в нем сделался громче грохота волны. Она смотрела, как ветер разбрасывает по пляжу песок, как маленькими привидениями бесится на пляже поземка, и ей не хотелось уходить. Если бы она могла сделать цирковой номер таким, какими были это море и этот песок, если бы она могла!.. Но ни один язык на свете не сможет об этом рассказать так, и язык цирка не исключение. Она собрала холодную песочную тяжесть в кулак и зашвырнула в море. Закрыла глаза. Загадала желание. На Барселону наползала черная чайка, она насылала на город сумерки и гнала прочь компании, сидевшие на берегу, поджидала завсегдатаев кафе и баров, предупреждала, что им теперь возвращаться домой по ночным улицам. Оля спустилась в барселонское метро. Сегодня обещали ночную репетицию. Последний поезд в Аренис-де-Мар уходил через полчаса.

На общую репетицию Оля опоздала: когда она вбежала в манеж, труппа уже стояла за кулисой, а Седой смотрел первый номер – огненные хулахупы. В конце с помощью хулахупа зажигался камин – центральная декорация в шапитоне, – и артист исчезал в этом огне. Затем в манеж выносили огромного китайского дракона, символ наступающего года. Дракона, как и полагается, несли несколько артистов. Чучело причудливо танцевало на шестах, а вокруг него акробаты крутили сальто и флик-фляки, гарцевала на лошади гимнастка, а другая раскачивалась под потолком на корд де волане. Оля еще не со всеми успела познакомиться: языковой барьер стал ощутимым препятствием, и из всей труппы она общалась только с клоуном, который и клоуном-то не был. Он шутил с публикой, как какой-нибудь Петросян (других примеров для сравнения Оля и не знала, но «Аншлаг» смотреть вместе с Ариной Петровной любила). Оля про себя клоуна и прозвала «Петросяном», хотя звали его простым испанским именем Хосе. Петросян-Хосе болтал без остановки и немного знал русский (учил в детстве, потому что бабушка его была русской шпионкой, чем он очень гордился) и постоянно спрашивал у Оли, как по-русски называют тот или иной реквизит. Оля от Хосе быстро уставала, но тот, когда наговаривался вдоволь, куда-то исчезал, оставляя ее один на один с чужим языком и не менее чужими людьми. За первую неделю Оля еле-еле смогла запомнить три слова: hola, gracias и, конечно, allez!, которое на всех языках звучало почти одинаково.

Оля нашла Хосе в гримерках. Он что-то шил, стоя спиной ко входу. В гримерке пахло палеными нитками. Оля с тревогой заметила, что на столе у локтя Хосе валяется зажигалка.

– Седой опять номера смотрит? – спросила она вместо приветствия.

Хосе задумался и кивнул. Бросил пришивать заплатку к костюму и повернулся к Оле.

– А если у меня нет номера, чтобы сейчас показать?

– Хей, – протянул Хосе и задумался. – И… идея тоже нет никакой?

Оля пожала плечами:

– Есть одна… Я что-то про море хочу. И еще про лед и снег.

Хосе рассказывал ей, что родился в горах, в маленьком городке на границе с Францией. Теперь он чаще видел море, чем снег, и если раньше он рвался к морю, то теперь скучал по снегам. Хосе понял все правильно. Через полчаса они уже украшали Олины булавы кусками синей и белой воздушной материи, а Хосе вдохновенно рассказывал ей, как она будет выходить в манеж по «ледяной» дорожке, как ее там будет встречать «волна» из акробатов и как Оля станет повелительницей воды и снегов. Оля улыбалась и кивала. Ни она, ни Хосе, так быстро ставший ей помощником, и подумать не могли, что Седой примет номер с первого раза.

Не знали они также, что ранним утром на Монтжуике снова лежала снежная шапка, и жители, выбегая из домов, хватали фотоаппараты, чтобы запечатлеть редкое для Барселоны явление. К двенадцати часам дня снег на вершинах растаял. Оля вернулась в город и застала уже почерневшую вершину Монтжуика – такую, какой она была всегда.

На пути в номер на узкой лестнице, ведущей в лабиринт коридоров хостела, Оля задела плечом одного из постояльцев. Тот пробормотал что-то на «своем» и протиснулся мимо нее, бодро спрыгнул с лестницы в белое барселонское утро. Оля возвращалась после ночной репетиции уставшая, и, как назло, еще несколько говорливых испанцев столкнулись с ней в узких коридорах. Они спешили на завтраки и в офисы, на работу и учебу. Ничего общего с ними у Оли не было – одежда, язык, жизнь, даже расписание дня – все у нее было другим. Оля заперлась в своем номере, и давящая пустота комнаты (убери чемодан, недопитую чашку чая со стола – и ничего тут от Оли не останется) впервые показалась ей уютной и безопасной. Здесь не было говорливых и суетящихся людей, и Оля была даже благодарна братьям Хавьер за то, что они раскошелились ей на отдельное жилье. Соседства с чужими людьми она бы не вынесла.

Глава 14

Заплатка

Декабрь 1999 года

Аренис-де-Мар, Цирк братьев Хавьер

Седой смотрел Олин номер и кивал, слегка улыбаясь. Хосе стоял в закулисье и молча оценивал происходящее. Оля чувствовала, что работает не в музыку, что акробаты и их «волна» запоздали и что она неуютно чувствует себя в холодном неотапливаемом шапитоне – движения сковывало, мышцы были сжаты. Оля ощущала, как натянуты под кожей сухожилия, как скрипит и не хочет поддаваться тугое мышечное волокно. Седой же молча сделал нужные пометки и вызвал в манеж следующего. Ни эмоции на Олином лице, ни вялость солистки и массовки не смутили его. Ни одной булавы не упало, а братья Хавьер с неделю назад выслушали идею номера и согласились ввести его в программу – Седой сам ей сказал, – вот и все, что интересовало Седого на самом деле.

– Можно? – робко спросила Оля и направилась было к Седому, но тот отмахнулся от нее. Он уже смотрел следующий номер, и Оля была ему неинтересна.

«А как распинался в баре!» – с досадой вспомнила Оля. Выходит, что и ее прошлый номер мог подойти, если бы Седой договорился с братьями и те посмотрели его. Номер, придуманный Сан Санычем, казался Оле лучше, чем тот, который состряпали они с Хосе.

Оля возвращалась за кулису, рассекая булавой воздух, – так она в детстве била палкой кусты крапивы, когда злилась.

– Это была проверка, да? – Первым ей под руку попался Хосе. Она схватила его за локоть, приперла к стенке и закричала на него. – Он почти не смотрел, понимаешь? Понимаешь? Не смотрел!

– Он… она… – бормотал Хосе, который вмиг забыл все русские слова. – Я не виноват, Олья, он чиасто так сделать. Так сделать со мной, когда взять меня в труппу. Я тоже менять номер на другой.

Оля отступила. Хосе поправил красную бабочку на шее и отряхнулся. Седой попросил Хосе выйти в костюме на сегодняшний прогон. На локте у него алела заплатка – такого же цвета, как и бабочка, она одним углом цеплялась за черный шелк фрака, второй угол висел, бесхозный и оборванный, из заплатки торчали нитки. Оля вздрогнула: это она оторвала заплатку, когда набросилась на Хосе.

Оля скуксилась, брови ее дрогнули, но заплакать не получилось. Она погладила Хосе по плечу. Ее милый и добрый Петросян-Хосе. Как жаль, что она не может ему сказать, как его называет (ведь он не поймет!). Как жаль, что она не может сделать для него и капли того, что он сделал для нее.

– Пойдем, – шепнула Оля и потянула Хосе за рукав.

В гримерке она достала из своего шкафчика нитки, стянула с Хосе фрак и пришила заплатку на место. Она несколько раз уколола палец, но Хосе вышел в манеж в должном виде. Оля смотрела его номер из-за кулис и смеялась вместе со всей труппой, хотя не понимала по-испански ни слова. Это и были те самые «чистес», которые так нахваливал Седой, поедая тапас в баре и бракуя Олин номер. Оля хлопала Хосе и мысленно обещала себе выучить испанский хотя бы для того, чтобы искренне смеяться над чистес и не рвать костюмы на тех, кто ничем перед ней не провинился, понимать с полуфразы каждого члена труппы и ходить в бар не с Седым, а с кем-нибудь еще. Оля замечталась и не заметила, как ушел домой Хосе. В этот раз он не остался на ее личную репетицию, хотя в последнее время всегда дожидался ее: сидел в зрительном зале, пока она несколько часов жонглировала обновленными булавами, привыкала к широким шифоновым лентам на них. Оля никак не хотела признаться даже самой себе: она репетирует до ночи, потому что ждет прихода темноты. Она вглядывалась в первые ряды в надежде, что вот-вот всколыхнется от сквозняка форганг, из-под кресел выкатится потерянное кольцо, само выскочит в манеж, стукнется о ее ногу, завертится на одном месте и остановится. Хосе посмотрит на нее изумленно и выругается или пошутит, как он умеет. А она не расскажет ему, или нет – расскажет, но в другой раз, не сегодня и не здесь.

Кольцо так и не находилось, а Оля с каждым новым днем все яснее понимала и убеждалась: она не Огарев. И ей не стать им. Булавы точно приходили ей в руки и так же точно вылетали наверх, пока Оля размышляла о темноте. Ей стало тошно от этой точности и оттого, что она способна жонглировать с закрытыми глазами, но больше… Больше она ни на что не годится.

Глава 15

Уроки испанского

Декабрь 1999 года

Барселона

В цирке редко случались выходные, но перед рождественскими шоу труппе все-таки дали один свободный день. В городе, где не было снега, на улицах сияли сотни праздничных гирлянд, а в витринах магазинов и кафе сидело по Санте. Без снега Оля не чувствовала приближения праздника. Она поделилась этим с Хосе, и тот пообещал показать Оле город.

Хосе где-то застрял и приехал позже обещанного. Оля ждала его в номере, распивая в одиночестве чай.

Хосе повел ее в ресторан, где в меню сулили «русскую кухню», и Оля тщетно пыталась найти среди множества наименований салат оливье. Она спросила официанта, тот указал на нужный пункт в меню и уточнил:

– Вы имели в виду русский салат?

Когда Хосе перевел Оле вопрос, она погрустнела: домашней новогодней обстановки в Барселоне ей было не найти, не было тут даже самого простого оливье, а был зачем-то «русский салат», который Оля пробовать отказалась. Из ресторана они ушли не пообедав, и официант, которого оставили без заказа и чаевых, вынужден был уносить назад меню и убирать со стола пустые тарелки.

– Я же предложил русский салат, – бормотал он по-испански себе под нос. – Мне же сказали так говорить, когда они просят оливье…

Оля и Хосе успели пробежаться по Гран-де-Грасия, дойти до Диагональ, и Хосе подробно рассказывал, что Дом Мила и Дом Бальо, известный как Дом Костей, строил Гауди, а Дом Комалат – работа другого архитектора.

– Величию подражают, – пожал плечами Хосе, разглядывая Комалат. – Но все равно что-то не то, хотя многие знатоки со мной не согласятся.

– Откуда ты это все знаешь?

– Люблю Барселону.

Оля смотрела на Хосе, шла за ним следом и забывала Саратов, Симу, Огарева. Взрывной волной от московских терактов ее будто бы отбросило сюда, вынесло на средиземноморский берег. Вот так передалась ей огаревская эстафета: с его больной любовью к цирку и без его дара. Несправедливо. А все-таки она тоже убегала, как и ее наставник. Она слушала, как Хосе говорит о своем любимом городе, как он помнит каждую черточку на фасаде здания, каждый завиток лепнины внутри него, и тоже хотела уметь любить так.

– Ты точно не экскурсовод? – смеялась она, пока он тащил ее в Готический квартал, а оттуда – в какое-то кафе с покосившейся вывеской “Gelato”. Она откусывала мороженое, снова смеялась (с набитыми ледяной сладостью щеками!) и ворчала, что на улице и так холодно.

– Мороженое зимой! Никогда не ела мороженое зимой! Вы сумасшедшие…

Хосе смешно фыркал что-то на испанском и отказывался ей переводить. Тогда Оля схватила его под руку и затащила в книжный магазин. Там, среди полок с книгами, череды незнакомых названий, авторов и едкого коричного запаха ароматических палочек, она отыскала испанский разговорник «для чайников» (удивительно, но нашлось издание для русскоязычных!). Оля всучила его Хосе.

– Подаришь мне и будешь учить? – Она подмигнула, и он не смог отказаться.

В хостеле она отвлекла администраторшу, чтобы Хосе проскочил за ее спиной в комнаты. Пока он осматривался, она разгружала пакеты с утварью, набранной в ближайшей лавке по дороге с прогулки. На полку встали картина и ваза, на столе расположилась чайная пара, а на подоконнике выросли свечи и прочая лабуда, призванная сделать комнату в хостеле уютной, как в рекламе мебельного магазина. Оля знала, что домом хостел все равно не станет. Но стоило хотя бы попробовать.

– Зачем тебе все это? – спросил Хосе, расплачиваясь за очередной Олин каприз.

– У меня никогда не было своей комнаты. – Голос ее звучал ровно, без жалобы.

Пока Оля расставляла в номере покупки, Хосе удалился на общую кухню готовить им салат. Она раскрыла разговорник: незнакомые буквы толпились на страницах, разговаривали и ссорились между собой – прекрасно сосуществовали без ее участия. Оля плюхнулась на кровать, упала на спину и подняла к глазам разговорник.

Хосе вернулся с двумя тарелками. Оля зубрила.

– Es, el… – бормотала она.

– Знаешь, как будет яблоко? – спросил Хосе.

Он поставил тарелки с салатом, схватил со стола яблоки и сделал вид, что пытается жонглировать.

Оля качнула головой.

– Una manzana! – выкрикнул Хосе и попытался поймать яблоко ртом.

Он не рассчитал, яблоко стукнулось о пол, закатилось под кровать, и Хосе, ругаясь по-испански, полез его доставать. Оля и Хосе читали разговорник до ночи. Хосе то вырывал его у Оли, то принимался ходить по комнате и жестикулировать, объясняя ей артикли, то садился на стул напротив нее и слушал, как она читает на корявом испанском, медленно и угловато выговаривает каждую букву.

Наутро Оля обнаружила, что Хосе не ушел домой. Они заснули валетом на ее узкой гостиничной кровати, разговорник валялся на полу, раскрытый, и страницы его шелестели: их задевала широкая ладонь Хосе, которая свешивалась до самого пола.

Письмо. Папа – Оле

Оля, ты знаешь, я бы не написал просто так. Ты нужна здесь. Влада ищут. Он не выходит из дома, скоро и мы не сможем выходить на улицу. Мама плачет. Азат его подставил. Я знаю, это Азат и его семейка.

Оля, я никогда не верил в твой цирк и этого ненормального, но, кажется, помощи больше не от кого ждать. Если ты можешь, если кто-то из них может его спасти. Вы же артисты! Вы же с директором цирка на короткой ноге, Огарев сам проговорился при первом знакомстве, ты помнишь? А хотя хер с ним! Хочу порвать письмо и не могу. Не знаю, почему тебе пишу. Хоть ты будешь в безопасности в своей этой загранице. От бандитов и от страны этой чертовой, будь она неладна. Жили же нормально! Все развалили, гады.

И теперь стреляют у нас под окнами. Запугивают, Оля. Приезжай. Или нет, лучше останься там. Пишу как баба. Прости и за это.

Отец

Оля прочла письмо, разбудила Хосе, который ночевал у нее вторые сутки, и они кинулись на почту отправлять телеграмму матери. С трудом Хосе помог телеграфистке составить телеграмму на русском, которую следовало отправить в далекую Россию.

Телеграмма. Оля – маме

Папа сошел с ума впр

Ответ пришел через сутки.

Телеграмма. Мама – Оле

Нет тчк не смей возвращаться тчк

Глава 16

Влад

23 декабря 1999 года

Саратов, Кировский район – Городской пляж

Артиллерийская улица тонула в заснеженных каштанах, ветви трепал шквалистый ветер. Влад пробирался вдоль забора военного училища и вздрагивал, когда с очередной ветки ссыпался снег. Пахло бензином, за забором тяжело пыхтела машина и кто-то без стеснения матерился, распугивая голосом тихую ночь. Влад не выходил под фонари, он не шел вдоль дороги, только барахтался в кустах, которые цеплялись за куртку и рвали ее, плелся в неизвестном направлении. Идти было некуда. Азат, который обещал ему много лет назад, что они все будут делать вместе, своих обещаний сдержать уже не смог бы. Азат лежал теперь на окраине Кировского района – за гаражами в огородах. В чьем-то замерзшем колодце, который рыли вручную, чтобы поливать летом грядки.

Влад не пришел тогда на встречу с другом и его «коллегами» вовремя. Сейчас он вспоминал каждый свой шаг, сделанный в тот вечер. Он сделал много шагов, но ни один не привел его к родным Азата, чтобы рассказать, как все случилось. Влад опоздал, сбежал, не смог даже взглянуть, где «похоронили» друга.

«Азат сам во всем виноват. Он не выполнил обещаний. Он сам во всем виноват», – убеждал себя Влад и все еще жил теми сумерками, в которых за отяжелевшей под снегом яблоней раздался выстрел. Из-за яблоневых ветвей Влад видел, как они копошились и тащили Азата вниз, в рукотворную яму колодца. Влад оступился, попятился назад, сделал еще один нетвердый шаг, узкая тропинка ускользнула из-под его ног, он провалился в сугроб, а потом побежал.

Влад часто опаздывал в детстве. Возможно, учителя не стали бы его ругать, если бы знали, что безответственность спасет его шкуру через десять лет. Он опоздал, и он жив.

Они – те, что убили Азата, – не погнались за ним, потому что знали: и так найдут. Просто позже – им было известно, где он живет.

Под окнами на Азина теперь часто стояла черная тонированная машина, и Влад помнил о ней всегда: когда просыпался, когда шел чистить зубы, когда ускользал из дома, чтобы не видеть их, когда засыпал. Он уже и забыл, как выглядит его двор без этой черной машины, забыл, как звучит его дом (мяуканье кошек, визг ребятни, жестяной скрип двери в подъезде), потому что пробегал через двор, пытаясь зажмуриться, не видеть и не слышать. Так пробежал и сегодня. Если его окликнут эти, он не услышит – нет-нет-нет – он не станет слушать.

– Нужно было, нужно было, – бормотал Влад теперь, когда уже все, что могло случиться, случилось, и продолжал пробираться сквозь каштановый снежный сон по Артиллерийской.

«Да, нужно было учиться», – сказал голос отца в его голове. «Нужно было работать», – добавила мама. «Опять воруешь?» – спросила сестра, и все они были правы со своими «опять» и «нужно было».

«Нет, я не буду», – нужно было отвечать Азату еще в школе.

«Нет, я не пойду с тобой», – нужно было ответить ему и в тот раз, когда даже его родственники («Очень важные люди!» – говорил Азат) поняли, как он собирается вести дела, и отказались с ним работать. Вскоре родственники уехали на родину, туда, где мандарины собирают все лето в открытый багажник «жигулей», и где море, и где все люди говорят на одном языке – языке жизни, даже если учились на разных.

– Приезжай обратно в Гагру, – посоветовал Азату тогда дядя. – Война кончилась. На том и решим.

Азат никуда не поехал.

– Я не для того русский в школе учил, чтобы возвращаться, – огрызнулся он, и Влад услышал в его голосе южный трепетный акцент, что прорывался наружу вместе с негодованием.

Кировский район нависал над Владом махиной, сверкали на дороге обледеневшие трамвайные рельсы, прокричало прожженное сцепление автомобиля, промчалось, улетело дальше, вниз по Танкистов, и всё снова стихло. Влад вышел на улицу и затопал вниз, дорога шла под горку, и ступать стало легко-легко, затекшие ноги слушались лучше. Пошел снег, хлестнуло в лицо волжской свежестью. Владу стало легче дышать. В темных витринах магазинов и окнах домов скоро зажжется свет, и, может быть, наутро они его забудут. Не станут ждать его у дома. Не будут преследовать его семью. Они ведь уже получили одну жизнь, зачем им нужна еще одна? Они же не оставят его в колодце в огороде, не оставят же? Владу стало жарко: футболка под курткой и свитером пропотела и прилипла к коже от долгой ходьбы. Он расстегнул куртку, засунул руки в карманы и сгорбился еще сильнее. Это не один Азат слег там, остался под яблоней, замолчал и мигом растерял весь свой запал вместе с акцентом, это и Влад был там и чувствовал, как под спиной бежит холодная родниковая вода (или это все-таки был пот?). Он ведь тоже навсегда остался лежать там, рядом с другом, и одиночная могила Азата в тот момент сделалась братской. Потому что Владу – хватит. Хватит схем и «дел», хватит фраз Азата про «опасность – наше второе имя». Азат думал, что пошлые цитаты из боевиков делают его круче и придают их «делам» благородства. Ха, как же! Хватит легких Азатовых денег. Просто хватит. Если Влад выживет, он ответит «нет», как и надо было отвечать с самого начала.

Когда это началось? Влад втаптывал подошвы ботинок в асфальт, и каждый шаг отзывался болью в голове. В самой низине, где улица Танкистов изгибалась, точно пыталась сбежать, свернуть прочь от Воскресенского кладбища, Влад остановился и вслушался. Неугомонный водитель все еще сжигал несчастное сцепление – судя по звуку, где-то на Соколовой, – наверное, мчался к Волге. Влад тоже свернул на Соколовую и пошел быстрее. Он шел еще два часа, прежде чем увидел Волгу и мост, раскинутый над рекой, и первые утренние машины, которые бежали в сторону Энгельса бисерной нитью… И тогда Влад пошел против ветра, влетел на мост и бросился на ту сторону, подальше от них всех – от семьи и от тех, кто лишил его друга, по этому бисерному ниточному краю, потому что начал вспоминать.

…Оля плела браслет из бисера. В семь лет она еще не успела выучиться быстро читать, но очень ловко управлялась со всем, что нужно было делать руками, – вкрутить саморез ножом вместо отвертки, открыть банку бабушкиной закрутки, кинуть мяч в кольцо, – для ее рук и пальцев не было невозможного. Они пилили, строгали, вышивали и лепили из песка самые лучшие фигурки. Оля не любила готовить и убираться и напрочь отказывалась это делать, но, если нужно было помочь папе поменять лампочку, она лезла под руку и мешалась, потому что ей хотелось самой.

Влад только зубами поскрипывал: у него не получалось ни с лампочками, ни с саморезами, ни даже с банками. Из рук Влада сыпалось все. Он нашел браслет сестры и попытался разорвать его, но леска изрезала ему руки. Он раскромсал браслет на части – бисер трещал под ножницами и раскалывался, разлетался, рассыпался по комнате мелкой дробью, ударяясь в стены и шкаф. Оля нашла растерзанный браслет и в первый раз набросилась на Влада. Тогда все и началось. Я-лучше-нет-я-лучше – эта песня длилась слишком много лет, кто-то должен был это остановить. Кто-то должен был.

Это было у брата и сестры что-то внутреннее, подкожное: всегда по разные стороны поля, всегда в разных командах и обязательно ведут счет игры. Здоровое соперничество превратилось в войну.

Азат появился в жизни Влада, потому что тоже не переносил Олю.

– Правильно Дубко из параллельного говорит: курица она! – сплевывал Азат каждый раз, когда получал от нее.

Влад поддакивал, но знал, что получал Азат за дело: не настрой Азат против сестры весь параллельный класс, Олю бы любили.

С того браслета все и началось по-настоящему. А кончилось новой игрушкой Азата, новым «делом». Стеклярусным. «Шутка ли, снова этот бисер, во дает», – подумал тогда Влад и согласился.

Азат торговал стеклярусом недолго. На рынок, где они обустроили небольшую палатку, приходили разные люди, и очень часто те, кто собирался не купить, а содрать с продавцов побольше. Однажды они стояли на точке вместе. Влад замерзал, и Азат предложил ему принести им обоим чаю из палатки в другом ряду. Влад возвращался назад с коричневыми пластиковыми стаканчиками, которые покорежились от кипятка, стараясь нести их как можно быстрее, обжигая пальцы и тихо ругаясь. Азат с кем-то говорил. Он кривил лицо, и еще издалека Влад заслышал абхазский горячий акцент. Это были они – просто Влад о них пока ничего не знал.

– Чего надо? – спросил Влад у Азата, протягивая тому чай и глядя в спины трем уходящим хилым фигурам. – Кто это ваще?

– Да я знаю, что ли, а, – пробормотал Азат. Акцент не уходил из его речи, Азат боялся. – Херы какие-то: бабками, говорят, делиться надо. А где я им щас-то бабок достану, все на стеклярус этот спустили и еще ни-хрен-наны не продали.

– Да-а, – протянул Влад. – Наши-то бабули чухают, что стеклярус китайский, не берут. Может, отдашь им денег, а? В загашнике есть немного.

Теперь Влад знал, что Азат не отдал деньги. Их общий тайник опустел, денег в нем не оказалось. Влад промолчал, хотя догадывался, что Азат все прогулял с новыми товарищами с рынка. А потом снова появились они.

Азат пошел на ту встречу. Знал, куда идет. Сам все и прекратил. Азат все это начал, а теперь прекратил. Влад остановился на середине моста и спустился на Городской пляж, который длинным островом лежал посреди Волги. В детстве они часто сюда приезжали: Оля бросала мяч, а он копошился в песке у воды. Лед, бледный и мутный, сковывал Волгу намертво, и Владу казалось, что под лучами восходящего солнца у самого берега сверкает рассыпанный чьей-то неосторожной рукой стеклярус.

Глава 17

Брат и сестра

26 декабря 1999 года

Саратов

Оля прилетела из Москвы вечерним рейсом, который должен был приземлиться на сутки раньше. Самолеты в Рождество в Барселоне задерживали, и Оля смогла вылететь домой только на следующий день. Разорванный контракт, премьера в Цирке братьев Хавьер без ее участия, долговые обязательства, ночь в аэропорту и прощание с Хосе, которого она никогда больше не увидит, – все это была несбывшаяся жизнь, и происходила она с какой-то другой Олей.

Оля одной рукой прижимала к груди книжку Ричарда Баха, которым теперь зачитывалась. Внимательный Хосе подарил ей экземпляр на испанском: и звенящее слово “Uno” и улетающий прочь с обложки книги самолет яркими пятнами выделяли Олю из толпы в старом саратовском аэропорту. Чемодан на колесиках, полосатый, украшенный платком, купленным в одном из барселонских бутиков на аванс, выплыл на ленте выдачи багажа, и Оля стала еще более заметной. Таксисты на выходе учуяли что-то новое, что-то другое, они знали, что деньги пахнут, и, как они выглядят, тоже знали, и Оле пришлось распихивать назойливых водителей новеньким чемоданом, чтобы прорваться к автобусной остановке.

Когда район СХИ скрылся за поворотом, Оля выдохнула. Автобус-гармошка вез ее в центр, где она пересядет на трамвай и доедет до родной улицы Азина, а там она… Оля не представляла, что она сделает, когда окажется «там». Бандитов она ни разу в жизни не видела, а самым опасным ее знакомым был тот самый Азат, которого раньше никто не воспринимал всерьез. Мысли путались и перескакивали с одного на другое: то Оля вспоминала, сколько денег осталось от ее аванса, который Седой выдал ей буквально накануне побега, то возвращалась в Барселону, и перед глазами у нее вставало лицо Хосе, увлеченно рассказывающего о Гауди, то она снова думала о брате и родителях…

Город лавиной накрывал Олю, забирал себе ее барселонские воспоминания, просачивался в уголки памяти, высвечивая другое – снова Сан Саныч, Огарев, цирк. Снова Влад и детская глупая вражда. Снова папа с мамой, которые никогда ее не понимали. «Это твоя жизнь», – говорил ей город с разбитым асфальтом, ржавеющими скрипучими трамваями, тополями, которые протыкали небо острыми верхушками, и снежными сугробами высотой ей по пояс. «Это моя жизнь?» – спрашивала себя Оля, всматриваясь в снегопад, и почему-то вспоминала жителей Барселоны, которые фотографировали снег на вершине Монтжуика.

Дверца трамвая сложилась, редкие пассажиры потянулись на улицу. Оля последовала за ними. На остановке она замерла. Над ней нависал дом – и каждую надпись в его подъездах, каждый скол или выбоину на ступеньках и каждую занавеску в окне она знала наизусть. Если бы дом номер 55 по улице Азина вдруг согнул свою каменную спину и приобнял Олю, она бы не удивилась. Ее город и его жители видели иллюзии и давно верили в них – и иллюзии эти были похлеще тех, что Огарев показывал на манеже. Она вошла в подъезд. Ее никто не остановил. Двор показался ей пустынным и безлюдным. И только с торца дома стояла незнакомая машина – тонированная иномарка без номеров. Оля заприметила ее и сразу все поняла. По лестнице она бежала, а не шла, и в квартиру свою ломилась так, как будто за ней действительно гнались. Толик распахнул дверь и втянул дочь в прихожую. Она, чуть не уронив чемодан, ввалилась в квартиру и, дыша, как после самого долгого своего номера, залепетала про машину за углом.

– Я знаю, – с нажимом ответил папа. – Знаю.

– Где Влад?

Толик махнул рукой на комнату мальчиков. Оля бросила чемодан, стряхнула с плеч куртку и направилась к двери.

– Братик, миленький! – Она скреблась в дверь его комнаты. – Открой.

Дверь молчала, только шуршали за ней какие-то бумажки. Влад, как в детстве, утащил в комнату все конфеты, которые нашел.

– Дай я.

Отец отодвинул Олю от двери и рванул на себя ручку. Дверь заскрежетала, взвизгнул замок, оторванная ручка осталась в руке у отца, и щеколда, ничем не обремененная, хрустнула в последний раз. Дверь качнулась и медленно, со скрипом, отворилась.

Оля робко шагнула вперед. В комнате сгустился запах подтаявшего шоколада. Влад сидел за столом. Лицо его, круглое, похожее на алый елочный шарик, было таким же обросшим, каким его видела Оля перед отъездом в Барселону. Он шелестел фантиками, перебирая их в пальцах; фантиков собралась целая гора. Видимо, Влад выгреб у матери из шкафов годовой запас конфет. «Рот Фронт», ирис «Кис-кис» и «Ромашка», «Аленка» и «Мишка на Севере». Оля попыталась вспомнить, давали ли ей когда-нибудь столько конфет. И вспомнить не смогла.

– Долго будешь с ума сходить? – Бас отца заставил Влада замереть, и конфетка, которую он мусолил во рту, глупо оттопырила ему щеку.

– Па, теперь я сама, – пробормотала Оля.

Оля смотрела на брата и понимала, что это не он, а лишь то, что от него осталось после «дела», на которое он в надежде на большие деньги побежал за Азатом.

– Влад. – Она выдержала паузу. – Что ты видел?

Влад вздрогнул и посмотрел на сестру. Фантик в его руке хрустнул, Влад крепко сжал его в кулаке, фантик замолчал.

– Труп, – отрезал брат.

Оля вытаращилась на Влада, а тот продолжил теперь уже себе под нос.

– Вместе же учились, вместе же начинали, – бубнил Влад и похрустывал оберткой.

Оля присмотрелась. Обертка оказалась от конфеты «Ласточка». Синяя птица разбросала острые крылья по золотой бумажке и сулила счастье всем, кто купит хотя бы полкило. В ее детстве это были самые невкусные конфеты.

– Еще был взрыв подъезда год назад, – продолжал брат, как будто не рассказывал ничего особенного. – Была перестрелка в ресторане, но это… – Он запнулся. – Сегодня я все. Больше так не могу.

Оле показалось, что Влад всхлипнул. Только показалось, потому что глаза Влада, отекшие от бессонных ночей, оставались сухими. Это были высохшие глаза. В них не могло прорасти слез – сухая земля не дает всходов.

– Это не мой сын, – не выдержал отец, выходя из комнаты. – Это все делал не мой сын.

Оля не обернулась. Она смотрела на Влада, и ей почему-то не хотелось от него отходить, не хотелось следовать за папой, кричать и кидаться в брата фантиками, как сделала бы в детстве. Они выросли, и для обид не осталось места: все места в их трамвае оказались заняты – людьми, проблемами, переездами. Обиды должны были сойти на следующей остановке и никогда больше не ездить их маршрутом. Она подошла к столу, прошуршала фантиками и нашла целую конфету. Развернула ее, съела.

– Что сделал Азат, Влад?

Влад молчал. Оля опустилась рядом на корточки и уперлась подбородком в колени, словно желая, чтобы коленные чашечки растрескались от напряжения, и даже стукнулась подбородком о них. Коленкам и подбородку было больно. Боль давала Оле понять, что ей все еще есть что терять.

– Те, кто его убил, придут сюда?

– Дура, – вздохнул Влад, глядя на сестру и пододвигая к ней конфеты. – Съешь еще.

Оля улыбнулась. Настоящий Влад, ее брат, никогда бы ей ничего не предложил. Она взяла со стола еще конфету и, разворачивая обертку, долго молчала. Как это было глупо – сидеть и есть с ним сейчас конфеты, как будто лучшего времени не нашлось!

– Ты все это видел? Как они его там?.. – Она не смогла договорить, конфета застряла, и Оля, превозмогая боль в глотке, еле ее проглотила.

Влад замотал головой:

– Видел, как тащили его, и всё.

В подъезде слышались шум и ругань. Во входную дверь уже молотили – нещадно трещали под монтировкой доски и рвалась обивка. Что-то кричал в коридоре отец.

Оля оглянулась на дверь, а когда снова взглянула на брата, то наконец увидела главное: Влад держал большое черное блестящее кольцо, возникшее непонятно откуда, держал двумя руками, как новичок держит руль. Оля была готова поклясться, что мгновение назад его не было! Это было то самое кольцо, потерянное Олей в шапитоне братьев Хавьер. Точно оно – здесь, в их квартире на Азина!

– Откуда? – шепнула Оля, глядя на Влада в упор.

– Добрый тигр, – пожал плечами Влад. – И белая чайка. Наверное, я свихнулся, – и он засмеялся. – Но тигр и чайка мне снились, снились каждую ночь, там была ты, и ты постоянно отдавала мне это кольцо. И в последнюю ночь я все-таки его взял, не успел проснуться. Стоило мне спустить ноги с кровати, как оно выкатилось из-под нее. Я сначала решил, что все, дурка! А потом понял, что это ты, что ты нас не бросила. Меня не бросила. – Влад замолчал.

Оля боялась дышать: она аккуратно разжала пальцы брата и вытащила у него из рук кольцо. В кольце замерцало серое облачко и, кажется, даже заблестели маленькие молнии. Темнота баловалась и гневалась одновременно. Какими же глупыми они все были! Огарев, Сима, она сама. Какими же глупыми!

– Погоди, – прошептала она, поползла на четвереньках и подтянула к себе свой чемодан. В нем среди вещей откопала еще шесть колец.

– Где Артёмка? Мама? – шептала Оля, перебирая в руках кольца.

Влад качал головой. Он давно уже заперся здесь и правда не знал. Но с интересом наблюдал, как Оля готовит кольца к трюку. Она подкинула над головой одно кольцо – совсем для нее невысоко – и поймала, проверяя свои силы.

– Ладно. Ладно, – сказала Оля, пытаясь успокоить скорее себя, чем брата. – Ты будешь ловить кольца, когда я скажу. Вот так. – Она снова подкинула несколько колец в воздух и поймала, а затем протянула ему: – Пробуй.

– Зачем? – прохрипел он, и Оля узнала в нем братца, который испортил ей детство. – Зачем сейчас маяться дурью твоей клоунской? Нужно искать, чем их остановить, дома нет ни хрена, если только ножи с кухни…

Оля не выдержала. Хрустнули пальцы, и она, размяв руку, хлестнула по воздуху кольцом. Кольцо, сжатое в ее маленьком кулаке, стукнулось о грудь брата.

– Затем, что чайка не прилетает просто так и тигр не приходит без повода. Бери и делай, что тебе говорят! – «Хотя бы раз в жизни», – добавила она про себя. – Только вместе получится, понимаешь?

После этих слов Влад посмотрел на нее так, словно видел впервые: прищуренные глаза блеснули в свете лампы и будто бы поверили ей.

– Я видел тигра еще раньше, на снегу. – Влад задумался. – Тогда я решил, что мне показалось.

Оля кивнула.

– Пожалуйста, – попросила она. – Давай попробуем вместе!

Влад принял у нее из рук несколько колец, по-пытался подкинуть, но они раскатились по полу. Брат с сестрой ползали и собирали кольца, пока входная дверь скрипела и гнулась под ударами, обещая вскоре впустить гостей.

– Надо не так, – пробормотала Оля. – Надо как Огарев. Он бросал мне мячи с воздуха…

В коридоре раздался грохот, и сразу за ним – топот ботинок. Входная дверь провалилась в коридор, и Оля, обернувшись, увидела в дверную щель, как несколько мужчин перешагивают через порог, топчут и мнут ботинками дверную обивку и как один из них бьет по лицу ее отца.

– Нет времени!

Оля почти вырвала у Влада кольца и выкинула в воздух одно за другим. Подкидывала и ловила, отправляла кольца под потолок, подкручивала и задерживала дыхание, прежде чем снова ощущала крепкую дугу кольца в ладони.

«Не роняй», – твердила она про себя. Она собиралась на самый важный трюк в своей жизни.

Слышно было, как бандиты переворачивают в кухне стулья, обшаривают шкафы в родительской комнате. Загляни они за угол, и нашли бы еще одну дверь, с оторванной ручкой, а за ней – брата с сестрой.

Темное облако расширялось и скоро перестало помещаться в одном из колец, оно вытекало в комнату, накрывало Влада и Олю. Оля продолжала жонглировать, поворачиваясь вокруг своей оси, и случайно задержала взгляд на отражении в окне – там была не она. Это Павел Огарев жонглировал семью кольцами и одно за другим отправлял их в руки Влада. Это не Влад ловил их, а отражение грустного клоуна, их дедушки, про которого говорила тетя Элла и которого Оля видела в бреду в больнице. Влад ловил кольца над головой, из-за спины, в прыжке – Влад, полностью повторяющий своими движениями отражение их деда, не уронил ни одного кольца. Когда все кольца оказались у Влада в руках, в его глазах впервые за многие дни мелькнул огонек задора. Темнота накрыла Влада и Олю окончательно. Сквозь угольную пелену, откуда-то сверху, Оля видела, как в комнату влетают люди в черном с ломами и оружием: у одного Оля заметила обрез, у другого, постарше на вид, пистолет. Они пинали ногами перевернутый стол, стреляли в потолок, но почему-то не задевали их с братом. Отшвырнув оружие в сторону, они били стекла в серванте, срывали со стены ковер (подарок тети Эллы). Оля зажмурилась. Дом стонал под ударами кулаков и монтировок. Вещи в комнате оживали, стекло, разбиваясь об пол, звеняще плакало голосом ее мамы. Оля открыла глаза, выхватила у Влада одно кольцо и крепко сжала его в кулаке. «Спрятать тигра в темноте легко. А вот достать его оттуда…» – прозвучал в ее голове голос Огарева.

Тигр в Олиной груди просыпался: потягивался, выпускал когти, медленно вставал и прихрамывал на затекшую лапу. Теперь для него есть место и время. Не на сцене, нет. На сцене темнота действительно ей была не нужна. Оля вспомнила, как хромала тигрица Дельта в клетке и как Огарев по хлопку перенес Дельту в вольер вместе с тумбой и курицей. Вспомнила свои сны в больнице – даже тогда в длинных коридорах реанимации она нашла тигра. Он был с ней всегда, потому что Огарев перепрятал тигра очень давно. Он отдал ей дар: зная, что его время подходит к концу, он передал ей темноту вместе с письмом из Москвы. Напрасно Оля искала Огарева – без дара он перестал существовать.

Однако без Влада темнота была недостижима: дар расщепился на двоих и теперь принадлежал и ей, и ему. «Цирк – это все-таки что-то семейное, – подумала Оля. – Так и есть».

Она посмотрела на свои руки, взмахнула чуть разведенными в стороны кистями – так она сделала бы в манеже, на глазах у всего зала, чтобы это движение увидели зрители, но сейчас ей было важно, чтобы его заметила темнота, – и громко хлопнула в ладоши. Резкий, как от взрыва петарды, звук наполнил комнату – и на полу прямо между двумя бандитами возник тигр!

Один громила взвизгнул и отшатнулся. Другой от неожиданности уронил обрез, и комната наполнилась металлическим эхом и тигриным ревом. Тигр прыгнул. Оля зарычала и тоже прыгнула. Крики в квартире стали громче, снова послышались выстрелы, под окнами взвыла сирена и заскрипели старые тормоза, и голос откуда-то из глубины двора, с улицы, проходя через громкоговоритель, прерываясь и все же хрипя от холода, прокричал: «Выходи по одному!»

«Папа вызвал милицию», – успела подумать Оля, обнимая Влада за плечи. В подтверждение ее мыслей в коридоре звучали гулкие телефонные гудки – трубка свешивалась с тумбочки, безвольно болталась на шнуре-пружинке – Оля заметила, что в темноте было слышно всё и сразу.

Черное облако вокруг Оли и Влада постепенно таяло. Темнота уходила. На полу лежала подстреленная тигрица, она тяжело дышала. Оля бросилась к тигрице, упала возле нее на колени, пытаясь закрыть руками черную дыру у нее в боку. Дыра не кровоточила, она просто была – темная, похожая на открытый люк на любой из улиц города. В ней не было ничего. Тигрица постепенно растворялась вслед за облаком, в котором прятались Оля и Влад: она превратилась в силуэт на полу и вскоре исчезла, оставив у Оли в руках шелковую мерцающую серебристую тень.

Глава 18

Тигр и чайка

30 декабря 1999 года

Саратов

Оля ехала в последнем вечернем трамвае и считала остановки, загибая пальцы. Сжимала кулаки и начинала считать заново. Когда пальцы на двух руках почти закончились в третий раз, трамвай с хлопком открыл двери, и Оля выбежала из него во мрак неосвещенного проспекта. Фонтан не работал, фонари не горели. Оля поежилась. Без фонарей воздух казался холоднее. Она перешла дорогу и остановилась у входа в цирк. На фасаде висела афиша: тигр прыгал через огненное кольцо, девочка бежала по канату, мальчик жонглировал кольцами, девушка замерла в аттитюде на скачущем коне. Оля моргнула и прищурилась, попыталась найти хотя бы одно знакомое имя. «Наверное, другая программа приехала на гастроли, пока меня не было…» – подумала она. Тигр на старой надорванной афише потянулся и мотнул головой: «Ну же, иди!»

В цирке Оля пробежала через длинное кольцевое фойе, юркнула в служебную дверь и столкнулась с Сан Санычем. Сан Саныч тут же потащил ее в каморку. Он долго выбирал стаканы, которые счел бы достойными их встречи, а когда наконец выбрал, в один плеснул царской водки, а в другой налил чай.

– Рано тебе еще пить. Рассказывай! В газетах такую чушь писали!

И Оля рассказывала: про Барселону и Хосе, про убитого Азата, про Влада, который смог сбежать от бандитов, про выбитую дверь, кольцо и темноту. Сан Саныч охал и ахал – весьма правдоподобно, хотя Оля знала, что таких историй он сам может рассказать ей миллион.

– Сима заходил, – бросил невзначай Сан Саныч, когда Оля встала, чтобы долить себе еще кипятка. – Вернулся-таки.

Оля замерла с чайником в руке.

– Что говорил?

– Говорил, что у Тани теперь живет. Работу ищет.

– А цирк?

– Куда ему теперь цирк, – отмахнулся Сан Саныч. – Ему бы жить заново учиться после такого…

Оля вернулась за стол. Она так и не долила себе кипятка, и чаинки прилипли ко дну стакана, образовали причудливый узор.

– Оля, и ты это, не обижайся… Он свататься приходил. К Коломбине моей.

Оля продолжала рассматривать чаинки: узор на дне кружки напоминал то ли птицу, то ли ангела, и она вспомнила, как в первый раз увидела Симу: в белоснежных одеждах, под куполом.

– На что обижаться-то, Сан Саныч? Давно дело было, – Оля улыбнулась. – А как Коломбина поживает?

– Ничего, вот на гастроли поехала. Все капризничала «не буду-не буду!», а теперь за уши из манежа не оттащишь.

По словам и лицу Сан Саныча Оля поняла, что он доволен дочерью и даже горд за нее.

Оля сполоснула в маленькой раковине стакан и в последний раз окинула взглядом каморку Хранителя. Сколько разговоров слышали эти стены, сколько воспоминаний они хранят. Она покидала Сан Саныча и не могла с уверенностью сказать, вернется ли снова.

– Даже на купол не поднимешься? – Сан Саныч подмигнул.

– Спасибо, Саныч. Не поднимусь.

– Вот так вот, – пробурчал старик разочарованно и плеснул себе еще водки. – Опять одному Новый год встречать.

Оля выбежала на площадь в расстегнутой куртке, опустила глаза и обнаружила, что забыла у Сан Саныча шарф. Много лет назад она вот так же оставила на улице другой шарф, зеленый мохеровый, взятый у мамы. Оля вздохнула и посмотрела на электронные наручные часы. Возвращаться не хотелось: последний трамвай до дома уезжал через несколько минут. Оля подняла глаза на фонтан. Лучи «одуванчиков» фонтана переливались, отражая снег, который крупными хлопьями под вальсовый счет (раз-два-три! раз-два-три!) летел вниз, укрывая собой город. Оля присмотрелась. На одном из «одуванчиков» развевался зеленый клетчатый шарф. Ветер с трудом трепал тяжелый мохер, и край шарфа бился об «одуванчик».

– Не замерзни, шею закрой! – прошелестел ветер голосом Огарева.

– Дядя Паша, вы ошибались, как же вы ошибались, – прошептала Оля в ответ. – Я никогда не была одна, и темнота это знала. Вы – были один. А я никогда.

Она перепрыгнула через борт чаши фонтана. Маленький «одуванчик» был выше Оли почти на голову, и ей пришлось несколько раз подпрыгнуть, прежде чем она смогла сдернуть шарф с металлических лучей. Ботинки скользили, и Оля чуть не распласталась в фонтане с шарфом в руках.

Она шла домой, прижимая шарф к груди, и по левую руку от нее бежал призрачный тигр, а на правом плече, цепляясь лапками за куртку, раздирая швы и ткань когтями, сидела белая волжская чайка. Пока она болтала с Сан Санычем, пронеслась по улицам города ветреная ночь, на улице рассвело. Оля успела забыть, как быстро бежит время в цирке. Над Соколовой горой поднималось большое красное солнце. Первые лучи упали у Оли на пути, они медленно отвоевывали город, выгоняли из него ночные тени. Шарф растворился у Оли в руках. Тигр и чайка растаяли. Оля стояла на улице Азина и прислушивалась. Трель утреннего трамвая врезалась в уши и зазвенела в голове. Оля рассмеялась, и ее смех смешался с трамвайным звоном.

Влада спрятали у двоюродной бабки. Элла отпаивала его своими «ковровыми» чаями и обещала в скором времени вылечить нервный шок. Родители ждали дома. Артёмка на следующий год перейдет в старшие классы, и она обязательно придет к нему на линейку, а потом, через несколько лет, на выпускной. Оля улыбнулась и дернула на себя примерзшую дверь подъезда. Ее силуэт растворился в теплом свете лестничной клетки, и дверь захлопнулась, оставив на улице долгий металлический стон.

С громким хлопком тигр возник на пустой детской площадке. Он приземлился на все четыре лапы, пробежал через двор, остановился у Олиного подъезда, рыкнул и улегся на снег, не сводя взгляда с окон. Чайка спикировала на бельевой столб во дворе и зацепилась за него лапками. В клюве она держала зеленый мохеровый шарф. На третьем этаже загорелся свет. В окне мельтешили темные силуэты: Оля обнимала родителей и младшего брата, они разговаривали, и женская фигура, которая была чуть выше Оли, очень суетилась, пока накрывала на стол. Сумерки схлынули, и свет в окне погас. Окно посерело, оно теперь отражало то, что было во дворе – небо и улетающую прочь чайку, – и прятало за своими толстыми стеклами происходящее в квартире.

2024

Благодарности

Эта книга была бы невозможна без некоторых людей. Я благодарна каждому, кто поддерживал, критиковал, наставлял, помогал, спорил, болел за меня и приближал выход романа.

Моим родителям, и в особенности маме – за то, что читала рукопись одной из первых, за помощь с проверкой информации о Саратове 1990-х. За право выбора в детстве: без спортивного опыта не было бы никакого цирка – ни в моей жизни, ни на страницах романа.

Моему мужу, который сначала стойко выдержал фигурное катание, шоу и цирк, а теперь выдерживает писательство и делает все, чтобы я могла писать и ни в чем не нуждаться.

Моим бабушкам, с которыми мы много говорили о романе и о Саратове того времени.

Наталье Ефимовой – за уроки жизни и поддержку. Спасибо, что полтора года назад вы выслушали мои сырые заметки о темноте и нашли нужные слова.

Елене Валентиновне Польди и «Антикварному цирку». Спасибо, что прочли роман. И подарили возможность увидеть цирк из-за кулис, а не из зрительного зала.

Моим коллегам по «Антикварному цирку»: Святославу Расшивкину – за ночные дискуссии и споры о том, «как говорят в цирке»; Анастасии Назаровой – за вычитку текста и добрые слова о нем.

Моей подруге Насте Воробьевой – за разговоры о том, как было и как не было в девяностые, за веру в меня и в этот текст.

Майе Александровне Кучерской, Марине Львовне Степновой и магистратуре «Литературное мастерство» ВШЭ – за бесценные знания и творческую среду. Спасибо, что помогли этому тексту родиться.

Моим коллегам и друзьям по магистратуре – Насте Никитиной, Ане Зиновьевой, Тае Ишниазовой, Насте Наумовой, Егору Мельникову, Тасе Егоровой, Ане Шин и Даше Стахановой – за каждое критическое замечание или отзыв о романе.

Михаилу Турбину – за рецензию на отрывок романа в магистратуре и за важные комментарии, когда текст все же был дописан.

Елене Даниловне Шубиной – спасибо, что дали роману возможность быть и найти читателя.

Моим редакторам – Алле Шлыковой и Анне Воздвиженской за чуткость и профессионализм. И за Коломбину, у которой благодаря вам появилась целая глава.

Каждому, кто открыл эту книгу и дошел вместе с Олей до последней точки, – спасибо.

Content

Анастасия Антоновна Носова
Цирк

Часть 1 Служебный вход

Глава 1 Уравнения и яблоки

Глава 2 Как замотаешься, так и полетишь

Глава 3 Индийский канат

Глава 4 Уроки правописания

Глава 5 Дар

Глава 6 Свойства ртути

Глава 7 Не сиди спиной к манежу

Глава 8 Тигр

Глава 9 Уроки жонгляжа

Глава 10 Бабушка Арина

Глава 11 Отъезд

Глава 12 Тетя Элла

Глава 13 Граница

Глава 14 Леся

Часть 2 Манеж

Глава 1 Кухонный аттракцион

Глава 2 The United States of America

Глава 3 Денди

Глава 4 Сажа

Глава 5 Знакомство

Глава 6 Премьера

Глава 7 Чеснок

Глава 8 Презервативы

Глава 9 Город

Глава 10 Коломбина

Глава 11 Хранитель цирка

Глава 12 Снова купол

Глава 13 Свет

Глава 14 Две бабушки и тетя Элла

Глава 15 Высокие мечты юного барыги

Глава 16 Призраки цирка

Глава 17 Черный вторник

Глава 18 Дедушка

Глава 19 Баба Элла

Глава 20 Мужской разговор

Глава 21 Девочка с афиши

Глава 22 Тигр на снегу

Глава 23 Непутевые дети

Часть 3 За кулисами

Глава 1 Возвращение

Глава 2 Бездарность

Глава 3 Спиной к стене

Глава 4 Мать и дочь

Глава 5 Карты знают лучше

Глава 6 Зеленый шарф

Глава 7 Кукольный мир Коломбины

Глава 8 Подарки

Часть 4 Темнота

Глава 1 Чайки

Глава 2 Иностранец

Глава 3 Фестиваль

Глава 4 Седой

Глава 5 Вести из Москвы

Глава 6 Письма от Симы

Глава 7 Ком земли

Глава 8 Календарь и картошка

Глава 9 В пути

Глава 10 Снежный мальчик

Глава 11 Последнее слово Огарева

Глава 12 Новый дом

Глава 13 Трудности перевода

Глава 14 Заплатка

Глава 15 Уроки испанского

Глава 16 Влад

Глава 17 Брат и сестра

Глава 18 Тигр и чайка

Благодарности