Никола Скиннер

Шторм по имени Френки

Nicola Skinner

STORM

Originally published in the English language in Great Britain by HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollinsPublishers Ltd., under the title:

STORM

Text © Nicola Skinner 2020

Translation © EKSMO 2023, translated under licence from HarperCollins Publishers Ltd.

Nicola Skinner and Flavia Sorrentino assert the moral right to be acknowledged as the author and the Illustrator of this work respectively.

© Чомахидзе-Доронина М. Ш., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Вся эта книга посвящена Бену и Полли. За исключением нескольких последних глав, написанных специально для Мег и Сола.

Полтергейст: привидение или дух, производящее громкие, хаотичные и разрушительные действия. Шумное привидение.

От немецкого poltern (шуметь) и geist (привидение).

Некоторые думают, что нас не существует.

Они ошибаются.

Часть I

1

Вспыльчивая

Ты рождаешься младенцем. С этим никто не поспорит. Но не просто младенцем. О нет!

Ты целая история.

Чудесная, непоседливая, лопочущая история.

Драгоценная история, которую берегут как зеницу ока.

Да не одна, ты множество историй одновременно. Приключение, любовный роман, триллер, иногда ужастик – да, я тебя имею в виду, малыш! – всё в одном флаконе. И после твоего рождения эту историю читает вся семья.

Что тут скажешь, дети – настоящий бестселлер, и с каждым днём он становится всё увлекательнее и увлекательнее. Во всяком случае, так считают родители.

Даже если никто не разделяет их мнения.

Родители обожают говорить о своих детях, правда? Задержитесь на минутку возле школьной калитки и услышите: «моё золотце то», «мой зайчик это…» А о чём они любят говорить больше всего?

О вашем появлении на свет.

То есть о родах.

Это совершенно особенная история.

Священная.

Бесконечная.

Оглядись вокруг. Прямо сейчас.

Видите родителей неподалёку? Они заговорили о родах? У кого-нибудь из них появился трогательно-умилённый взгляд? Кто-нибудь – и это самое главное – прочищает горло?

Если хоть на один вопрос вы ответили «да», то позвольте спросить ещё кое-что. У вас есть путь к спасению? Если да, то бегите! Немедленно.

Если нет, что ж, не повезло. У вас были планы на день? Можете с ними проститься. Потому что, когда родители принимаются рассказывать о родах, это надолго и прятаться уже поздно.

Вы непременно узнаете:

а. Когда начались схватки;

б. В какой роддом они поехали;

в. Какая песня играла по радио в автомобиле;

г. Отремонтировали сломанный светофор или нет.

Ну и конечно:

а. Сколько стоила парковка;

б. Не слишком ли это дорого;

в. Какие болеутоляющие предложили мамочке;

г. И сколько весил младенец.

Последний пункт по каким-то непостижимым причинам приковывает всеобщее внимание. Будто фермеры с их призовыми репами, родители только и думают о том, сколько весят малыши. Почему? Кто знает. Спросите у них, если не жалко потратить ещё один день своей жизни.

Как бы то ни было, слушайте внимательно. Ловите каждое слово и с умным видом кивайте во всех нужных местах. Делайте вид, будто чудесно проводите время. Потому что, если будете слушать недостаточно внимательно, они обязательно почуют это своим волшебным шестым чувством, которое бывает только у родителей, и начнут рассказывать с самого начала. И тогда болеутоляющие понадобятся уже вам.

Для ушей.

И вот что ещё я скажу. На протяжении всей жизни именно в обстоятельствах твоего рождения будут искать объяснение характеру. Почему ты такой, какой ты есть. Вот как рассуждают родители: «Ой, ну ничего удивительного, что наш Джаспер такой замечательный танцор, ведь он родился во вторник, сразу после того, как я съела сандвич с беконом» или «Конечно же, Дидре копуша, ведь она родилась недалеко от шоссе М25, а там вечные пробки!». А другие родители глубокомысленно примутся кивать в ответ, будто в этих словах есть хоть какой-то смысл, нальют себе очередную чашечку чая и скажут: «Напомни-ка, сколько она весила?»

Мои родители были точно такими же. Они вспоминали обстоятельства моего рождения по поводу и без. Особенно когда я сердилась. И всегда повторяли одно и то же: «А что вы хотели? Она же родилась в шторм».

Этими словами они только масла в огонь подливали. Поймите, очень сложно обсуждать несправедливый график выноса мусора, когда твои родители то и дело переводят разговор на погоду.

Которая была одиннадцать лет назад.

Но этим дело не заканчивалось. Стоило им начать, как остановить их было невозможно. Родители настолько хорошо отрепетировали историю моего появления на свет, что рассказывали её дуэтом. Словно они на сцене. У каждого были свои реплики, и они знали их наизусть.

говорили они.

Вот как начинал папа:

– Ты родилась хмурая, как грозовая туча.

Френсис Фрида Рипли – это я, кстати. Привет! Только, пожалуйста, не называйте меня Френсис. Лучше Френки.

А потом подхватывала мама:

– Дорогой, ты несправедлив. Френки была очень спокойной малышкой. Промокшей, конечно, и озябшей, но совершенно безмятежной. Такой тихой. Вид у тебя был на удивление беззаботный.

Вообще, это признаки гипотермии, мама.

– Ну да, ты была спокойной целую секунду, – добавлял папа. – Пока не сделала свой первый вдох, – и родители обменивались улыбками, нежными, мимолётными, словно взмахи птичьих крыльев. – Вот тогда ты начала бушевать. И до сих пор остановиться не можешь. – Затем, поймав мамин взгляд, он добавлял сквозь зубы: – Но мы любим тебя такой, какая ты есть! – и спешил в свой сарай-мастерскую.

А я скажу так: чего они ожидали? Конечно же я разозлилась, когда родилась. Вы только подумайте, это ведь они решили родить ребёнка на холодном пляже! Прямо на гальке! Посреди зимы! В шторм! Неудивительно, что я вспылила. Любой разумный ребёнок на моём месте поступил бы так же.

2

История моего рождения

Ивообще я не виновата. Это им вздумалось отправиться на пляж в тот день, хотя мама была глубоко беременна мной. Их не отпугнули даже тяжёлые чёрные грозовые тучи, кружащие над нашей деревушкой.

А могли бы поступить благоразумно. Например, съездить в ближайший роддом на всякий случай, а заодно и выяснить, во сколько обойдётся парковка и стоит ли она таких денег. Возможно, тогда из меня получился бы совершенно другой ребёнок, и я бы сейчас рассказывала вам совершенно другую историю.

Но они не были практичными людьми.

– Мне захотелось написать шторм, – говорил папа. – Постоять внутри него. Увидеть все его краски.

Папа часто такое говорил. Он был художником. Помешанным на красках. Зарабатывал он тем, что рисовал портреты домашних животных. Любых – чешуйчатых, мохнатых, симпатичных и страшненьких. Если вы могли позволить себе выложить 275 фунтов за изображение вашего питомца размером девять на двенадцать дюймов (без рамки), то папа, именуемый также Даги Рипли, или

был к вашим услугам.

А в свободное время он писал море.

– Мне никогда не удастся изобразить море таким, каким я вижу его в своей голове, – говорил он нам, мне и Бёрди, моей шестилетней сестрёнке.

– Зачем тогда рисовать? – спрашивали мы.

В ответ он загадочно улыбался своей кривой улыбкой.

– Меня тянет к нему, – произносил он наконец. – Сопротивляться невозможно.

Что это означало, непонятно.

А про маму даже не спрашивайте. Она была беременна уже почти девять месяцев в тот день, когда поднялся шторм. Лучше б она сидела на диване и жаловалась на отёкшие ноги, как все нормальные беременные женщины. Она могла бы сказать: «Нет, Даглас Рипли, мы не пойдём на пляж в разгар урагана ни за какие коврижки! Отвези меня в ближайший роддом, чтобы я спокойно родила этого младенца, и включи радио, потому что это, по-видимому, очень важно».

Но она поступила иначе.

– Мне надоело сидеть в четырёх стенах, Френки, и я решила, что морской воздух пойдёт и мне, и тебе на пользу. До родов оставалась ещё целая неделя, так что нечего так на меня смотреть.

Вот что они с собой не взяли:

1. Телефон;

2. Машину;

3. Что-то практичное, на тот случай если у одного из них начнутся роды.

А вот что они взяли:

а. Изъеденное молью одеяло для пикника;

б. Мамину любимую коралловую губную помаду;

в. Папин мольберт с красками.

В общем, как и следовало ожидать, у мамы начались схватки, как только они добрались до галечного пляжа у пристани. Кроме них, там не было ни души, потому что был январь. И шторм. А у нормальных людей есть мозги.

Очень скоро маму и папу осенило, что рожать меня придётся прямо на старом одеяле для пикника. Так что они просто швырнули его на жёсткую неровную гальку и стали надеяться на лучшее. Что полностью противоречит рекомендациям Национальной службы здравоохранения, особенно пункту под названием «Подходящие места для родов».

Медсёстры не спеленали меня в мягкую больничную простынку и не ворковали надо мной умилённо. Вместо этого меня завернули в сырой худи, и над моей головой пронзительно кричали чайки. А в довершение всего я открыла рот в поисках молока, но вместо него получила солёные брызги. Вот так я впервые попробовала жизнь на вкус:

я полной грудью вдохнула ШТОРМ.

Как считала мама, это и определило мой характер – навсегда.

– В тот миг ты изменилась, – говорила она. – Я своими глазами видела, как шторм охватил тебя внезапно, словно лихорадка. Ты сжала крошечный кулачок и возмущённо закричала прямо в небо, будто соревновалась, кто громче, – и улыбка кораллового цвета мелькала на её губах, словно рыбка, блеснувшая в воде. – Иногда мне кажется, что частичка того шторма так и поселилась внутри тебя.

Затем она неспешно направлялась в кабинет, задержавшись на пути, чтобы приготовить себе сотую чашку кофе за день. И вдруг, когда я уже надеялась, что на этот раз пронесёт, она говорила:

– Кстати, не забудь вынести мусор.

Вот так я и родилась.

А теперь я напомню вам один неизбежный факт, связанный с рождением любого человека. Можно дожить до 101 года, добиться оглушительного успеха, покорить все вершины и обзавестись толпами поклонников, но как бы ты ни жил и чем бы ни занимался, история твоей жизни закончится смертью.

Твоей смертью.

Вот такие пироги. Все человеческие истории заканчиваются более-менее одинаково. На последней странице. Где написано «конец».

Но, поскольку ты уже мёртв, то вряд ли ты узнаешь, чем дело кончилось.

Хотя бывают исключения.

3

Жужжание

В то Рождество – наше последнее Рождество – я сама себя не узнавала. Меня переполняли дикие эмоции, настроение не поддавалось никакому контролю. Я хлопала дверьми и рыдала по самым неподходящим поводам.

– Гормоны, – вздыхая, говорила мама папе, когда думала, что меня нет поблизости.

О гормонах я уже слышала. Правда, плохо представляла себе, на что они похожи, но подозревала, что они плохие. Словно крошечные чёрные монстры с крылышками, которые трепыхаются где-то внутри меня. Как гигантское осиное гнездо, которое мы обнаружили когда-то в стене, в комнате Бёрди.

Вот я и думаю, может, между мной и моими гормонами тоже всего лишь тонкая стенка. И если снять с меня кожу, то глубоко в костях я увижу злобное, пульсирующее гнездо, и все мои слова превратятся в жужжание,

Я часто слышала и другие слова: вспыльчивая, своенравная, капризная, несдержанная, слишком строптивая для одиннадцатилетней. Их писали в моём школьном дневнике. Произносили на родительских собраниях. Говорили в мой адрес так часто, что они крепко засели у меня в голове.

Я ни в коем случае не оправдываюсь сейчас, просто рассказываю. Для полноты картины, так сказать.

Наступил последний день рождественских каникул. Я была в мамином кабинете. Разговаривала по телефону со своей лучшей подругой Айви.

– Придёшь сегодня в «Краболовку»? – спросила она.

«Краболовкой» назывался новый ресторан у пристани. Внутри я ещё не была, но слышала хорошие отзывы. Вся деревня восхищалась их чизкейком с белым шоколадом. Айви говорила, он тает во рту.

Теа Трабвелл тоже так считала.

Теа Трабвелл ходила за нами, как приклеенная, всю четверть. По ней было видно, что она мечтает стать лучшей подругой Айви вместо меня. Казалось, будто я участвую в невидимом соревновании, о котором все молчат, но которое я, очевидно, проигрываю.

Теа была в одной команде скаутов с Айви, а я нет.

Меня выгнали из-за разногласий с лидером скаутов. То есть я называю это разногласиями, а она называет это поджогом. Но я не собиралась устраивать пожар во время ежегодной благотворительной дискотеки скаутов. Во всём виноваты свечки. Бракованные попались, и, как я сказала следователю, не нужно быть специалистом по противопожарной безопасности, чтобы это понять.

У Теи была лошадка.

У Теи были блестящие каштановые волосы, которые не пушились под дождём.

Теа никогда не устраивала поджогов.

Насколько мы знаем.

– Кстати, Теа Трабвелл тоже придёт. Не возражаешь? – спросила Айви.

Конечно, я возражаю.

– Ладно, – сказала я.

Теа Трабвелл притащит всю свою семью, только этого не хватало.

– Наши мамы очень дружат, – сказала Айви. – Они вместе занимаются йогой в ратуше. То есть занимались, пока её не закрыли на ремонт…

– Ясно.

– В общем, увидимся в Ка Эл.

– Где?

Айви рассмеялась.

– Да это мы так называем «Краболовку». Ка Эл.

– А, понятно. Супер. Увидимся в Крабе. Это мы его так называем, я и… э… другие люди.

Я положила телефон и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Затем направилась в гостиную.

По телевизору уже десятый раз показывали «Секретную службу Санта-Клауса». Бёрди собирала свой новый пазл. Мама листала журнал, поглядывая одним глазом на экран. И единственная йога, которой она занималась, – тянулась за бутылкой игристого возле своих ног и подливала вино в чашку со сколом, на которой большими буквами было написано

Папа возился с бумагой и растопкой у камина.

– Мы можем пообедать в «Краболовке»? – спросила я.

– В этом дорогущем месте на пристани? – сказал папа с таким видом, будто я предложила перекусить в крематории. – Наверное. Когда-нибудь.

– Нет, СЕГОДНЯ! Айви идёт со своей семьей, и она пригласила нас. Я сказала, что мы придём.

– Надо было сначала спросить нас, – заметил папа, поджигая скомканную газету на каминной решётке.

– Вот сейчас и спрашиваю.

Мама и папа переглянулись.

В горле сразу запершило. Так ВСЕГДА НАЧИНАЕТСЯ. Внутри рождаются слова, сильные и скользкие. Они так и норовят выпрыгнуть наружу, словно лосось из воды.

– Чудесная мысль, дорогая, – сказала мама, даря надежду и тут же разрушая её. – Но надо было предупредить пораньше. К тому же какой смысл обедать в ресторане, когда у нас холодильник забит едой? Индейка, между прочим, сама себя не съест. В другой раз сходим.

– Но если не хочешь обедать дома, – сказал папа совершенно не в тему, – устроим шикарный обед на лоне природы, в саду. У нас лучший вид во всей деревне, причём совершенно бесплатно – с этим не поспоришь.

Он действительно считал, что в плохую погоду нужно обязательно выйти из дома, и всё будет замечательно. Вот и сейчас он смотрел из окна на моросящий дождь и бурлящее море так, словно это самое красивое, что он когда-либо видел.

Наш дом неспроста называли Домом с видом на море. Трёхсотлетний, маленький рыбацкий коттедж, построенный на вершине холма за Клиффстоунсом, предлагал панорамный вид на – как вы уже догадались – море из каждой задней комнаты. Когда мама и папа купили его, тут не было ни электричества, ни водопровода. Как они частенько напоминали, наш дом стал результатом любви и большого труда. Почти каждый вечер и каждые выходные они ремонтировали его. Папа сидел на крыше в день их свадьбы, а в свой медовый месяц они ставили оконные рамы.

И хотя папа говорил о доме так, будто это лучшее его творение, честно говоря, я сомневаюсь, что это творение можно было назвать завершённым. Дом получился хлипким. И шатким. Мы мёрзли зимой, если заканчивались газ и дрова. Крыша всегда где-то протекала. Чистотой и порядком он тоже не отличался. Как говорили родители Айви, мои мама и папа были «людьми свободного духа». Я, конечно, не знаю, чем занимались люди свободного духа в других местах, но в моём доме они допоздна слушали чудовищную фолк-музыку, водили нас в походы, в лес, без туалета, а работа по дому вызывала у них аллергию.

Кофейные чашки усеивали всю свободную поверхность в мамином кабинете и стояли там неделями, незаметно обрастая неповторимой индивидуальностью, пока маме не приходило в голову поступить с ними самым радикальным образом, а именно отнести на кухню. Стопки бумаг на её письменном столе громоздились такими пластами, что вполне могли вдохновить на археологические раскопки.

Папа был ненамного лучше: он носил одни и те же джинсы, пока они не порвутся, всегда ходил с грязными ногтями, и за ним повсюду тянулся запах масляных красок, терпентина и сигарет-самокруток. И, как вы могли понять по его последнему заявлению, у него были очень странные идеи о том, как нам следует проводить свободное время – уж явно не обедать в «Краболовке». Он был уверен, что, если хочешь заняться чем-то по-настоящему увлекательным, нет ничего лучше, чем порисовать в бурю, родить ребёнка в совершенно непригодном для этого месте или – в крайнем случае – сидеть дома и смотреть в окно.

– Впитываем краски, девочки! – самый популярный лозунг в нашем доме. – Наслаждаемся видами!

Как вы понимаете, это сильно раздражало. Если вас интересует моё мнение, море бывает только трёх цветов: синее, зелёное и серое. Получается, мне постоянно советовали любоваться синяком.

4

Аномальное землетрясение

Я сделала ещё одну попытку попасть в «Краболовку».

– Но я сто лет не видела Айви! – воскликнула я. – Все каникулы! Пожалуйста, давайте сходим. Ну, пожалуйста!

– Увидишься с ней завтра, – сказала мама, – когда начнётся новая четверть.

Я в отчаянии оглядела комнату и заметила над рождественскими открытками на камине разочарованную физиономию. Себя. Глядящую из зеркала.

Мама часто повторяла, что когда-нибудь я научусь любить свою внешность, но ей-то легко говорить. Её подбородок и рот замечательно сочетались друг с другом, и, хотя волосы тоже завивались мелкими кудряшками, как и мои, они никогда не пушились.

Папа советовал мне принять мою уникальность. Звучало неубедительно. Ему-то прекрасно живётся с густыми чёрными бровями, почти сросшимися на переносице, румяными щеками и квадратным волевым подбородком, который затмевал собой всё остальное. В любом случае почти всё своё время он проводил в сарае в саду, да и вообще мог отрастить бороду.

Мне досталась не лучшая генетика, это точно. Бёрди походила на маму, со своими карими глазами и шелковистыми волосами, которые совершенно не выглядели так, будто их случайно ударило током.

Папа зашуршал газетой. Мне попался на глаза заголовок:

АНОМАЛЬНОЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ НА БЕ…

Мама отпила из кружки и пошевелила пальцами ног.

– Сегодня особенный день, последний день каникул, да? Все мы вместе, дома, и нам некуда спешить.

– Что тут особенного, если торчишь дома всю неделю? – пробурчала я.

Папа бросил на меня предостерегающий огорчённый взгляд. В нашем доме можно было терять носки и домашнюю работу, даже портфель с учебниками можно было терять как минимум раз в неделю, – не будем называть имён (это я про тебя, Бёрди!), – но ни за что и ни при каких обстоятельствах нельзя было терять самообладания.

«Крики порождают негативную энергию и вредную межличностную токсичность, – говорил папа. – К тому же от них голова болит».

– Френки, – сказал он сейчас строго.

Бёрди поморщилась от беспокойства. Она похлопала по ковру рядом с собой.

– Хочешь собирать пазл вместе со мной? – предложила она. – Смотри, тут подсолнухи!

И она робко улыбнулась.

Мысли в голове вспыхивали и гасли, как гирлянда на ёлке. Вспыхнут.

Погаснут.

Вспыхнут…

Погаснут.

Чем дело кончится, неизвестно.

Может, я сяду к Бёрди. Может, буду собирать пазл. Может, мама права, и сегодняшний день надо посвятить семье и только семье.

Но вдруг я вспомнила, как легко Айви сказала: «Да это мы так называем «Краболовку». Ка Эл».

Она и Теа теперь не разлей вода, они говорят про себя «мы». Ей даже не пришлось называть её имя. Я и Айви тоже когда-то были так близки. Если я пропущу этот обед, может, она меня больше никогда не пригласит? Может, в нашем незримом соревновании Теа Трабвелл вырвется вперёд, к финишной черте?

Я перевела сердитый взгляд на родителей и посмотрела на них с чувством полнейшего бессилия и раздражения. Чего-то они недоговаривают. Дело не в забитом холодильнике. И не в драгоценном семейном общении. Дело в деньгах. Мои кости заныли.

И – у меня было время подумать, так что теперь я совершенно уверена, – именно в тот миг всё пошло наперекосяк.

5

Умирающий вид искусства

По словам его банковского менеджера, папина работа не соответствовала текущим рыночным тенденциям. Или, как говорил сам папа, портреты домашних животных были благородным, непонятым и умирающим видом искусства. Или, как говорила мама, мы были на мели.

Потому что по некой таинственной причине слишком мало жителей нашей деревни – или любой деревни, если на то пошло, – думали, глядя на своих питомцев: «Знаешь, о чём я мечтаю, моя драгоценная морская свинка? Увековечить твой образ на холсте за большие деньги!»

Папа винил Интернет. Всего за 9,99 фунта можно было загрузить фотографию вашего питомца с любого мобильного телефона, даже разбитого, и уже через два дня получить кухонное полотенце, футболку и вдобавок брелок с изображением любимой зверушки. Заплатить за всё это меньше десятки казалось большинству британцев гораздо более выгодной сделкой, чем 275 фунтов, которые брал папа за одну картину. На которую он тратил целый месяц работы, а не два дня.

И он ни за что не соглашался сбавить цену хотя бы до £274,99. Ну что ты будешь делать?!

– Мам? – я посмотрела на неё с мольбой. Мама зарабатывала тем, что подбирала персонал для кейтеринга, поваров и официанток. – Ты же говорила, что декабрь был удачным месяцем!

Но она покачала головой.

– Да, технически так и есть, но мы отложили мои комиссионные на то, без чего нам не выжить, – на еду и отопление…

– Которое всё равно не работает…

– А ну-ка! – сказал папа. – Сбавь тон. Энергетические поля в этой комнате только что скончались. Я нутром чувствую. Это очень печально.

Я закатила глаза так громко, как только могла.

– Это я тоже услышал, – пробурчал папа.

– Пожалуйста, перестаньте, – заныла Бёрди.

– Да уймитесь уже, – сказала мама. – Мой любимый фильм начинается…

– АХ, ПРОСТИТЕ! – рявкнула я. – ПРОСТИТЕ, ЧТО ПОРЧУ ВАМ ЖИЗНЬ СВОИМИ ПРОСЬБАМИ…

– Довольно! – Папа стал размахивать руками, будто отгоняя энергетические поля от источника опасности. – Уходи, Френки, – сказал он, – вернёшься, когда успокоишься.

– Но…

– Сейчас же.

Я сердито глянула на него, поняла, что смысла продолжать разговор нет, и потопала наверх, в свою комнату, а слова боли и отчаяния так и застряли в горле. Что происходит с сильными эмоциями, если тебе не разрешают их чувствовать? Куда они деваются?

Взрослые всегда начеку, правда? С самого нашего рождения они сортируют наши чувства на хорошие и плохие, наводят в них порядок, сминают, придавая им другую форму, если им не нравится, как они выглядят, будто чувства сделаны из пластилина. Детская песенка «Тише, малыш, не плачь» – на самом деле длинная лекция о том, как важно молчать, только положенная на музыку. А когда мы взрослеем, нам то и дело говорят «Не сердись!», «Успокойся!», «Не вешай нос!» и «Ни в коем случае не устраивай пожар в ратуше, даже случайно».

Когда мы грустим, нам велят радоваться, но если мы смеёмся, то всегда слишком громко. Когда нам весело, нам велят сидеть тихо. А потом пристают с вопросами: «Всё в порядке? Ты что-то затих». В этой игре не выиграть, как ни крути.

Никто не скажет тебе: «Кстати, насчёт того большого, страшного, оглушительного чувства, которое ты сейчас испытываешь… Вперёд, не сдерживайся! Дай ему волю. Мы не будем тебе мешать. Умница, вы только посмотрите, как замечательно она выражает свою потрясающую, многогранную личность – кричит, краснеет, как помидор, хлопает дверьми. Мы восхищаемся твоим стремлением прислушиваться к своему внутреннему «я» и хвалим за увлечённость, с которой ты берёшься за дело. Вот тебе приз!»

Нет. Такое они никогда не скажут. Поверьте. Я проверяла.

6

Я могла бы вести себя лучше

Через двадцать минут в мою дверь постучали.

– Что? – сказала я.

Мамина голова появилась в дверном проёме. Её щёки разрумянились от огня, который папа разжёг внизу, и от её предобеденного вина.

– Я знаю, как важна дружба, Френки! Особенно в твоём возрасте. И мы с папой оба понимаем, что тебе нужно общаться со сверстниками.

Я кивнула, плохо понимая, что она имеет в виду, но приготовилась слушать дальше.

– Да и твой день рождения скоро… – добавила мама, улыбаясь.

– Через семь дней.

– Так что, если для тебя это действительно так важно, в качестве подарка на день рождения мы сейчас пойдём в «Мухоловку». То есть в «Скраболовку». В общем, в это крабье место.

Она посмотрела на меня многозначительно.

– Но не потому что ты накричала на нас. Я знаю, в глубине души ты стараешься сдерживать свои эмоции. Мы понимаем, как тебе тяжело, и я рада, что ты прилагаешь усилия, честно! Но знаешь, Френки, иногда мне кажется, ты могла бы выбирать более серьёзные поводы для злости.

Я спрыгнула с кровати и обняла её.

– Спасибо, – прошептала я в мамины тёмные кудри.

Она замерла на мгновение, будто хотела что-то добавить. Затем обняла меня в ответ.

– А сейчас иди и извинись перед Бёрди, пожалуйста, потому что она терпеть не может, когда ты злишься, и будем одеваться к нашему праздничному обеду. – Она посмотрела в окно и улыбнулась. – Дождь перестал. Похоже, солнце всё же выглянет из-за облаков.

И я отправилась искупать свою вину. Извинения получились не ахти. Мне не терпелось выйти из дома. Я пробурчала «Прости» и «Я не хотела». Но Бёрди и этого было достаточно. Она сказала «Ничего страшного!» своим хрипловатым голосом и крепко обняла меня. Такой уж она была, незлопамятной. Иногда даже не верится, что мы сёстры.

В конце концов пришлось расцепить её руки, сказав, что мне нужно одеваться. Когда она попросила заплести ей косичку, я ответила «Не сейчас» и побежала в свою комнату выбирать одежду.

Признаться, в тот день я была не лучшей старшей сестрой. Если бы я знала, чем всё обернётся, я бы поступила иначе. Я бы обняла её изо всех сил. Часами заплетала бы ей косы. Сказала бы ей, как сильно я её люблю и почему.

А затем встала бы перед входной дверью и объявила: «Я передумала! Давайте даже близко не подходить сегодня к пристани. Будем сидеть дома весь день. Какая замечательная идея! Считайте, что вы под домашним арестом!»

Но я не сказала этого. Я стояла на крыльце с кислой миной и ворчала:

– Что вы так долго возитесь?

Я их торопила.

Я. Это сделала я.

Я.

Мы столько раз поднимались и спускались по тропе-убийце, что я могла пройти по ней с закрытыми глазами. Этой дорогой мы ходили в школу, на пристань и в деревню. На самом деле она называлась Кегмиллер-роуд, но мы прозвали её тропой-убийцей из-за крутизны. Другими её отличительными особенностями были крапива, колючие заросли ежевики, коровьи лепёшки и рытвины, а чтобы добраться до этой тропы, нужно было пересечь изрезанное бороздами поле, на котором пасся страшный бык по имени Алан.

Но я так радовалась походу в ресторан, что мне казалось, дорога выложена сахарной ватой. Я чуть ли не бежала вприпрыжку. Всего за несколько минут мы поднялись на холм и стали медленно спускаться в деревню.

– Как тихо, – проговорил папа. – Даже птицы смолкли.

Действительно. Вокруг повисло тягостное безмолвие. Ни с того ни с сего заложило уши, и, судя по тому, как Бёрди тёрла свои уши и морщилась от боли, не только у меня. А когда мы спустились на Харбор-стрит, заполненную людьми, наслаждавшимися холодным зимним солнцем, все привычные уличные звуки показались приглушёнными. Даже чайки и скрипящие мачты лодок, которые создавали довольно шумное музыкальное сопровождение во время каждой прогулки на пристань, стихли.

Будто Клиффстоунс затаил дыхание.

Мы зашли в ресторан. Остальные уже сидели за столиком возле окна.

– Ты пришла! – сказала Айви, обнимая меня.

– Конечно.

Через плечо Айви я широко улыбнулась Тее Трабвелл, постаравшись растянуть рот до ушей, а в ответ получила озадаченный взгляд. Что, не получилось мило провести время вдвоём, как ты планировала, да, Трабвелл?

– Простите, у нас темновато, – сказал официант, забирая наши пальто. – Электричество отключили.

– Да что вы говорите? – удивилась мама.

– Не волнуйтесь, – добавил он. – Через минуту всё заработает.

– Главное, чтобы «Просекко» было холодным, – улыбнулась она.

На улице возле портового мола залаял маленький белый терьер.

– Море сегодня необычное, вам не кажется? – сказал папа, усаживаясь на свой стул.

Лай становился всё отчаяннее. Пёсик нарезал бешеные круги, затем рычал на море. Подросток, который держал поводок, никак не мог взять в толк, что творится с его собакой.

– Да, – сказала миссис Трабвелл. – Такое гладкое.

– Слышали про землетрясение? – спросил кто-то. – Вроде во Франции?

– Только заголовок видел, – пожал плечами папа. – Не думал, что это так…

– Да. Совсем недалеко от нас, буквально в двух шагах.

Маленький белый пёсик охрип от лая.

Подросток перестал смеяться от растерянности и пытался уволочь пса подальше от мола. Люди на улице показывали в сторону горизонта, широко разинув рты и выпучив глаза.

– На что они смотрят? – проговорила мама, щурясь от солнечного света.

– Неужели дельфины? – воскликнула Бёрди, вскакивая со стула. Она обожала дельфинов.

Я выглянула в окно.

Нет,

7

Бракованная партия горячего шоколада

Случилась авария.

Я промочила постель. О нет. Такого давненько не бывало. Лет с пяти, по меньшей мере. Я промокла насквозь. Не только пижамные штаны. Я вся.

Щёки. Волосы.

Ресницы. Постойте, неужели у меня и вправду моча на ресницах? Разве такое возможно? За ночь я обрызгала себя с ног до головы собственной мочой? Может, выпила слишком много горячего шоколада вчера, когда мы вернулись из…

На одно жуткое, чудовищное мгновение мой мозг отключился… из «Краболовки»? Конечно. Наверняка я выпила слишком много горячего шоколада, когда мы вернулись домой.

Хотя, дайте подумать, разве мы вернулись?

Я никак не могла вспомнить. Не могла отыскать ни одного воспоминания о том, как мы попрощались и поднялись по тропе-убийце к дому. А что мы ели на обед? Какой вкус был у чизкейка? В голове пусто.

Постойте.

Нет.

Кое-что я помню. Была собака. Она лаяла. «Неужели это единственное, что ты помнишь?» – спросил внутренний голос.

Я нахмурилась и беспокойно заёрзала в луже. Нет. Всплывали и другие фрагменты. Не очень приятные.

Мы бежали?

– Быстрее, быстрее! – раздавался мамин голос, глухой, обречённый.

Почему мы бежали? Я ждала, затаив дыхание, что ещё мне вспомнится. Но нет, ничего. Моё сознание напоминало поле на закате, скрывающее невидимые тайны, шелестящие в траве.

Я подняла руку, чтобы смахнуть капли с ресниц. И только тогда обратила внимание на свои руки. Выглядели они неважно, сильно поцарапанные. Все ногти были вырваны.

В тот момент я впервые почувствовала леденящее прикосновение страха. Будто холодный мокрый нос неторопливо обнюхивал меня. Привет. Просто хотел тебе сказать, что я рядом!

К счастью, не всё так плохо. Я слышала обнадёживающий звук газонокосилки за окном. Если кто-то стрижёт газон, значит, жизнь продолжается. Это научный факт.

Хотя зачем папа стрижёт газон в январе? И с каких это пор наша газонокосилка так грохочет? И – вопрос из другой оперы, но, безусловно, заслуживающий внимания – что это скрипит у меня на зубах?

Я засунула палец в рот, чтобы проверить, и когда вынула его, оказалось, что он весь в песке.

Вода на ресницах. Песок во рту.

Мне кажется, именно тогда я всё поняла. Случилось что-то страшное. Мой мозг будто зарос высокой травой, и эта мысль мельтешила между стебельками так быстро, что я не могла разглядеть её как следует и подобрать правильное слово.

Но я всё поняла.

– Мам? Пап? Бёрди? Кто-нибудь?!

Я заставила себя сесть в кровати. Ещё одно неприятное открытие. Я была не в пижаме. На мне всё ещё была вчерашняя одежда. И вид у неё оказался чудовищный.

Синие джинсы выглядели так, будто их пропустили через шредер в мамином кабинете, – с моих ног свисали полоски ткани. Одну кроссовку я потеряла, вторая едва держался на ноге. А мой новый рождественский джемпер с блёстками, который я с такой радостью надела в ресторан, промок, растянулся и потерял форму. Да ещё и оба рукава были порваны.

А как такое могло произойти? Я упала с кровати? Зацепилась за что-то одеждой? Или сама порвала во сне?

Тот горячий шоколад явно был из бракованной партии.

Очень бракованной.

Я буду жаловаться!

Обессилев, я уронила голову и в замешательстве уставилась на свои ноги.

Множество крошечных белых штуковин торчало из моих бёдер, их было видно через порванные джинсы. Исцарапанными пальцами я попыталась вытащить одну, заметив, что кожа стала бледной и будто резиновой, как испорченный йогурт.

Может, так и бывает с кожей, если всю ночь спать в собственной моче?

Провозившись несколько секунд, мне удалось вытащить одну из белых штуковин, – при этом она издала чмокающий звук, будто присоска, – и теперь я держала её в руке.

Это была ракушка.

8

Возможно, они пострадали

Целая куча ракушек, вросших в кожу, торчали из моих бёдер. Ноги походили на апельсины, утыканные гвоздикой, которые висели на нашей ёлке внизу. И вроде бы мне должно быть больно, но боли не было.

Потому что у меня притупилась чувствительность из-за шока, вот почему.

– Мам? Пап? Бёрди? – закричала я.

Ответа не последовало.

Наверняка они в саду, любуются нашей новой шумной газонокосилкой. Я бросилась к своему окну – смутно вспоминая, что прошлым вечером я не задёрнула шторы, а это очень странно – и выглянула наружу.

Но папы не было в саду, и газон он не стриг.

Оглушительный рёв производили три вертолёта, рассекавших по небу цвета мокрого асфальта. Их поисковые лучи мерцали в облаках.

Я побежала в спальню мамы и папы. Пусто.

Заглянула в комнату Бёрди. Пусто.

Я подошла к её перекошенному окну, выходившему на море. Такого я в жизни не видела. Море походило на переполненную ванну, в которую побросали сломанные игрушки. Из воды торчали здания. Я заметила крышу начальной школы Бёрди. И по меньшей мере семь белых домов-фургонов, качавшихся вверх-вниз на волнах. То тут, то там виднелись красные и жёлтые лодки, разломанные надвое, будто цветные карандаши, испорченные капризным ребёнком.

Я поспешила вниз, хромая в одной порванной кроссовке.

– Мам? Пап? БЁРДИ?!

Я кричала не своим голосом и звала их на кухне, в гостиной и мамином кабинете. Но они не пришли.

После того как я трижды осмотрела дом сверху донизу, мне пришлось взглянуть правде в глаза.

Их здесь нет. Они пропали.

И я вам скажу, что ещё пропало. Их зимние куртки и сапоги – их не было в прихожей. Моя парка тоже исчезла. Та, которую я надевала вчера.

Они пошли прогуляться перед школой? Без меня, но с моей паркой? ЗАЧЕМ?

И как тихо. По утрам у нас дома бывает шумно, поп-музыка орёт по радио, Бёрди, перекрикивая её, жалуется, что не может найти портфель с учебниками, а древняя кофемашина перемалывает первую порцию кофе за день. Но сегодня наш дом больше напоминает безлюдный пляж, каким он бывает под вечер – когда волны смывают человеческие следы, стирая саму память о существовании людей.

Вдруг во входную дверь постучали.

Наконец-то!

Я разбежалась и проехалась по половицам, чтобы быстрее добраться до двери, но резко остановилась. Зачем они стучат? У них же есть ключи.

– Ау! – загудел мамин голос.

– Кто-нибудь дома? – прогремел папин.

– Пострадавшие есть? – спросил третий низкий голос.

Нет. Голоса звучали совсем не похоже на мамин и папин.

В нерешительности я попятилась к лестнице, затем тяжело опустилась на нижнюю ступеньку. Я обхватила себя руками. Дверь загрохотала, задребезжала и через несколько секунд разлетелась грудой больших деревянных щепок, и высокий мужчина, точно не папа, перелез через её остатки.

Вслед за ним вошла женщина, точно не мама, и мужчина пониже ростом, совершенно точно не Бёрди. На чужаках были тёплые водонепроницаемые штаны, которые шуршат при ходьбе, большие флуоресцентные куртки и защитные каски с надписями «Береговая спасательная служба». Я почувствовала облегчение и страх одновременно. Они не походили на грабителей и убийц. Но при этом они только что выбили нашу дверь.

Все трое собрались прямо передо мной. Серый свет, наполнявший тёмную прихожую, отбрасывал тени на их лица, и мне было трудно разглядеть глаза. Я невольно поёжилась.

– Ау! – сказала женщина.

– Здрасьте, – ответила я.

– Есть кто-нибудь? – сказала она, бросая тревожные торопливые взгляды вокруг.

– Да здесь я, – отозвалась я со своей ступеньки. – Но моих родителей и сестры нет. Поможете их найти?

– Ясно, – сказала женщина решительно, и я улыбнулась ей с благодарностью. – Возле дома стоит машина, значит, вполне возможно, жильцы всё ещё здесь. Я заметила детский велосипед в саду, так что тут могут быть несовершеннолетние. Возможно, они пострадали и не в состоянии добраться до двери. Хорошо бы найти фотографии, чтобы знать, кого мы ищем.

Мужчины кивнули.

– Хорошо, – сказала женщина. – Эд, разыщи электрощит и выруби тут всё!

– Понял, – сказал не папа, высокий мужчина.

Женщина обратилась к мужчине пониже ростом:

– Сначала проверим внизу.

– Но я уже всё проверила, – сказала я. – Как минимум трижды. Их точно здесь нет.

Несмотря на мои слова, они поспешили в гостиную.

«Решили перепроверить, – подумала я, вставая со ступеньки и направляясь за ними. – Это неплохо, наверное».

И мы принялись за дело.

9

Семейная фотография

Я и двое незнакомцев разглядывали ворох одеял и подушек на диване, опрокинутые кружки на полу, папину газету, распластанную на ковре. Я смущённо стояла в дверях, надеясь, что они не почувствуют запах мочи.

– Я уже проверяла здесь, – напомнила я как можно вежливее.

Мужчина и женщина ничего не сказали.

Неужели так трудно ответить? Хорошие манеры ещё никто не отменял!

Хотя, если подумать, взрослые бывают такими, когда пытаются сосредоточиться. Будто детские голоса мешают их мозгам работать, поэтому они требуют тишины, если нужно решить сложную проблему.

В школе такое часто случалось, а ещё когда родители ехали на новое место для кемпинга, но забывали карту дома – в который раз. Вот и теперь я видела, что взрослым нужна полная тишина, чтобы подумать.

Гирлянда на ёлке погасла.

Высокий мужчина вошёл в гостиную.

– Электричество отключил, – сказал он.

Он подошёл к камину в своих тяжёлых чёрных сапогах и стал перебирать рождественские открытки.

Постойте-ка!

Мало того, что меня игнорируют, теперь они переходят все границы. У меня запершило в горле:

– Эй! Это личное.

Его руки замерли на мгновение.

– Вы что-нибудь слышали? – спросил он.

Все трое затаили дыхание, будто старались уловить далёкий звук.

– Очень смешно, – пробурчала я. – Намёк понят.

Опять же, ничего нового. Типичный пример старого банального принципа «притворимся, что мы оглохли, чтобы преподать ребёнку урок хороших манер». Скучно, не смешно, но довольно популярно среди старшего поколения.

– Нет, – сказала женщина, – но проверим на кухне.

Двое из них бросились на поиски, а я смотрела, как высокий мужчина копается на нашем камине. Под его покрасневшими глазами залегли тёмные круги, будто он провёл на ногах всю ночь.

Если задуматься, остальные тоже выглядели неважно. В их движениях чувствовалась усталость. Им не помешало бы лечь пораньше и хорошенько выспаться, если вы спросите меня.

Высокий мужчина взял что-то с камина.

– Взгляните-ка, – крикнул он.

Те двое тут же прибежали обратно – усталость как рукой сняло – и стали разглядывать фотографию в рамочке, которую он держал в руке. Я улыбнулась, когда поняла, на что они смотрят. Наша единственная приличная семейная фотография.

Мы на свадьбе, все вчетвером. Сидим в ряд на тюках сена – я и Бёрди посередине, мама и папа по бокам. Мы раскраснелись, присели отдохнуть в перерыве между танцами. Мама смотрит прямо в камеру и смеётся. На ней изумрудно-зелёное платье, которое она купила на блошином рынке в Сванидже, красный педикюр на грязных босых ногах, глаза сияют.

Папина улыбка в тот день была особенно кривобокой – безошибочный барометр, подсказывавший, что он на седьмом небе от счастья. Он смотрит через мою голову на маму и выглядит довольно симпатичным – белые зубы на загорелом лице, непослушные волосы он в кои-то веки худо-бедно причесал. Бёрди и я обнимаемся. В наши волосы вплетены васильки. Они похожи на синие звёзды. Бёрди прикрыла глаза и, довольная, улыбается во весь рот, прижимаясь ко мне.

Трое незнакомцев слишком долго рассматривали эту фотографию. Слушайте, мы обычные люди! Серьёзно. Вы бы видели наши семейные альбомы, я там ужасно выгляжу…

Вдруг я заметила, что никто из них не улыбается. И всё вокруг изменилось. Словно капля краски, упавшая в воду, печаль окрасила комнату в мрачный, гнетущий цвет.

Женщина плотно сжала губы, прежде чем заговорить.

– Значит, ищем семью. Один мужчина, одна женщина и две маленьких девочки.

– Э, вам надо искать не двух девочек, – сказала я. – Только одну.

Я же здесь. Это моя сестрёнка пропа…

10

Правда

Правда плясала перед глазами, будто бенгальские огни в Ночь костров[1], дразнила своей неуловимостью, слепила глаза, внезапно гасла, оставив слишком много вопросов.

Но неужели это действительно правда? Шансы-то невелики!

Трое береговых спасателей поднялись на второй этаж, выкрикивая наши имена быстро, отрывисто.

Я поплелась вслед за ними, будто в оцепенении, пытаясь осмыслить происходящее. Чтобы проверить свою догадку, я подкралась к ним сзади на лестничном пролёте и закричала во всё горло.

Ноль реакции.

Ничегошеньки. Совсем. Даже не вздрогнули.

Мужчина пониже ростом зашёл в комнату Бёрди.

– Сейчас будет больно, – предупредила я и попробовала пнуть его ниже спины.

Как оказалось, беспокоиться не о чем. Моя нога остановилась в сантиметре от шуршащих штанов, будто его защищал какой-то невидимый барьер. Он даже не оглянулся.

Потрясённая, я бросилась в ванную на втором этаже и уставилась в зеркало над раковиной. Оттуда на меня глядело нечто бурное, могучее и неистовое – точно не я. Это были папины морские пейзажи, висевшие на противоположной стене.

Я помахала своей израненной рукой перед зеркалом. Ничего.

Последняя проверка.

Сделав глубокий вдох, я бросилась вниз с лестницы, специально ударяясь головой о стойки перил. И ничего не почувствовала.

Тогда я села на нижней ступеньке и посмотрела фактам в лицо. Я проснулась не в моче. Я проснулась в морской воде.

Теперь я помню, на что так отчаянно лаял пёсик. От чего мы пытались убежать. Внезапно, за одну кошмарную секунду, я вспомнила, что произошло.

Всё, как есть.

В начале, когда мы увидели волну с наших мест в ресторане, возле окна, мы даже не испугались. Мы отреагировали на неё, словно на плохую шутку. Волна ещё была довольно далеко, на краю причала, и мы были уверены, что дальше она не продвинется.

К тому же жители Клиффстоунса неторопливы по своей природе, они ничего не делают в спешке. Так уж принято в Дорсете.

Поэтому мы даже не думали бежать.

Просто смотрели на волну. Разглядывали её, пока она собиралась с силами, бесшумно, крадучись. Мы наблюдали. Конечно, мы не догадывались, что она тоже наблюдает за нами.

Глянцевое, как ежевика, море собралось в гармошку и покрылось рябью, а затем поднялось – морское чудище, порождённое самим морем, – и, вырастая до кошмарных размеров, оно будто говорило: «Спорим, вы не знали, что я так могу!» Тогда море изменилось до неузнаваемости – то море, где мы плавали на байдарках, с пронзительным визгом забегали в волны, ярко-синее море, где мы ловили крабов, море наших летних каникул, красивое, как на открытке, исчезло.

Это было другое, чужое море. Это было море глубин. То море, которое заставляет тебя содрогнуться и выдернуть руку из воды, когда ты вглядываешься в него с лодки.

Только когда волна перемахнула через пристань, а не обошла её, и проглотила людей, словно безумная мать собственных детей, в ресторане началась паника, хотя к тому времени было уже слишком поздно.

Мама и папа схватили нас, и мы бросились к двери, но там образовалась чудовищная давка. Папа поднял стул и швырнул его в окно, и мы выбрались наружу, второпях порезавшись о стекло.

Я взглянула на свои расцарапанные руки. Вот оно что.

Но даже когда мы выбирались из «Краболовки», даже тогда оставались сомнения. Море – наше море, наш друг – наверняка осознает свою ошибку. Опустится на менее пугающую высоту. Перестанет подкрадываться к нам, съёжится, отступит на безопасное расстояние за прибрежный мол, вернётся на своё место и скажет слезливо, с искренним сожалением: «Ой! Виновато! О чём я только думало?! Вот вам люди, которых я проглотило, – держите, и сделаем вид, будто ничего не было, ладно?», и все мы вздохнём с облегчением и вернёмся к своим делам.

Так и будет, в любую секунду.

В любую секунду!

Когда мы вчетвером выбрались через разбитое окно, то бросились бежать.

Папа, серый от страха, подхватил Бёрди на руки, пока мы, спотыкаясь, обходили толпу на тротуаре, но идти было тяжело, и сестра неуклюже подпрыгивала у него на руках, а её лицо, полное ужаса, застыло в немом вопросе. Через папино плечо её взгляд встретился с моим, и я постаралась сказать, как мне жаль, но мои губы скривились, а волна была так близко и шумела так громко, что она бы всё равно ничего не услышала.

Мама схватила меня за руку на бегу, сдерживая рыдания.

Волна уже добралась до берега, она всего в нескольких шагах от нас.

«Она обязательно отступит», – подумала я.

Но волна не отступила.

Она бросилась вперёд.

Перескочила через мол и протянула к нам свои жадные, длинные, покрытые пеной белые пальцы. Навсегда заткнула маленького пёсика. Вырвала руки из рук, разлучила людей. Вот так всё и случилось. Синяк, которым меня учили восхищаться, превратился в убийцу и прикончил нас на месте.

Я не могла вспомнить, как вернулась из «Краболовки», потому что я не вернулась.

По крайней мере, живой.

Я умерла. Утонула.

Я поднесла свои пальцы к лицу. Я не сгрызла ногти. Их вырвало. Я взглянула на лохмотья своей одежды, разодранную кроссовку, ракушки, торчащие из моих ног. Теперь всё встало на свои места. Рождённая у моря, у моря и умерла. Прощайте все!

И если бы папа был сейчас рядом, он наверняка перевёл бы разговор на искусство, произнеся какую-нибудь многозначительную фразу в своём философском стиле. Например: «Что ж, Френкс, если задуматься, в этом есть своеобразная печальная гармония», или «Возможно, мы действительно неизбежно возвращаемся туда, откуда мы появились на свет». Но его рядом не было, да и в любом случае это неправда.

Я не произведение искусства. Не аллегория, наводящая на глубокомысленные размышления.

Я ходячий мертвец.

Или что-то в этом роде.

11

Человеческая плоть отвратительна на вкус

Кстати, справлялась я неплохо. И моя смерть была не лишена некоторых преимуществ. И удобств. Я могла ходить. Разговаривать. Шевелить пальцами перед лицом. Единственное, чего я не могла, как оказалось, делать, так это общаться с живыми. И чувствовать физическую боль. Необычное ощущение, когда тебе не нужно дышать. Мои лёгкие не работали. Грудь не поднималась. Не человек, а полуфабрикат какой-то, да ещё и ошарашенный происходящим.

Я закрыла глаза и, замерев, прислушалась к вопросам, рождавшимся в голове. Вот таким: «Почему вернулась только я? Я теперь привидение? Дух? Вампир? Если я умерла, мне надо называть себя трупом?» Я взглянула на себя и содрогнулась. А потом подумала: «Какая разница, как себя называть?» Я умерла. Мы умерли. Паника охватила меня, словно лесной пожар. Внутренний голос прошептал: «И что теперь?»

Но главное, где моя семья? И чем мне занять себя, пока они не вернутся домой?

Они ведь обязательно вернутся, да?

Правда?

Вскоре команда спасателей появилась на верху лестницы. Я машинально подвинулась на ступеньке, где сидела, уступая им дорогу, но тут произошло немыслимое. Женщина прошла прямо сквозь меня.

Ощущение было тошнотворное. Словно меня придавило и растоптало стадо буйволов. Когда её тело прошло через моё, всё, что, как мне казалось, должно оставаться на своём месте, например, мои лёгкие, почки и другие хрупкие органы, которые следует вообще-то беречь, сместились для её удобства. Наверное, так чувствует себя тюбик, из которого выдавливают зубную пасту.

А самым ужасным был вкус, оставшийся у меня во рту. Фу, какая гадость!

Вы когда-нибудь пробовали человеческую плоть?

Хотя, знаете что, отвечать не надо. Предположим, что нет. Если в двух словах, на жареную курицу она совсем не похожа. Она отвратительна. Я ощутила вкус мышц, и жира, и крови, и наспех проглоченной яичницы с беконом часов двенадцать назад. У меня набрался целый рот человеческой плоти.

Кое-что другое я тоже уловила. Эмоции. Следы мыслей. Печаль, скорбь, усталость. Словно что-то мокрое и холодное проползло по моему языку.

Она вышла из меня с небольшим, но явственным хлюпом. А потом, поскольку я так и осталась на ступеньке, это произошло СНОВА.

А затем ЕЩЁ РАЗ, просто ради шутки.

Когда все они поучаствовали в этом «весёлом» аттракционе, меня затошнило. На языке осталось кислое послевкусие.

Все трое собрались в прихожей. Выглядели они скверно.

Не мама взглянула на остальных.

– Я сворачиваю поиски. Согласны?

Помолчав, мужчины кивнули.

Она достала свою рацию.

– Это команда спасателей, приём, – сказала она.

Прибор в её руках заскрежетал от статики.

Кто-то ответил:

– Каковы результаты, приём?

– Выживших не обнаружено. Дом тщательно проверили. Предполагаем, семья погибла внизу, на пристани. Курток и сапог в прихожей нет, в доме пусто. Приём.

Вот и всё.

Прибор помолчал, затем дребезжащий голос произнёс:

– Мы вернёмся за вами. Будьте готовы к отлёту примерно через двенадцать минут, приём.

Они направились к нашей сломанной входной двери. Высокий мужчина потёр глаза и задержался. Не мама коснулась его плеча.

– Эд, – сказала она тихо, – мы сделали всё, что было в наших силах. Здесь никого нет.

Он вздохнул.

– Просто у меня… такое ощущение, будто мы что-то упустили, понимаешь? Я всем сердцем чувствую, что здесь кто-то есть.

Он говорит обо мне? Неужели он… как-то чувствует меня?

– Я бы хотел ещё раз проверить внизу.

В гостиной я выложилась по полной. Кричала, пока не заболело горло. Но, хотя он слышал что-то, – это было очевидно, судя по тому, как часто он останавливался и наклонял голову набок, – я не могла к нему пробиться. Он был просто чувствительным человеком, он ощущал моё присутствие, но не более того.

Что-то заставило его остановиться. Он поднял газету с пола. Ту, которую читал папа, пока я не…

Пока я…

Что, хотите, чтобы я повторила ещё раз? Одного раза мне хватило.

Он пролистал страницы и швырнул её на пол, совсем повесив нос.

Я поспешила к нему. Газета упала разворотом вверх. Заголовок гласил:

АНОМАЛЬНОЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ НА БЕРЕГУ ФРАНЦИИ УНЕСЛО СОТНИ ЖИЗНЕЙ И ВСЁ ЕЩЁ ОПАСНО, ПРЕДУПРЕЖДАЮТ ЭКСПЕРТЫ

Я пригляделась. Под заголовком была карта с указанием, где именно во Франции произошло землетрясение: в небольшом городке под названием Омонвиль-ла-Петит. Клиффстоунс находится чуть ли не прямо напротив него. Всего в нескольких милях через Ла-Манш. Я снова посмотрела на заголовок.

ВСЁ ЕЩЁ ОПАСНО

В прихожей высокий мужчина тёр глаза.

– Какая трагедия. У них были все факты прямо перед носом. Если бы только они задумались, на что способно это землетрясение…

– Хватит, – сказал второй мужчина тихо. – Какой толк об этом думать. Многое надо было сделать по-другому. Экспертам следовало пораньше забить тревогу. Да и электричество отключили как раз перед ударом, и связь здесь была такая плохая, что вряд ли кто-нибудь увидел бы предупреждение на своих мобильных телефонах. Просто им ужасно не повезло.

Гул приближающегося вертолёта стал громче.

Высокий мужчина вздохнул.

– Очень грустно, что эта семья утонула, хотя жила в самом безопасном месте во всей деревне. Если бы они остались дома, они бы выжили. И тогда деревню не стёрло бы с лица земли полностью.

Женщина молча коснулась его руки, затем кивнула в сторону двери. Все трое выбрались через сломанную дверь к грохочущему вертолёту.

Я тяжело опустилась на пол в прихожей, мысли мельтешили в голове, будто стая чаек. Ясное понимание того, что он сказал – и того, что я натворила – нахлынуло на меня, словно холодная смертоносная волна.

Погибли все. Деревня стёрта с лица земли полностью, сказал он.

Но если бы мы остались дома, мы бы выжили.

А мы не остались дома, так ведь?

Так.

И чья это вина?

Да уж.

Как всегда, моя.

12

Гордиться нечем

Во всём виновата я. Никто из моей семьи не хотел идти в ресторан! Они хотели остаться дома у камина! Они пошли, только чтобы сделать приятное мне, потому что они были добрыми и любящими. А я отплатила за эту любовь тем, что привела их прямиком в пасть монстра, который проглотил нас – мимоходом, будто конфетку.

Я обхватила голову руками. Исцарапанными пальцами я принялась изучать своё новое мёртвое лицо. Нащупала открытую рану возле правой брови, порез на носу, ссадины на обеих щеках: результат того, что меня таскало по морскому дну несколько часов.

Ну что, вам нравится мой макияж? Мне его подарила Вселенная. Почему? Мне захотелось пообедать со своей лучшей подругой, чтобы она не нашла себе новую лучшую подругу, и, собственно говоря, ради этого я убила всю свою семью. Ты получаешь то лицо, которого заслуживаешь, так что вот моё лицо, изуродованное и мерзкое, ничем не лучше моего сердца.

Чувство вины, будто миллион крошечных рыболовных крючков, вонзилось в меня и засело намертво.

«Поплачь, и тебе станет легче» – так всегда говорила мама, и я постаралась изо всех сил, но мне не удалось выдавить из себя ни одной слезинки, потому что: а) я не заслуживала, чтобы мне стало легче, и б) мои слёзные каналы закрылись навсегда, потому что в) я умерла.

Грохот вертолётов затих, затем совсем исчез. Единственными звуками в доме были мои судорожные бесслёзные всхлипывания. Каждое имя я извлекала из глубин своего сердца с чудовищной леденящей тоской, будто пересчитывала мраморные шарики в мешочке.

Мама.

Папа.

Бёрди.

Я.

Айви и её семья, мои учителя и одноклассники, и женщина из кафе, где готовили рыбу с картошкой, и добрый дяденька, который пел матросские песни на скамье в порту каждую субботу после обеда.

Лучшая подруга Бёрди, малышка Эмма, со своим вечно чумазым носом, несмотря на который мы всё равно любили её, и…

Дяденька, который привозил молоко и…

Наш школьный хомяк.

Белый пёсик, который пытался предупредить нас.

Все. Все, кого я знала. Моя деревня. Вся моя жизнь.

Когда я закрыла глаза, я увидела жуткие картины, испуганные лица и протянутые руки, застывшие навсегда, будто насекомые в янтаре.

Мне отчаянно захотелось дышать, вынырнуть из своего горя и вдохнуть воздух полной грудью, сбежать от боли. Но море похитило мой последний вдох. Я беспомощно открывала и закрывала рот, будто рыба, которая знала, что ей осталось недолго.

Час шёл за часом. Я сидела мокрым комочком на ковре в прихожей, по-прежнему в сырой одежде, по-прежнему с морщинистой кожей, а небо постепенно темнело.

Мягкий свет гирлянд, развешанных на стойках лестничных перил, мерцал, пока не сели батарейки, и тогда мрак окутал меня с ног до головы. А я всё сидела и ждала маму, папу и Бёрди. Мне не терпелось увидеть их и извиниться. Мне так хотелось обнять их, заглянуть им в лицо – они отругают меня и простят. Мой разум отчаянно цеплялся за этот призрак надежды, словно за спасательный плот.

Они скоро придут. Совсем скоро. Они вернутся. В любую минуту.

13

Жить нелегко, когда ты умер

Лунный свет пробивался сквозь облака за дверью. Никто не приходил. Где они застряли? Заблудились, что ли?

Я заставила себя подняться с пола, оставив мокрый след. Моя кожа блестела от влаги, а во рту всё ещё ощущался привкус соли. Меня трясло от холода, как обычно бывает, если слишком долго ходишь в мокром купальнике. Интересно, это нормально? Я всегда буду выглядеть и чувствовать себя так, как это было в момент моей смерти? Мокрой и израненной, в морской соли с ног до головы? Утыканная ракушками, будто шкатулка из приморского магазина подарков?

Ну где же они? Может, подать им знак, что я здесь и жду?

Я бросилась на кухню. Фонарик, вот что мне нужно. Я подам им сигнал на азбуке Морзе из нашего сада позади дома. Если они в море, они увидят мой сигнал и вернутся.

Оставалась только одна крошечная проблема. Я не знала азбуку Морзе.

И ещё одна проблема.

Я не могла открыть ни один кухонный шкаф, чтобы найти фонарь. Сколько бы я ни старалась, мои пальцы соскальзывали с поверхности. Я вспомнила свою неудачную попытку войти в контакт с задней частью того спасателя – моя нога отскочила в последнюю минуту, будто магнит, поднесённый неверной стороной к другому магниту.

Однако себя я потрогать могла. Я могла выдирать ракушки из своей похожей на резину мёртвой кожи и проводить рукой по спутанным солёным волосам, – вот уж повезло! Но я не могла прикасаться к живым людям.

И, как оказалось, это правило распространялось также на физические предметы – стекло, дерево, металл. То есть на всё, кроме меня.

Я пристально посмотрела на выдвижной ящик. Наш фонарь лежит внутри него. Я попробовала ударить по ручке изо всех сил, уцепиться за неё, стукнуть по ней от досады, даже наорать, – ничего не помогло. Мне так и не удалось за неё ухватиться.

Итак: я могу сидеть на ступеньке, но не могу открыть ящик комода. Я могу подниматься и спускаться по лестнице и ходить по комнатам, но не могу открывать двери. Я могу слышать и видеть живых людей, но не могу заставить их увидеть и услышать меня. Я могу наблюдать, но не могу ни во что вмешиваться.

Эх, пока что смерть никак не способствует повышению самооценки.

Хотя постойте! Может, не всё так плохо. Если я умерла, умею ли я…

…летать?

Я постаралась изо всех сил. Всё перепробовала. То есть попрыгала немного, помахала своими исцарапанными руками, наклонилась вперёд, напрягая все мышцы, и глубокомысленно уставилась в пространство. Никакого результата.

Не летаю и всё тут, прям как пингвин.

В смерти вообще нет ничего интересного.

Я хлопнула себя по лбу.

Да какая разница?!

Мне нельзя отвлекаться. Нужно связаться с мамой, папой и Бёрди, а то им придётся провести на улице ещё одну ночь – я глянула в окно кабинета и невольно вздрогнула – там. Могу ли я проходить через двери или летать, совершенно не важно по сравнению с этим.

К счастью, входная дверь всё ещё была открыта – так и висела на петлях, после того как её выбила команда спасателей. Я выбежала через неё во двор и обогнула дом, оказавшись в саду, откуда открывался вид на море.

– МАМ! ПАП! БЁРДИ!

Ночь молча проглотила мои слова.

Я снова выкрикнула их во тьму.

– Я ЗДЕСЬ! ЭТО ФРЕНКИ! Я ДОМА! ПОЖАЛУЙСТА, ВЕРНИТЕСЬ!

Ночное море улыбнулось своей предательской мокрой улыбкой, сытой после вчерашнего пиршества.

– МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, ЧТО МЫ ВСЕ ПОГИБЛИ! БЕЗУМНО, БЕЗУМНО ЖАЛЬ!

Из-за серебристых облаков донёсся крик. Неужели это Бёрди зовёт меня? Я замерла, словно трепещущая стрела, всем сердцем желая услышать её снова.

Но это оказалась всего лишь глупая чайка – И-И-И-И, И-И-И-И.

Что же ещё мне сделать, чтобы найти их? Кричать в темноту бесполезно.

Нужно вернуться туда, где это произошло.

На пристань. Немедленно. Нельзя терять ни секунды.

14

Морские петухи-воришки и корабли в ночи

Первым делом надо одеться потеплее. Я повернула обратно к дому, но остановилась. Ах да, я ведь больше никогда не смогу надеть свою парку. Что ж, тем лучше. Я, должно быть, потеряла её в той гигантской волне. Сейчас её наверняка носит какая-нибудь рыба; морской петух, скорее всего. У них всегда такой вид, будто они замышляют недоброе.

Я побежала на поле, где пасся бык Алана. Он встревожился, навострил уши, затем вздыбился и бросился наутёк. Было даже приятно, а в такой кошмарный день я готова была радоваться чему угодно. Не такой уж ты и страшный теперь, правда?

Когда я добралась до ступенек, ведущих через забор, облака рассеялись, и безжалостный лунный свет пролился на развалины Клиффстоунса.

Я не узнала свою деревню – не было ни детской площадки, ни недостроенной ратуши, ни маленьких рядов рыбацких домиков. Волна прошлась по ним и сокрушила всё на своём пути. И, глядя, как мерцающий свет крадётся по развалинам деревни, я невольно вздрогнула. Я погибла там. А теперь я собираюсь туда вернуться?

Чего ты боишься, Френки Рипли, умереть?

Мрачно ухмыльнувшись, я перепрыгнула через забор.

И тут случилось что-то странное. Как только я добралась до тропы-убийцы, мои ноги перестали двигаться вперёд. Они стали дёргаться в разные стороны, будто игрушка, у которой заканчивается батарейка.

Я стояла в замешательстве на безмолвной тёмной дороге. Неужели моё тело будет постепенно отказывать? Возможно, эти двадцать четыре часа были случайной вспышкой сознания на пути к настоящей смерти. Может, я, как курица, которая бегает с отрубленной головой – если так, то сколько у меня осталось времени, прежде чем я действительно умру?

Пока я мучилась этими вопросами, два огромных жёлтых глаза засветились в темноте, и раздался скрежет ржавого металла.

Нахмурившись, я вгляделась во тьму. Моё измученное сердце заколотилось от ужаса. Что-то поднималось по тропе-убийце. Что-то большое. Покрытое засохшей грязью, изъеденное ржавчиной. Что бы это ни было, оно надвигалось прямо на меня.

Когда до него оставалось всего несколько метров, облака вновь рассеялись и пролили серебристый свет на эту громадину.

Это были обломки судна. Мокрые, с гирляндами морских водорослей, усеянные бугристыми моллюсками. От ржавого корпуса несло солёной водой и гнилью.

Мамочки!

Неужели смерть наконец пришла за мной?! Неужели волна всё-таки заметила, что из её кошмарного улова пропала одна жертва, и отправила это судно, чтобы выследить меня и приволочь обратно?

Я хмуро глядела, как корабль, разбрызгивая солёные капли, приближался ко мне.

Ох!

Да это не корабль.

Это автобус.

Искорёженный, будто в аварию попал. Двухэтажный разбитый автобус. Стёкол в окнах не было, и, хотя он каким-то чудом двигался вперёд – пусть и с тяжёлым стоном, – все четыре колеса оказались спущены. А за рулём, похоже, никто не сидел.

Когда, накренившись, автобус приблизился ко мне, словно подвыпивший гость на вечеринке моих родителей, я услышала – едва уловимо, но совершенно ясно – детский плач и стоны, доносившиеся из его нутра.

А это, как вы понимаете, самый приятный, обнадёживающий звук.

15

Садись в автобус, мой птенчик

Остолбенев, я стояла и смотрела на автобус, со скрипом приближавшийся ко мне. Луна подчёркивала все его неприглядные детали. Вместо колёс – лохмотья искромсанной резины, которая выглядела так, будто последний раз её накачивали ещё в допотопные времена. Несколько крабов уцепились за крышу и угрожающе клацали клешнями, будто суровые испанские танцоры. Боковые панели висели буквально на соплях. Подует ветер – и с ними придётся проститься.

А с каждого этажа, словно яички из коробки, выглядывали лица, – все, конечно же, повёрнутые в мою сторону.

Завыл ветер.

Я нервно сглотнула. Может, позвать на помощь?

Но кто меня услышит? Никого не осталось.

Изнутри развалюхи донеслись неспешные решительные шаги. Через несколько секунд покосившаяся дверь со скрипом и грохотом распахнулась. И на пороге под пепельными лучами январской луны появилась женщина средних лет в бесформенном бежевом костюме и с канцелярским планшетом в руках. На носу у неё сидели самые большие очки, какие я когда-либо видела.

Она сверилась со своим планшетом, затем поглядела на меня.

Я выпрямила плечи и отважно посмотрела на неё в ответ.

Где-то заухала сова.

Женщина откашлялась.

– Погибла в Клиффстоунском цунами третьего января? – вежливо поинтересовалась она.

– Что, простите?

– Ты погибла в Клиффстоунском цунами третьего января?

– Так вот что это было, – сказала я. – Цунами?

Она вздохнула.

– Ты умерла или нет в Клиффстоунском цунами третьего января?

Летучая мышь соскользнула с искорёженной крыши автобуса и пропала в ночи.

– Наверное, – сказала я.

Такой ответ удовлетворил её, и она поставила галочку в своём планшете.

– Френсис Фрида Рипли?

– Да, – сказала я. – Откуда вы знаете? Вы не поможете мне разыскать мою се…

– Ты моя последняя пассажирка, – сказала она. – Прошу на борт.

Я уставилась на неё.

– Что?

Сквозь очки на меня глянули два бесцветных, бесстрастных глаза.

– Садись в автобус, мой птенчик. Добро пожаловать в Клуб загробной жизни, – сказала она. Её голос не вызывал ни капли доверия, как и колёса автобуса.

– Клуб загробной жизни?

– Да, дорогая. – Она показала на переднюю часть автобуса. – Читай.

На выцветшем указателе маршрута значилось:

КЛУБ ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ ДЛЯ ДЕТЕЙ 12 ЛЕТ И МЛАДШЕ.

НАСЛАЖДАЙСЯ СМЕРТЬЮ С ДРУЗЬЯМИ, ИГРАМИ И БЕСКОНЕЧНЫМИ ВЫХОДНЫМИ!

Я всегда с большим подозрением относилась к восклицательным знакам, но этот был самым страшным из всех, что я видела. Я боязливо поглядела на него, затем перевела взгляд на женщину.

– Я… я не понимаю… Что?

– Согласно нашим отчётам, ты утонула в возрасте одиннадцати лет, так что это твой автобус.

У меня возник сразу миллион вопросов, например, что за лица выглядывают из окон?

– Кто ещё в этом автобусе?

– Куча детей, таких же, как ты, подобранных за годы работы, – сказала женщина. – Теперь автобус переполнен из-за цунами. Пришлось спускаться на морское дно и делать незапланированный крюк. Набрали целую прорву новых пассажиров. По правде говоря, немного досадно, что тебя там не оказалось, – добавила она, поджав губы, как это делали почти все мои учителя в школе.

– Гм, – сказала я. – Простите.

– Очень необычно, что твой труп покинул место смерти. Редко такое случается. Только с самыми трудными детьми, как я заметила. Ты у нас проказница, да? – Она глубокомысленно посмотрела на меня.

Я слушала её краем уха, увлекшись собственными мыслями. Если она была на морском дне, вылавливая жителей Клиффстоунса младше двенадцати лет, значит…

– Моя сестра у вас? – воскликнула я.

– Её имя?

– Бёрди. То есть Бриджит, но мы зовем её Бёрди[2], потому что она постоянно насвистывает. Бриджит Рипли.

У меня во рту пересохло, пока женщина сверялась со своим планшетом.

– Боюсь, что нет, – сказала она наконец. – Никого с таким именем в автобусе нет. Вероятно, она умерла по-настоящему. Младше тебя, да? Не такая… шалунья?

Я кивнула, проглотив язык.

– Сочувствую твоей утрате, – сказала женщина ласково.

Я сделала глубокий вдох и дождалась, пока боль утихнет. Мысли грохотали в голове, как сломанный игровой автомат. Если все мы мертвы, то…

– Это что… рай? – спросила я.

Женщина повернулась и задумчиво поглядела на обросшую ракушками развалюху позади неё.

С верхнего этажа раздавались крики и звуки спора. Несколько сопливых детей на нижнем этаже принялись ныть.

– Неужели похоже на рай? – спросила она наконец.

– Нет, – призналась я. – Не очень.

Она фыркнула.

– Ну и странное у тебя представление о рае, Френсис, если ты думаешь, что рай – это таскаться на ржавом драндулете по всему миру в поисках мелюзги, которая так и не научилась манерам при жизни и, по-видимому, считает, что теперь уже поздно начинать. Некоторым провожатым выпадает возможность объездить весь свет с Патриком Суэйзи[3] – вот так я представляю себе рай, – но нет, на бедняжку Джилл с острова Канви повесили малолеток, а это уж точно никак не вяжется с вечным миром и покоем, поверь мне.

– Но… почему? Если это не… почему я всё ещё здесь? Я могу ходить, говорить, думать…

Моргнув несколько раз, она вперила в меня свои уставшие глаза.

– А вот это тебе объяснят в автобусе. Мы подготовили специальное слайд-шоу. Нечего здесь стоять. Сядь в автобус и посмотри, неужели так трудно?

Я выпятила подбородок.

– Я вас не знаю. А меня учили никуда не ходить с незнакомыми людьми.

Джилл вздохнула.

– Ну пожалуйста!

– Я не сяду в автобус, пока вы не ответите на мои вопросы.

Она закрыла глаза, её плечи поникли.

– Ладно, – сказала она. – Твоя взяла.

16

Производственный брак

– Ну и? – сказала я.

Джилл поправила очки, но они тут же снова сползли на кончик носа.

– Послушай, – вздохнула она, – существует масса причин, по которым люди не умирают по-настоящему. Но самая частая из них – хвост.

Я чуть не рассмеялась.

– Что, простите?

– Хвост. Который висит на тебе.

– Не поняла.

– У тебя осталось незаконченное дело, – сказала она строго.

– А?

– Ты не сделала что-то важное, что тебе обязательно нужно сделать. Это называется «хвост».

– Ясно! – сказала я. – Важное дело.

– А я что говорю, – кивнула она.

– Например?

– Вот те раз, Френсис, откуда мне знать? Это может быть какая-нибудь мелочь. Не поверишь, как часто люди забывают выключить кухонные приборы. Может, ты газ оставила включённым?

– Мне одиннадцать.

– А, ну в таком случае ты забыла сдать домашнее задание?

Я задумалась. На верхнем этаже автобуса я заметила мальчика, которого знала по школе. Мы помахали друг другу.

– Возможно.

Моя странная собеседница тяжело вздохнула.

– Ясно, ну ты подумай хорошенько. Потому что как только ты это сделаешь, то сможешь умереть по-настоящему.

– А если я не знаю, что это за хвост? А если его нет? А если я всё сделала?

– Тогда, вероятно, ты задержалась здесь по другой причине. Может, ты – кривая пуговка.

– Кривая пуговка?

– Да, слишком упрямая, чтобы полностью перейти на другую сторону. Вообще-то довольно частый случай в этой возрастной группе.

Она бросила сердитый взгляд на автобус, рявкнула «ТИХО!» в ответ на ожесточённый спор, разгоревшийся на верхнем этаже (там спорили, чья очередь сидеть у окна), и сверкнула на меня глазами.

– Всё это есть в слайд-шоу, – сказала она с надеждой.

– Неа.

В её глазах отразилось безграничное страдание.

– Да, точно пуговка.

– Пуговка? – переспросила я.

– Представь, что жизнь – рубашка, а отверстия для пуговиц – смерть.

– Гм.

– Обычно, когда пуговица, то есть человек, умирает, он довольно легко проходит через отверстие для пуговиц, проскальзывает без проблем и выходит на другой стороне, то есть умирает по-настоящему. Или, как мы говорим между собой, он «мертвее мёртвого». Всё исчезает: сознание, дух, душа, – весь набор. Его хоронят, устраивают поминки, плачут, затем угощаются сандвичами, да? Вот так должно быть. По правилам.

– Ясно.

– Но если ты кривая пуговка, ты не пролезаешь в отверстие. Ты застреваешь посередине – одной ногой в смерти, другой в жизни, создавая административную проблему. В общем, обычно именно упрямые, твердолобые, проблематичные личности… – она многозначительно посмотрела на меня, что мне совершенно не понравилось, – не умирают как все нормальные люди. Они не покоряются смерти. Другими словами…

На мгновение я вспомнила, как убеждала себя, что волна отступит, что она не снесёт прибрежный мол. Даже когда вода вырвала мамину руку из моей, внутренний голос не сдавался: «Этого не происходит, этого не…»

– … они сопротивляются. В самый важный момент кривые пуговки не признают смерть, и их сознание каким-то образом втягивает их в это промежуточное состояние. Существование, лишённое настоящей жизни, – Джилл покачала головой. – Поэтому они и застревают в отверстии для пуговиц. Чему вас только в школах учат, непонятно.

– Так кто же я? Из-за чего я осталась? Из-за хвоста? Или я кривая пуговка?

Джилл покосилась на свой планшет, затем перевела взгляд на меня.

– Пока неясно. Может, и то и другое. Между нами говоря, эти отчёты из управления не стоят даже бумаги, на которой написаны. Уверена, скоро всё выяснится. А пока тебе нужно сесть в автобус. Ты несовершеннолетний ребёнок без сопровождения, а значит, тебе нельзя быть мёртвой в одиночку. Тебе нужен опекун, и это я, а ещё тебе нужно новое местожительство, и это автобус.

– Мне нельзя быть мёртвой в одиночку? Кто так решил?

– Тот, кто главный, – сказала она сухо, но твёрдо. – Мы должны строго соблюдать процедуры, правила и инструкции. Может, ты и мертва, Френсис, но безрассудство ещё никому не приносило пользы.

У меня появилась ещё одна тревожная мысль.

– Так значит, вы… Бог? Или… – я сглотнула, – тот, другой?

На мгновение мне показалось, что её зрачки как-то странно пожелтели, точь-в-точь как фары автобуса. Но улыбка оставалась доброй и мудрой. Или это лунный свет отражался на её лице?

В моей голове вспыхнули тревожные безумные мысли, будто я листаю чужой дневник, сую нос не в своё дело, и мне стало страшно. Она смотрела на меня с минуту, затем кашлянула. Сейчас она снова выглядела как самая обычная женщина средних лет в бесформенном костюме, и я даже удивилась, какое облегчение это мне принесло.

– Успокойся. Я Джилл. Опекун в загробной жизни. Не начальство, а рядовой работник. Тридцать три года на службе, между прочим, с тех пор, как меня доконал рак лёгких. Сигареты… – она бросила на меня тоскливый взгляд, – действительно убивают, как оказалось.

– А… куда идёт этот автобус?

– Куда хочешь, – сказала Джилл просто. – По крайней мере туда, где есть детские развлечения. С этим автобусом ты объездишь весь мир, хотя и без шика, как видишь. – Она бросила печальный взгляд на свой транспорт. – Но работу свою он выполняет. У нас запланировано множество остановок на пути, то есть ты сможешь выйти и размять ноги и, конечно, совершенно бесплатно покататься на аттракционах. Тематические парки, водные горки, ну и съёмочный кинопавильон Гарри Поттера, он пользуется огромной популярностью…

– А ехать долго?

– Это может занять всего несколько месяцев, если ты выполнишь своё незавершённое дело, или значительно дольше, если ты кривая пуговка и не можешь покориться смерти. Бывает, что дух разлагается намного дольше, чем тело. Тот, кто создал человеческий род, плохо продумал этот момент, и я уверена, что этот производственный брак до сих пор вызывает у него глубочайшие сожаления. А теперь, может, сядешь в автобус, птенчик мой?

Я поглядела на искорёженный автобус. Затем всмотрелась вдаль, туда, где лунный свет освещал развалины деревни. Если моя сестра не в автобусе, значит, она может быть только в одном месте.

– Нет.

Джилл устало посмотрела на меня. Глянула в свой планшет. Поправила очки на носу и смерила меня своим устрашающим взглядом.

– Знаешь что, Френсис, искренне надеюсь, что ты не была такой при жизни. Это слишком утомительно.

17

Ноги и другие проблемы

– Ну, хватит, – сказала Джилл. – Не усугубляй своё положение. Я тебе не враг, а опекун, и моя работа – проследить за тем, чтобы ты провела дни своей смерти под присмотром ответственного взрослого. Живо в автобус!

– Нет, – сказала я снова.

Несколько ребят одобрительно закричали.

Джилл напряглась.

– Слушай, детям младше двенадцати лет запрещено бродить по загробной жизни в одиночестве. Я делаю это для тебя, Френсис. Для твоего же блага.

– Я не могу просто взять и уйти, ездить по свету в каком-то непонятном автобусе и никогда больше не увидеть свою семью, – сказала я упрямо. – Они рядом, я точно знаю, и мне нужно дождаться их возвращения.

Лицо Джилл чуточку смягчилось, но она покачала головой.

– Сомневаюсь, дорогая. Если они не вернулись до сих пор, то, по всей видимости, они ушли навсегда. В любом случае я не могу оставить тебя в доме без сопровождения, ты ведь будешь совсем одна.

– Мне всё равно, – сказала я громко. – Не сяду я в ваш автобус.

Одобрительные возгласы стали громче.

Несколько детей заныли:

– Мисс, мисс, мы тоже больше не хотим сидеть в автобусе!

– Точно, выпустите нас!

Джилл тоскливо поглядела на свои пальцы с пятнами от никотина. Затем она принялась дрожащей рукой рыться в кармане пиджака. Она выудила оттуда заплесневелую упаковку жевательной резинки, развернула одну и стала жевать, бормоча себе под нос:

– У тебя же был ребёнок, говорили они. Тебе понравится эта работа, говорили они. Ты рождена для неё. Это такое счастье – присматривать за детьми…

Мне было жаль, что я создаю ей столько хлопот. Джилл мне нравилась, несмотря ни на что. Но я должна остаться. Моя семья погибла из-за меня. Я буду ждать их дома. Это меньшее, что я могу сделать. К тому же всякий раз, когда мы собирались идти в людное место, мама и папа говорили: «Если мы потеряем друг друга, оставайтесь на месте, и мы придём за вами. Никуда не уходите, ясно?»

Так я и сделаю. Останусь в Клиффстоунсе – точнее, в том, что от него осталось. Тут даже думать нечего.

– Покеда, – сказала я решительно и зашагала прочь.

Дети хлопали и всячески выражали одобрение, пока я обходила автобус сзади, чтобы вернуться на тропинку, ведущую на пристань. Однако, как и раньше, мои ноги отказались двигаться вперёд. Я сердито поглядела на них. Я вообще-то пытаюсь эффектно удалиться, а не шаркать беспомощно на месте. Хватит меня позорить!

Джилл поглядела на меня с сочувствием.

– А, вижу, ты обнаружила экстренный принудительный барьер для малолетних трупов.

– Что? – проговорила я сквозь стиснутые зубы, изо всех сил напрягая мышцы.

– Это защитная мера, – сказала она. – Она необходима, чтобы предотвратить как раз такое несанкционированное блуждание несовершеннолетних без сопровождения. По сути, трупам младше двенадцати лет запрещено удаляться больше чем на несколько сотен метров от своего дома, если они одни. Это правило ввели несколько лет назад, когда начальство наконец-то осознало, что нельзя позволять мёртвым рыдающим малолеткам бродить по стране.

Я тут же провела эксперимент. Как ни прискорбно, Джилл была права. Мне действительно казалось, что кто-то управляет моими ногами. Когда я делала шаг в сторону дома, они двигались как обычно. Однако любая попытка пойти вперёд – ну, не знаю, на пристань, чтобы разыскать свою погибшую семью, например, – приводила к тому, что ноги застывали на месте, будто угодили в цемент. Как тележки в супермаркете со встроенной сигнализацией, чтобы люди не увозили их дальше парковки.

Замечательно, нечего сказать.

Позади нас из автобуса с мёртвыми детьми послышались нетерпеливые звуки; кое-кто очень громко и показательно вздыхал. На лицах в окнах, секунду назад полных восторженного предвкушения, теперь читалось раздражение.

Кто-то принялся напевать «Чего же мы ждём?».

– Капризничают, – проворчала Джилл. – Чувствую, будет весело, когда поедем по М5. – Она снова поджала губы. – Слушай, Френсис, если ты останешься, ты никуда не сможешь уйти, и очень скоро тебе станет безумно скучно, особенно если ты будешь одна. Не обрекай себя на такие мучения, оно того не стоит.

Решительным движением она повернулась к автобусу и поставила одну ногу на подножку. Призрачный двигатель снова затарахтел.

повторила я.

Джилл повернулась в дверях и с сомнением посмотрела на меня.

– Разве ты не хочешь съездить в Диснейленд? – умоляюще спросила она. – Увидеть Дональда Дака?

В автобусе тут же раздалось несколько одобрительных возгласов.

– Нет, – сказала я твёрдо. – Я слишком взрослая для таких глупостей. К тому же я не буду одна. Моя семья вернётся за мной. Они скоро появятся здесь. Я уверена.

Джилл молча стояла в дверях автобуса. Грязно-жёлтые фары едва рассеивали тьму.

Я решила воспользоваться своей козырной картой.

– Кстати, если вы заставите меня сесть в автобус против воли, я много лет подряд буду спрашивать, когда мы уже доедем. Снова и снова. Громко. Прямо вам в ухо. Сидя рядом с вами!

Она вздрогнула.

– В конце концов, какой от тебя может быть вред, особенно если ты не уйдёшь далеко от дома?

– Точно, – улыбнулась я, почувствовав близкую победу. – Этот экстренный барьер для малолетних трупов – как нянька. В любом случае я не буду одна слишком долго, к вечеру они вернутся.

– Договоримся вот как, – сказала наконец Джилл. – Я заеду проверить, как у тебя дела, на всякий случай.

– Что, простите?

– Когда я снова окажусь в твоих краях… – она заглянула в свой планшет, будто сверялась с расписанием, – я заскочу к тебе и проверю, здесь ты или нет. И если ты всё ещё будешь здесь, для тебя найдётся местечко в автобусе, – вдруг ты захочешь присоединиться к нам. Что скажешь?

Я была бесконечно тронута её заботой.

– Хорошо. Спасибо! Но вы зря переживаете.

Джилл кивнула.

– До свидания, Френсис Рипли, – сказала она. И повернулась к автобусу.

Я помахала рукой.

Но прежде чем исчезнуть в недрах этой развалюхи, она спустилась с подножки и подошла ко мне.

К моему удивлению, она вложила мне в руку стеклянную бутылку.

– Выпей, когда придёшь домой, – посоветовала она. – Это снотворное для мёртвых. Ты проснёшься, когда кто-то войдёт в твой дом. А пока ты ждёшь, тебе хотя бы не придётся страдать от одиночества.

Её лицо выражало искреннее сочувствие и мягкую, едва уловимую нежность, словно отзвук полузабытого прошлого.

Она отвернулась, и через несколько мгновений дверь со стороны водителя захлопнулась за ней с тяжёлым стоном.

И самый необычный автобус в мире, накренясь, продолжил свой неспешный ход прочь из Клиффстоунса.

Я помахала детям в окнах, и они помахали мне в ответ.

Прежде чем автобус исчез из виду, одна из его ржавых боковых панелей свалилась на землю.

Кошмарная мысль пришла мне в голову.

– Джилл! – закричала я. – Джилл!

Её тяжёлый вздох был слышен даже на таком расстоянии.

– Что ещё?

– Джилл, мой труп будет разлагаться? От меня тоже будут отваливаться части тела? Я буду… гнить?

Лысые колёса сделали несколько мучительных оборотов прежде, чем я наконец услышала её ответ:

– Нет, не будешь. Но твои воспоминания могут превратиться в труху.

18

Вечером

Победой я наслаждалась недолго. А что, если Джилл права? Что, если моя семья никогда не вернётся? Что я тогда буду делать?

Из-за этого барьера для трупов я не смогу попасть куда хочу. А, как я уже убедилась, мои пальцы не работают, перелистывать страницы книги или нажимать на пульт телевизора не получится. С другими мёртвыми детьми, которые могли бы стать моими друзьями, я только что распрощалась; этот автобус, так сказать, ушёл – в прямом смысле.

Мне вспомнились последние слова Джилл. Что она имела в виду, когда сказала «твои воспоминания могут превратиться в труху»?

Неужели она хотела сказать, что я забуду свою семью? Я забуду… нас?

Голова пошла кругом. Я на секунду прикрыла глаза, чувствуя себя так, будто стою на краю громадной зловещей пропасти. Но возмущение, словно упрямый росток, всё же пробило себе дорогу. Конечно же, я их не забуду! Джилл сморозила ерунду. В конце концов, откуда ей знать? Всю свою загробную жизнь она провела в тесном кузове автобуса с кучей визжащих детей, за которыми ей надо присматривать. Если уж говорить о проблемах, то начнём с неё!

К тому же как я могу что-то забыть? Я дома. Мне достаточно оглядеться вокруг. Моя семья здесь повсюду.

По крайней мере их вещи.

Я зашла в комнату мамы и папы. Постель была не заправлена, на комоде царил бардак, а возле корзины для стирки валялась гора грязной одежды, но их комната казалась мне самым прекрасным местом на свете. Не хватало только двух человек… И я подумала о Бёрди. Значит, трёх.

Почему же их до сих пор нет? Неужели они сердятся? Или хотят наказать меня?

Мысли беспокойно заворочались в голове. Я вспомнила, как папа смотрел на меня, когда я кричала про «Краболовку». С болью в сердце я вспомнила, как бросилась в мамины объятия, чтобы поблагодарить её, а она замерла на долю секунды – будто колебалась, – прежде чем обнять меня в ответ. Тень обиды в глазах Бёрди, когда я отказалась заплести ей косичку.

Я вела себя ужасно в то утро.

Я вела себя ужасно в то Рождество.

Возможно, я всегда вела себя ужасно. Неужели они решили, что без меня им будет лучше?

С облегчением я вспомнила слова странной Джилл.

«Рассмотрим этот момент подробнее», – подумала я. Что, если на мне действительно висит незавершённое дело? Значит, моя семья не возвращается не потому, что хочет меня расстроить. Они просто ждут, когда я сделаю это своё дело. Значит, мне надо сделать его, и мы воссоединимся, так?

Но что это за дело?

Может… может, вынести мусор?

Я бросилась вниз на кухню, нашла переполненную корзину с бутылками и пластиком. Я принялась изо всех сил скрести пальцами, пыталась перебрать мусор, взволнованная хрупкой надеждой, что моя семья терпеливо ждёт у входной двери. Но руки соскальзывали со всех контейнеров. Я застонала от негодования. Как же мы воссоединимся, если я не могу даже поднять пустую упаковку от йогурта? А в доме по-прежнему было пусто.

Часы в прихожей пробили полночь. Я мертва уже целый день, и это очень утомительно.

Я побрела обратно в комнату мамы и папы и попыталась приподнять стёганое одеяло, чтобы залезть в их постель, – я ужасно продрогла, – но пальцы снова отказались меня слушаться, и ничего не получилось. Поэтому я просто растянулась поверх одеяла, прямо посередине, между мамиными и папиными подушками.

Мамина подушка пахла её увлажняющим кремом. Я повернула голову набок и прижалась к ней щекой. Глаза закрылись. Так я и пролежала всю ночь, содрогаясь от тоски и потрясения.

Рассвет уже окрасил небо в бледно-розовый цвет, когда я решила встать. Часы на прикроватной тумбочке показывали 07:29. Вокруг царила атмосфера безлюдного морского берега, и я поняла, что это значит. Сразу несколько чувств охватили меня, все так или иначе посвящённые одной теме.

Паника – они до сих пор не вернулись?

Злость – они до сих пор не вернулись?

Печаль – они до сих пор не вернулись?

Я пошевелилась, чтобы встать. Что-то с мягким стуком выпало из моего кармана на матрас. Стеклянный пузырёк, который дала Джилл.

Она назвала это снотворным. «Ты проснёшься, когда кто-то войдёт в твой дом. А пока ты ждёшь, тебе хотя бы не придётся страдать от одиночества».

На бутылке была выцветшая этикетка с надписью от руки:

Ниже располагалась инструкция:

Я снова взглянула на этикетку. Одна капля на язык.

А что я теряю?

Я открутила крышку, радуясь тому, что хотя бы она подчиняется моим рукам, поднесла пипетку ко рту и капнула на язык. Жидкость была горькой на вкус, но терпимой, и через пару секунд растворилась.

Я вздохнула с облегчением, чувствуя, как меня одолевает дремота, приятная и расслабляющая, словно тёплая ванна.

А когда я проснусь, то наверняка увижу их лица.

Глаза закрылись. Я успела только подумать: «А снятся ли призракам сны?» – прежде чем мой мозг в кои-то веки затих, и все мои вопросы исчезли.

Часть II

19

Некоторое время спустя

ЗВОН. ПЕРЕЗВОН.

Гул. Бормотание.

Спросонья всё как в тумане. Я попыталась открыть глаза. Постойте-ка. Я не могу открыть глаза. Я ослепла! Я умерла, а теперь ещё и ослепла?

Об этом Джилл ничего не говорила.

Дрожащими руками я дотронулась до своих глаз. Нащупала что-то прохладное, мягкое и бархатистое. Смахнула, вздрогнув, и оно легко соскользнуло с меня.

Разве в маминой и папиной спальне всегда было так темно?

Я растерянно поглядела на пушистый налёт, в котором лежала.

Только не это, только не говорите, что с меня слезла кожа. Не хочу походить на картинку из книжки-раскладушки «Твоё тело».

Ой.

Это не кожа. Это пыль. Она покрывала меня, словно толстое одеяло.

И тут я увидела пришельца – сотня извивающихся конечностей пролезла через окно родительской спальни. Щупальца обвились вокруг кровати и сковали мои ноги. Я попробовала закричать, но в горле пересохло, и, казалось, оно разучилось издавать звуки.

Спокойно.

Это вовсе не паукообразный пришелец.

Это колючий куст.

Большущий куст ежевики вырос за ночь в саду, дотянулся до окна маминой и папиной спальни и решил вломиться в дом. Вон сколько осколков на полу. Он занял весь оконный проём и заслонил небо. Его побеги проползли по ковру и завладели комодом. Кровать почти что исчезла в извилистой сети толстых стеблей.

Вдруг я снова услышала странный шум и поняла, что есть проблемы поважнее, чем кусты.

Этот шум пробудил меня из небытия.

Человеческие голоса.

Звон.

Перезвон.

Гул.

Бормотание.

«Ты проснёшься, когда кто-то войдёт в твой дом», – сказала Джилл.

А это может означать только одно.

ОНИ ЗДЕСЬ! МОЯ СЕМЬЯ ВЕРНУЛАСЬ!

Я спрыгнула с кровати, горло снова заработало, и через мгновение мне удалось выдавить хриплый возглас:

– Привет!

В ответ – приглушённые голоса.

Возле лестницы я споткнулась о серый скользкий коврик, которого раньше не замечала, но в тот момент мне было всё равно. Я как раз добралась до верхней ступеньки, когда услышала прекраснейший звук на свете – звон ключа, отпирающего замок.

И входная дверь распахнулась.

20

Берегись крыс

Мама и папа стояли на пороге, переводя дух и хохоча. Я тоже рассмеялась. В основном из-за потрясения, глядя, как сильно они изменились. Они совершенно поседели и были одеты в бесформенные коричневые комбинезоны, от которых исходил резкий запах грибного супа.

Но тут они вошли в прихожую, и моя радостная улыбка застыла на губах.

Это были вовсе не они. Двое мужчин, которых я в жизни не видела, стояли в моей прихожей.

Они не просто выглядели и пахли странно. Они и вели себя странно. Вот что они делали: морщились от боли и в то же время весело улыбались.

Один из них достал из сумки электрическую лампу и поставил её на пол. В её тусклом свете я увидела, что они вытирают капли крови со своих лиц. Но это их совершенно не беспокоило.

– Оно того стоило, – сказал мужчина с всклокоченным хвостом на голове, небрежно промокнув лицо носовым платком. – Я бы сразился с дюжиной акул-молотов, чтобы добраться до этого места.

– Салютно, – сказал его товарищ, полноватый, с розовым лицом. – Пара ссадин и царапин не такая уж большая цена. Десять иссети.

Он включил фонарь, приделанный к его лбу, и принялся осматривать прихожую.

Акула-молот? Десять иссети? Что они несут? Хотя какая разница? Этот эликсир оказался совершенно бесполезным. Какой смысл просыпаться, если моя семья так и не вернулась?

Сейчас я отчаянно нуждалась в том, что мама и папа в своих неустанных попытках перенаправить мой гнев называли «альтернативной мыслью». Останови мысли, которые не приносят тебе пользы, Френки, и попробуй подумать о чём-то другом.

Это было не менее тяжело, чем идти по тропе-убийце в дождливый день, но, приложив усилия, я толкнула свои мысли в более позитивное русло. Возможно, они ещё не добрались до дома, но уже недалеко. Возможно, эти люди помогут мне найти их. Или подскажут, какое у меня неоконченное дело.

– Здрасьте, – проскрипел мой голос. – Я Френки. Я умерла. А вы тоже умерли?

– Надо проверить, нет ли утечки газа, – сказал мужчина с белым хвостом, доставая из кармана какое-то устройство.

Вот я и получила ответ. И снова погрузилась в уныние.

Вопросы посыпались в моей голове, словно поваленные деревья. Кто эти люди? Почему в лучах их налобных фонарей мне попадаются на глаза очень тревожные вещи – например, горы штукатурки высотой по пояс у стен в прихожей? Кстати, откуда у них ключи от нашего дома? И почему они пахнут грибами?

Через несколько минут Хвост сунул своё устройство в карман рубашки.

– Сегодня мы просто смотрим, хорошо? Ничего не трогай, ничего не открывай.

– Ничего не трогать, ничего не открывать, – согласился его товарищ.

– И берегись крыс.

– Крыс?

– Чем дольше существует их логово, тем агрессивнее они защищают свою территорию, а они хозяйничают здесь уже давно.

– Салютно. Напомни, сколько времени уже прошло?

– Дом пустует с Клиффстоунского цунами 2019 года…

– А сейчас 2121…

– Значит, 102 года.

Что? Потрясение, будто электрический разряд, пронзило меня с головы до ног. Я не удержалась на верхней ступеньке лестницы, поскользнулась на истлевшем коврике и кубарем покатилась вниз,

стукнувшись

о каждую

ступеньку.

21

Обувь в прихожей

Два года ещё куда ни шло. С этим я бы смирилась. А вот ещё одна сотня лет далась мне нелегко. Я лежала у ног мужчин, судорожно хватая ртом воздух и трепеща, будто рыба, пойманная на крючок и выброшенная на палубу.

Их слова грохотали и гремели в моей голове. Теперь всё встало на свои места. Паутина. Саван из пыли, в котором я проснулась. Колючие кусты, захватившие спальню. Это произошло не за одну ночь, а постепенно. Происходило год за годом. Десятилетие за десятилетием.

До сих пор единственным в моей жизни, что длилось целый век, – по крайней мере, по моим ощущениям, – была математика по четвергам. А сейчас прошло даже больше века.

– Начнём с кухни? – сказал полный мужчина.

Они двигались осторожно, с любопытством оглядываясь по сторонам, будто высадились на Луне, и их сапоги оставляли следы на толстом ковре пыли. Я поплелась за ними, шатаясь, как в тумане, на ослабевших мёртвых ногах, и заглянула на кухню. И тут же пожалела об этом.

Когда я последний раз видела кухню, перед смертью, она выглядела… как наша кухня. Как кухня в любом другом доме. Как ваша кухня. Нормальная. Уютная.

Рисунки Бёрди на холодильнике. Слегка увядшие, но живучие домашние растения, книги, которые давно надо было вернуть в библиотеку, полупустые банки с клубничным вареньем на столешнице. Ну, вы понимаете. Милый сердцу беспорядок, который начинаешь ценить, только когда потеряешь.

А теперь? Кухня потемнела и заплесневела, как яблоко, брошенное гнить на скамейке; обрушилась, сложилась, словно карточный домик, запятнанный временем. Истлевшие рисунки Бёрди, не удержавшись на магнитах, рассыпались по полу. На линолеуме появилось неприглядное пятно. Наверное, от продуктов в холодильнике, – остатки индейки, которые могли спасти нам жизнь, – сгнили, протекли и засохли.

И в довершение всего дом стошнило на кухонный стол.

Я пригляделась.

Вообще-то это не совсем так. Но в какой-то момент прошедшего столетия кухонный потолок разошёлся и завалил наш стол сырыми досками, штукатуркой и, кажется…

– Здесь голубиный помёт, – сказал коротышка.

Я с отвращением поглядела на стол.

Мужчины, напротив, были очень довольны. Даже в полумраке кухни их глаза светились совершенно детским счастьем.

– Десять иссети, – сказал высокий радостно. – Бафф-эйс.

Коротышка горячо закивал.

– Копирую. Проверка на качество безупречна.

Какими любопытными словами они это называют. Только совершенно не теми, какими нужно.

– А там что? – сказал мужчина с хвостом, направив фонарь на сырую прогнившую дверь, ведущую в мамин кабинет.

И они зашли внутрь.

Там тоже было жутковато. Чёрная плесень причудливыми кольцами покрывала стены, ковёр и письменный стол. Пробковая доска возле маминого стола выглядела плачевно. Когда мама была жива, на ней висели наши весёлые фотографии.

Теперь ничего весёлого в них не осталось, если, конечно, вы не считаете весёлыми людей, выглядевших так, будто их сожрала изнутри бубонная чума.

Хотя большинство старых снимков было испорчено плесенью, некоторые упрямо продолжали бороться за существование. Смотреть на них было ещё страшнее. Вот мы резвимся на пляже, а грибок потихоньку липнет к нашим ногам; Бёрди купается в ванне, улыбаясь во весь рот на камеру, а её кожа покрывается первыми пятнами гниения.

– Лучше бы здесь тоже обрушился потолок, – пробурчала я.

Но два чудака, забравшихся в мой дом, не разделяли моих мыслей. Они пришли в неописуемый восторг, увидев мамин старый компьютер, ворох стикеров возле её клавиатуры, фотографии в рамках на её столе. Освещая своими фонарями заплесневевшие мотивационные постеры на стенах и останки растений на подоконнике, они, захлёбываясь от радости, обсуждали, как всё это замечательно.

– Домашний офис в духе двадцать первого века, такой выразительный, – сказал Хвост.

Его товарищ одобрительно закивал.

– Гора старых кофейных кружек, – сказал он воодушевленно. – Яркий пример местного колорита, прекрасно показывает, как люди работали и питались в то время.

Я уставилась на них в недоумении. Серьёзно? Они восхищаются мамиными кружками? Будто Святой Грааль[4] нашли. Может, они редко выбираются из дома?

Мы несколько часов бродили по нижнему этажу, ахая от восторга и ужаса, – живым одно, мёртвым другое.

Я ничего не понимала. То, что мне казалось разрухой, вызывало у них ликование. Они радовались самым странным вещам. Дивану. Ёршикам для унитаза. Высохшему мылу в ванной. Школьной туфле Бёрди, валявшейся на боку под столиком в прихожей, кожа на ней истончилась и потрескалась со временем. Они называли всё это «артефактами», «оттисками времени» и «пронзительными фрагментами прошлой жизни».

В конце концов мы вернулись в прихожую.

– Осмотрим снаружи? На аэроснимках видно строение в глубине сада, со стороны моря, – сказал один из них.

Они вышли на крыльцо. Я последовала за ними. Раздался треск и шелест. Я выглянула наружу и наконец поняла, почему, когда они появились в моём доме, их лица были в крови.

22

Таинственные знаки, испуганная лисичка

Там были настоящие джунгли.

Сад исчез. Столетние заросли колючих кустов и дрока густыми кольцами опоясывали наш дом. Они выбили все окна до единого и пролезли в дымоход. Дом выглядел так, будто его едят заживо.

Но нельзя сказать, что всё было ужасно.

Бурная растительность имела хотя бы один плюс.

Она заслоняла собой море. Я не видела его. Я не слышала его. Я даже не чувствовала его запаха. Оно и к лучшему.

Мужчины поглядели на стену колючих зарослей, стоически вздохнули и двинулись вперёд.

– Надо было захватить мачете, – сказал толстяк, когда новые царапины появились на его щеках, а шипы вцепились в пузо.

– В следующий раз, – сказал Хвост, мужественно поморщившись, когда стебель уколол его в глаз.

Я тащилась за ними, словно подружка невесты, которая втайне мечтает оказаться совершенно в другом месте. Ощущение было такое, будто мы идём по разросшемуся дождевому лесу. Тут и там среди кустарника встречались напоминания о моей прежней жизни – несколько досок на траве, где когда-то стоял стол для пикника, рама от детского велосипеда, обломки дорожки из красного кирпича, которую выложили родители.

После долгой и тяжёлой борьбы с колючими кустами они поднялись на вершину холма.

– Вот оно, – сказал Хвост, стоя перед ветхой полуразрушенной халупой.

Папин сарай.

Выглядел он плохо. Хотя, если честно, сарай ещё при папиной жизни дышал на ладан. Всё же время и морской воздух оставили свой след. Обвалившаяся крыша сгнила, а когда открыли дверь, она замерла на мгновение и рухнула с петель, потревожив маленькую лисичку, обитавшую в сарае. Лисичка, возмущённо пискнув, убежала. Деревянный пол уступил место траве, возвышавшейся над нашими головами. Сквозь стебли я заметила останки папиного мольберта.

Я повесила голову. Мне почудился запах краски, терпентина и сигарет.

.

«Ну что ты стоишь без дела, – представила я его голос. – Спроси, есть ли у них домашние питомцы! Мы ведь сами куём свою удачу, правда? Давай, дочка, подсуетись!»

Мужчины ушли в сторону дома.

Я с тоской принюхалась к воздуху, но запах исчез.

В движениях толстяка появилась какая-то медлительность и задумчивость. Его прежний восторг как рукой сняло.

– Включи ещё раз, что ты знаешь о Клиффстоунской трагедии, – пробормотал он. – Нам рассказывали в школе, но моя закачка тормозит.

Мужчина постарше поморщился.

– Это десять иссети печально, – сказал он, отпихивая колючие кусты на ходу. – Во французском городке произошло аномальное землетрясение, что само по себе трагично, – много людей погибло. Но никто и не догадывался, куда двинется сейсмическая волна. Она пронеслась по морскому дну прямиком в Дорсет, и Клиффстоунс принял на себя основной удар. Вся деревня – три тысячи жителей – была стёрта с лица земли.

– Ну, знаете, – проворчала я, – не вся.

– Кто бы мог подумать, – сказал его товарищ печально.

– Дом Рипли – единственное уцелевшее здание, потому что он стоит выше всех в деревне. А вот семье не повезло. Их не было дома, и они тоже утонули. Ох уж эта Френки, такая эгоистка – она бы тебе не понравилась, поверь мне, – родилась в шторм…

– Как и все худшие люди в мире.

– …она заставила их пойти в ресторан, хотя у них холодильник был забит до отказа, а по телевизору показывали хороший фильм. Ужасный ребёнок.

– Я слышал об этом. А ещё у неё волосы пушились в дождь, да?

– Точно.

– Очень подозрительно.

– Согласен.

– Слушай, босс?

– Да?

– Этот разговор происходит на самом деле или он порождён нечистой совестью Френки?

– Какая разница? Главное, что это правда.

Уже во второй раз я слушала историю своей смерти.

Лучше не стало.

Хвост остановился на минуту и вытер лоб носовым платком.

– Деревню так и не восстановили. Этот дом никто не хотел покупать. Заботливые родственники решили заколотить его. Потом, когда природа взяла своё… – он кивнул на колючие кусты, – люди забыли, что здесь кто-то когда-то жил.

– До сегодняшнего дня.

– Салютно, – сказал Хвост. – Находка века. Не терпится взяться за работу.

А это что значит? И почему они сказали, что в следующий раз принесут мачете, чтобы срубить кусты?

И чему Хвост ухмыляется? Вы только посмотрите, с каким торжествующим видом он обрывает ветки, будто львов усмиряет, расхаживает по нашему саду словно хозяин. Смотрит на дом – наш дом! – оценивающим взглядом, будто судья на шоу талантов, который раздумывает, нажимать на золотую кнопку или нет.

И почему – раз уж мне приспичило задавать себе сложные вопросы – почему он помогает своему товарищу повесить какую-то табличку на входную дверь?

На табличке сказано:

И почему они оба так довольны собой?

23

Летучие мыши во тьме

Через несколько дней, после того как они повесили это объявление, в мой дом стали приезжать первые из многочисленных посетителей. А когда я говорю «посетители», я имею в виду совершенно незнакомых людей, которых никто сюда не приглашал. То есть никакие они не посетители вообще-то. Я бы сказала, непрошеные оккупанты. Как божьи коровки-каннибалы, которых никто не любит, или уховёртки…

Они творили, что хотели, у них были ключи от нашего дома, они приходили, когда им вздумается, и не важно, как я их называла, потому что ни один из них меня не слышал.

На них были сиреневые футболки с надписью «Общество охраны исторических зданий: бригада уборщиков». Они пили много чая. Они ели много странных на вид серых печений. Они слушали много незнакомой поп-музыки.

Первое время они по большей части убирались.

Только и делали, что скребли и чистили. Если запустишь свой дом на целый век, мусора, как оказалось, накопится немало. Но предлагаю не углубляться в подробности, у вас ведь наверняка найдутся дела поинтереснее, чем читать про домашнюю уборку длиной в восемнадцать месяцев. Я избавлю вас от этого. Может, я и умерла, но я же не чудовище!

Какое-то время я одним глазом поглядывала на входную дверь. Вдруг вернутся мама, папа и Бёрди. Кто знает. «Ты же не думала, что мы бросим тебя, правда?» – скажут они.

Но когда прошло шесть месяцев, а они так и не появились, я всё поняла.

Папа никогда не следил за часами, но даже он сумел бы подняться на холм за это время. Пора взглянуть фактам в лицо. Если они не вернулись за сто два года да ещё шесть месяцев, значит, они не вернутся никогда.

После того как бригада уборщиков закончила своё дело, прислали команду реконструкции и восстановления.

И вот тогда я поняла, что готова отдать всё, что угодно, чтобы вернуться к чистке. Потому что, когда ты мёртв и группа незнакомых людей перестраивает твой дом, это грустно и печально. Не знаешь, куда себя деть. Не остаётся ни одного родного знакомого места. Кто-то где-то всегда обсуждает несущие балки.

Иногда мне удавалось побыть одной в своей спальне, но несколько месяцев подряд там тоже работали строители и реставраторы, и мне оставалось только прятаться в затхлых неуютных местах. Но даже это было довольно рискованным занятием. Однажды я застряла в сушильном шкафу на целый месяц. Такая вот кошмарная версия пряток.

Я долго не могла понять, зачем они всё это делают. Зачем отдраивать и восстанавливать дом, который им не принадлежит? Почему бы не заняться своими собственными домами? Какая им от этого польза? На ум мне приходил только один ответ – по доброте душевной. Такие уж они. Совершают благородные поступки от избытка человеколюбия. А когда они не ремонтируют дома мертвецов, они наверняка снимают котят с деревьев.

А знаете, что самое странное? Они делали всё это в полной темноте. Они установили специальные жалюзи на окнах, чтобы свет почти не попадал внутрь, и работали в полумраке, как летучие мыши. Может, они так привыкли.

Или прошлое можно разглядеть только при тусклом свете?

Самое страшное в этой грандиозной уборке началось, когда они стали выбрасывать вещи. Они искренне старались восстановить всё, что только можно, в этом им не откажешь. Но многие наши вещи спасти не удалось.

Стёганые одеяла, коврик в моей ванной, моё любимое полосатое покрывало, почти все наши книги и все плюшевые мишки Бёрди отправились на свалку. Мамина и папина одежда, разбросанная по комнате. Даже самодельные рождественские украшения, забытые на ёлке на целый век, бесцеремонно сунули в мешок и выбросили вон. Ёлка, теперь не более чем лысый сучок высотой с палочку от мороженого, тоже оказалась в мусорном контейнере.

Раз или два я пыталась остановить их. Вставала на пороге, преграждая дорогу, протягивая к ним руки и умоляя разрешить мне сохранить всё это. Я даже хваталась за мешки.

Но – в лучшем случае – мои пальцы соскальзывали с них. В худшем – тот, кто переступал через порог, проходил прямо сквозь меня, и я, содрогаясь и отплёвываясь, старалась избавиться от его вкуса у меня во рту. В конце концов я сдалась.

Единственным утешением в эти мрачные минуты было осознание того, что когда-нибудь всё это закончится. В один прекрасный день они все уйдут, и мой дом снова станет моим, и в тишине и покое я наконец смогу понять смысл своего существования. Почему я ещё здесь и что мне надо сделать, чтобы воссоединиться с мамой, папой и Бёрди.

А если кому-то кажется, что это чудесно – время для самоанализа и размышления о своём предназначении и месте в мире, перед тем как войти в великие врата смерти на небесах, – то почему бы вам не попробовать самим, а уж потом рассказывать мне, как это чудесно?

24

Здесь творится что-то очень подозрительное

Однажды утром все эти люди явились в ещё более приподнятом настроении, чем обычно. Не как раньше, когда они находили наши пришедшие в негодность вещи и впадали в такой необъяснимый восторг, что мне было стыдно за них.

Сейчас ликование было вполне понятным. Весь дом наполнился праздничным предвкушением, как накануне Рождества. И если прежде они сосредоточенно трудились, засучив рукава, то теперь их лица светились от счастья, как после выполненного дела. Вместо того чтобы доставать свои инструменты, они убирали их. Чувствовалось, что они наносят последние штрихи и работа подошла к концу.

Может они…

…уходят?

Меня охватила радость. Я обошла весь дом. Да, они совершенно точно собирают вещички.

Счастье боязливо закралось в сердце, будто занудные родственники, которые гостили у вас целую вечность, наконец сказали вам за завтраком: «Думаем, нам пора, а то гортензии полить надо».

Ещё больше я порадовалась, когда увидела, каким красивым стал дом. Намного чище, чем при моей жизни, почти безупречным. На крыльце даже положили новый коврик с надписью ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. Может, мне будет не так уж и грустно пожить здесь одной какое-то время.

Надо же, команда реставраторов даже восстановила нашу фотографию – ту, где мы сидим на тюках сена на свадьбе. Но кое в чём они ошиблись.

Вместо того чтобы поставить фотографию на камин, где она и должна стоять, её повесили в прихожей. А под ней была подпись.

Семья Рипли, 2019

Гм.

Я снова обошла дом, чувствуя, что мрачнею. Что-то здесь не так. Всё косо и криво, как бывает, когда кто-то приберётся в твоей комнате без разрешения и положит все вещи не на свои места.

Из маминого кабинета вынесли бумаги. Её стол оставили, лэптоп тоже, но это был не её лэптоп, – чёрный и без стикеров, – к тому же исчезла башня из кофейных кружек и все горшечные растения с подоконника. Вместо них там стоял аккуратный ряд кактусов, довольно симпатичных, но совершенно лишних.

В гостиной, где когда-то висел чудесный папин морской пейзаж в серо-розовых тонах предрассветного неба, теперь висела…

… распечатка одного из папиных портретов домашних животных в рамочке. Мопс, с ламинированной подписью:

ПЕРСИ, МОПС

Автор: Даглас Рипли

Но папа никогда не вешал портреты домашних животных дома. Он писал их ради денег и отправлял заказчикам. А наш дом украшали его морские пейзажи. Неужели мы похожи на семью, которой нравится сидеть на диване под изображением чужого мопса и смотреть телевизор?

Перечень всего, что стало неправильно, рос с каждой секундой. Стены были выкрашены в неправильный цвет. Повсюду лежали странные вещи. В моей комнате, возле моей фотографии, кто-то повесил на стене в рамке мою школьную форму. Моя кровать стояла не с той стороны – и вообще это была не моя кровать.

Внизу в прихожей, там, где мы всегда держали ящик для старых шлёпанцев, стоял круглый столик. Зачем он здесь? И что это за книга в красной твёрдой обложке на столе? Тоже что-то новенькое.

Я подошла посмотреть.

На обложке книги стояло название, выполненное золотым тиснением:

А ниже я прочитала самое загадочное предложение из всех, что когда-либо попадалось мне на глаза:

Будем рады вашим отзывам о посещении Дома с видом на море, чтобы мы смогли сделать ваш следующий визит ещё лучше!

Я долго смотрела на эту надпись, но, хотя все слова оказались знакомы, смысла в них было не больше, чем в иероглифах.

Мои глаза снова и снова возвращались к одним и тем же пяти словам:

Посетители? Ваши отзывы? Следующий визит?

25

Чувствуйте себя как дома

Звуки скрипок отвлекли меня от размышлений.

Кто-то оставил входную дверь открытой. Я поглядела на неё, ненадолго позабыв о таинственной книге. В саду раздался звонкий смех. Затем приглушённый разговор.

– Вы что-то там можете гордиться! Такое достижение что-то там, – сказал кто-то.

Снаружи были люди. И впервые за долгое время они не пользовались бензопилами, молотками и дрелями. Они чокались бокалами. Даже из прихожей я чувствовала их праздничное настроение. Когда я последний раз выходила в сад, он представлял собой почти непроходимые заросли колючих кустов. Теперь здесь была светло-зелёная лужайка, сияющая в лучах солнца.

Снова раздался смех. В саду явно что-то происходило. Но что?

Есть только один способ выяснить.

Я вышла на крыльцо и перешагнула через порог.

Как приятно ощутить свежий воздух на своём трупе. Я зажмурилась от солнца. Несколько мгновений я видела только ярко-белую, ослепительную россыпь бриллиантов. Но глаза довольно быстро привыкли к свету.

Старая вишня, под которой мы парковали автомобиль, стояла в цвету. «Наверное, сейчас весна», – подумала я удивлённо, когда три официанта в красных пиджаках прошли мимо меня, неся подносы с хрустальными бокалами. Весна ещё бывает, хоть это радует.

Я последовала за официантами в сад позади дома, откуда доносился шум.

Там была вечеринка.

Кто-то развесил флажки и разноцветные фонарики. Собрались люди, в которых я с трудом узнала команду реставраторов. Все нарядные, хотя одеты они были странно: шёлковые халаты, длинные ночнушки. Будто собрались на пижамную вечеринку для взрослых. У пары гостей были маски для глаз, натянутые на макушку, будто солнечные очки; кое-где в толпе сверкали тапочки, усеянные цветными драгоценными камнями, словно ломтиками тропических фруктов.

Что ж, хотя бы стильно.

Я взглянула на себя, с ужасом вспомнив про свой сгнивший рождественский джемпер и тело, покрытое синяками и ссадинами. В кои-то веки я порадовалась, что меня никто не видит.

Колючие кусты вырубили, вновь открыв вид на море. Я бросила на него самый сердитый взгляд, на какой была способна. Затем моё внимание привлекло кое-что другое. На том месте, где раньше стоял папин сарай-мастерская, теперь построили одноэтажное здание. Совершенно не похожее на сарай. Во-первых, оно не заваливалось набок, словно Пизанская башня, и не было сколочено из старых досок. Это было добротное современное здание с прямыми углами, окнами и табличкой:

Над буквой é нарисовали крошечную кисточку. Будто это достойное оправдание. Будто это компенсирует то, что они снесли папин сарай.

Кроме кафé тут стояли патио-столы, декоративные кусты и лежаки, а также ухоженные клумбы, такие аккуратные, будто искусственные.

На дубе появился совершенно новый домик. Мне стало ужасно тоскливо. Строительство дома на дереве для Бёрди и меня значилось чуть ли не первым пунктом в папином списке важных дел. А теперь слишком поздно.

Примерно через час, когда солнце поднялось высоко и было выпито несколько бутылок золотистой шипучей жидкости, стройная женщина в красной пижаме и с волосами, отливавшими серебром, прошла через толпу. Люди хлопали ей. Она с довольной улыбкой оглядела собравшихся. На её лацкане был бейдж:

Когда аплодисменты смолкли, Оливин заговорила.

– Спасибо, – сказала она. – Было одиннадцать иссети восстанавливать этот исторически значимый семейный дом.

И вновь раздались аплодисменты. Я почувствовала странную смесь гордости и замешательства. Спасибо, что восстановили. И навели порядок. Очень мило с вашей стороны. Но не пора ли вам восвояси?

– Признаюсь, – сказала она, – без трудностей не обошлось. Мы превысили бюджет, ля-ля тополя… но в конце концов достигли цели! И вот результат: живой фрагмент начала двадцать первого века, самый что ни на есть настоящий, аутентичный, совершенно невиртуальный, неэкранный. Дом с видом на море подробно показывает нам жизнь одной семьи из далёкого прошлого.

Кто-то сказал «браво».

Все захлопали. Смотрю, хлопать эта компания любит.

– А теперь осталось сделать лишь одно, – сказала женщина по имени Оливин. – Следуйте за мной!

Толпа хлынула вперёд, обогнула дом и остановилась перед входной дверью. Тут-то я и заметила красную ленту, которой дверь была обвязана посередине. Будто дом – подарок.

– С превеликим удовольствием объявляю Дом с видом на море официально открытым, – сказала женщина с серебристыми волосами, перерезая ленту большущими золотыми ножницами, и все снова захлопали, – чтобы их порадовать, много ума не надо.

Мне не понравились её слова. Особенно «официально» и «открытым».

Вот чем они занимались последние полтора года! Вот почему они с таким трудом восстанавливали наш дом. Они и не собирались уходить. Они присвоили его себе в тот день, когда впервые вошли в него.

– Добро пожаловать, и позвольте представить вам совершенно особенных людей, – сказала Оливин.

И толпа вошла через входную дверь, которая когда-то была моей.

26

Вы здесь!

Было тесновато. Непрошеные гости заполнили крыльцо и всю прихожую. Когда они смолкли, совсем близко от меня раздался звук, – он кольнул меня в сердце ещё прежде, чем я поняла, что это.

Вдруг я услышала его снова, на этот раз совершенно отчётливо, и мои губы стали растягиваться в улыбку. Ощущение было такое, будто моя кожа вот-вот лопнет от забытого движения. Я услышала, как кто-то насвистывает мелодию: выдуманную, нестройную мелодию, которую могла напевать только… Похоже, это…

– Бёрди? – ахнула я.

– Френки, – сказала Бёрди.

Она стояла наверху. Мне захотелось плакать и смеяться одновременно.

Я протолкнулась через толпу, борясь с неоднократными приступами тошноты, но мне было всё равно – разве это имеет какое-то значение?! – и я бросилась наверх. Не успела я подняться до середины лестницы, как…

– Мам? Пап?

Вот же они. Все трое! Стоят наверху и улыбаются мне. Они вернулись. Они вернулись за мной.

– Вы здесь, – сказала я, всхлипывая, и перепрыгнула через последние ступеньки.

Я потянулась к Бёрди и хотела обнять её, мечтая ощутить её нежное тёплое прикосновение, и…

… ничего не почувствовала.

Я открыла глаза.

И с тревогой взглянула на сестру. Может, в последний момент она отстранилась. И теперь ведёт себя так, будто меня вообще не существует. А, ясно. Она дуется.

– Бёрди? – сказала я. – Бёрди, прости меня…

Я снова попробовала обнять её, но мои руки прошли сквозь неё.

В ужасе я поглядела на родителей, которые, как и Бёрди, смотрели прямо перед собой.

– Пожалуйста, пожалуйста, простите меня, – взмолилась я. – Я так соскучилась…

Бёрди снова хихикнула, но на этот раз было очевидно, что она хихикает толпе. И толпа наслаждалась этим, глядела на неё с восторгом, будто увидела ягнёнка в нарядном платьице.

Внизу Оливин прочистила горло и заговорила.

– Леди и джентльмены, познакомьтесь с Бриджит Рипли.

– Всем здравствуйте, – сказала Бёрди не своим, искусственным голосом.

Говорила она странно, будто…

– Добро пожаловать в наш дом.

… дёрганая.

Я перевела растерянный взгляд на маму и папу. Они тоже смотрели на собравшуюся толпу, улыбались и кивали. Но мы же умерли, разве не так? Почему же… почему же они улыбаются? Неужели толпа видит их, но не меня?

– Пожалуйста, ответьте мне! Объясните, что происходит!

Папа, делая вид, будто я вообще ничего не говорила, и даже не взглянув в мою сторону, улыбнулся маме, а затем посмотрел на Бёрди.

– Где Френки?

В папиных словах чувствовалось то же отрывистое стаккато, будто слова выдаёт механизм.

– Кто-нибудь видел её? Где Френсис Фрида Рипли?

Я уставилась на него.

– Пап, – сказала я. – Я же здесь, перед тобой.

А затем я услышала самый невероятный звук на свете.

Мой голос. Мой собственный голос. Но говорил кто-то другой.

– Иду!

Девочка, которая вышла из моей комнаты, была одета в мои джинсовые шорты, мою любимую футболку и мой браслет вечной дружбы, который сделала для меня Айви.

И эта самозванка подошла к маме и папе, обняла их, ухмыльнулась Бёрди, а затем повернулась к толпе, улыбаясь.

– А вот и вся семья. Представляю вам Рейчел, Дагласа, Френсис и Бриджит Рипли, – сказала Оливин. – Наши новые голограммы.

И все снова захлопали. Кто бы сомневался.

Копии Рипли спустились по лестнице, блаженно улыбаясь толпе.

Пока они обходили прихожую, здороваясь с гостями, любезно, безэмоционально, словно хорошо обученные поп-звёзды на светском рауте, Оливин объясняла:

– Благодаря нашим реставраторам цифровых архивов мы сумели скачать домашние видео семьи Рипли с их компьютеров, мобильных телефонов и планшетов. Мы также скопировали и реконструировали их голоса с помощью найденных записей. И теперь эта семья из двадцать первого века может приветствовать гостей из двадцать второго века в своём доме.

Другими словами, она говорила следующее:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД.

В немом ужасе я глядела, как наши голограммы прогуливаются среди гостей.

– Они будут переодеваться в зависимости от времени года, играть в игры с детьми и общаться со взрослыми. Они могут давать уроки живописи, играть в прятки, демонстрировать, как они пользовались теми или иными приборами, и ответить практически на любой вопрос о своей жизни.

– О-о-о, – сказала толпа.

– Попробуйте. Спросите их о чём-нибудь.

– С удовольствием, – сказал мужчина. – Миссис Рипли, вам нравится, как отремонтировали ваш дом?

Мама тут же повернулась к нему, будто прислуга, которую позвал хозяин. Сделав глубокий реверанс и чуть не коснувшись коленями пола, она ответила:

– Я в восторге. Мы так рады приветствовать вас в нашем доме. У вас ещё остались вопросы?

Пока я смотрела, остолбенев – с каких это пор мама делает реверансы? – в толпе раздались одобрительные возгласы.

Кто-то крикнул:

– Что ты любишь на завтрак, Бёрди?

Бёрди наклонила голову набок, задумавшись.

– Мы очень гордимся этим движением, – сказала Оливин. – Пока она это делает, программа подбирает верный ответ. Выглядит так естественно.

– Папины оладушки, – сказала наконец голограмма Бёрди сладким голосом. – У вас ещё остались вопросы?

Я мрачно уставилась на неё.

Вылитая Бёрди, с её личиком в форме сердечка и двумя кривыми передними зубами, но она не сияла, как Бёрди. Лицо Бёрди всегда словно блестело, как сад после дождя. А это мерцающее нечто передо мной было всего лишь подделкой, собранной каким-то умником в лаборатории.

Но никого это не заботило, кроме меня. Они тут же перевозбудились и засыпали голограмму Бёрди обескураживающими вопросами, перекрикивая друг друга.

– Каким был твой бафф-эйс предмет в школе?

– Кем ты хотела стать после полного скачивания?

– У тебя когда-нибудь был босс-министр?

В конце концов она перепугалась, бросилась к маминой голограмме и зарылась лицом в её одежду.

– А-а-ах, – воскликнула толпа.

– У неё перезагрузка, – сказала женщина. – Пусть немного отдохнёт. Может, у кого-то есть вопросы к Френки?

Повисла тишина. Несколько человек повернулись в сторону моей голограммы, которая, к сожалению, именно в эту минуту решила поковыряться в носу. (Спасибо, пап, что заснял этот волшебный момент на камеру.)

Кто-то пробурчал:

– Я пас, спасибо.

И все смутились.

Женщина, которая явно была здесь главной, решительно кивнула, будто подводя итог:

– Что ж, для общего впечатления мы увидели достаточно. Большое вам спасибо, что пришли.

Все снова захлопали.

Затем сказали:

– Какое достижение! Будто вернулись в прошлое на машине времени и прогулялись по их дому!

Но они ошибались. Это был вовсе не наш дом. Ощущение было такое, будто кто-то содрал кожу с нашего родного дома и натянул её на совершенно другое здание. Самый настоящий Франкенштейн. Меня бросили одну в этом заштопанном доме-чудовище, моя семья никогда не вернётся за мной, и никто не хочет разговаривать с моей голограммой.

27

Ваша памятка

ДОМ С ВИДОМ НА МОРЕ: САМЫЙ ОБЫЧНЫЙ ДОМ, СТАВШИЙ НЕОБЫЧНЫМ ПОСЛЕ ЧУДОВИЩНОЙ ТРАГЕДИИ.

ЗДРАВСТВУЙТЕ, НАШ ДОРОГОЙ ГОСТЬ! НАДЕЕМСЯ, ВАМ БУДЕТ ИНТЕРЕСНО ВЗГЛЯНУТЬ НА ДОМ СЕМЬИ РИПЛИ.

ВЫ У НАС ВПЕРВЫЕ? ОЗНАКОМЬТЕСЬ С ОТВЕТАМИ НА ЧАСТО ЗАДАВАЕМЫЕ ВОПРОСЫ, КОТОРЫЕ НАВЕРНЯКА БУДУТ ВАМ ПОЛЕЗНЫ!

1. Почему здесь так темно?

Меблировка дома чрезвычайно старая, а обои, занавески и обивка ветшают с каждым днём. Естественный свет наносит дому невосполнимый ущерб. Если задёрнуть занавески и приглушить свет, дом проживёт чуть дольше.

Если вам всё же не хватает естественного света, мы приглашаем вас в сад позади дома, где в уютном кафеˊ, помимо традиционных домашних блюд двадцать первого века, вы сможете отведать лучшие блюда из синтетического мяса и овощей, а также вкуснейший, свежий КуппаГрубба (экзопомол также есть в наличии), сваренный из лучших кофейных личинок.

2. Где уборная?

Уборная для посетителей расположена в кафеˊ. Также небольшую уборную можно найти возле кабинета миссис Рипли, но она закрыта для использования, поскольку является частью дома, то есть экспонатом нашей выставки.

3. Почему время от времени я слышу вздохи, стоны и другие необычные звуки?

В отличие от современных домов с цифровым управлением, старые дома всегда «разговаривают». «Вздохи», которые вы можете слышать, иногда напоминающие неодобрительное цоканье языком, вызваны тем, что кирпичи и трубы смещаются и сдвигаются под воздействием изменения температуры.

Волноваться не о чем.

4. Почему в доме всегда пахнет сыростью? И почему в некоторых комнатах вдруг становится так холодно, что зуб на зуб не попадает?

Мы согласны с вами, в доме частенько появляется необъяснимый запах морской воды, странным образом перемещающийся из одной комнаты в другую. Иногда он чувствуется даже в саду! Мы пока не нашли причину, но скорее всего, дело в сантехнике. Вот и всё. Просто безобидная сантехника! И никаких причин для беспокойства. Совершенно никаких!

Что касается похолодания – опять же во всём виновата сантехника. Мы не спешим модернизировать отопление в Доме с видом на море, поскольку считаем, что это нарушит целостность – и аутентичность – сооружения. Если вам холодно, пользуйтесь шарфами и шапками, которые мы развесили для вас в комнатах.

Мы настоятельно просим вас соблюдать с голограммами правило «двух вопросов на одного платящего клиента», поскольку слишком большое количество вопросов может перегрузить нашу систему и привести к сбоям.

Уходя, не забудьте оставить отзывы в книге для посетителей, которую вы найдёте в прихожей.

Спасибо за поддержку Общества охраны исторических зданий: благодаря нам прошлое оживает. Узнайте у наших сотрудников о привилегиях постоянных посетителей!

28

Затишье перед бурей

Вот так мой дом стал туристической достопримечательностью.

Первые несколько безумных дней после церемонии открытия я искренне старалась помнить о хороших манерах. Несложно догадаться, что сказали бы мама и папа, окажись они здесь. «Хватит сверлить их взглядом, Френки, и помни, что они наши гости». Я не путалась под ногами и помалкивала.

Я даже придумала простое правило: призрак с одной стороны заграждения, туристы – с другой.

Заграждения представляли собой толстые красные канаты, привязанные к двум бронзовым столбикам, стоявшим в каждом дверном проёме дома. Они удерживали туристов снаружи, за дверью, позволяя лишь заглянуть через порог. Хотя иногда я чувствовала себя невидимым животным в зоопарке, по крайней мере комнаты остались за мной.

Почти. Приходилось делить пространство с охранниками.

Их разместили в каждой части дома. Они выполняли две обязанности: если поблизости не было голограмм, охранникам можно было задать вопросы о доме и нашей жизни. А ещё, мне кажется, они следили, чтобы никто ничего не украл и не сломал.

Всего охранников было восемь. На первом этаже: Крикс (гостиная, любит варёные яйца), Брэ (кухня, большущая татуировка на шее, иногда помогает в кафé, если не хватает персонала), Медоу (мамин кабинет и кладовка, носит необычные ожерелья) и Эда (прихожая, куча бородавок). На втором этаже дежурили: По (моя комната, постоянно что-то записывает в блокноте), Йос (мамина и папина комната, широченные плечи, вид устрашающий), Тёрл (комната Бёрди, часто напевает себе под нос) и Скиффлер (коридор и ванная, от него всегда плохо пахнет).

Весь июнь и большую часть июля я жила по следующему распорядку:

8:45. Ключи звякают во входной двери. Значит, мне пора вставать, кое-как зачесать волосы назад, смахнуть пыль с лица и поправить гниющие лохмотья на своём трупе – надо же прилично выглядеть.

8:50. Приезжают сотрудники Общества охраны исторических зданий, заваривают свой странный фиолетовый чай, обсуждают планы на день и включают голограммы.

9:00. Дом с видом на море открыт для посетителей – в основном людей среднего возраста и вежливых туристов из других стран. Они ведут себя тихо и относительно смирно, активно перешёптываются.

9–12. Всё утро я провожу на втором этаже.

12–13. Туристы плавно перетекают в кафé, где пьют странные напитки из молотых насекомых и обедают. Теперь мне можно спуститься вниз и не бояться, что кто-то пройдёт сквозь меня.

13–17. В зависимости от погоды я либо сижу в гостиной за ограждением, либо гуляю по саду.

17:00. Дом с видом на море закрывается. Голограммы наконец выключают.

17–18. Приезжают Дёрк и Дебс, уборщики, чтобы пропылесосить, вытереть пыль, вынести мусор.

18:00. Дёрк и Дебс уходят.

18:30. Уходит администратор Оливин.

А в конце дня я:

18:45. Читаю последние записи в книге для посетителей, которая лежит на столике в прихожей, всегда открытая.

Выбор у меня невелик – это единственное, что я могу читать из-за своих непослушных пальцев, не способных открыть даже книги в мягкой обложке. К сожалению, этой книге не суждено удостоиться Нобелевской премии по литературе – слишком уж она однообразная.

Большинство отзывов можно было разделить на три категории:

1) Восторженные, пафосные комментарии о том, как всё замечательно. (Со множеством восклицательных знаков.) Например:

ПОТРЯСАЮЩИЙ ФРАГМЕНТ ЖИЗНИ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ВЕКА!!!!!!!!

– БИЛЛИ И ДЖЕНАКС из ЮТЫ!!!!

2) Презрительные комментарии по поводу угощения, например:

Жаль, что КуппаГрубба не так прекрасен, как вид на море.

– Колин, Лемингтон-Спа

3) Отзывы с мудрёными выражениями, такими, как «пища для ума».

Так я и жила.

Ничего интересного, но я приспособилась.

А потом началась пора летних отпусков, и всё изменилось.

29

Когда убрали заграждения

Низенькие.

Высокие.

Большие вонючие грубияны.

Стеснительные.

Шумные.

Сопливые нытики.

И это только родители.

Родители, конечно, были с детьми…

После первого дня летних каникул, когда двери наконец закрыли, Оливин обратилась к персоналу с ошарашенным выражением лица и сказала:

– Придётся убрать комнатные заграждения. Только так мы сможем всех вместить.

– Но заграждения нужны для защиты комнат, – возразила Эда. – Ковры, паркет – они не переживут такую толпу.

Я взглянула на Эду с благодарностью.

Но Оливин покачала головой.

– Крыша сама себя не починит. Содержание голограмм тоже дорогое удовольствие. Обойдёмся без заграждений. Уберём их на склад! Чем больше народа, тем лучше! Куй железо, пока горячо!

Она добилась своего. Заграждения убрали. За один вечер я лишилась всех своих убежищ. Не осталось ни одной комнаты, где я могла бы размять косточки. Только крохотные островки. Например, моя кровать. Ещё я могла вжаться в узкую щель между холодильником и стеной, пока мимо проходила одна семья за другой, жалуясь на дорогую парковку. Ни одно место в доме я не могла назвать своим.

Хотя я знала, что меня никто не видит, всё равно было страшно застревать в таких ловушках, стоять там часами, пока орда взрослых и детей бродит по моей жизни, наматывает круги вокруг меня, бросает на меня невидящие взгляды. Будто я стою без одежды посреди школьного двора и жду, что в любую секунду кто-то засмеётся. Именно так я себя чувствовала в течение всего дня. Каждый день, с понедельника по воскресенье. Хотя дом закрывали в воскресенье после обеда. Но дело не в этом.

Каждый раз, когда хотелось глотнуть свежего воздуха и передохнуть, мне приходилось мужественно продираться через толпу, сквозь двадцать человек, не меньше, затем, обессилев, падать на траву в саду, борясь с тошнотой. А когда пора было возвращаться, ситуация повторялась, но в обратном порядке.

Мало того, я, словно магнит, притягивала к себе собак, которым хотелось справить нужду, потому что я была мёртвой, а собаки любят писать на мертвечину. А ещё мухи. Мухи обожали меня.

Через несколько недель моё существование напоминало бесконечную игру в «Монополию», где дом был игровой доской, а я – невольным игроком. Я знала наперёд, что проиграю, у меня в собственности не было ни одного поля, но меня вынуждали продолжать игру. Оставалось только ходить кругами по доске, зная, что, куда бы я ни попала, придётся платить.

Когда я не пробовала человеческую плоть на вкус, не отмахивалась от мух и не шарахалась от собак-поводырей, которым приспичило написать на меня, я пыталась уклониться от толпы сопливых малышей, морщилась, когда меня пихали большими громоздкими сумками, слушала, как люди задают нашим голограммам одни и те же глупые вопросы, или смотрела, как они хихикают над портретом мопса.

Ни одного безопасного места, всё вокруг принадлежало чужим людям, мне уже давно не было весело, и я знала, что никто никогда не позволит мне выйти из игры.

А если эта метафора смущает вас, позвольте сформулировать иначе:

ВСЁ БЫЛО УЖАСНО.

И эмоции, которые, как я думала, давно угасли, забурлили с новой силой.

Не прошло и месяца после начала летних каникул, как ковры на втором этаже облысели, голограммы стали зависать из-за слишком частого использования, а в книге для посетителей появились каляки-маляки цветными карандашами и комментарии типа:

Мой старший брат – вонючий бомж, ха-ха-ха-ха-ха!!

А они всё шли, шли и шли.

Я совсем опустилась. Сутулилась, валялась весь день на своей кровати, тяжело вздыхала и распевала непристойные песни, орала на малышей.

Но вот что странно. Хотя собиралась прорва народа, и люди, очевидно, приложившие немало усилий, чтобы добраться до нашего дома, терпеливо отстаивали очередь и платили деньги за осмотр – они в большинстве своём не очень-то радовались. Вид у них всегда был озабоченный. Они часто бранили своих детей и каждую секунду интересовались, не нужно ли им в туалет.

В основном они фотографировались на телефоны и отправляли фотографии своим знакомым. Хоть что-то у нас было общее: и я, и они привыкли, когда другие глазеют на нашу жизнь. Может, они тоже переживают, что их забудут.

Даже у тех редких посетителей, которые действительно интересовались домом, записывались на мастер-класс «Нарисуй своего домашнего питомца» с папиной голограммой, взаимодействовали со всеми интерактивными экспонатами и добровольно смотрели документальный фильм про Клиффстоунское цунами – даже у них в конце концов появлялось одно и то же выражение лица.

Ошеломлённое. Будто они чувствовали, что чужая жизнь обступила их со всех сторон, и им это не нравится.

Они натянуто улыбались. Бросали взгляд на окна и предлагали «Выйдем?», будто задыхались. А в саду они облегчённо переводили дух, потихоньку приходя в себя.

Они спешили в сторону парковки, ни разу не оглянувшись назад. Затем усаживались в свои летающие автомобили и исчезали в смоге двадцать второго века. И я знала, что больше их не увижу.

Потому что никто к нам не возвращался.

Кроме одного мальчика.

Чудно́го мальчика в чудно́й футболке.

Которого тянуло в дом, будто тут мёдом намазано.

30

Мальчик

Впервые он появился в начале августа в безумном столпотворении школьных каникул. Но его сложно было не заметить – розовая футболка чересчур большого размера с безвкусным принтом лаймового цвета.

Его худенькая фигура тонула в этой футболке, будто в зыбучем песке. А лицо было белым, как мел, – полная противоположность цветастой одежде.

Он приходил в мой дом по три раза в неделю и даже раскошелился на карту постоянного посетителя, вызвав удивлённые взгляды почти всего персонала, хоть они и пытались это скрыть. Но он вовсе не производил впечатление человека, который действительно хочет здесь быть.

Я бы сказала, собственная обувь интересовала его больше, чем дом.

Но раз или два – например, когда ему приходилось пробираться через особенно многолюдную толпу в прихожей, или когда наши пути пересекались, – его узкие зелёные глаза смотрели на меня чуть ли не в упор.

«Он видит меня!» – думала я с лихорадочным восторгом.

Но потом, почти сразу же, его взгляд стекленел, и я понимала, что ничего он не видит. В такие моменты меня охватывали одновременно разочарование и облегчение. Когда ты долгое время живёшь невидимкой, то привыкаешь к этому. Даже мысль о том, что кто-то может увидеть меня впервые за сотню лет, пугала. К тому же он смотрел букой.

Мужчина, который его сопровождал, напротив, производил более приятное впечатление.

В отличие от мальчика, у него были вежливые манеры и выражение искреннего любопытства на лице. Он никогда не толкался в очереди и усердно улыбался всем комнатным охранникам. Пухлые розовые щёки и мягкие волосы цвета жжёного сахара придавали ему кроткий вид, в то время как мальчик казался злюкой. Мужчина носил одежду, на которую было приятно смотреть, – вельветовый пиджак, выцветшие джинсы, спокойные оттенки. У него была привычка часто и быстро моргать, будто толпы людей вызывают у него тревогу, из-за чего он казался таким безобидным и стеснительным, что я решила, он зарабатывает себе на жизнь каким-нибудь очень добрым и милым занятием. Например, разводит хомячков или вяжет свитерочки.

И он всегда ходил с большой испачканной чёрной кожаной сумкой, – наверное, он был из тех, кто любит всё своё носить с собой. Возможно, он лидер скаутов или преподаёт какой-нибудь практичный предмет, например географию.

Хотя если он действительно был учителем географии, то вряд ли хорошим. Начнём с того, что он очень плохо ориентировался на местности. Не важно, сколько раз он приезжал в дом, он никак не мог запомнить, где какая комната. Когда вся толпа брела в одном направлении, он шёл в противоположном. Он открывал двери с табличкой «Посторонним вход воспрещён», а однажды зашёл в комнату для персонала и помешал священной церемонии Крикса – поеданию варёных яиц.

Мужчина и мальчик проводили в доме по несколько часов, когда приезжали, но я ни разу не видела, чтобы они что-то покупали в кафé, хотя мальчик иногда бросал тоскливые взгляды в том направлении. А перед уходом мужчина как бы невзначай клал руку на плечо мальчика, от чего тот вздрагивал, и спрашивал: «Видел сегодня что-нибудь интересное?» Но мальчик решительно качал головой и поэтому нравился мне ещё меньше.

Если вам захочется вычеркнуть что-то из памяти или сделать это совершенно невидимым, вот вам совет. Положите предмет туда, где вы будете видеть его каждый день. А ещё лучше повесьте в рамочку на уровне глаз – там, где вы ходите по сто раз в неделю.

По мере того как август подходил к концу и трава на лужайке стала умирать, та же участь постигла мои воспоминания. Мне было тяжело даже разглядеть фотографии в рамках, копии рисунков Бёрди и мотивационных постеров в мамином кабинете. Даже голограммы стало сложнее замечать. (Нет худа без добра, да?..) Чем чаще я их видела, тем меньше я обращала на них внимание. Моя семья ушла в прошлое, словно выцветший снимок на стене.

Единственным, что бросалось в глаза отчётливо и неотвратимо, была толпа людей.

Набивавшаяся в узкие коридоры и лестницы, выстаивавшая очереди в туалет, шаркающая по кухне и гостиной. Уставшие взрослые с их отрешёнными взглядами, словно раненые солдаты, ждущие приказа, куда двигаться дальше, периодически закатывали глаза и тоскливо переглядывались между собой, пока дети не видят.

Они не просто захватили дом. Они залезли мне в уши, в мозг. Я слышала всё. Разговоры о чудовищных ценах на парковку, как дети доводят их до белого каления, а ведь ещё четыре недели до конца каникул. Я слышала сплетни про семейные конфликты и скандальные разводы, увязала в бесконечных склоках между братьями и сёстрами. Слышала, как дети моего возраста говорили: «Напомни, зачем мы сюда пришли» и «Что за тошнотворный запах сырости?» и «Не хочу я изучать местную историю. Хочу чипсы!»

Когда я закрывала глаза, то видела только их и больше никого. Когда они покидали дом, в моей голове всё равно раздавались их голоса.

Интересно, мама и папа тоже считали дни до начала школьных занятий, как эти родители? Они тоже закатывали глаза, пока мы не видели?

Я стала смотреть на вещи глазами туристов, а не своими. Наши комнаты действительно мрачные и неуютные. У мамы действительно был небольшой животик. Папа был не очень-то хорошим художником. Возможно, он был просто… неудачником. Возможно, вся наша жизнь – это недоразумение.

Я вспомнила, что сказала Джилл. «Ты не будешь гнить. Но твои воспоминания могут превратиться в труху».

Я хотела снова стать хозяйкой в собственном доме.

Поэтому всё, что произошло дальше, совершенно логично.

31

Терпение мёртвой девочки не железное

Если говорить о толпах людей внутри дома, то дождливые дни ухудшали ситуацию раз в десять. Как только начинало накрапывать, народ устремлялся в дом, наполняя комнаты запахом мокрой одежды и разочарования. В такие дни дом казался меньше и даже темнее. Словно нелопнувший шарик с водой, трепещущий от нерастраченной энергии.

Почти всё утро я проводила в комнате, которая некогда была моей, свернувшись калачиком поверх стёганого одеяла с цветочным рисунком, которое я никогда бы не выбрала сама, и слушала, как дети жалеют нас: «У них что, правда не было пиксельных лагуновых скинов для мультиплейерного микробокса-консоли виртуальной реальности?», а потом спрашивали: «Куда дальше?»

Я могла выбрать любое другое место в доме. Например, забраться на кровать Бёрди. Спрятаться под кухонным столом на несколько часов. Могла спокойно посидеть на клумбе в саду. И тогда всё сложилось бы иначе.

Но я решила зайти в мамин кабинет, и это случилось.

Народу набилось много. Медоу, самая стеснительная и робкая из охранников, сидела, нервно теребя одно из своих самодельных ожерелий.

В комнате собрались два хихикающих подростка, мужчина в возрасте с горячей чашкой КуппаГрубба и женщина, чьи сыновья-близнецы пытались вскарабкаться на мамин письменный стол.

В довершение всего мамина голограмма тоже оказалась зажата в толпе и повторяла без остановки: «У вас ещё остались вопросы о жизни работающих матерей в двадцать первом веке и о том, как мне удавалось сочетать работу и воспитание детей?»

Однако каждый раз, когда она это говорила, старик закатывал глаза и отпивал свой вонючий напиток из жуков, а подростки принимались хихикать и отвечать: «Нет уж, спасибо!»

И вдруг, как гром среди ясного неба, старое забытое чувство завибрировало внутри меня. Не сердцебиение, конечно, но знакомое жужжание, которое я не ощущала уже очень давно. Я свирепо поглядела на непрошеных гостей, и пульсация усилилась. Они в прямом смысле использовали мамин кабинет как комнату ожидания, пока не закончится дождь. Её жизнь, её карьера были всего лишь забавным, нелепым перевалочным пунктом, где можно убить время и выпить мерзкий личиночный кофе перед обедом. Ни один из них не «проявлял интереса» и не «учился на историях прошлого века», как говорила Оливин.

.

За исключением двух мальчиков помладше. Если бегать сквозь мамину голограмму и визжать от смеха, будто она садовая поливалка, можно назвать «учиться на историях прошлого века». Но в порыве безграничного великодушия, которое частенько сопровождает ослепляющие вспышки мудрости, я вдруг поняла, что нет смысла винить этих идиотов. Они не виноваты в том, что не чувствуют всю особенность этого кабинета. Потому что здесь всё не так, как должно быть.

Во-первых, здесь слишком опрятно. Когда мама была жива, в этой комнате царил самый настоящий бардак – такой, что ещё немного, и смело можно участвовать в телепрограмме «Уборка в доме». Всегда стояло по меньшей мере пятнадцать чашек недопитого кофе, тарелки с недоеденным перекусом, лежали горы бумаг и куча недоиспользованных коралловых помад. Она вовсе не была чистюлей.

А сейчас всё по-другому. Неудивительно, что туристы не чувствуют особую атмосферу. Это не мамин кабинет. Он не соответствует исторической правде. И жизни в нём нет. Только ламинированная табличка на письменном столе с пояснением:

Как типичные работающие матери начала двадцать первого века, Рейчел Рипли старалась зарабатывать деньги, работая из дома. В этой тесной комнате находились письменный тол, лэптоп, картотека и телефон, что отвечало всем её рабочим потребностям, хотя сейчас эти инструменты кажутся примитивными.

Я не понимала, что это значит, но одно я знала точно. Мне не нравится, что мою маму называют примитивной. Или типичной. Она не была типичной. Она была потрясающей. И она была моей.

– Мамочка, пойдём дальше. Здесь нечего смотреть, – сказал один из мальчиков, утомившись бегать сквозь мамину голограмму.

– Сейчас тебе будет на что посмотреть. – Мой голос был хриплым и надтреснутым, будто сломанные рождественские гирлянды, слишком долго пролежавшие на чердаке.

Никто не обратил на меня внимания.

Я попробовала снова.

Я сказала:

На этот раз слова дались мне легче. Как приятно громко говорить в собственном доме. Когда я в последний раз это делала?

Я уже и забыла, как легко я повышала голос, когда настроение портилось. Какое это наслаждение – кричать и слышать гул и грохот собственного голоса.

Я вошла в кабинет. Он казался бежевой стерильной коробкой. Неудивительно, что мальчики заскучали. Как и все гости. Этой комнате не хватает атмосферы, вот в чём проблема. Небольшой беспорядок ей точно не помешает.

Эта мысль залетела в мою голову так же легко, как осенний лист в приоткрытую дверь. Руки сжались в кулаки.

«Обычно в это время, – подумала я, разминая на всякий случай пальцы, – мама или папа говорили мне замолчать, уйти и поработать над своими чувствами, пока я не успокоюсь…

Но их здесь нет!»

32

Лицо в дверном проёме

Вруках и ногах заныло и закололо, будто я отсидела их, и они с трудом возвращались к жизни.

Итак, пора сосредоточиться, Френки. Начнём с главного. Чего не хватает этой комнате? Как здесь было при маме?

Это легко. Бумага. У мамы повсюду были горы бумаги. Помнишь? Высоченные стопки. В полнейшем беспорядке.

Краем глаза я уловила движение в углу. Это Медоу переминалась с ноги на ногу. Она прижимала к груди пачку листов с квестом «Поиск сокровищ», которые всегда старалась раздать маленьким детям, чтобы они «поучаствовали в истории», а не просто «носились по дому и ныли, как им скучно».

Сойдёт.

Не слишком задумываясь, я протянула руку и схватилась за эти листы. И вдруг произошло чудо.

Я дотронулась до них!

Но на этом чудеса не закончились – потому что в следующее мгновение я вырвала их из рук Медоу.

Сама не знаю, кто удивился больше – я, впервые с двадцать первого века сумевшая взять что-то в руки, или Медоу, ахнувшая от растерянности.

Мне вдруг стало стыдно – я не хотела пугать её, но ведь этим людям надо показать, как на самом деле выглядели мамин кабинет и наша жизнь. Я выхватила ещё несколько листов из её дрожащих рук. К моему восторгу, вторая попытка далась даже легче, чем первая, и я без труда овладела бумажками. Медоу почти что сама мне их отдала, тихо всхлипнув, будто хотела сказать: «Это вам. Возьмите, пожалуйста!»

Что происходит? Я снова могу действовать?!

Ликуя, я потрясла в воздухе листами «Поиска сокровищ», словно выигрышными лотерейными билетами. Когда бумажки с квестом заплясали в воздухе, Медоу, шатаясь, отступила назад, один из подростков потерял сознание, а второго стошнило на пол. Два маленьких мальчика захныкали.

– Теперь вам не скучно, да? – проскрежетала я, разбрасывая листы по комнате, хлопая в ладоши и улюлюкая, когда бумажки кучками приземлялись на стол и ковёр. Мамин кабинет уже выглядел лучше.

Старичок заволновался, чашка кофе чуть не выпала из его рук.

– Что происходит? – спросил он.

– Сейчас объясню что! – я засмеялась, снова подбрасывая листы в воздух с тем упоением, с каким тётка невесты бросает конфетти на свадьбе. – Воссоздание реальных исторических событий. Плевать на голограммы, вот вам настоящая, аутентичная жизнь семьи Рипли! Повезло же вам!

И я торжественно подбросила в воздух ещё одну стопку «Поиска сокровищ». К сожалению, листы угодили в люстру, и абажур стал бешено раскачиваться, бросая жутковатые тени по комнате.

Подросток, который не потерял сознание, выбежал вон.

Дрожа, Медоу принялась нажимать на кнопки своей рации.

Два маленьких мальчика и их мама очень медленно, прижавшись друг к другу, пятились к двери.

– Куда вы?! – закричала я. – Я ведь только начала!

Я бросилась к двери и схватилась за ручку, завизжав от восторга, когда действительно почувствовала её в своей руке. Затем я с грохотом захлопнула дверь – ах, какой приятный звук! – вытащила ключ из замка и швырнула его на пол.

– Вот так, теперь вам придётся остаться. Мне ещё столько надо вам показать!

Все в комнате тоже завизжали, хотя не так радостно, как я, и, похоже, у одного из мальчиков случилась авария в штанах, и мне было его жаль, но, если честно, я ведь делала им одолжение. Если они уйдут сейчас, то пропустят всё веселье.

Оба мальчика расплакались.

Я закатила глаза. Это вместо «спасибо»? Им предстоит самый поучительный урок по истории, а они возмущаются? Странно, всего несколько секунд назад один из них жаловался, что здесь нечего смотреть!

– Можете не благодарить, – сказала я и принялась за работу.

Через некоторое время я оглядела комнату, с трудом переводя дыхание, но вполне довольная собой. Теперь всё выглядит намного лучше.

Вот что я сделала:

а. Отдёрнула шторы. Зачем их вообще опустили? Мама всегда любила смотреть на сад из окна.

б. Сорвала с окон жалюзи. Мне стало неловко, когда я увидела, что сломала их, но если спросите меня, оно того стоило, – в кабинете стало светлее, именно так здесь и было всегда при нашей жизни.

в. Распахнула окно, чтобы впустить свежий воздух. То есть не совсем «распахнула». Когда я увидела, что окно заперто наглухо, я нашла творческое решение проблемы – швырнула в него лэптоп и разбила его вдребезги. Печально, конечно. Но теперь приятный летний ветерок залетает через неровные обломки стекла. Мама была бы довольна – она любила работать с открытым окном. Говорила, что так лучше слышно дроздов.

г. Но вишенкой на торте стал кофе. Я позаимствовала у старичка стаканчик КуппаГрубба, бережно взяв из его рук. Затем обрызгала все бумаги и письменный стол, чтобы появились аутентичные кофейные пятна, которые всегда были у мамы. Возможно, несколько капель случайно попало на туристов, но нельзя приготовить омлет, не разбив яиц.

Оглядев комнату оценивающим взглядом, я удовлетворённо вздохнула. Не идеально, конечно, слишком много осколков, рвоты на ковре и кофе, стекающего со стен, но намного ближе к оригиналу. Свежий воздух, вид на море, капелька здоровой неряшливости, которую можно найти только в доме, где живёт настоящая семья… Да, мне определённо есть чем гордиться.

И чувствовала я себя восхитительно. По крайней мере, намного счастливее и не мёрзла так сильно. Меня распирало от возбуждения, согревающего и будоражащего мой труп. Как же замечательно снова трогать вещи, что-то делать! Честно говоря, хотя я мёртвая, я ещё никогда не чувствовала себя такой живой.

Жаль, что про других этого нельзя было сказать. Они плохо отнеслись к моим реставрационным работам. Вместо восторженных аплодисментов они либо сдавленно стонали, либо жались по углам.

Медоу, которая уже давно молча нажимала на аварийную кнопку на стене, всхлипнула с облегчением, когда Крикс выбил дверь. Туристы выбежали из комнаты, громко вопя.

Словно спортсмена, пробежавшего марафон, меня затрясло с ног до головы. Я осела на пол, обессиленная и изнурённая.

Когда Крикс вывел спотыкающуюся Медоу из комнаты, ласково уговаривая: «Всё хорошо, ты в безопасности», я прижалась головой к стене.

Возле двери я заметила едва уловимое движение. От усталости всё плыло перед глазами, но мне показалось, что на пороге комнаты кто-то бледный и серьёзный смотрит на меня и качает головой. Но когда я прищурилась, всматриваясь в тени, там никого не оказалось.

33

Полтергейст

Через несколько минут Крикс, Оливин и Скиффлер ввалились в кабинет. Они принесли швабры, вёдра и чистящие средства. Медоу пропала – наверное, сидела где-нибудь и дышала в бумажный пакет.

Вместо того чтобы восторженно аплодировать творению моих рук и говорить друг другу: «Что за блестящий пример исторической правды, именно так всё и должно быть! Оставим без изменений», Крикс и его коллеги подмели осколки, вытерли кофе, убрали рвоту и заклеили картонкой разбитое окно. Предатели.

А пока они прибирались, я слышала, как они шёпотом произносят одно и то же слово.

– Полтергейст.

Полтергейст.

Я сердито поглядела на них – перешёптываются тут, суетятся – и сжала челюсти. Я столько сил потратила, чтобы показать им настоящую аутентичность, а они её отскабливают.

– Прекратите, – рявкнула я с ковра, усталость как рукой сняло. – Не трогайте. Оставьте как есть, пожалуйста!

Но они не слышали меня и продолжали своё дело. Поэтому я решила использовать единственный язык, который они понимали. Я встала и снова навела в кабинете порядок.

Но на этот раз мои мотивы были совсем не благородными. Теперь, если честно, меня переполнял гнев, а не стремление к аутентичности. Я сделала это, потому что меня охватило – наконец-то, какое счастье снова чувствовать что-то по-настоящему! – бешенство. Бешенство по поводу того, что меня заперли в клетку, загнали в угол, списали со счетов, игнорируют, упрекают, жалеют и не понимают. Мне до смерти надоели одиночество и заброшенность. Я злилась, что так и не села в тот идиотский автобус, я возмущалась, что они не вернулись, и я обижалась, что какой-то странный опекун в загробной жизни, в гигантских очках, сказала мне, что мне надо что-то сделать, прежде чем я снова увижу свою семью, но ни словом не намекнула, что же такое мне надо сделать.

Пока я крушила, рвала и метала, внутренний голос ликовал: никто не приказывает мне прекратить. Впервые за всю мою жизнь. Никаких разочарованных лиц. Никто не дёргает меня за поводок и не разглагольствует об энергетических полях. Да это же настоящее благословение. Наконец-то я обнаружила в смерти что-то хорошее! Можно выйти из себя, и никто меня не остановит! Я злюсь, и это чудесно, и на этот раз я дам себе волю, в самый разгар веселья никто не скажет мне «Хватит!».

Когда я закончила в кабинете, я уже не чувствовала себя такой уставшей, как в прошлый раз. У меня ещё остались силы, поэтому кухню я тоже разгромила. Затем мою комнату. И комнату Бёрди. И ванную наверху.

Время от времени я останавливалась, переводя дыхание, и удивлённо глядела на свои руки. Теперь я поняла, почему они снова заработали. Я догадалась. Гнев делал меня сильной.

У меня и правда было много причин для злости. Меня так долго игнорировали, высмеивали, выживали из собственного дома, а я беспомощно смотрела, как моё убежище становится всё меньше и меньше. Я слушала, как голограммы искажают настоящую историю нашей жизни, а люди жалеют нас, просто потому что у нас нет банановых скинов лагуновских технологий или тех гаджетов, которые они считают необходимыми. Знаете что, дорогие мои, поживите тут лет сто, а потом мы с вами поговорим о том, что действительно важно, а что нет, ладно?

Я даже передать не могу, насколько это запредельно фантастично – наконец потерять самообладание, целиком, сразу! Словно я проглотила весь пакет конфет, хотя раньше мне разрешали брать только по одной штучке. Вкуснота неописуемая плюс чуточку адреналина, – и слишком весело, чтобы остановиться. Поэтому я бушевала весь вечер.

Периодически, в разгар особенно сложного этапа проявления здоровых эмоций – когда я разрывала одеяло надвое, например, или швыряла стулья с лестницы, – меня вдруг посещали сомнения, и я беспокоилась о пределах моих новых способностей.

Что, если они закончатся на полпути? Я замру, как часы без батарейки? Всё станет как прежде, и я ничего не смогу делать?

Но потом, в момент ослепительной ясности, я вдруг поняла: моя ярость никогда не иссякнет. Достаточно оглядеться вокруг. Мой гнев будет продолжаться столько, сколько мне захочется. Как батарейка, которую можно заряжать снова и снова.

В конце я немного перегнула палку, сознаюсь. Мне вдруг очень не понравилась раковина в ванной на втором этаже. Понимаю, звучит странно, но просто поверьте. Она выбешивала меня. Во-первых, цвет не тот. А ещё… Да какая разница?

Просто раковина попалась под руку. А у меня появилась новая суперсила, и я хотела использовать её по назначению.

С помощью аварийного молотка, очень кстати висевшего неподалёку, устроив оглушительный грохот – лучшая музыка для моих ушей! – я добилась того, что раковина отделилась от стены. Когда поток воды хлынул из ванной, я смотрела на него, дрожа от восторженного удовлетворения. Было очень весело!

Я любовалась результатами своего труда. Вода стекала вниз по лестнице, сломанные абажуры свисали с потолка, а кучи рваного постельного белья валялись на полу возле покосившихся дверей шкафа и пробитых стен. А знаете, что самое замечательное?

Я наигралась всласть, но никто не мог заставить меня за собой убрать.

Позже, когда все туристы сбежали или были эвакуированы, я с важным видом прогуливалась по опустевшим комнатам, наслаждаясь новым ощущением власти и силы. Я чувствовала себя великолепно. Словно хрустящее стёганое одеяло, аккуратно расправленное на кровати, свежее и благоухающее. Выстиранное дочиста.

Под конец своего триумфального шествия я оказалась в прихожей, перед фотографией в рамке.

На долю секунды я забыла, кто эти люди на снимке.

Что за загорелый квартет на тюках сена и почему я разглядываю их?

Может, это моя любимая поп-группа или ещё кто?

Затем что-то щёлкнуло в голове, слова сами возникли на языке, и в порыве облегчения я произнесла их вслух:

– Мама, папа и Бёрди.

Ну, конечно, это они. Конечно. Я просто немного устала, вот и всё!

Чтобы отвлечься, я заглянула в книгу для посетителей.

Недовольных отзывов стало больше, чем обычно.

Никогда не вернусь сюда; внизу царит настоящий хаос и очень неприятный вайб.

Персонал напуган до смерти – с катушек они слетели, что ли?

Заказал довольно приличную чашку экзопомола в кафé, но когда мы уходили, в кабинете что-то загрохотало. Мы попытались узнать, что происходит, но дверь захлопнули прямо у нас перед носом. Непростительная грубость. НИКОГДА СЮДА НЕ ВЕРНЁМСЯ!

Вообще, дом рушится. Наверху случился потоп, видимо, какой-то ребёнок что-то сломал. Мы попробовали выяснить, что к чему, но нам велели уходить, хотя мы только что пришли! В следующий раз лучше потратим деньги на «Мир данных» в Ворт-Матраверсе, вот так-то, там всегда знаешь, что тебя ждёт (и парковка дешевле).

Я ухмыльнулась, прочитав это.

Последняя запись на странице была такой мелкой, что я с трудом разглядела её. Почерк корявый, дёрганый, будто нацарапали второпях.

Всего одно слово.

Там было написано:

34

Разговор

Через несколько дней, когда всё починили и отремонтировали, Дом с видом на море снова открыли для посещения. Туристам, которых я перепугала до смерти, дали скидку в кафé в качестве компенсации. Общественности скормили официальное объяснение: погром, который я учинила, вызван плохой сантехникой.

Я не очень-то стремилась к славе, поэтому ложь меня не возмутила. Я хотела только одного: чтобы ситуация изменилась. Чтобы к истории моей семьи проявили чуть больше уважения. Но…

… всё осталось по-прежнему. Те же комментарии, вздохи, бесконечная болтовня о том, что пора сходить за КуппаГрубба. А я так и осталась одна. Я могу разнести в щепки весь мир, но я всё равно буду совершенно одна. Ничего не изменилось.

И это злило меня больше, чем когда-либо.

На улице, в саду, я сердито глядела на толпы, выстроившиеся в очередь на обед. Я была в таком настроении, что мне было достаточно взглянуть на что-то, чтобы прийти в бешенство. Вот на это идиотское кафé, к примеру, на месте папиного сарая.

Я зашла через открытую дверь. Было самое оживлённое время дня. Длинные очереди. Уставшие, раздражённые взрослые несли подносы с мисками, тарелками, чашками и кружками.

Подносы с горами еды. Заставленные всякой всячиной.

Вы же понимаете, они сами напросились на неприятности.

Через некоторое время, запыхавшись и вымазавшись в еде с ног до головы, я наконец остановилась.

Не помню, в какой момент кафé опустело. Неужели это я сломала кофемашину, которая теперь жалкой грудой валялась на полу, выплёвывая струи пара и издавая тревожное шипение, или она сама случайно опрокинулась? Я смутно помнила крики, но не знала чьи – мои или чужие.

Точно не помню, чтобы я открывала витрину с мороженым и ложкой швыряла шарики с разными вкусами в стену, но, судя по моим липким разноцветным рукам, пришлось признать, что это вполне вероятно.

Только я принялась любоваться горчицей и кетчупом, размазанными по окнам, как строгий голос у меня за спиной произнёс:

– Завязывай уже с этим.

Я резко обернулась и оказалась лицом к лицу с тем худеньким мальчиком в цветастой футболке.

– Ты ко мне обращаешься? – спросила я, не веря своим ушам, и робкая улыбка тронула мои губы.

Он оглядел пустое кафé и поднял одну бровь.

– К кому же ещё?

– Но… но… ты ведь…

– Живой?

Он говорил так, будто находился в библиотеке и не хотел, чтобы его ругали, – тихо, едва шевеля губами.

– А я…

– Мёртвая, – подсказал он.

– Да.

Меня переполняли самые разные эмоции: растерянность, облегчение, паника, а за всем этим, словно самая большая драгоценность на свете, – надежда.

– Ты… ты всё это время… – я сглотнула, – видел меня?

Он покраснел.

Я пристально посмотрела ему в глаза.

Наконец он едва заметно кивнул.

– Почему же ты молчал? Ты приходил сюда неделями!

Он пожал плечами.

– Ждал подходящего момента.

Я поглядела на погром в кафé, на малышей, визжащих на лужайке, на взрослых, в панике орущих друг на друга, пытаясь собраться с мыслями и добраться до своих автомобилей.

– И это, по-твоему, подходящий момент? Идеальное стечение обстоятельств, чтобы представиться?

На мгновение я увидела острый ряд жёлтых зубов, который тут же скрылся за губами. Это что, улыбка?

Мне вдруг показалось, что хаос в саду стих и весь мир замер. Горчица с кетчупом медленно капали с окон на пол, а мы пристально смотрели друг на друга.

Затем мальчик отвёл взгляд. Он повернул голову и оглядел редеющую толпу снаружи. А я принялась изучать самое странное и непонятное лицо, какое я когда-либо видела.

Смотреть на него было всё равно что случайно забрести в город в прериях за несколько секунд до перестрелки. Сплошные углы и тени и бескрайние пустынные равнины, хранящие тайны. Бледно-жёлтая, почти восковая кожа плотно обтягивала острые скулы. Узкие губы, такие тонкие, будто их прочертили на его лице огрызком цветного карандаша. Вместо носа клюв, будто кто-то как попало схватил кожу между щёк, стиснул её пальцами и сказал: «Сойдёт».

Ничего мягкого и округлого, никаких переходов и градаций. Неудивительно, что у него был такой неухоженный, немытый вид. Если бы у меня было такое лицо, я бы тоже о нём не особо заботилась. Одни только скулы чего стоят – небось царапаются, как бумага.

Интересно, сколько ему лет? Сложно сказать. Он казался ниже меня ростом, но у него была отвратная стрижка под «ёжик» и ни следа детской округлости в облике. Держался он необычно, натянуто, как проволока, и на толпу глядел таким утомлённым взглядом, будто на самом деле был намного старше, чем выглядел. Издали его можно было принять за пятидесятилетнего ветерана войны, повидавшего ужасы на поле боя, о которых он никогда никому не рассказывал. Но при этом он носил эту возмутительную розово-лаймовую футболку, которую ни один благоразумный ребёнок старше десяти лет ни за что не наденет, так что это сбивало с толку.

Единственной привлекательной его чертой был цвет глаз. Мягкий, бледно-зелёный оттенок, словно лишайник на морских камнях. Но даже красота глаз была изрядно подпорчена, спрятана под завесой низких век. Как будто то, что находилось внутри его головы, напоминало мой дом, уставленный хрупкой мебелью, и он тщательно следил за тем, чтобы туда не проник дневной свет.

Я постаралась собраться с мыслями.

– Итак… если ты живой, а я мёртвая… – мой голос беспомощно осёкся. Я так давно ни с кем не разговаривала, что забыла, как это делается.

– Почему я тебя вижу? – подсказал он.

– Да.

Он пожал плечами.

– Это мой дар. Видеть призраков. Разговаривать с ними. Я… я всегда это мог делать, – его губы дрогнули. – А ты… ты ведёшь себя так, что игнорировать тебя невозможно.

– Что это значит?

Он глубокомысленно поднял одну бровь, кивнув на испачканные окна.

– Понимаешь, не все призраки способны на такое. А я их много повидал за свою жизнь. Ты единственный полтергейст, которого я знаю.

– Какой ты меня видишь? – меня распирало любопытство. – Размытой?

– Нет, – сказал он. – Большинство призраков мерцают, и они тусклые. Но не ты. Такого чёткого контура, как у тебя, я в жизни не видел. Будто ты живая, по крайней мере для меня.

Моя довольная изумлённая улыбка испарилась под его холодным суровым взглядом.

Я выглянула наружу. Через сад к нам поспешно приближался тот славный учитель географии в сопровождении Оливин.

– Мне пора, – пробурчал мальчик в своей чревовещательской манере, уставившись на свои ботинки. – Но… Слушай, хватит швыряться вещами и привлекать к себе внимание. Прекрати это.

Я вдруг поняла, кто написал в гостевой книге «ОСТАНОВИСЬ».

– Почему? – сказала я озадаченно.

Он добавил торопливо:

– Просто сделай, как я говорю, ладно? Лучше тебе угомониться.

– Что это значит?

– Поверь мне. Это…

Дверь распахнулась, и мальчик стиснул губы с такой силой, что они побелели.

– Скенлон, мой мальчик, мы нашли тебя! Я слышал, произошли разрушения, и так волновался! – Он бросился к мальчику и крепко обнял его.

Вот как его зовут. Скенлон.

Странное имя.

Странный мальчик.

Позади него Оливин растерянно улыбалась.

– Что ж, я рада, что мы нашли его, мистер…

– Лейн, – сказал мужчина как ни в чём не бывало, отстранившись от Скенлона на расстояние вытянутой руки, но крепко держа его за плечо. – Кролер Лейн. Зовите меня Кролер.

Хотя Кролер, безусловно, радовался воссоединению со своим сыном – он так крепко сжимал плечо Скенлона, что тот чуть не морщился от боли. А ещё мне бросилось в глаза, что Кролер не смотрит на мальчика, которого он был так счастлив найти целым и невредимым. Напротив, его больше интересовало то, что творилось вокруг. Разбитые тарелки, перевёрнутые столы и дымящаяся кофемашина, похоже, оказали неизгладимое впечатление на потрёпанного, тщедушного человека в выцветшей одежде пастельных оттенков. Будто его благодушная рассеянность на мгновение исчезла, уступив место зоркой бдительности.

– Надеюсь, это не отобьёт у вас желание вернуться в Дом с видом на море, – сказала Оливин. Она печально глядела на разгромленное кафé. – Я понимаю, если вы немного, гм, напуганы… – она подняла глаза на потолок, не встречаясь ни с кем взглядом, – сквозняками на территории комплекса, которые периодически вызывают… разрушения.

– Сквозняки, – сказал Кролер мягко. – Конечно.

Они заговорщически улыбнулись друг другу.

– Мы не боимся сквозняков, Оливин. На самом деле как раз из-за таких сквозняков мы ещё больше любим Дом с видом на море. Что может быть лучше исторического дома с яркой индивидуальностью, правда? Отбить желание? Да мы вернёмся завтра же! Даже не пытайтесь нас остановить!

И, положив руку на затылок Скенлона, Кролер вывел всех из кафé, напоследок бросив взгляд через плечо.

35

Неужели я ошиблась?

Когда они ушли, персонал кухни на цыпочках пробрался в кафé и испуганно принялся убирать беспорядок, бросая тревожные взгляды вокруг, будто ожидая очередного приступа бешенства от своей старой доброй знакомой Безумной Френки Рипли.

Но им было не о чем волноваться. Я чувствовала себя слишком счастливой, чтобы что-то крушить, по крайней мере сейчас. Имя мальчика проскользнуло в моё сознание и прочно закрепилось там, искрясь и сверкая, будто в комнату внесли праздничный торт со свечками.

Скенлон Лейн. Я мысленно произнесла его имя, наслаждаясь каждым словом.

Мой новый друг Скенлон Лейн.

Хотя… Я нахмурилась. Свечки зашипели. Возможно, «друг» – слишком громко сказано. Я принялась задумчиво теребить одну из ракушек на своей ноге.

Он мало что сказал. Неловкое молчание длилось не меньше, чем разговор. Единственное, что я точно знала о нём, так это то, что у него напрочь отсутствует чувство стиля. И он видит призраков. Но даже это он сказал мне без особого энтузиазма – пробубнил нехотя, не разжимая губ.

Если подумать, единственный раз Скенлон проявил хоть какие-то эмоции, это когда он посоветовал мне, чего не следует делать.

«Послушай, хватит швыряться вещами и привлекать к себе внимание».

Гм. Да, «друг» – это перебор. Лучше назвать его… знакомым. И то хорошо. Начало не самое многообещающее, но всё-таки это начало.

Как бы то ни было, подумала я, перешагнув через сломанную кофемашину и выйдя в сад, возможно, Скенлон прав. Мне, конечно, нравится пугать туристов и крушить всё вокруг, но минусы в этом тоже есть.

Все эти разрушения отнимают столько сил – ведь надо довести дело до конца, раз уж решил разгромить комнату. Нельзя же швырнуть стул на пол и остановиться на этом. Нет, это слишком неряшливо. Нужна цель! Нужно посвятить этой цели всю себя, вложить в неё время и силы. Как любое другое творческое начинание, обязанности полтергейста могут поглотить всю вашу жизнь. Да и не такое уж это пустяковое дело – заставить столько людей одновременно промочить штаны.

Так что я готова прекратить бушевать, как он советовал. Если вместо того чтобы громить дом, я смогу с кем-то поговорить, то я вполне могу и остановиться.

Я, конечно, плохо знала Скенлона, но одно о нём можно было сказать наверняка: он благоразумный. Кроме того, он единственный знает о моём существовании. И мне не терпелось снова увидеть его.

К сожалению, Скенлон не разделял моего восторга. Хотя он вернулся на следующий день в сопровождении Кролера, но вёл себя так, будто нашего с ним разговора в кафé никогда не было. А хуже всего, что он вёл себя так, будто меня никогда не было.

А я так старалась. Оправила свои гниющие лохмотья как можно аккуратнее. Приняла твёрдое решение не терять самообладания, как он и просил. Затем я забралась под стол в прихожей и, словно ястреб, не сводила глаз с входной двери. Когда он появился с первым потоком туристов в 9:01, я выскочила из своего укрытия и как можно гостеприимнее крикнула:

– Привет!

Но Скенлон даже не взглянул на меня. Он меня проигнорировал. Отшил меня, вот что он сделал.

– П-привет? – повторила я, запинаясь. – Помнишь меня? Френки. Э-э-э, полтергейст. Мы познакомились вчера в кафé.

Ноль реакции. Даже бровью не повёл. Только закусил нижнюю губу и уставился на ковёр. Как и все прошлые разы, когда я его видела.

Наша дружба умирала на глазах.

На мгновение мне показалось, что он быстро покачал головой. Налево, направо. Будто хотел сказать «нет». Или «остановись».

Я закатила глаза.

– Понимаю, – сказала я. – Ничего не ломать. Ясно. Я не буду, обещаю.

Но поведение Скенлона стало не просто грубым, а странным. Он принялся разгуливать по дому, всматриваясь в каждую щёлочку и в каждый уголок, демонстративно бросая вокруг нарочито пристальные взгляды и как-то странно, театрально крутя шеей. Ощущение было такое, будто я смотрю на плохую пантомиму.

Каждый раз Скенлон разочарованно качал головой и говорил: «Точно не здесь». Его папа вздыхал и говорил: «Ясно. Идём в следующую комнату». И вся эта странная сцена повторялась заново.

Я понятия не имела, что они ищут, но им явно не терпелось это найти. Может, им сходить в комнату для персонала и проверить стол находок, а заодно спросить, не завалялись ли у них хорошие манеры Скенлона?

Я слонялась по прихожей, всё ещё надеясь, что этот парень хотя бы напишет объяснительную записку в книге для посетителей, но он даже этого не сделал.

– Ну, пока, – сказала я с сарказмом, когда он уходил.

Весь вечер я ломала голову, что же произошло. Может, я сделала что-то не так? Или он передумал?

Стыд и смущение пронзали моё окоченевшее тело. Может, я должна была лучше вести себя в кафé? Например, сразу пообещать сделать то, о чём он просил. Или сдержать свои бурные эмоции. Может, я перегнула палку? Или ему показалось, что я… навязываюсь?

Они ещё дважды приходили на той неделе, и каждый раз Скенлон меня игнорировал. В конце концов я сдалась. Он мне надоел, надоело стараться растормошить его. Зачем он заговорил со мной в кафé, если собирался потом игнорировать? Да и зачем он вообще приходит? Он ни разу не улыбнулся, ни разу не порадовался своему возвращению. Даже неизменно любезные манеры Кролера дали трещину, и с каждым новым приходом он вёл себя всё более натянуто.

Зачем они приезжают сюда, если это их так расстраивает? Разве им больше нечем заняться на летних каникулах, кроме как бродить по плохо освещённому дому с трагическим прошлым? Я нахожусь здесь, потому что у меня нет выбора. Сотрудники находятся здесь, потому что им платят за это. Но ведь их никто не заставляет возвращаться. Почему бы не последовать примеру остальных туристов, которые приезжают только один раз?

А что касается их унылых физиономий, которые с каждым разом становились мрачнее и мрачнее, загадочного обмена краткими репликами о поисках непонятно чего, и того, как Кролер стоял, скрестив руки, пока Скенлон осматривал каждый уголок дома, – бессмыслица какая-то! Странно всё это!

Что же они пытаются найти? Если это так важно, почему Кролер не помогает хоть иногда, а взваливает всю работу на сына? Что же это за вещь такая драгоценная? Ещё одна уродливая футболка? Невелика потеря. Кого это волнует?

Почему они не уходят? Тогда я смогла бы забыть его постепенно, как забываю их. И всё стало бы проще и понятнее.

36

Кажется, я начинаю понимать

Был поздний вечер пятницы, в первую неделю сентября. До закрытия оставался всего час, и дом погрузился в тишину. Несколько посетителей ещё бесцельно блуждали по коридорам. Я сидела в своей комнате, когда услышала торопливые шаги на лестнице.

– Не бегать, – крикнула бородавчатая Эда.

– Простите, – сказал голос.

Через мгновение Скенлон появился на пороге, с трудом переводя дыхание.

– Добро пожаловать, – сказал По из угла комнаты, не отрываясь от своего блокнота, куда он записывал стихи.

– Здрасьте, – сказал Скенлон.

А потом посмотрел на меня, выпучил свои зелёные глаза и мотнул головой в сторону коридора.

Я чуть не вскочила, чтобы броситься за ним. Но тут же вспомнила, как он меня игнорировал целую неделю и как мне было больно.

Он снова пристально посмотрел на меня. Поджал губы и скорчил гримасу – это он так извиняется, что ли?

Слишком поздно, поезд ушёл.

– Заблудился? – спросила я. – Если ищешь ещё одного мёртвого ребёнка, чтобы довести его до белого каления, позволь порекомендовать тебе другое место. Говорят, местное кладбище очень популярно в это время года. А я занята.

Он поднял бровь.

– Думаю я. Тебе не понять, – сказала я.

«Пожалуйста», – проговорил он одними губами.

Я тяжело вздохнула.

– Ну, хорошо, – сказала я. – Надеюсь, ты не зря меня потревожил.

И я нарочито медленно встала с постели, наслаждаясь едва скрываемым нетерпением в его глазах. Мы спустились вниз и вышли в жаркий безлюдный сад.

Краешком губ он пробурчал:

– Я тут подумал… Может, ты хотела бы…

Неожиданно для себя я заметила, как у него покраснела шея, а затем и лицо.

– Может, ты хотела бы перекинуться мозгами в реале?

– Что-что? – сказала я.

– Перекинуться мозгами в реале. Ты и я. Сейчас.

– О чём ты говоришь?

Он смутился.

– Прости. Иногда я забываю, что ты из прошлого.

Я постаралась не обижаться.

– Как бы ты сказал это по старинке?

– Гм… – он сосредоточенно нахмурил лоб. – Потусить?

– И вы теперь говорите перекинуться мозгами в реале?

– Да, – он посмотрел на меня так, будто это вполне разумно.

– Ясно.

– У меня мало времени, – сказал он. – Примерно час.

Так легко ему не отделаться.

– Почему ты меня игнорировал всю неделю?

Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Чтобы отец не догадался, что я тебя вижу.

– Но почему?

Он поднял на меня глаза, и я вдруг всё поняла. Какая же я глупая!

– Потому что я мёртвая? Он решит, что ты с катушек съехал?

Теперь он меня не понял.

– Чего?

– Сбрендил? Чокнулся? Э, сбой ментальных данных?

Он почесал затылок.

– Что-то в этом роде.

Я вздохнула с облегчением, хотя лёгкие у меня не работали.

Ну конечно. Скенлон не хотел заработать репутацию человека, который болтает с призраками. Логично. Я понимаю, почему такую информацию лучше держать при себе. Помню, в начале года Мелисса Траутбег рассказывала всем подряд, что видит лицо своей мёртвой бабушки в печёном картофеле в нашей школьной столовой. Всю четверть никто не хотел сидеть с ней на обеде.

Скенлон глянул на часы.

– Время поджимает. Тут есть место, где эти треклятые люди из исторического общества не будут глазеть на меня? Где тихо и безлюдно?

Бледные тени мелькали на его лице. Я подняла взгляд на листья, шуршащие над нами, и тут меня осенило.

– Знаю я такое место, – сказала я. – Сейчас устроим обмен мозгами.

– Надо говорить… Без разницы.

37

Дружба и загадки

Целых две счастливых недели у меня был приятель. Как вы понимаете, со стороны наша дружба выглядела странно. Мягко говоря, необычно. Мой друг никогда не задерживался надолго, никогда не приглашал меня к себе домой, мало разговаривал, редко улыбался… да и пахло от него плохо.

Так что да, отношения у нас были нетипичные. Скажем так: мы не дарили друг другу браслетики со словами «Лучшие друзья навеки». Но мы провели вместе четыре или пять замечательных вечеров, когда Скенлону удавалось улизнуть от своего отца и прийти одному. Он мчался к дому на старом велосипеде и при этом выглядел таким помятым и воняло от него так сильно, что другие туристы в очереди прижимали к себе детей и ворчали, что надо повысить цену на вход, чтобы не пускать кого попало.

Как ни печально это признавать, они были правы. Скенлон не отличался особой привлекательностью. Он запросто мог явиться в испачканной одежде, благоухая потом, краской и другими странными промышленными запахами, которые я не могла распознать. Иногда я улавливала и тошнотворно-приторную вонь, будто тарелка с фруктами подгнила на солнце. Но этот запах то появлялся, то исчезал.

Частенько он выглядел так, будто обгорел на солнце, с порезами и ссадинами на руках. Но он не признавался, откуда они. Однажды, когда я спросила, в порядке ли он, он пробурчал, что мастерил кое-что для своего отца, что всё хорошо и хватит об этом. Затем он многозначительно посмотрел на мой потрёпанный рождественский джемпер, утыканные ракушками ноги и исцарапанное лицо, и больше я ни о чём не спрашивала.

Мы любили прятаться в доме на дереве. Это было единственное место, где не дежурила охрана, к тому же поздними летними вечерами было приятно лежать в полудрёме на необтёсанных досках и смотреть, как над нами танцуют листья. И оттуда нам было на удивление легко отгонять туристов. Скенлон садился на деревянные доски, источая свой ни с чем не сравнимый аромат, и впивался в других детей таким пристальным взглядом, что хотелось убежать на край света, а я в это время трясла ветки деревьев, чтобы у непрошеных гостей уж точно не осталось никаких сомнений, что им здесь не рады.

В тех редких случаях, когда это не срабатывало, он говорил детишкам, что в кафé раздают бесплатное мороженое. И когда все дети с радостным предвкушением спускались по верёвочной лестнице, он быстро подтягивал её наверх, чтобы никто больше не смог взобраться к нам, а потом притворялся глухим, когда его упрашивали скинуть её обратно. И игнорировал посетителей, пока они не уходили.

– Да ты мастер игнорировать детей, – дразнила я его, и в ответ он бросал на меня настороженный взгляд, затем обнажал свои крысиные зубы и издавал короткий, резкий удивлённый смешок.

Как и мой дом в дождливый день, общение со Скенлоном требовало особой осторожности. Я быстро уяснила, какие темы для разговора ему нравились, а какие он обходил стороной.

От разговоров о его семье или где он живёт ему становилось не по себе. «Мы часто переезжаем из-за папиной работы», – объяснил он кратко.

Кем работает его папа? «Он коллекционер», – сказал он, а затем вдруг объявил, что ему пора домой.

Однажды он всё-таки сказал мне, сколько ему лет. «Месяц назад мне исполнилось двенадцать». Но когда я радостно ответила: «Мне тоже! Ну, почти. Мы практически ровесники! Надо вместе отпраздновать наши дни рождения!», он глянул на меня равнодушно. Затем сказал: «У твоей идеи есть недостатки».

О своей маме он ничего не рассказывал. «Она умерла, когда мне было шесть. Нет, братьев и сестёр у меня нет».

Он не признавался, что Кролер хотел найти в Доме с видом на море. «Не хочу об этом говорить. В любом случае он ничего не найдёт. Я уж постараюсь».

На отвлечённые темы он тоже не любил болтать. Когда я спрашивала, всё ли хорошо, он пожимал плечами и бурчал себе под нос что-то совершенно бессмысленное: «Что, по-твоему, значит хорошо?»

Когда я спрашивала, есть ли у него хобби, он фыркал и нехотя говорил: «Ну, конечно, летом я хожу под парусом, а зимой катаюсь на лыжах». И больше ни слова.

Так что у меня было правило: не задавать ему слишком личных вопросов. Но я бы не сказала, что с ним было скучно. Вовсе нет. На некоторые темы он говорил с удовольствием. Он обожал школу. Он никак не мог поверить, что при моей жизни каждый ребёнок в Великобритании мог ходить в школу бесплатно.

– Образование изменилось до неузнаваемости после твоей смерти, Френки. Не осталось ни одной государственной школы. Их все закрыли, когда правительство решило вместо школ потратить деньги на Третью мировую войну.

– ЧТО?

– Прости. На Четвёртую мировую. Сейчас большинство детей, если они не мегабогачи, использует «Школьный час» дома, это такой плагин. А если нужен инстаког, то можно попросить программу-няньку, и обычно она разрешает сразу скачать информацию. Если у тебя есть техкредиты, конечно, а у меня они редко водятся.

Он любил рассказывать о том, чему научился в своей плагин-школе, что бы это ни значило.

Так я узнала наконец, что означает «десять иссети».

– Люди редко говорят «хорошо» или «плохо». Большинство прилагательных заменили… на цифровую градацию, – объяснил Скенлон. – В твоём веке – или, как мы его называем, в веке пользовательского опыта – людей так часто просили оценить свой опыт в Интернете, что это навсегда изменило язык. По крайней мере, так сказано в двенадцатом модуле «Школьного часа».

Поразмыслив над этим некоторое время, я поняла, что такие слова, как «потрясающий», со временем уступили место фразе «десять из десяти». Которая, опять же со временем, превратилась в «десять исдести». Затем в «десять иссети», а иногда просто «сети».

А ещё он сказал, что люди пахнут грибным супом, потому что в двадцать втором веке почти всю одежду шьют из грибов. Это как-то связано с тем, что производство хлопковой ткани портит экологию или что-то в этом роде. Последним, на что он пролил свет, была мода на ношение пижам днём. Он сказал, что люди его века носят одежду для сна так же, как люди моего века носили спортивные костюмы.

– И то и другое обман. Ведь многие люди тогда носили спортивные костюмы, но не занимались спортом, правильно? Они хотели произвести такое впечатление, будто ведут здоровый образ жизни, хотя на самом деле это было не так.

В общем, люди в будущем хронически не высыпались, но притворялись, что высыпаются, облачаясь в пижамы днём и создавая иллюзию, что они хорошо отдохнули. А затем с необычным для него энтузиазмом Скенлон принялся сыпать словами, которые выучил в «Школьном часе», – такими выражениями, как «индикаторы статуса» и «модные аксиомы», – пока я не попросила его остановиться, потому что у меня мозги вскипели. И тогда он смущенно рассмеялся и спросил:

– Значит, вот как общаются между собой братья и сёстры?

У него была ещё одна любимая тема для разговора: моя семья. Хотя рассказывала в основном я. А он с удовольствием слушал.

38

Колыбельная

Обычно он задавал удивительно конкретные вопросы о том, как мы жили, а затем с довольным видом прислонялся к стволу дерева и готовился слушать, будто включал свою любимую музыку. Он спрашивал: «Что значит подоткнуть одеяло? Это приятно?» или «Тебе когда-нибудь готовили торт на день рождения? Опиши его».

Сначала мне было нелегко ему отвечать. Воспоминания не только причиняли боль, но и заржавели, если можно так выразиться.

– Для таких случаев в саду есть голограммы, – отрезала я, когда однажды вечером в доме на дереве он впервые спросил меня о моей прошлой жизни. – Вот их и спрашивай.

Крупные тёплые капли дождя зашлёпали по листьям. Мокрые края деревянных досок заблестели в солнечных лучах.

– Я лучше тебя послушаю, – сказал он просто. – Итак, вы ходили в походы или нет?

Горло сдавило. Меня охватила паника, пока я лихорадочно копалась в мыслях. Не помню!

Но у Скенлона был такой восторженный, ободряющий вид, что мои страхи рассеялись.

– Точно не знаю, – сказала я медленно, словно нащупывая почву. – Думаю, да. Возможно.

Словно крохотные цветы, в моём сознании стали распускаться смутные образы.

– Мы часто ходили в одно место, тут неподалёку, под названием… Блу-Ков, кажется. До него можно добраться только по тайной тропе через лес…

Ощущение было такое, будто я открыла сундук со старыми игрушками и обнаружила всех бывших любимцев, терпеливо ждущих меня внутри. Пока я размышляла о своей полузабытой жизни, боль и любовь незаметно слились воедино.

– Мы ходили туда по пятницам, после школы, в тёплую погоду. Подвешивали четыре гамака всегда на одни и те же деревья…

Скенлон устроился поудобнее, растянувшись на досках, и подложил руки под голову.

– И что вы там делали? – прошептал он.

– Дай подумать… – я подтянула колени к груди. – Мы разводили костёр, ели чипсы с лимонадом, а потом запекали картошку на углях, купались в… – я запнулась, – …море.

Боль стала невыносимой. Я прикусила губу.

Скенлон улыбнулся мне, не открывая рта, – ласково, насколько он был способен, и это помогло.

– Бёрди всегда первой заходила в воду, такой уж она была, а папа всегда заходил последним, разгонялся и нырял с головой, красуясь перед нами, и шумно отфыркивался, как кит… – и я громко засмеялась. – Потом мы возвращались к гамакам, как раз к печёной картошке, которую мы ели с бобами и сметаной, потому что печёную картошку надо есть только со сметаной, – это закон.

– Поверю на слово, – тихо произнёс Скенлон.

– Потом я и Бёрди обпивались лимонадом и устраивали рыгательное соревнование, а мама и папа пили ром, и мы играли в карты, а когда луна высоко поднималась на небе, они укладывали нас спать в гамаки, подтыкали одеяла и…

Со стороны Скенлона донеслись тихие, монотонные звуки, словно глубокое дыхание.

Я перевела взгляд на мокрые доски.

– … всегда было много падающих звёзд.

Я закрыла глаза. На мгновение я увидела оранжевые языки пламени, танцующие в бархате ночи, услышала, как потрескивают поленья, и родители тихо разговаривают, а волны мягко плещутся о берег, словно они никогда и ни за что не причинят нам вреда.

Я наклонила голову и прислушалась, как дождь барабанит по листьям над головой, и меня вдруг осенило. Мне очень повезло в жизни. Я была счастлива. У меня было всё, что может быть нужно человеку: приключения, любовь, перекошенный дом на вершине мира, родители, которым было важнее провести время с нами, чем загрузить посудомойку.

Но с тех пор как я умерла, меня жалели. Туристы удивлялись, как мало у нас было, какой простой и невезучей была наша жизнь, и я верила им. Да, нам действительно в итоге не повезло. Но всё остальное время мы прожили именно так, как надо было.

Но такую радость – безмолвную, понятную лишь самым близким людям – сложно вообразить, если у вас её не было. Истинное счастье – самая большая тайна в мире. Постичь её так же сложно, как поймать в руки туман. С тем же успехом можно попробовать уместить Солнечную систему в банку из-под варенья. Её невозможно удержать или объяснить; она не подвластна словам.

Так что, если туристы ничего не понимают – значит, так тому и быть. Если они видят только то, чего у нас не было, это больше говорит о них, чем о нас, и мне просто придётся смириться с этим. К тому же разве можно их винить? Они составили своё мнение по тем немногим вещам, которые после нас остались. Если они решили, что у нас висел портрет чужого мопса над диваном, разве это важно? В конце концов, когда человек показывает вам свою жизнь, вправе ли он рассчитывать на то, что вы поймёте его?

Их ждёт то же самое. Однажды их собственные потомки вспомнят время, проведённое ими на земле, и тоже сделают ошибочные выводы. Это неизбежно. Хорошо, хоть я сама знала, какую замечательную жизнь мы прожили. Хорошо, что я наконец осознала это, о большем и мечтать нечего.

Я поглядела на Скенлона с облегчением, будто напряжение, долгое время нараставшее внутри меня, вдруг исчезло, и мне захотелось как-то отблагодарить его, но парень крепко спал, похрапывая.

39

Блеск в глазах, битое стекло

Однажды вечером он пришёл со свежими синяками на руках.

– Что с тобой случилось? – спросила я.

– Я строю кое-что с папой, – пробурчал он в своей уклончивой манере, предъявил Криксу карточку постоянного посетителя и проскользнул в тёмную прихожую. – Споткнулся. Свалился на леса. Не беспокойся.

Я недоверчиво поглядела на него. Мне хотелось спросить, что он строит такое опасное – ему всего двенадцать лет, в конце концов, так что вряд ли это что-то сложнее конструктора лего, – но он бросил на меня такой воинственный взгляд, что я прикусила язык.

Когда мы прошли через прихожую и кухню и вышли в сад, повисла неловкая тишина. Я ждала, когда Скенлон поднимется по верёвочной лестнице в домик на дереве, как обычно, но он о чём-то задумался.

Наконец он тяжело вздохнул и огляделся. Мне показалось, кожа на его лице обвисла. И запах вернулся, вонь гниющих фруктов. Меня вдруг охватил ужас.

– Френки, это мой последний визит. Я пришёл сказать, конец сеанса, – сказал он.

– Что?

– Конец сеанса. Э… прощай. Мы сегодня уезжаем. Собираем вещи. Едем в другое место. Папа хочет, чтобы мы пожили в Шотландской республике, – у него появилась зацепка, которую он хотел бы исследовать для своей коллекции.

– А тебе т-тоже надо ехать? – сказала я, запинаясь.

Он мрачно кивнул.

– Да, – сказал он тихо. – Мне надо ехать. Мне всегда надо ехать. – Он выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. – Но знаешь что, Френки, эта поездка была лучшей в моей жизни, – он быстро моргнул и перевёл взгляд на небо. – Мне было здесь хорошо. Я… ну, ты понимаешь… ты.

Я не сводила с него глаз, и мне было невыразимо больно от неизбежности расставания.

– И ты говоришь мне это только сейчас? Тебе было хорошо?

Он вздрогнул.

– Пожалуйста, не сердись, – сказал он. Его губы побелели, как мел. – Прошу тебя. Ты же обещала.

– Почему? Какая разница? Тебя здесь всё равно не будет. Поглядите-ка на него, раздаёт указания перед тем как бросить меня. Настоящий друг, нечего сказать…

В моём голосе постепенно нарастало бешенство, и Скенлон принялся оглядывать сад боязливыми, дёргаными движениями, словно испуганная птица.

– Френки, умоляю. Не делай этого. Просто… давай попрощаемся спокойно, хорошо? Я знаю, что ты расстроена…

– Это ещё мягко сказано!

Он съёжился, затем с ужасающей откровенностью посмотрел мне в глаза.

– Послушай, Френки, пойми меня правильно – это хорошо, что мы расстаёмся. Я рад, что больше никогда тебя не увижу.

При взгляде на моё лицо он хотя бы соизволил смутиться и сказал:

– Нет, прости, я не то имел в виду!

Но было уже поздно. Жужжалки внутри меня затрещали своими зазубренными крыльями.

– Я думала, мы друзья, Скенлон, – сказала я. И вдруг я отчётливо осознала, что это значит. – Если ты уедешь, у меня никого не останется, никого. Ты не можешь уйти. Ты… нужен мне.

Теперь ты единственный человек в моей жизни – то есть в смерти. Ты единственный, кто меня видит.

– Я не нужен тебе, – пробурчал он. – На самом деле без меня тебе будет лучше. – И он бросил на меня пронзительный взгляд, прежде чем сказать: – Конец сеанса, Френки!

Затем он развернулся и направился обратно в дом через кухню.

Я последовала за ним, спотыкаясь и нечаянно проходя сквозь туристов, ничего не соображая от щемящей боли, безуспешно стараясь придумать, как убедить его остаться, не бросать меня – по крайней мере, не так…

Мы как раз дошли до прихожей, когда из полумрака выступила фигура.

– Здравствуй, сын, – сказал Кролер.

– Папа, – сказал Скенлон неожиданно виновато, будто его застукали, когда он воровал конфеты. – Я… просто…

– Прощаешься? – сказал Кролер.

Что-то в его взгляде, прочёсывавшем прихожую, заставило меня вздрогнуть.

– Когда я не обнаружил тебя дома, я сразу догадался, что ты здесь.

Скенлон весь сжался в комок, подходя к отцу.

– Может, ты нашёл сувенир? – спросил Кролер. – Я хотел бы взглянуть.

Скенлон покачал головой.

– Нет, – сказал он безучастно. – Я бы сказал, если бы нашёл.

– Неужели сказал бы? – сказал Кролер. – Неужели?

Первым взгляд отвёл Скенлон.

В следующее мгновение Кролер весело произнёс:

– Что ж, всем не угодишь.

И опустив тяжёлую руку на плечо Скенлона, он подтолкнул его к двери.

Если Скенлон выйдет через эту дверь, я, возможно, больше никогда ни с кем не смогу поговорить.

Я побрела за ними мимо мужчины, пристёгивавшего своего малыша в детской коляске.

– Скенлон! – я обогнала парня и умоляюще протянула руки, заглядывая ему в глаза. – П-пожалуйста, давай поговорим…

С леденящим душу взглядом, будто предчувствуя катастрофу, Скенлон повернул голову направо, затем налево, но отец продолжал тянуть его ко мне, и секунду спустя он толкнул Скенлона прямо на меня.

Зря он это сделал!

Я стояла, задыхаясь, отплёвываясь от запаха пота, чёрствых пончиков и прокисшего молока, а кроме всего этого, я почувствовала что-то ещё – похожее на остывшую золу, останки угасшего огня. Мне следовало обратить на это особое внимание, но в тот миг я была взвинчена до предела и благоразумием не отличалась.

– СКЕНЛОН ЛЕЙН!

крикнула я так громко, что воздух вокруг нас содрогнулся, и малыш в коляске расплакался. – Скенлон Лейн, не смей проходить сквозь меня!

Будто в чаду, я заметила, что все лампочки в сумрачной прихожей замигали, словно по ним ударил электрический разряд. Бородавчатая Эда поглядела на них озадаченно.

Краска схлынула с лица Скенлона, а Кролер медленно нагнулся и стал возиться со своей старой, испачканной, чёрной кожаной сумкой.

Я едва взглянула на странную штуковину – нечто среднее между лэптопом и пылесосом, – которую достал Кролер.

Мне было всё равно, даже когда Кролер сказал Скенлону сквозь зубы:

– Что бы ты ни делал, продолжай. Кажется, это работает.

Я просто стояла и кричала на Скенлона, а он мотал головой и дёргал отца за руку, повторяя:

– Пожалуйста, папа, только не этого!

Пожалуйста!

Пожалуйста!

Кролер напрочь игнорировал и мольбы Скенлона, и уговоры Бородавчатой Эды, что пора уходить, потому что они закрываются. Вместо этого он целеустремлённо, с блестящими глазами нажимал на кнопки своего прибора. Я рассеянно взглянула на него. Из прибора торчали консервные банки. Странно. Но моё внимание привлекло кое-что другое: лицо Кролера, точнее, как сильно оно изменилось. Про устройство я и думать забыла.

Потому что он больше не казался обходительным учителем географии, вовсе нет, – как мне вообще в голову могло прийти, что он мягкий и кроткий человек? Его глаза сверкали мрачной решимостью, и, чем больше Скенлон тянул его за пиджак, – безуспешно, – тем шире становилась его зловещая улыбка.

Тогда Скенлон, издав жуткий сердитый вопль, пнул устройство, на что Кролер, даже не глядя в его сторону, со всего размаху ударил сына по щеке. Хотя я видела ярко-красное пятно на его лице, парень не издал ни звука.

Я с яростью посмотрела на человека, который ударил моего друга, и вдруг мир стремительно сузился в моей голове, пока не осталось лишь одно желание. В бешенстве я схватила ближайшее, что попалось под руку, – коляску с пристёгнутым в ней ревущим младенцем.

– Да когда же ты замолчишь?! – заорала я и со всей силы швырнула коляску в сторону лестницы.

Нижняя ступенька сдержала её полёт, и она приземлилась на бок, колёса бешено вращались. Отец бросился к коляске и с посеревшим от страха лицом схватил ребёнка на руки.

– Мне так жаль, – начала Бородавчатая Эда, когда мужчина с малышом выбежал из дома.

Я снова подняла коляску и, восхищаясь своей невероятной силой, кинула её в стену. Все лампочки над нами вдруг одновременно лопнули, и прихожая наполнилась громким гулом, будто включили пылесос.

Скенлон всхлипнул.

– Папа, когда ты остановишься, наконец?!

Мир вокруг меня закружился, завертелся, и я почувствовала, как что-то тащит и тянет меня, засасывая и сжимая в узкую трубу, и вдруг я шлёпнулась на дно тесной металлической коробки.

Где подозрительно пахло тунцом.

– Что происходит? – закричала я. – Скенлон! Ты там? Помоги!

Через несколько мгновений до меня донёсся приглушённый звук – кто-то включил двигатель, – затем низкий непрерывный гул, похожий на автомобиль.

Позже – я потеряла счёт времени – заскрипели тормоза, открылась, а затем захлопнулась дверь, и Скенлон спросил неестественным, безжизненным голосом:

– Куда это положить?

– На склад, – сказал Кролер. – К остальным.

Часть III

40

Где я?

Меня подбросило в воздух. Раздался звон металла. Ещё одна дверь открылась и захлопнулась. Затем всё замерло, словно время остановилось, словно планета устала вращаться.

– Скенлон? – мой голос робко прозвучал в темноте.

Я вытянула руки во мраке. Пальцы нащупали холодные рифлёные стены. Я озадаченно принялась ощупывать их.

Где же я всё-таки?

Секунду назад я кричала на Скенлона и швыряла того малыша – меня кольнула совесть при мысли об этом – и вдруг, раз! – меня саму подкинуло в воздух, словно форель на леске. А теперь меня заперли в тесной жестянке. Без окон. Что было бы замечательно, если бы я была совсем мёртвой и подыскивала себе гроб, но вовсе не замечательно, если я полумёртвая и хотела бы хоть что-то видеть и двигаться.

Как это вообще произошло?

Неужели моя ярость каким-то образом переместила меня в другое измерение загробной жизни? Возможно, смерть – череда контейнеров, которые становятся всё меньше и меньше, словно матрёшки? Тогда что меня ждёт дальше? Спичечный коробок?

Или здесь творится что-то другое?

С тревогой я вспомнила необычный компьютер-пылесос, с которым возился Кролер во время моей истерики в прихожей. Почти сразу же после того, как Кролер нажал пару кнопок на дисплее, всё померкло. Неужели меня засосало в трубу и консервную банку? Ерунда какая-то! Эта труба что, проглотила меня? Я каким-то образом оказалась внутри компьютера-пылесоса? Точнее, внутри одной из висевших на нём консервных банок?

Я покачала головой. После смерти я, конечно, видела немало странного, например автобус, полный мёртвых детей и скучающего опекуна в загробной жизни, одежду из грибов, голограммы и людей, пьющих кофе из толчёных насекомых, но это уже слишком! Конечно, Кролер не сумел бы засосать меня, словно шарик пыли, и впихнуть в консервную банку из-под тунца. Взрослые бывают странными, но не настолько же!

Надо немедленно разыскать того, кто объяснит мне, что здесь происходит.

– Скенлон?

Я напряжённо ждала ответа. До меня доносились приглушённые звуки – музыка орала по радио, и, кажется, пробка вылетела из бутылки, – а Скенлон всё не отвечал. Единственный, кого я слышала, был Кролер, ликующий и торжествующий, будто у него вечеринка. Можно подумать, он выиграл в лотерею. И он повторял одну и ту же непонятную фразу:

– Я поймал редчайший экземпляр! Редчайший экземпляр!

За несколько секунд тишины, прежде чем он снова повторил эту фразу, я уловила другой, гораздо более тихий звук, идущий откуда-то снизу.

Кто-то плакал.

– Скенлон? – закричала я.

На одно краткое мгновение плач прекратился.

– Скенлон?

Ответа не последовало. Как же бесит, что он меня игнорирует! Я принялась колошматить руками по металлу, окружавшему меня со всех сторон, но безуспешно. Но тут появилась блестящая идея.

Я вспомнила весь сегодняшний день, начиная с того момента, как Скенлон сказал, что прощается со мной. Я целенаправленно сосредоточилась на всём, что меня злило, и для пущего эффекта стала перечислять всё это вслух.

– Бросил меня… радовался, что никогда больше меня не увидит… теперь я в ловушке… и никто не объясняет, где я… да как они СМЕЮТ… я заслуживаю лучшего…

Ярость разгоралась во мне, и я почувствовала удивительное тепло и гибкость в руках и ногах. Я снова упёрлась в стену, и на этот раз мне удалось качнуть свой контейнер.

Да!

Я толкнула сильнее, бормоча себе под нос:

– Воняет тунцом… хуже и не придумаешь… настоящее издевательство…

Секунду спустя, словно пивная бочка, которую швырнули в погреб, я полетела вниз и с грохотом приземлилась на что-то жёсткое. Послышался резкий вздох. Затем меня подняли, будто бережно взяли в руки.

И снова тишина.

– Скенлон, я знаю, что ты здесь, – сказала я. – Пожалуйста, выпусти меня из этой штуковины. – Я старалась говорить спокойно, но меня охватывала паника.

– Не могу, – сказал он наконец.

– Что значит не могу?

– Кролер посадил тебя туда, и только Кролер может освободить.

– О чём ты говоришь?!

Тихий, но явственный стон раздался за стенкой моей банки. Скенлон снова заплакал. Некоторое время я беспомощно слушала его, не зная, что сказать.

– Послушай, всё наверняка не так плохо, – сказала я как можно мягче. – Мне очень нужны свежий воздух и свет. Ты мне поможешь? Тут темно хоть глаз выколи и воняет тунцом. Если не можешь меня освободить, сделай хотя бы дырки в стенах.

Он тяжело вздохнул.

– Я бы предпочёл, чтобы ты ничего не видела, – сказал он наконец.

– Не очень-то вежливо с твоей стороны.

– Я не то хотел сказать. Но… если ты ждёшь объяснений, мне лучше не видеть твоего лица, когда я буду говорить.

– Почему?

– Потому что, когда ты узнаешь правду, ты возненавидишь меня.

– Скенлон, ты рехнулся? Ты же мой друг. Что бы ты ни сказал, я никогда не буду тебя ненавидеть, – сказала я решительно.

Когда он снова заговорил, его голос был полон горечи и замогильного холода.

– Посмотрим.

41

Здесь мы и живём

От его слов стало не по себе. Воспоминания о прошедшем лете мельтешили в голове.

«Видел сегодня что-нибудь интересное, сынок?»

«Пожалуйста, пап, только не этого. Пожалуйста. Пожалуйста».

Меня прошиб ледяной пот. Во что я ввязалась? Кто этот мальчик? В отчаянии я стала распалять угасающие угли своего гнева.

– Я требую, чтобы у меня была возможность хоть что-то видеть. Скенлон. Пожалуйста.

Одно чудовищное мгновение он медлил с ответом, и в моей голове зашевелились мрачные сомнения. Хорошо ли я его знаю, в конце концов? Что, если он оставит меня в темноте навсегда?

Затем он сказал:

– Ну, хорошо. Подожди, – и я чуть сознание не потеряла от облегчения.

Что-то загромыхало. Через минуту по стенке моей консервной банки стали стучать. После нескольких попыток жесть поддалась и выгнулась. Затем появился серебристый острый кончик.

– Отвёртка, – объяснил Скенлон.

Он вытащил её из отверстия, и в банку пробилось крошечное жёлтое пятнышко света. Когда он сделал три щёлочки, я прижалась лицом к ближайшей и тут же вскрикнула от страха.

– Что это?!

Передо мной был гигантский грязно-белый шар с пульсирующими красными прожилками.

– Прости, – сказал Скенлон, отодвинув меня подальше от своих глаз. – Так лучше?

– Да, – соврала я. – Намного.

Он осунулся и совсем повесил нос, веки опухли от плача, а из правой ноздри свисала длинная сопля. От удара по щеке остался красный след, – должно быть, было больно.

– Мне нужны ответы, Скенлон. Я в консервной банке?

– Да.

– Меня всосал тот компьютер-пылесос?

– Да.

– Я что, крошечная?

– Да.

– Как это произошло?

– Мой папа спрессовал твой дух. Он использует гидравлический пресс для привидений – он сам его изобрёл.

Повисла тишина, пока я старалась переварить эти новости. Надо сказать, безуспешно.

– Где я?

– В нашем фургоне.

– Это ваш дом?

Унылый взгляд мелькнул на его лице.

– Мы здесь живём.

– И где мы сейчас находимся?

– Примерно в пяти милях к югу от развалин Клиффстоунса.

– Нет, я имею в виду, где именно в фургоне?

– А, – сказал Скенлон. – Это склад.

Я уловила напряжение в его голосе и сразу насторожилась.

– Покажи мне, – сказала я.

Он медлил.

– Покажи!

Он стал вращать банку. Перед глазами мелькнуло размытое пятно, похожее на старые книги и карты, а потом голова пошла кругом.

– Ну, вот…

– Можно мне ещё посмотреть? Я хочу, гм, сориентироваться.

И я не врала. Потому что, несмотря на всю странность ситуации, его явное отчаяние и путаницу у меня в голове, я действительно хотела как следует оглядеться. Вот оно, будущее!

К тому же это дом Скенлона! Всё это время мы встречались только у меня. Наконец-то выпал шанс взглянуть на его жизнь, и, возможно, я узнаю то, о чём он умалчивал.

– Можешь походить по комнате? Чтобы я лучше разглядела.

– Устроить тебе экскурсию, значит? – сказал Скенлон, скривив губы. Он весь вдруг ожил, встряхнулся, и его потянуло на неожиданную откровенность. – Хорошо, смотри!

Он поднял меня высоко и стал обходить помещение, заговорив высоким взрослым голосом, удивительно точно воспроизводя голос охранников из Дома с видом на море.

– Дамы и господа, мальчики и девочки, добро пожаловать в фургон Лейнов, передвижную дыру, совершенно непригодную для современной жизни, – сказал он. – В настоящее время мы находимся в восточном крыле фургона, также известном как склад, который знающие люди также называют самым отвратительным и тошнотворным местом в мире.

Я ахнула. Он пропустил это мимо ушей и продолжил исповедь.

– Полюбуйтесь грязными коврами, кучками мышиного помёта в углу…

Склад был очень маленьким, едва освещённым одинокой лампочкой, свисавшей с потолка. От неё исходил настолько убогий жёлтый свет, что он казался почти грязным, чему немало способствовали нищета и запустение вокруг.

Тем временем Скенлон вошёл в раж.

– Позвольте обратить ваше внимание на аутентичные пятна сырости на стенах и на мёртвых мух, мальчики и девочки, восходящих к Династии Мин…

Я разглядывала полки, заваленные кучей самого разного барахла: мотки проволоки, заплесневевшие тряпки, ящики из-под пива. Консервные банки, такие же как моя, стояли в ряд на верхней полке, над старыми охотничьими капканами, раскрытыми, словно челюсти, поджидавшие свою жертву. Среди них виднелись пыльные бутылки с надписью «ЯД».

– Вдохните, будьте любезны, совершенно уникальный аромат этого места, смесь затхлости, немытого человеческого тела и гниения. Что может быть атмосфернее и показательнее, чем вонь Лейнов?

Даже через консервную банку доходил чудовищный смрад гниения. Он вдруг стал очень резким, и меня чуть не стошнило, но я притворилась, что просто кашляю.

В тусклом свете глаза парня казались чёрными и полными отчаяния.

– Не так уж и плохо, – сказала я наконец. – Просто надо прибраться, и будет довольно уютно… Мне нравится, как ты обустроил… э…

Я смолкла под его презрительным взглядом.

Я как раз собиралась отвернуться – хватит, нагляделась! – как краем глаза заметила фотографию, приклеенную скотчем к одной из нижних полок. Было слишком темно, чтобы разглядеть детали, но, похоже, на ней молодая женщина держала на руках маленького ребёнка. На полу лежал грязный матрас рядом с ворохом скомканной одежды.

Из этой кучи торчала футболка кричащего цвета. Розовый с лаймом. Голова пошла кругом.

– Что это за комната, напомни, пожалуйста?

– Склад, – сказал он быстро.

– А зачем тогда матрас?

Он ничего не ответил.

– Ты здесь спишь, да? – спросила я тихо.

В ответ он свирепо глянул на меня своими болотно-зелёными глазами.

– Скенлон, – сказала я. – Что происходит?

Он несколько раз открывал рот, чтобы ответить, но ничего не смог из себя выдавить. Наконец он произнёс, едва разжимая губы, тонкие, словно бумага:

– Так было не всегда. Когда мама была жива, здесь было намного лучше. У меня были занавески, чистая одежда, игрушки… Она подтыкала мне одеяло. Она любила меня. – Он бросил на меня взгляд, полный невыразимого страдания.

Я кивнула.

– Я верю тебе.

– Но она умерла. Долго болела, что-то с сердцем. Мне было шесть.

– Мне очень жаль.

– А потом она вернулась.

– Что ты имеешь в виду?

Он тяжело вздохнул.

– Её дух вернулся. В фургон. Мы с ней болтали часами, она играла со мной в игры, – он чуть не улыбнулся. – Она приходила семь дней подряд. Всегда ждала, когда уйдёт папа, прежде чем зайти.

Он уставился в полумрак.

– Как бы мне хотелось, чтобы она никогда не возвращалась.

– Почему?

– Однажды папа пришёл из Алкодыры раньше обычного. Он вошёл так тихо, что мы его не заметили. Он увидел, что я болтаю, смеюсь и пою песни. – Скенлон стиснул челюсти. – Мне надо было просто соврать и сказать, что это игра такая, что на самом деле мамы здесь нет, но… я сглупил. Меня подвёл мой длинный язык. «Знаешь что, папочка? Мамочка навещает меня. Я вижу её, как живую!» – Его рот скривился в карикатурной, злобной ухмылке, а голос изменился, подражая голосу маленького мальчика. Его ненависть к самому себе была такой жгучей и неистовой, что воздух вокруг буквально звенел от неё.

– Что было дальше? – прошептала я.

– Он заставил меня задать ей массу вопросов. О том, что могла знать только она, – например, моё первое слово, когда я начал ходить и всё такое. То, что я никак не мог знать. Она всё порывалась уйти, но я решил, что это ещё одна весёлая игра, и просил её остаться и ответить мне.

Скенлон будто заново переживал то, о чём с такой болью рассказывал.

– После целого часа расспросов он поверил мне. Он понял, что я вижу её дух. Это я всё начал.

Моя консервная банка затряслась. Скенлон дрожал с ног до головы, глаза его были полны ужаса.

– Что ты имеешь в виду, Скенлон? Что ты начал?

Он поднёс банку к лицу.

– Ох, Френки, как же ты не понимаешь? Когда папа обнаружил, что я вижу призраков, он заставил меня охотиться на них. Вот почему ты оказалась здесь. Ты наш последний улов.

42

Тайна Скенлона

Резко и сердито он обвёл рукой комнату. Я взглянула на карту, покрытые плесенью книги, хаотично громоздящиеся на полках.

– Путеводители по Британии, – сказал он тихо. – Карта с указанием мест, представляющих исторический интерес.

Он говорил так, будто слова шипами кололи ему губы.

– Везде, где могут обитать призраки. Замки, места древних побоищ, старые шахты… приморские деревни, где все трагически утонули в один день… – он бросил на меня взгляд. – Мы прочесали страну вдоль и поперёк, всего и не перечислишь.

Несмотря на то что он мне говорил, я невольно пожалела Скенлона. Неужели его действительно таскали по всем этим жутким местам в поисках мертвецов? С шести лет? Когда мне было шесть, я искала только пасхальные яйца.

Скенлон разошёлся не на шутку. На его лице заплясали зловещие огоньки, будто засветились радиоактивные отходы.

– Ты не поверишь, как Кролер обрадовался, когда узнал про Дом с видом на море, – его рот будто треснул в полумраке, и, словно бездонная пропасть, разверзлась улыбка – улыбка человека, который не улыбался целую вечность. – Удивительно, что фургон не загорелся, с такой скоростью он гнал по шоссе.

Он окинул полки другой рукой.

– Вначале он использовал охотничьи капканы. Намордники. Не очень эффективно. Слишком медленно. Отказался от них. И построил свою машину. Засасывает и спрессовывает. Работает с неизменным успехом. Мы занимаемся этим много лет. Оттачиваем нашу технологию, – на последнем слове его губы снова изогнулись в улыбке.

– Я приманка, – сказал он наконец. – Я их заманиваю. Вот зачем нужна эта идиотская цветастая футболка. Чтобы привлечь внимание. Очень эффективно с маленькими детьми… – на мгновение он прикрыл глаза. – Беспроигрышный вариант. Они любят яркие цвета. Это вызывает у них доверие. В одной из консервных банок есть маленькая девочка… – его голос дрогнул. – Ей моя футболка понравилась больше всех.

Он небрежно вытер нос рукавом.

– А Кролер – ну, ты видела его одежду, этот робкий взгляд? Обман. Розовые щёки? Он пользуется румянами. Хитрый расчёт, чтобы заманить жертву в ловушку.

Мне хотелось вытащить эту гнусную историю из моей головы и выбросить вон, словно паразита, но я должна была её выслушать.

– Он тут главный, – продолжил Скенлон. – Собирает информацию, находит место. Он не видит призраков, поэтому использует меня, чтобы подружиться с ними и привязать к себе. А потом… ты знаешь, что бывает. – Скенлон прикрыл глаза на мгновение. – Мама больше не возвращалась. После того как увидела, чем мы занимаемся.

– Ты… охотился на меня? – уточнила я, помолчав.

Скенлон повесил голову.

– Ты должна понять, – сказал он сквозь зубы, и голос его прозвучал совсем по-детски. – Я не хотел. Это его идея. Это всегда было его увлечением, не моим! Я просто делаю, что мне велено.

– А, тогда всё в порядке, никаких проблем, Скенлон! Раз уж ты просто делаешь, что тебе велено. Значит, ты ни в чём не виноват.

Он вздрогнул.

– Я пытался предупредить тебя. Я не хотел, чтобы ты попалась. Разве ты не помнишь?

Хоть и смутно, но я действительно помнила. Предупреждение в книге для посетителей. «Остановись». Тот вечер в кафé. «Завязывай с этим. Сделай, как я говорю, ладно? Лучше тебе угомониться».

– Вот почему я игнорировал тебя вначале. Поверь мне, Френки! Я притворялся, что не вижу тебя, чтобы тебя защитить!

– Что ж, значит, у тебя не получилось.

И вдруг весь ужас того, что он сказал, нахлынул на меня разом.

– Вы поймали и других призраков. Они здесь, да? Вокруг нас? На полках? Вот почему эта комната называется складом!

Он повесил голову, и я поняла, что права.

– Они знают? Как я?

– Нет. Я не разговаривал с ними после того как они попались в ловушку. Слишком тяжело. Все они… – он сглотнул, – утихли со временем. Они сидят здесь много лет. Кролер говорит, что они в состоянии стазиса – вроде как в сознании, но едва-едва. Наподобие спячки. – В его словах неожиданно прозвучала надежда.

Мои мысли лезли одна на другую, пихались и барахтались, словно крысы.

– Как он заставляет тебя это делать, Скенлон? Что будет, если ты откажешься охотиться? Он морит тебя голодом? Сажает на цепь под открытым небом? Тебя каждый раз приходится принуждать?

«Пожалуйста, скажи «да», – в отчаянии подумала я. – Мы ещё можем остаться друзьями, если ты скажешь «да»».

– Нет, – сказал он наконец глухо. – Ничего такого он не делает.

Постепенно всё встало на свои места. Я почувствовала, как запершило в горле.

– Ему не нужно тебя принуждать, да? Ты никогда не отказываешься. Ты… согласен на всё. По собственной воле. Потому что…

Столько месяцев я не видела истинного положения дел, а теперь я думала только о фактах и ни о чём другом. От невыносимой правды больше не скрыться.

– Потому что ты сам хочешь охотиться на нас. Потому что… тебе одиноко. А когда мы общаемся с тобой, доверяемся тебе и называем тебя своим другом, – для тебя ведь это самое приятное, да?

Скенлон походил на жалкого побитого пса.

– И хотя ты знаешь, чем всё кончится, ты всегда играешь по правилам Кролера. Да, возможно, сначала ты противился ему, – добавила я быстро, заметив, что он хочет возразить. Нет, меня не одурачить. – Но недолго. Вот почему ты перестал игнорировать меня. И приходил без Кролера. Вот почему… – мой голос осёкся, – мы провели столько времени в доме на дереве. Тебе нравится, когда тебе доверяют. Этого ты и добиваешься. Ты хочешь, чтобы в тебе нуждались.

Как только я произнесла это, то поняла, что права. Скенлон говорил, что никогда не ходил в школу. Значит, у него не было возможности завести друзей – по крайней мере, живых. И даже если бы, по чистой случайности, он всё-таки повстречался с тем, кто захотел бы стать его другом, вряд ли он смог бы пригласить его в эту дыру. К тому же – будем называть вещи своими именами – он был грязным, вонючим, угрюмым мальчишкой, с жёлтыми зубами, странной одеждой и… этим своим лицом. Полная противоположность, подумала я с неприятной смесью отвращения и жалости, высокомерно-самоуверенным детям, которые бродили по моему дому всё лето. Эти дети даже внимания бы на него не обратили, разве что проверить, не подошёл ли он к ним слишком близко.

– Мёртвые дети – единственные друзья, которые у тебя когда-либо будут, – сказала я.

– Ты правильно поняла, – сказал он безучастно. – Молодец. Пятёрка тебе.

Скенлон аккуратно заглянул через отверстия в моей банке, и на мгновение наши взгляды встретились.

Затем он мрачно кивнул.

– Я же говорил, – сказал он.

Раздались тяжёлые шаги.

– Но зачем, Скенлон? Зачем вам охотиться на призраков? Зачем сажать их в консервные банки и хранить на полке годами? Какой смысл?

Дверь в эту чудовищную комнату распахнулась настежь. Меня так резко бросило в сторону, что голова закружилась, – будто Скенлон решил спрятать банку за спиной.

– Ты же не разговариваешь с этим существом, Скенлон? – Голос Кролера звучал смазанно, язык у него заплетался. – Сколько можно повторять? Не болтать, не сочувствовать! Заканчивай с дружбой. Ты уже выполнил свою работу.

– Я просто… – парень запнулся.

– Скенлон, чему я тебя учил?

Он что-то пробурчал себе под нос.

– Громче, пожалуйста, – сказал Кролер.

– Не путать их с людьми, – сказал Скенлон.

– Вот именно. Убери это.

Моя банка закачалась, затем застыла на месте.

«Он положил меня на верхнюю полку», – подумала я. Словно позорную тайну. Рядом с остальными.

Я прижалась лицом к отверстию и увидела, как Скенлон свернулся калачиком на матрасе, не раздеваясь, в своих грязных джинсах и футболке. Неудивительно, что он воняет. Неудивительно, что он всегда двигается угловато и дёргано, раз спит на такой постели.

Затем Кролер выключил свет, и всё погрузилось во тьму.

43

Нечто в лесу

Время тянулось невыносимо медленно. Пока я сидела в своей банке из-под тунца, уставившись на стены, Скенлон был занят делом с раннего утра до поздней ночи, выполняя поручения Кролера. Хотя один час незаметно перетекал в другой, каждый день подчинялся примерно одному и тому же распорядку.

Когда Кролер громко звал его из другой части фургона и Скенлон тут же просыпался и, едва протерев глаза, шатаясь, выходил из комнаты, это было утро. Когда через много часов он, зевая и падая от усталости, возвращался обратно и отрубался на матрасе, это был вечер. В промежутке, когда он забегал в комнату за бутылкой яда или пыльной книгой с полки, был день.

Изредка и только если Кролер не звал его, Скенлон устало брал старый потрёпанный лэптоп, лежавший возле его матраса. По-видимому, это было время для «Школьного часа».

И за исключением случайных виноватых взглядов в мою сторону, Скенлон вёл себя так, будто меня вообще не существовало. Можно подумать, его чудовищного признания никогда и не было. Или, лучше сказать, оно было, но он предпочитал работать до седьмого пота, только бы не встретиться взглядом с последним мертвецом, которого он предал.

У меня были сложные чувства по этому поводу. Он считает, что я должна ненавидеть его. Но я не могла. Слишком уж несчастный у него был вид. Невозможно ненавидеть крысу за то, что она роется в мусоре в поисках объедков. И нельзя обвинять одинокого мальчика, потерявшего маму, в том, что он хитростью добивается дружбы с призраками, хотя и знает, какая участь их ждёт. Нет. Я не могла его ненавидеть.

Иногда мне хотелось ненавидеть, потому что это было бы правильным, честным, сильным чувством. Признаком того, что он мне ещё не безразличен. Но на самом деле бо́льшую часть времени я вообще ничего не чувствовала по отношению к нему. Я точно не радовалась, когда он входил в комнату, – не так, как раньше. Будто между нами что-то умерло, и я имею в виду не себя. Он не был таким, каким я хотела бы его видеть. Он не был смелым, особенным, мудрым. Он был… обычным. Самым обычным жалким трусом. И я не потеряла дружбу, потому что никакой дружбы никогда не было.

Вообще-то я почти ни о чём не думала в эти беспросветные дни.

Я не замышляла месть Скенлону. Я даже не обдумывала, как мне сбежать домой. Какой в этом смысл? Дом – место, где люди скучают по тебе. А по мне никто не скучает. Серьёзно, кому какая разница, что Френки Рипли, давно усопшая жительница Дома с видом на море, стала не более чем призраком в консервной банке? Не станут же они объявлять в розыск пропавшего полтергейста? Рыдать в подушку по ночам, мечтая о моём возвращении?

Думаю, что нет.

Наоборот, Общество охраны исторических зданий наверняка вздохнуло с облегчением – никто больше не хлопает дверьми, не швыряется детскими колясками, не бьёт стёкла, да и варёным яйцам Крикса ничто не угрожает. Дом с видом на море теперь принадлежит им, а не мне.

И ещё. Кролер похитил меня играючи. Он просто включил эту свою самодельную давилку для призраков – и всё. А барьер для малолетних трупов, который якобы должен был защищать меня, удалось прорвать так легко, будто он сделан из масла.

Никто не поинтересовался его намерениями. Не было никаких проверок, никакого паспортного контроля, никаких «Откройте, пожалуйста, вашу сумку, сэр? Что-нибудь будете декларировать?». Он взял и выкрал меня, и никто и пальцем не пошевелил, чтобы его остановить. Если Джилл – или кто-либо другой в загробной жизни, если уж на то пошло – действительно заботится о безопасности умерших детей, то странно же эта забота выглядит.

Пора взглянуть правде в лицо. Я совершенно одна. Моя дружба со Скенлоном оказалась обманом. И винить мне некого, кроме себя и своих разрушительных чувств. Что уж говорить: каждый раз, когда во мне просыпаются эмоции, это обычно приводит либо к смерти, либо к катастрофе.

Возможно, решение всех моих проблем – ничего не чувствовать?

Этим я и занималась. Сидела в темноте и ждала, когда она поглотит меня полностью.

И вскоре у меня возникло ощущение, будто мой мозг выскоблили ложкой, и осталось лишь большущее пустое место, где когда-то существовала Френки Рипли, и, надо сказать, это было приятно. Голова кружилась от этой восхитительной опустошённости, будто я наконец избавилась от чудовищной боли.

– Ну что, мои трофеи. Переезжаем. Подъём, и за работу! Пора размять ноги.

Это был Кролер.

Моя банка затряслась, взлетела в воздух, а через несколько секунд раздался звук защёлкивающегося замка. Нехотя я выглянула в отверстие. Что он сказал? Мы переезжаем? Но куда? Нас выпустят? Вышвырнут на свободу, словно краба, которого туристы выпускают обратно в море? И куда мне тогда идти?

Затарахтел двигатель. Всё вокруг засвистело и загудело. Нас шатало, будто мы едем по длинной грунтовке. Меня бросало из стороны в сторону, словно попкорн на сковородке.

Шаги. Открылась дверь. Меня снова подняли.

Через отверстия в банке я мельком заметила ёлки, танцующие на ветру. Пели птицы.

Я не верила своим глазам. Неужели нас действительно выпускают на свободу? Может, Кролер не такой уж и злодей, в конце концов. Кто знает, что происходит за его обманчиво кроткими глазами? Возможно, всё это часть крайне запутанной миссии по спасению призраков или чего-то в этом роде?

Затем я разглядела кое-что другое. Самодельное и замызганно-пёстрое. Что это за штуковина такая? Я прижалась лицом к банке, чтобы получше рассмотреть. Передо мной возвышалась уродливая куча мала, странный замок, неуклюжая, нарушающая все законы перспективы конструкция. Башни торчали под несуразными углами, а перекошенные окна находились совсем не там, где им надлежало быть. Похоже, его наспех слепили из какого-то старья: нагромождение деревянных поддонов, садовых сараев, гофрированных железных панелей, обломков заборных столбов. Казалось, его спроектировал несмышлёный карапуз, а построил сумасшедший. Безумному виду конструкции способствовали хаотичные мазки красной, жёлтой и зелёной краски.

Я уставилась на неё в замешательстве, не зная, что и думать. Может, меня собираются выпустить в лес, как редкий, вымирающий вид панды? А в этом замке я буду ночевать или что-то вроде того? Я опасливо разглядывала его. Кому захочется здесь спать по ночам… или днём, если уж на то пошло. Даже глаза закрыть было бы страшно. У слепого и то голова заболит от такой картины. На рай точно не похоже.

Похоже на кошмар.

– Правда, красиво? – сказал Кролер так, будто любовался великолепным собором, а не безвкусной развалюхой, которую видела я.

От Скенлона ответа не последовало.

Снова движение. Хруст ботинок по гравию. Дверь со скрипом открылась. Меня резко опустили вниз, и в следующую секунду я замерла на месте.

– Давай, Скенлон, – сказал Кролер. – Зови своих покойничков.

44

Есть и другие

Моя банка быстро вращалась, словно я оказалась на какой-то странной карусели. Раздался режущий звук, скрежет металла – и крышка открылась. Я зажмурилась от серого света над головой и прямо перед собой увидела лицо землистого цвета, сначала подумала, что это Скенлон, но вдруг поняла, что на меня в упор смотрит Кролер. Сегодня он обошёлся без румян. Теперь-то было видно, какая у него мертвецки бледная кожа на самом деле. Будто смотришь на помесь человека и крысы-альбиноса. Или на создание из морских глубин, которых показывают только в документальных фильмах про природу. Отвратительных на вид.

– Надо же, а твои румяна, оказывается, были высочайшего качества…

– На выход, – сказал Кролер.

Осторожно, моргая и щурясь словно крот, я с опаской выползла из банки. Когда глаза привыкли к свету, я увидела, что мы находимся в просторной мрачной комнате.

Оглянувшись на банку, я заметила красные буквы на её этикетке.

ТУНЕЦ ФИДДЛЕРА: СЕРЫЙ И ВОНЮЧИЙ, НО ДЕШЁВЫЙ И ПИТАТЕЛЬНЫЙ!

Так я и думала. Тунец. Пища дьявола, не иначе.

Я с ужасом взглянула на своё тело, поднесла свои крошечные пальцы к лицу и недоумённо принялась их разглядывать. Интересно, я когда-нибудь стану снова своего привычного роста?

– Ты кто? – произнёс чей-то голос совсем рядом.

Я удивлённо обернулась.

Возле меня из банки с надписью

ГОРОХОВОЕ ПЮРЕ МИЛЛЕРА: МНОГО ПЮРЕ, МАЛО ГОРОХА!

выглядывало бледное лицо мальчика.

Мальчик дружелюбно улыбнулся.

Я растерянно подняла свои крошечные пальцы-щепочки и помахала в ответ.

Мальчик заглянул вглубь своей банки и радостно воскликнул:

– Авдий, здесь девочка!

– А ну-ка, кончай языком чесать и подвинься. Дай мне вылезти, что ли! – раздался приглушённый ответ.

Через несколько минут из банки с горохом выползли два мальчика. Они стояли, дрожа, в выцветших хлопковых брюках и поношенных рубашках. У обоих были одинаковые блестящие каштановые волосы, одинаковая манера настороженно, с любопытством поднимать подбородок, будто готовясь ко всему, что может случиться. Вообще-то, если бы не красное пятно на рубашке мальчика повыше ростом и явное отсутствие правой руки там, где она должна быть, а также пробитый висок и сильный ушиб на лбу мальчика пониже ростом, я бы не поверила, что они мертвы.

– Как тебя зовут? – спросил мальчик в окровавленной рубашке.

– Я…

– Она забыла! – загоготал он, пихая второго мальчика в бок своей единственной рукой.

– Нет, не забыла.

Хотя на секунду действительно забыла.

45

Люди в консервных банках

– ЯФренки, – сказала я, стараясь говорить как можно увереннее. – А вы кто?

– Авдий, – сказал однорукий мальчик. – А это мой младший брат Тео, – он кивнул на мальчика с пробитой головой, который, словной в трансе, разглядывал тёмную комнату.

– Из Камбервелльской богадельни.

– Откуда?

– Из богадельни, – сказал Авдий. У него даже глаза округлились от удивления. – Только не говори, что не слышала про богадельню. Ты что, никогда не встречала мальчишек из работного дома? – Он с недоверием поглядел на мои лохмотья. – На богачку ты не похожа. Слабоумная, что ли?

– Слушай, ты не видела мальчика примерно нашего возраста? – сказал Тео нетерпеливо. – Потешный такой. Интересно, куда он подевался.

– Скенлон? – сказала я мрачно. – Вон он стоит.

Мальчики умолкли при взгляде на Скенлона, переминавшегося с ноги на ногу в нескольких метрах от нас.

Пока они растерянно смотрели на Скенлона, Кролер принялся инспектировать комнату, в которой мы находились, стучать по стенам и дёргать за переключатели с таким восторгом, будто ребёнок, получивший игрушку на Рождество.

– Он? – сказал Тео разочарованно, всматриваясь в Скенлона. – Не может быть! Этот намного выше. Наш друг был одного роста с нами. Да и вид у этого парня угрюмый, что у твоего мертвеца на виселице. А наш друг был настоящий балагур.

– Впрочем, этот острый нос мне точно знаком. Похоже, всё-таки он, но вымахал, будто дерево, – сказал Авдий.

– Наш друг сильно изменился, – сказал Тео.

– Нет, – сказала я с тяжёлым вздохом. – Не изменился. Он уже много лет занимается одним и тем же.

Авдий взглянул на меня с интересом.

– Ты из Камбервелла, Френки? Вроде я тебя раньше не видел.

Я нахмурилась.

– Нет, из Клиффстоунса.

Они переглянулись, затем снова перевели взгляды на меня.

– А это в каком приходе?

– П-приходе? – запнулась я.

Тео шепнул сквозь зубы старшему брату:

– Где её башмаки? Она совсем босая. Что это за богадельня такая, где не выдают башмаков?

Полузабытые факты и фрагменты школьных уроков всплыли в голове.

– Я не из богадельни, – объяснила я, – если вы имеете в виду дом призрения. Их больше не существует.

– Да? – сказали Тео и Авдий хором, и неподдельная радость мелькнула на их лицах.

Нас прервали чьи-то всхлипывания, плач совсем маленького ребёнка. Я почувствовала, как он схватился за мои ноги, и мне тут же захотелось пнуть его куда подальше. Я только легонько толкнула его своей единственной кроссовкой, как вдруг…

– Не тронь малютку, – сказал Тео, бросив на меня сердитый взгляд, и заботливо поднял на руки чумазое нечто, барахтающееся у моих ног.

Малышке было от силы года два. Грязный красный бантик свисал с её кудрявых волос. Глянув на меня, она нахмурила бровки и повернулась к Тео.

– Ма, – сказала малышка. Похоже, она хотела добавить ещё что-то и даже наморщила личико от усилия, но уже в следующую секунду всё прошло, она просто сунула большой палец в рот и уставилась на Тео отсутствующими, почти невидящими глазами.

– Ма? Да что ты, галчонок. Где ж твоя матушка? Может, в твоей банке? – Тео пощекотал девочку под подбородком; та тихонько захихикала.

Но всем было понятно, что в банке пусто.

Авдий, наблюдая за этой сценой, сказал мне:

– Тео всегда был таким. Он даже с мышкой подружится, вместо того чтобы прибить её. Он попал сюда только потому, что бросился следом за мной и тоже угодил в ловушку. Сердце нежное, как масло.

Я рассеянно улыбнулась ему, а шестерёнки в моей голове медленно заработали.

– Мальчики, – сказала я тихо, – вы когда родились?

Тео перестал щекотать малышку.

– Не знаю, – сказал он просто. – Нам не говорили.

Авдий ухмыльнулся.

– На погост вроде ещё рано!

И оба принялись хохотать так, будто это самая смешная шутка на свете. Я хмуро поглядела на них. Разговаривать с ними – как листать словарь, то и дело натыкаясь на непонятные слова.

– Гм, ладно, а кто был королём или королевой при вашей жизни?

На этот раз они ответили уверенно.

– Королева Виктория, конечно, – сказал Авдий.

Королева Виктория? Значит, они жили… Я посчитала на пальцах. В девятнадцатом веке. Если у меня ещё оставались сомнения по поводу рассказа Скенлона, то они испарились без следа. Он действительно коллекционировал призраков, и не только из моего времени. Авдий и Тео умерли более двухсот лет назад.

Я тревожно покосилась на их раны.

Авдий заметил это, но ни капли не смутился.

– Хлопковый пресс, – сказал он как ни в чём не бывало. – Добил меня всё-таки. Тео заполз под него, чтобы вытащить меня, и его тоже придавило.

Я не знала, что сказать.

Авдий улыбнулся мне.

– Ничего, Френки. В богадельне такое случается. Постоянно. Мы ещё легко отделались. Мы видели, как оттуда вытаскивают тела с ободранной кожей. Пробитая голова Тео – вообще пустяк, а я вот руки лишился, – ухмыльнулся он. – А ты?

– Утонула.

Они поморщились.

– В ванне? Всегда говорил, вредная это штуковина, – ахнул Тео, выпучив глаза.

– Нет, в море.

Какое облегчение, встретить таких же, как я! Я уже не единственный мёртвый ребёнок в округе. Нас теперь четверо: мальчики, маленькая девочка на руках Тео и я.

Другие призраки тоже вылезали из своих консервных банок. Над нами, из банки с надписью

КОНСЕРВИРОВАННАЯ ЯИЧНИЦА-БОЛТУНЬЯ – НИКАКОЙ СКОРЛУПЫ, НИКАКИХ ПРОБЛЕМ!

появилась вымазанная в грязи, широкоплечая женщина в треснувшем бронзовом шлеме, из-под которого выбивались свалявшиеся светлые косы.

– Что за чудо в перьях! – сказал Тео удивлённо.

При звуках человеческого голоса воительница подняла взгляд и тут же схватилась за копьё.

Мы дружно отшатнулись.

Последней, бесконечно извиняясь, появилась стройная молодая женщина в чёрном платье. Когда она вылезла из банки с надписью

БУЛЬОН ИЗ ТАРАКАНОВ: ВКУСНО, КАК У МАМЫ.

мы увидели прямоугольную вмятину на её теле, от ключицы до пупка. В области живота она была совершенно плоской, будто её придавило чем-то тяжёлым.

Она заметила наши взгляды и вежливо сказала:

– Я Ванесса. Я пропустила что-то важное? Простите, если я вас задержала.

Она увидела, как мы с мальчиками разглядываем кровоподтёки на её шее, и ласково улыбнулась.

– Я сама виновата, – сказала она. – Забыла взять кошелёк. – Затем она вгляделась в полумрак. – А где тот славный мальчик? Он сказал, что разрешит мне заботиться о нём. – Пальцами с ярко-красным маникюром она изящно прикоснулась к туго заплетённым косам на своей голове. – Он был того же возраста, что и моя… моя… – она запнулась. – Надо же, – сказала она просто. – Я снова забыла. Не голова, а решето! Ну, ничего! Не обращайте на меня внимания!

Пока я пыталась сообразить, откуда она взялась, со своими подплечниками и ярко-синими тенями для глаз, Кролер громко откашлялся.

– Итак, – сказал он. – Приступим.

46

Кролер Лейн

Кролер смотрел в нашу сторону пристальным безучастным взглядом.

– Первый пункт совсем несложный: я здесь главный. Можете забыть всё, что угодно, только не это, и мы с вами поладим.

– Ой, мне так нравится, когда мужчина командует, – сказала Ванесса. – Надеюсь, я справлюсь. – Она задумалась. Обеспокоенно огляделась. – А что надо делать? Ты не знаешь, милочка?

Я растерянно улыбнулась ей и пожала плечами.

– Понятия не…

– Второй пункт: мои поздравления! Вы выиграли в загробной лотерее! – сказал Кролер. – Я предлагаю вам крышу над головой, работу, восторженную аудиторию. А самое главное: вам больше никогда не придётся сталкиваться с внешним миром.

Я взглянула на выстроившихся в ряд призраков. Никто из нас не понимал, о чём он говорит. «Восторженная аудитория?» Что это значит?

Скенлон, похоже, тоже был совершенно сбит с толку.

– Ма, – робко произнесла малышка без имени.

– Третий пункт, – сказал Кролер. – Я знаю, что вы видите меня, но это не взаимно. Для меня вы невидимы. Единственный, кто видит призраков в нашей семье, – это он, – он кивнул головой в сторону Скенлона. – А я не могу. Никогда не мог. Никогда не смогу. Так что, даже если вам не нравятся мои слова, не советую ныть и скулить, я всё равно не услышу. Понятно?

Малышка на руках Тео тихо хныкнула, и тот сразу же принялся утешать её, бережно укачивая.

Кролер улыбнулся.

– Но я не думаю, что вам захочется жаловаться. Вас ждёт беззаботное существование. У вас появится цель. Вы будете приносить пользу, а я знаю, как вам нравится приносить пользу. А когда вы привыкнете к моим требованиям, – сказал Кролер, – что ж, тогда все мы станем одной большой, счастливой, богатой семьёй, которая добьётся блестящего успеха в шоу-бизнесе. Даю честное слово Кролера!

Он театрально раскинул руки и перевёл взгляд на тёмную штуковину справа от него. Я вгляделась в полумрак, заинтригованная, – на что он всё время смотрит? Я увидела несколько рядов пластиковых стульев, расставленных попарно.

– А поскольку бизнес и его сотрудники работают лучшего всего, когда знают о своих истоках, я расскажу вам, с чего всё началось.

И пока мы постепенно вырастали до своих привычных размеров, Кролер наконец раскрыл правду.

– Давным-давно у меня были жена и маленький сын. Мы жили в старом фургоне, перебивались случайными заработками и кое-как сводили концы с концами. Хотя мать Скенлона…

– Её звали Нина, – пробурчал Скенлон.

– … всегда говорила, что, пока мы есть друг у друга, мы самые счастливые люди на свете, я не мог с ней согласиться. Часами я спрашивал себя: как изменить свою жизнь в лучшую сторону? Как покупать вкусную еду, одеваться в красивую одежду и с шиком объездить весь мир? Ответ был один и только один: деньги. А у нас их не было. Но эта проблема решилась, когда моя супруга умерла от сердечной недостаточности, оставив мне кругленькую сумму со своей страховки…

– Эти деньги должны были пойти на моё обучение в школе и покупку дома, и ты согласился на это, когда мама лежала в больнице, – пробурчал Скенлон.

Кролер махнул рукой так, будто эти слова – не более чем вредители, которых надо прихлопнуть.

– Итак, вскоре после её смерти она сделала нечто удивительное. Она вернулась. Не ко мне. – Кролер глянул на Скенлона. – К нему. И это было потрясающе, но совершенно бессмысленно. «Какой толк в призраках?» – подумал я. – Призраки не купят мне хрустальных бокалов». Но однажды я увидел кое-что любопытное и понял, как использовать дар Скенлона с пользой для дела, – его лицо светилось пугающим, неистовым фанатизмом. – Я увидел очередь.

Я подавила смешок. Какой неожиданный поворот сюжета.

– Очередь из сотни человек, не меньше, нетерпеливо пихающих друг друга, чтобы побыстрее получить желаемое. И это была не чашка КуппаГрубба. И даже не туалет, хотя туда тоже длинные очереди выстраиваются. Это была очередь на ярмарочный поезд-призрак!

Я снова взглянула на змеевидную конструкцию, стоявшую возле Кролера в полумраке. Заметила механические рычаги в передней части.

– В той очереди, – продолжил Кролер, и голос его стал быстрее и оживлённее, – я увидел адреналин. Я увидел потенциал. Я увидел деньги.

Глаза Кролера блестели в сумраке.

– Я сказал себе: если люди платят за то, чтобы их пугали, значит, на этом можно заработать. А если можно заработать на бутафорских призраках, только подумайте, сколько денег они выложат за настоящих! И тогда мне в голову пришла идея. Идея, которая изменит нашу жизнь.

Кролер заговорил тихо и весь как-то смягчился. Я вдруг поняла, что он обращается вовсе не к нам. Он рассказывает свои планы и задумки, просто чтобы произнести их вслух. Это доставляет ему радость. Возможно, он первый раз это делает. В любом случае его буквально распирало от удовольствия.

– Два мальчика-голодранца были нашим первым уловом. Скенлон заметил, как они слоняются вокруг многоэтажки в Камбервелле, на месте старого работного дома, где они погибли. Ему тогда было лет семь, что оказалось большим преимуществом, поскольку ему удалось вызвать их симпатию и завоевать доверие, а взрослому человеку это было бы тяжело сделать. Конечно, тогда он ещё не знал, что я задумал, так что их дружба была совершенно искренней и крепкой. Совесть его не мучила, понимаете? Вы были настоящими приятелями, правда, сынок?

Скенлон повесил голову.

– Затем мы нашли женщину. Э… Венити? Валери?

– Ванессу, – сказал Скенлон.

– Привет, пупсик, – радостно сказала Ванесса. – Куда ты пропал?

– Этот призрак блуждал в лобби банка, где она работала. Ей приглянулся мой мальчик, потому что она, видимо, скучала по своей собственной дочери. Скенлону было девять. Она рассказала ему, как она умерла, – на неё свалился торговый автомат в 1980-х годах.

– Он проглотил мою единственную монетку, – вздохнула Ванесса, – а я обещала бухгалтеру Гайлсу принести «твикс». Мне не хотелось возвращаться с пустыми руками. Поэтому я решила встряхнуть торговый аппарат, – вдруг он выплюнет хоть какую-то шоколадку, а он взял и свалился на меня. Какая я глупая, да?

– Не повезло, – шепнула я.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Хотя, знаешь, Гайлс прислал красивые цветы на похороны, мне было очень приятно.

– Малышку Скенлон нашёл в Глазго. Совершенно одна она ползала в пустой съёмной квартире недалеко от жилого комплекса Поллок. Откуда она взялась, мы не знаем. Похоже, она не умеет разговаривать, но, честно говоря, это и к лучшему. Пробелы дают аудитории возможность придумать свою историю, включить своё собственное воображение, а это залог успеха в нашем бизнесе. Представляете, какие душераздирающие истории придумают наши клиенты? Младенец, зовущий маму! Люди с ума будут сходить.

Словно по команде малышка с грязным красным бантиком снова сказала: «Ма… Ма…», и Тео взглянул на неё с бесконечным обожанием.

И тут до меня наконец дошло.

Мы не просто пленники. Мы развлечение.

47

Вишенка на торте

Кролер глянул на свои часы и продолжил рассказ:

– Изольда, ведьма из Железного века, явилась к нам из Сваффема, графство Норфолк. Местный житель сообщил журналистам, что слышал грохот колёс на детской площадке. Я сверился со своими книгами, и оказалось, что на месте детской площадки находился древний лес, в котором двадцать веков назад обитало племя иценов. Можете себе представить, как это было волнительно.

Все мы разом поглядели на женщину с косами, а она нахмурилась и угрожающе дёрнула копьём. Мы отвернулись.

– На её поимку ушло несколько месяцев, но Скенлон в конце концов сумел добиться её расположения, когда развёл костёр и поджарил на нём белку. Она тут же бросила свою колесницу и принялась объяснять ему, что он всё делает неправильно. Конечно, Изольду тяжело понять, поскольку она говорит на каком-то идиотском языке…

– На бриттском, – пробурчал Скенлон.

– Но, честно говоря, думаю, её молчаливая агрессия пройдёт на ура. Итак, после шести мучительных лет охоты я заполучил мальчишек из работного дома, Валери…

– Ванессу, – поправил Скенлон.

– … шотландского карапуза и Изольду. Но я знал, что для полного набора мне нужен кое-кто особенный. Непохожий на других. Призрак с характером, перчинкой. Да, я долго искал тебя, Френсис Рипли! Чуть было не распрощался с надеждой раздобыть себе полтергейста. Пока один из моих источников… – он заговорщически ухмыльнулся, – не дал мне наводку. Сообщения о сверхъестественных происшествиях в Дорсете. Необъяснимые разрушения. Старый дом. Словно по учебнику. А потом – что ж, ты и сама знаешь, – он бросил самодовольный взгляд в мою сторону. – Мы поймали полтергейста. Крайне редкого призрака, которого почти невозможно разыскать, не то что изловить. Ты – вишенка на торте, Френсис. Первоклассный экземпляр!

Я заметила, что после этих слов все призраки посмотрели на Скенлона. Наконец они осознали, что их дружба была ложью. И я чуть не пожалела их, но вовремя опомнилась. Какая разница? Даже думать об этом не хочу.

– Вот такие дела, – злорадствовал Кролер. – Теперь вам всё известно. Мои поиски окончены. У меня есть всё, что мне нужно. Я открою поезд-призрак с настоящими привидениями. Нас ждёт фантастический успех!

Он нажал на кнопку на небольшом устройстве, которое держал в руках, и на широком экране напротив нас появилось мерцающее изображение.

– Специально заказал рекламу, – сказал он. – Выйдет сегодня же вечером.

Я, прищурившись, глянула на экран. Я почти разучилась читать, тренироваться-то было не на чем, кроме книги для посетителей, но мне удалось разобрать слова на ярко раскрашенном постере:

Авдий мучительно пытался прочитать слова своему брату, запинаясь на каждой второй букве.

– Нас почти ничему не учили в богадельне, – сказал он наконец, краснея. – Что там написано?

Но не успела я ответить, как Кролер продолжил свою речь.

– Вы стоите на первом этаже «Дома с привидениями» и «Поезда-призрака Кролера Лейна»™, – сказал он восторженно. – Построенном с большим трудом и любовью нашими собственными руками.

Скенлон хотел что-то возразить, но пожал плечами и снова уставился в точку чуть выше моего плеча.

Всё встало на свои места. Порезы и ссадины, с которыми он приходил на протяжении всего лета, ободранные костяшки пальцев и пятна краски…

– Наше детище, – самодовольно ухмыльнулся Кролер. – Шедевр. Прямо посреди бескрайнего леса, частного владения, так что мы вдалеке от цивилизации, так сказать. Люди проедут миллионы миль и заплатят любую цену, какую мы назовём, за полчаса поездки, – хвастался Кролер, покачиваясь с пяток на мыски и глядя в потолок, будто воображая, сколько денег он заработает.

– П-пап, – пробормотал Скенлон, запинаясь, – ты не говорил, что они будут заперты здесь. Ты говорил, что мы займёмся развлекательным бизнесом и перестанем охотиться на призраков!

– Я соврал, – сказал Кролер нетерпеливо. – Для твоего же блага.

– Надо же, тебе тоже соврали, Скенлон? – сказала я. – Тот, кому ты доверял? Тебе, должно быть, сейчас больно.

48

Гость

Кролер нажал на несколько переключателей и велел нам сесть в тележки поезда-призрака.

– Сейчас покажу вам ваши комнаты, – сказал он.

Со стоном и скрежетом поезд ожил и помчал нас по мрачным проходам и узким тоннелям. Весь его Дом с привидениями был выстроен вдоль извилистой, почти бесконечной железной дороги, которая, как объяснил Кролер, должна была запутать пассажиров, чтобы они не знали, где они находятся.

– Усиливает впечатление, – сказал он со знанием дела. – Когда человек понимает, что заблудился, ему ещё страшнее.

Пока мы летели через сырые, промозглые помещения, вглядываясь в окружающую темноту, Кролер выкрикивал инструкции через плечо.

– Никогда не просите о помощи. Никогда не обращайтесь к клиентам напрямую, если только это не часть представления и не обговорено заранее. Ни словом не упоминайте поезд-призрак – нужно создать иллюзию, что они посещают вас в вашем собственном времени и городе.

В одной из комнат, мимо которых мы пронеслись, находилась действующая копия хлопкового станка – огромная, шумная, грохочущая махина из дерева, с тяжёлым бочонком посередине, который быстро перемещался с одной стороны комнаты на другую.

– Я хочу, чтобы сопляки из работного дома бегали вокруг ткацкого станка, уклоняясь от него, и при этом успевали заправить его ниткой и протереть все механизмы, – сказал Кролер. – А ещё я хочу, чтобы по несколько раз в день они оба умирали, вопя от боли. Но чтобы было смешно. Добавим пару пошлых шуточек. Пусть поскользнутся и упадут на зад, прежде чем их зажуёт станок.

– Нас просят всего лишь бегать и орать по несколько часов в день? – Тео выглядел так, будто не верил своей удаче.

Авдий кивнул.

– Какая же это работа? Это самый настоящий праздник.

Тем временем карапузу, девочке без имени, тоже выделили собственную комнату, копию детской, с одной кроваткой, одним выцветшим одеялом и одним старым грязным плюшевым мишкой.

– Комната устроена таким образом, что каждый раз, когда поезд-призрак въезжает в неё, через динамики начинает играть жуткая колыбельная. Клиенты будут в восторге, – сказал Кролер Скенлону.

Девочка расплакалась.

Поезд резко свернул в сторону и пронёсся через несколько коридоров, прежде чем на полном ходу распахнуть двери салуна, которые ещё долго раскачивались позади нас. Комната, в которой мы оказались, была почти пустой, с подиумом и ведром, полным серебряных копий.

– Это комната Изольды, она специально создана для небольшой ролевой игры, – сказал Кролер. – Клиенты будут бросать в неё копья. Она должна стоять на подиуме и уклоняться от них, рыча и злясь. Если копья попадут в неё, она должна притвориться, что умерла.

Он хочет превратить Изольду в мишень для игры в дротики.

– Как я ей это объясню? – сказал Скенлон, тревожно поглядывая на призрачную женщину. Она была занята тем, что выковыривала блох из своих кос и смахивала их на пол.

Кролер пожал плечами.

– Думаю, рано или поздно она поймёт, чего от неё хотят.

Комната Ванессы походила на просторную переговорную с широким столом посередине. За столом сидели три мужских манекена в серых костюмах и красных пиджаках.

– Ой, прям как у меня на работе, – сказала Ванесса.

– Я хочу, чтобы расплющенная женщина сидела здесь, бестолково глядя на круговые диаграммы и графики прибыли на стене, будто она ничего не понимает, – сказал Кролер.

Ванесса уставилась на круговую диаграмму.

– Мне кажется, в этих расчётах кто-то что-то напутал, – шепнула она Скенлону. – Может, я ошибаюсь, но…

– Затем она спросит, не взять ли кому-нибудь что-то из торгового автомата. Она встанет и направится к автомату… – он махнул на вендиговый аппарат со снеками у стены, – и бросит монетку. Я настроил аппарат таким образом, чтобы он опрокидывался через шестьдесят секунд после того, как в комнату въедет поезд-призрак. А потом мне нужна самая настоящая предсмертная агония, ясно? Громко, от души. Выложись по полной.

Я оглядела комнату. И вдруг меня осенило.

– Я только что поняла, – закричала я с ликованием, – ничего у тебя не получится. – И я принялась хохотать.

Через пару минуту остальные призраки вокруг меня тоже захихикали, не понимая смысла шутки, но увлечённые моим мрачным весельем.

Измазанное грязью лицо Изольды расплылось в улыбке, и она хлопнула меня рукой по спине с такой силой, что я чуть не вылетела из тележки поезда, из-за чего мы принялись смеяться ещё громче.

– Ха-ха, – надрывалась я. – Хиии-хии.

– Хо-хо, – подхватили другие. – Хеее-хее.

Даже малышка без имени прекратила рыдать и принялась радостно гукать.

С переднего сиденья Скенлон тоскливо и одиноко смотрел, как мы вшестером смеялись. Раз или два его губы дёрнулись, обнажив зубы, но он тут же взял себя в руки.

– Что происходит? – рявкнул Кролер, будто почувствовал, что мы отвлеклись.

– Призраки, они смеются.

– Смеются? – спросил Кролер. – Почему?

Тео, Авдий и Ванесса пожали плечами и тут же снова схватились за животы от истерического хохота.

Я простонала, захлёбываясь от смеха:

– Да потому что у него вместо мозгов вермишель.

Скенлон помедлил.

– Френки говорит, ты плохо всё продумал.

– И почему же? – сказал Кролер едва слышно.

– Потому что никто не сможет нас увидеть. Кто станет платить деньги за дом с привидениями, если он не увидит ни одного привидения? – Я снова подпрыгнула на месте в восторге от того, что наконец обыграла этого мерзкого Кролера.

Через мгновение Изольда тоже принялась прыгать на месте, выкрикивая нечленораздельные звуки и с уважением поглядывая на меня, будто она решила, что я исполняю какой-то воинственный танец.

– Столько трудов… – я обвела руками комнату, – оказались пустой тратой времени. Его план и яйца выеденного не стоит. Ерунда, а не план. Обречён на провал.

Скенлон повернулся к отцу и повторил мои слова.

– Вот оно что, – сказал Кролер, но, к моему удивлению, он ухмылялся. – Да. Действительно, есть одна проблемка, – он одобрительно улыбнулся. – Молодец, что заметила!

Смешки прекратились, и все стали озадаченно переводить взгляд с меня на Кролера.

Откуда-то из глубин этого убогого сооружения раздался громкий, гулкий стук.

БАМ.

БАМ.

БАМ.

– Как раз вовремя, – заговорщически сказал Кролер, сверяясь с часами. – Вы будете в восторге.

Он повысил голос.

– Дверь открыта, – крикнул он в коридор. – Добро пожаловать.

49

Особый коктейль Кролера

Учеловека, выглянувшего из-за двери, были налитые кровью глаза и грязная щетина.

– А вот и вы, – любезно сказал он Кролеру. – Что это за место такое?

Он двинулся к нам, покачиваясь, словно юнга на корабле.

– Кое-кто успел налакаться, – шепнул Авдий, изобразив, что прикладывает что-то к губам и отпивает.

Кролер отстегнулся с переднего сиденья и подошёл к незнакомцу, который стоял, шатаясь, в полумраке, с полусонной улыбкой на лице. Одним изящным, отрепетированным движением Кролер запустил руку в карман своего пиджака и достал небольшую стеклянную бутылочку.

– Хорошо доехал на такси, Уилл? – спросил Кролер, встряхивая пузырёк.

– Сети, сети, – сказал мужчина. – Напомни-ка, зачем ты меня вызвал?

Кролер крепко взял мужчину за плечо, будто чтобы поддержать, но стиснул так сильно, что тот едва не поморщился от боли.

– Ты согласился участвовать в одном эксперименте.

– Правда? – спросил мужчина.

Кролер кивнул.

– В каком же, интересно?

– От тебя, дорогой мой, потребуется только одно – посчитать. Я попрошу тебя посчитать, затем выпить вот этот напиток и снова посчитать. Как думаешь, справишься?

Землистое лицо мужчины искривилось от беззвучного смеха, будто Кролер отпустил самую смешную шутку в мире.

– Что ж, выпить не проблема, – сказал он наконец. – А если цифры не слишком большие, я и посчитать могу.

Крепко держа гостя за плечо, Кролер медленно покружил его по комнате.

– Смотри внимательно, – сказал он. – Не спеши. Сколько человек ты видишь?

Мужчина по имени Уилл снова рассмеялся, затем демонстративно принялся считать по пальцам.

– Я, это раз. Ты, это два. А ещё твой сын в чудном поезде – привет, парень, – это три, – и Уилл глупо улыбнулся Кролеру. – Три человека.

– Очень хорошо, – сказал Кролер. – Молодец!

– А теперь можно выпить? – спросил Уилл нетерпеливо.

– Конечно, – сказал Кролер небрежно, будто забыл об этом. – Тебя не проведёшь, да? – Он не глядя разжал пальцы, и бутылка упала прямо в протянутые руки мужчины. – Угощайся.

Дрожащими пальцами Уилл поднёс бутылку к лицу. Запинаясь, он прочитал вслух надпись на этикетке.

– Пропранолол, болиголов, рицин. А это что такое, приятель? Какая-то новая настойка? – сказал он, облизываясь.

– Так, ничего особенного, коктейль моего собственного приготовления, – ответил Кролер мимоходом.

– Самогон, а? – Уилл ловко откупорил бутылку.

– Я назвал его «Напиток мертвеца», – сказал Кролер. – Он позволит тебе увидеть самые удивительные вещи. Уникальный напиток. Результат многолетних исследований. Пей до дна, будь умницей.

– Сочту за честь. – Ловким, натренированным взмахом руки Уилл опрокинул пузырёк и сделал большущий глоток.

Я и другие призраки переглянулись между собой.

– Вот это да! – взвизгнул Уилл, хватая ртом воздух и часто дыша. – Ну и ну! Даже мёртвого на ноги поставит! Ух ты, Кролер, что это за штуковина такая?

– Три вида яда.

– Десять иссети! – воскликнул Уилл, хлопнув себя по бёдрам. – Кто бы сомневался! Только лучшее! Яд! – Он снова засмеялся, затем допил остаток и снова принялся ахать и охать.

Тем временем Кролер пристально наблюдал за ним, словно кот за раненой птичкой. Вскоре Уилл стал тереть свою грудь, затем легонько стукнул по ней рукой, будто хотел вышибить оттуда боль.

Его туповатая ухмылка поникла, и между бровями появилась тревожная складка.

– Серьёзно, Кролер, что ты намешал в этот коктейль? Мне что-то… плохо. Сердце расшалилось.

– Я же говорил, – сказал Кролер. – Три вида яда. Один замедляет сердцебиение почти до полной остановки, а два других тормозят работу внутренних органов и приводят к смерти.

Уилл нахмурился.

– Ты что же… отравил меня?

Кролер кивнул.

– Точно.

– Ты… – губы Уилла задрожали, – прикончил меня?

– Душегуб! – сказал Авдий в ужасе.

– Убийца, – прошептала я. – Теперь это так называют.

50

Уилл считает

В тёмной холодной комнате Кролер, склонив голову набок, разглядывал умирающего человека.

– Да не убиваю я тебя. Ты на пороге смерти, и у тебя вот-вот откроются глаза. А теперь давай-ка посчитаем. Последняя часть эксперимента. Думаю, тебе понравится.

– Нет-нет! – закричал Уилл, бросаясь к двери. – Не буду я ничего считать. Мне нужна помощь. Я умираю! Надо вызвать «Скорую» – моё сердце…

– Ничего ты не будешь делать, – рявкнул Кролер. – Я не дам тебе умереть, уверяю. Вот тут у меня противоядие… – он погладил себя по другому карману пиджака, – которое нейтрализует яд и вернёт тебя к жизни. Когда я решу, что пора. А сейчас ты будешь считать, как мы и договаривались!

Уилл тяжело опустился на пол у двери, тоскливо поглядывая в коридор. Он позволил Кролеру привести его обратно в комнату, с трудом волоча ноги. Его кожа приобрела чудовищный серо-фиолетовый оттенок. Он походил на умирающую медузу.

– Считай снова! Скажи мне, сколько людей ты видишь в этой комнате, – потребовал Кролер.

С измождённым ошарашенным лицом Уилл стал считать вслух заплетающимся языком.

– Я, это раз. Ты, это два. Твой сын… – последовала пауза, во время которой он искал подходящее слово. – Это три. – И вдруг его глаза округлились. – Постой. Постой. Что? А вы кто такие?

– Что ты видишь? – голос Кролера был натянут, как струна. – Скажи мне.

На лице Уилла изобразился ужас.

– Девочка… в разодранной одежде – описалась она, что ли? Это четыре. Крупная женщина, высокая такая, с косами. Это пять. Два маленьких ма… – он снова охнул и потёр грудь. – Два маленьких мальчика, изуродованные какие-то и… в крови. Чумазый малыш… э, восемь.

Он испуганно смотрел на нас.

– И женщина со странной вмятиной на груди, это девять.

– Да! – воскликнул Кролер, победоносно отплясывая на месте. – Бинго! Джекпот! Столько лет экспериментов не прошли даром!

– Но кто они такие? – прошептал Уилл, содрогаясь всем телом, словно мокрый пёс. – Что они здесь делают? Откуда взялись?

– Я объясню тебе в другой раз, – сказал Кролер, вручая Уиллу блистер с двумя таблетками. – Не бесплатно, конечно. Возвращайся, когда тебе станет лучше, и посмотришь шоу. А теперь прими лекарство – за мой счёт. Не нужно благодарить. Несколько дней тебя будет тошнить, но это пройдёт, и, думаю, тебе самому захочется вернуться и как следует разглядеть этих ребят. Иди! Такси ждёт у входа и отвезёт тебя обратно на стоянку автофургонов.

Уилл захромал к двери, бросая на нас недоумённые взгляды через плечо.

Когда он ушёл, повисла ошеломлённая тишина, затем Кролер победоносно ухмыльнулся, глядя куда-то в мою сторону.

– Надеюсь, я ответил на твой… вопрос.

Скенлон сглотнул.

– Но, – сказал он медленно, – неужели ты всерьёз думаешь, что люди, обычные люди, добровольно выпьют яд и захотят оказаться на волоске от смерти, просто чтобы увидеть несколько привидений?

– Да, – сказал Кролер как ни в чём не бывало. – Именно так я и думаю. Я знаю людей. Посмотри на Уилла. Он это сделал.

– Но он один из самых бестолковых людей со стоянки для автофургонов, – сказал Скенлон. – К тому же ты его заставил. Не все такие.

Кролер поглядел на своего сына.

– Никогда не стоит недооценивать человеческое желание, – сказал он, и его взгляд сделался мрачным, – сбежать из этого мира. Каждый день люди травят себя мусором. Некоторые готовы принять всё, что угодно, если пообещать им хоть десять минут развлечения или комфорта. Большинство из них счастливы именно тогда, когда им есть на что поглазеть. Как раз это я и предлагаю.

– Н-но… даже если ты прав и они действительно примут яд, разве им не будет скучно? Они ведь увидят всего лишь жалких мертвецов, – сказал Скенлон.

– Как бы не так. Они увидят единственный и неповторимый поезд-призрак с настоящими призраками. И они увидят доказательство вечной жизни. Скучно? Ни за что! Как только об этом узнают, люди передерутся, чтобы первыми купить билет. Они раскроют свои кошельки и предложат мне любую сумму. А яд они будут пить вёдрами. Потому что… – Кролер самодовольно ухмыльнулся, – я приготовил для них шоу, которое они никогда не забудут.

Скенлон молчал.

Взгляд Кролера остановился примерно в нескольких сантиметрах от моего лица.

– Ну что ж, Френсис, – сказал он. – Думаю, пора взглянуть на твою комнату.

51

Искушение

Поезд-призрак неспешно запыхтел дальше, через тоннель без единого окна, и чем выше мы поднимались, тем холоднее становилось. Все потрясённо молчали, размышляя об отравлении Уилла и нашем положении. Позади меня Авдий и Тео крепко держались друг за друга, пока мы грохотали в темноте; маленькая девочка сидела с круглыми от страха глазами и тихо хныкала.

Меня вдруг поразила вся абсурдность ситуации. Насколько я знаю, люди должны бояться домов с привидениями. Но сейчас напуганы призраки, а Кролер чувствует себя в своей тарелке. Это место для него как дом родной.

Поезд стонал и скрипел на путях, и вдруг здание наполнилось жутковатой, нестройной органной музыкой.

Вскоре поезд со стуком проехал через двойные двери, и я оказалась в до боли знакомой спальне.

– Как тебе, Френсис? Нравится? – крикнул Кролер с переднего сиденья. – Я постарался сделать максимально похоже на твою старую комнату.

Я вспомнила, как пристально Кролер разглядывал мой дом, каждый раз когда приходил, как прочёсывал взглядом все углы. Теперь понятно почему. Он запоминал. Здесь было всё. Та же кровать, то же стёганое одеяло, тот же коврик. Те же книжный шкаф, и стол, и занавески. Было только одно отличие.

На каждой стене в разных рамках висели изображения моря.

– На тот случай, – сказал Кролер, – если тебе понадобится мотивация.

Я огляделась. И почувствовала непонятный трепет в груди.

– Спроси своего отца… – я старалась говорить спокойно, – что я должна здесь делать.

Скенлон передал мой вопрос Кролеру, и тот рассмеялся.

– Я хочу, чтобы ты разнесла эту комнату к чертям собачьим. И чтобы ты делала это каждый день. Вот твоя задача. Ты же полтергейст, так? Вот и веди себя соответственно.

Кролер выбрался из поезда-призрака и стал выдвигать ящики комода, открывать дверцы шкафа.

– Укомплектовано по полной программе, специально для тебя, – объяснил он. – Можешь разорвать бельё, сломать картины. А ещё лучше сорвать двери со шкафа и раздолбить стены. Не стесняйся. Это зеркало изготовлено из особо хрупкого венецианского стекла, которое издаёт удивительно мелодичный звон, когда разбивается, так что советую швырять в него чем-то по несколько раз в день.

Я остолбенела.

– Всё это… – я безуспешно старалась сдержать тревожные нотки в моём голосе, – я могу разрушить?

Скенлон странно посмотрел на меня, затем повторил мой вопрос Кролеру, вызвав у него улыбку.

– Абсолютно всё. Сколько хочешь. У тебя всегда будет что разломать. Потому что в конце каждого представления мы будем всё убирать и заменять новым комплектом вещей. Бесконечное веселье, причём совершенно бесплатно, а главное, у тебя будут благодарные зрители, аплодирующие каждому твоему движению.

Мысли заворочались в моей голове, толкая и пихая друг друга. Кролер мне не нравился, как и то, что он сделал со мной, и с другими, и со Скенлоном, но… должна признать, постарался он на славу. Как ни странно, это действительно очень даже… соблазнительно.

К тому же Кролер прав. Я и вправду полтергейст, разве не так? Последние несколько недель я чувствовала себя живой только тогда, когда теряла самообладание. И я была мастером своего дела. Да и, положа руку на сердце, чем ещё я могла заниматься? В Доме с видом на море никто не радовался моему гневу. А Кролер радовался. Словно дорогому гостю, которого приглашают через парадный вход, усаживают на лучший стул в доме и даже позволяют закинуть ноги на журнальный столик.

Почему бы не сделать то, что он просит? Это же… восхитительно. Будто опускаешься в тёплую ванну.

Но есть и обратная сторона медали: я вспомнила, как он заманил меня в ловушку, как он подло выслеживал меня в моём собственном доме. На секунду во мне вспыхнуло пламя сопротивления.

Слова возражения чуть не слетели с моих губ.

– Я не… Ты не заставишь меня. Я могу просто взять и уйти… – но мой голос дрогнул и умолк.

Потому что я вдруг поняла: нет смысла упрямиться. Внезапно у меня появилось чёткое и ясное представление о том, какие у меня варианты. Я больше не дочь. Я больше не сестра. Я больше не Френки. Разве я не стёрла свою личность начисто в той консервной банке? А вот и замена – простая и понятная роль, – и чтобы сделать её постоянной, мне нужно всего лишь сказать «да». А потом я смогу выкинуть свою прошлую жизнь прочь, словно змея сбрасывает кожу. Начать заново. С чистого листа. Кто я такая, чтобы отказываться?

Словно уловив моё замешательство, Кролер бросил уверенную улыбку в мою сторону.

– Ну же, девочка, – сказал он. – Взгляни правде в лицо. Куда ты пойдёшь? Снова бить лампочки в доме, из которого ты давно выросла? Ты способна на большее, и ты это знаешь. Разве тебе не хочется опробовать свои удивительные способности? Продемонстрировать, что ты умеешь?

Мои руки и ноги дёрнулись в ответ на его слова – едва уловимое, но ощутимое движение, словно кукловод потянул за ниточки.

А потом до жути уверенным взглядом Кролер посмотрел на меня в упор, и на долю секунды мне показалось, будто его тёмные глаза проникли в самую глубину моего сомневающегося сердца и разглядели то, что я пыталась скрыть.

– Разве ты не хочешь, чтобы тебя увидели?

Кролер обратился к Скенлону.

– Ну? – спросил он.

Скенлон взглянул на меня, и я коротко кивнула.

– Она согласна, – сказал Скенлон безучастно.

Глаза Кролера победоносно блеснули.

– Репетиция начнётся завтра.

52

Ноль эмоций

Последовал целый месяц изнурительной подготовки. Скенлону поручили репетировать с другими призраками, хоть его это явно не радовало, а себя Кролер назначил моим личным тренером.

И по большей части мои тренировки заключались в следующем: он требовал, чтобы я придумывала всё более креативные способы расколошматить свою комнату. Он доводил меня до предела. Если я просто разрывала одеяло или сбрасывали картины со стен, он вознаграждал меня ехидной ухмылкой.

– Не будь такой прозаичной, Полтергейст! Ты способна на большее.

Ему нравилось, когда я с диким воплем срывала картины со стен, а затем швыряла их через всю комнату прямо ему в голову. Ему нравилось, когда я разрывала постельное бельё на мелкие кусочки, терзала подушки так, что перья летали, и опрокидывала шкаф.

– Больше задора, Рипли, – требовал он. – Разбуди в себе зверя!

Он заставлял меня работать и над выносливостью.

– Ты будешь заниматься этим по восемь часов в день, каждый день, – сказал он. – Нужно рассчитывать свои силы и удерживать ярость столько, сколько нужно.

Иногда он сам принимал «Напиток мертвеца», чтобы разговаривать со мной напрямую. Когда я уставала, он говорил, что призраки не устают. Когда меня шатало и ноги подкашивались, он с издёвкой качал головой.

– Ты должна это делать, не думая, – сказал он. – Ничего не чувствуя. Как робот. Это же твоя сущность. Очисти свой разум от всего лишнего. Избавься от вялости и немощности. Выкинь свои воспоминания. Важно только то, что происходит здесь и сейчас. – Затем он включал таймер. – Пять часов и тридцать три минуты. Неплохо. Но и не блестяще. Ещё раз, с самого начала. Скенлон, новый инвентарь, пожалуйста!

Через четыре недели – когда я научилась крушить, колотить, бить и царапать ровно девять часов без перерыва – он даже позволил себе улыбнуться.

– Неси манекены, – сказал он однажды утром.

– Манекены? – пробормотала я, смахивая спутанные волосы с лица.

Скенлон молча прикатил тележку с чучелами – ростом с детей и ростом со взрослых.

– Ну, конечно, – сказал Кролер, тяжёло дыша от яда, попавшего в организм. – Ты же не думала, что дело ограничится битьём тарелок? Люди платят за то, чтобы их развлекали. Будешь швырять клиентов через комнату по двадцать раз в день, не меньше. Попробуй поднять одного.

Пыхтя и шатаясь, я попробовала поднять ближайший манекен.

– Чем он набит, свинцом?

– Песком. Это же твоя родная стихия, – он злобно ухмыльнулся мне. – Попробуй ещё раз.

На этот раз мне удалось приподнять на полсантиметра самый маленький манекен.

– Вот те на, – вздохнул он. – Какая же ты размазня, Френсис. Настоящая дохляндия. И ты называешь себя полтергейстом? Кто будет этому аплодировать? Ты звезда шоу, так что постарайся не опозориться, – он пристально посмотрел мне в глаза.

– Не могу, – сказала я, падая от усталости. – Просто не могу.

– Что за нытик! Хочешь уйти? Вот в чём дело? Скатертью дорога. Где выход, ты знаешь. Если не можешь потрудиться, лучше уходи, а я найду себе полтергейста, который действительно захочет работать.

– Нет, – сказала я, запинаясь. – Т-только не это.

– Интересно, при жизни ты была такой же никчёмной? Неудивительно, что твои родители не пришли за тобой, с таким характером, как у тебя, ты никому не нужна…

– Замолчи, – прорычала я.

– Попробуй ещё раз, – сказал Кролер, самодовольно ухмыляясь.

Тогда я схватила маленький манекен размером с ребёнка и швырнула его к ногам Кролера.

– Возьми свои слова обратно, – прошипела я. – Возьми их обратно.

– Нет, – сказал он. – Это сработало. Только посмотри! Тебя так и трясёт от ярости. Тебе нужно было это услышать.

Через несколько дней я могла запросто швырять через всю комнату даже самые большие манекены. Самое удивительное, что мне не приходилось напрягаться. Получалось как-то само, машинально.

– Лучше, когда ты ничего не чувствуешь, – говорил мне Кролер, и я верила ему. – Если эмоций слишком много, это может довести тебя до истерики, и тогда толку от тебя будет ноль. Научись добиваться результата, не задумываясь.

Однажды Кролер сказал:

– Френсис, можешь швырнуть свою кровать на другой конец комнаты?

Я уставилась на него в недоумении.

Затем он сказал:

– Швырни эту кровать через комнату, Полтергейст, – и я тут же это сделала без лишних вопросов, ни о чём не раздумывая.

Он вознаградил меня довольной ухмылкой.

– Думаю, мы готовы к открытию.

53

Делай, как велено

– А это что такое?

Список гостей составили, приглашения выслали, билеты забронировали. Каждый сантиметр поезда-призрака украсили бутафорской паутиной и свежими брызгами искусственной крови. Снаружи дома с привидениями раздавались человеческие голоса, и с каждой секундой они становились громче.

На сегодня была назначена премьера. Меня натренировали так, что я могла разнести свою спальню с закрытыми глазами. И теперь Скенлон стоял передо мной и наносил спреем что-то липкое и синтетическое на моё лицо.

Он выглядел пристыженным, и это меня радовало.

– Жидкая паутина, – пробурчал он. – Для антуража. Приказ Кролера.

Нити паутины приклеились к моим волосам и ресницам. От них щекотало в носу.

– Вы что, издеваетесь? – спросила я.

– Прости, – пробурчал он и постарался смахнуть часть паутины, но безуспешно. – Если тебя это успокоит, все должны быть в паутине, даже я.

Я нехотя посмотрела ему в глаза. Я почти не видела его за последние несколько недель, за исключением тех неловких моментов во время моих тренировок, когда Кролер звал его, чтобы он принёс чашку чая и ещё одну дозу «Напитка мертвеца».

– Остальных видел? – спросила я.

– Да, – сказал он. – Я их каждый день вижу. Я помогал им выучить… их движения.

– Как они?

– Они… – Скенлон задумался. – Сначала были немного ошарашены всем этим, но сейчас, мне кажется, они просто рады, что выбрались из консервных банок и им есть чем заняться. Изольда не в восторге, кажется, но сложно разобрать, что она говорит. А маленькая девочка… плохо понимает, чего от неё хотят, и просто расстроена. Ей хочется обниматься, но все заняты. И она постоянно зовёт мамочку. Мальчикам и Ванессе не терпится приступить к делу. Они до сих пор благодарят меня за крышу над головой и работу. Это… это ужасно.

– Надо было думать об этом до того, как ты решил охотиться на нас.

– Ты никогда не простишь меня, – произнёс он, и это был не вопрос.

– Какая разница? – сказала я. – Теперь мы здесь. Может, Ванесса и мальчики правы.

Ощущение было такое, будто моя голова набита песком. Внезапно на меня навалилась усталость, и я отвернулась. Снаружи возбуждённый гул толпы нарастал, словно пузырь, который вот-вот лопнет.

– Тебе лучше уйти, – сказала я. – Иди и делай, что велено.

Он направился к двойным дверям и глянул через плечо. Парень принарядился по такому случаю и был одет в красный смокинг, похожий на костюм укротителя львов. Лучше бы он остался в своей чудовищной розово-лаймовой футболке.

Скенлон растянул губы в улыбке, обнажив жёлтые зубы.

– Удачи, Френки!

На мгновение внутри меня что-то дрогнуло, что-то мягкое и нежное. Ведь я могу просто уйти. Дождаться, когда дверь внизу откроется, и выскользнуть в лес. И взять Скенлона с собой. Никто из нас не закован в цепи. Если задуматься, мы можем уйти в любой момент. В этом и проявляется вся гениальность Кролера – он убедил нас остаться, потому что это в наших интересах. Но мы могли бы уйти, если бы захотели.

Но разве я этого хочу?

Меня переполнила бескрайняя, безымянная тоска. Когда-то я знала, чего хочу, но теперь забыла. Это место стёрло все воспоминания.

– Скенлон? – сказала я, хватаясь за его имя, как за спасательный круг.

Но не успел он повернуться, как я уже отказалась от идеи вырваться на свободу. Куда я пойду? Где моё место? Я знала, что ни один из нас не вписывается в общество. К тому же мы не друзья.

Да и вообще, я столько тренировалась, что мне самой уже не терпелось выступить.

Парень задержался на пороге.

– Ты что-то сказала? – спросил он тихо.

– Неа, – буркнула я.

Через несколько мгновений он ушёл.

И тут же свет в моей комнате погас, и заиграла жутковатая органная музыка. Где-то в глубине здания раздался грохот поезда-призрака, везущего ко мне первых зрителей.

В темноте я почувствовала, как сжались мои губы, и услышала странный холодный смешок, который напугал меня на секунду, прежде чем я поняла, что смеюсь я сама. Я повернула голову налево, затем направо, размяла плечи, кисти. Почувствовала, как всё внутри меня

хрустит, скрипит,

трещит и просыпается.

ПРИСТУПИМ!

54

Оглушительный успех и марионетки

Несмотря на модную одежду и дорогие сумки, люди на аттракционе «Дом с привидениями и Поезд-призрак Кролера Лейна™ (С настоящими призраками! И живым выступлением мертвецов! Каждый вечер!)» казались уродливыми, и не только потому, что частенько бледнели, хватались за живот и извергали содержимое своих желудков, свесившись через край вагона. Нет, уродливыми их делал восторг в глазах, когда они въезжали, громыхая, в мою комнату, после того как метали копья в Изольду, таращились на сироток и смотрели, как те умирают ради их удовольствия. В общем, они мне не нравились.

Но даже они казались ангелами по сравнению с другими посетителями – печальными. Теми, кто потерял родственников и любимых, кто не сводил с меня полных отчаяния глаз, искал у меня утешения. Я устала от их попыток схватить меня со своих сидений, от просьб сказать им, не видела ли я их маленького сына, не разговаривала ли с их сестрой, не пересекалась ли с их лучшим другом, а? Не могу ли я поискать их? Не затруднит ли это меня? Они будут так благодарны.

Оставьте меня в покое, хотела я рявкнуть на них. Если вы потеряли кого-то, то это уже навсегда! Смиритесь!

Вместо этого я их игнорировала. Они не могли помешать моему выступлению – меня слишком хорошо натренировали, чтобы я отвлекалась. И в конце концов они уходили с чудовищными, вымученными, скорбными улыбками, вытирая слёзы, а я вздыхала с облегчением. Но потом они возвращались. Это был настоящий кошмар. Они не сдавались.

И тогда Кролер, никогда не упускавший возможность заработать, заставил меня врать им и говорить, что я видела их любимых. И за астрономическую сумму я передавала им весточку от их двоюродной бабушки Барбаронки Маджонки или ещё кого. Сообщения я придумывала сама.

Да, мне намного больше нравились те, кто приходил просто поглазеть на меня, будто на фейерверк, и ахал и охал тогда, когда это надо было по сюжету. Они ждали от меня представления, получали желаемое, а потом оставляли в покое. Всё было ясно и просто. Раз плюнуть.

И Кролер был прав ещё кое в чём. Мне нравилось, что меня видят. Каждый раз, когда громкоговорители объявляли, что поезд-призрак заворачивает ко мне («А теперь, дамы и господа, звезда нашего шоу, призрак с харизмой, феноменальный дух с убийственной мощью, ПОЛТЕРГЕЙСТ!), меня трясло от возбуждения. А когда они уезжали, я ложилась на кровать, уставившись в потолок, и принималась снова и снова прокручивать в голове своё выступление, анализируя, что получилось, а что следовало бы улучшить.

Через пару недель моё отношение к Кролеру кардинально изменилось. Если раньше я считала его дьяволом во плоти, теперь он казался мне великодушным меценатом. В конце концов, до его появления я думала только о том, чего мне нельзя делать. Мой характер был проклятием – он доводил людей до слёз, а иногда заставлял промочить штаны.

Вообще-то с самого моего рождения и уж точно после моей смерти все, кого я знала, в чём-то меня ограничивали. «Нельзя кричать на свою младшую сестру, Френки. Нельзя поджигать городскую ратушу. Нельзя хмуриться на Тею Трабвелл, будто ты на дух её не переносишь, даже если это так. Нельзя бродить, где тебе вздумается, без сопровождения, даже если ты уже умерла». Моя так называемая дружба с Скенлоном тоже началась с запрета – он сказал, чего мне делать нельзя.

А Кролер был не таким. Его интересовали не ограничения и не то, что я не могу. Его интересовало только то, что я могу. Он разрешал мне злиться. В этом и заключался мой талант. Моё главное преимущество. Он видел во мне потенциал. И чем больше я злилась, тем больше он радовался. Он видел ШТОРМ ВНУТРИ МЕНЯ и призывал дать ему волю.

И это было приятно.

Даже леденящая душу органная музыка, игравшая весь день, каждый день, казалась теперь довольно бодрой и дружелюбной в своей очаровательной нестройности. Я иногда напевала её, когда она не играла. Скучала по ней, когда она умолкала. И чувствовала себя собой, только когда её снова включали. Это был мой саундтрек. Моя музыкальная тема. Она пробуждала меня к жизни.

Ещё через пару недель я перестала узнавать людей на фотографии в моей комнате. Я знала, что когда-то жила в другом месте, но прошлое ушло безвозвратно. В моём сердце не осталось ничего, совершенно ничего, кроме желания устроить ещё больший бедлам, когда в следующий раз поезд-призрак, громыхая, въедет в мою дверь. Я стала удивительным существом – полноценным, высококвалифицированным, первосортным полтергейстом, а для других желаний и стремлений просто не осталось места.

Я крушила. Я ломала.

Такой я была.

55

Сюрприз на день рождения

Скенлон появился в дверях моей комнаты.

– Френки, – сказал он измождённым, сдавленным голосом, – Кролер велел передать тебе, что сегодня утром ты уезжаешь.

– Уезжаю? – спросила я озадаченно.

Мне не понравилось это слово.

– Почему? Я сделала что-то не так?

– Нет, наоборот. Тебя не увольняют. Тебя наняли в другом месте.

Я уставилась на него безучастно.

– А?

– Частное мероприятие. Теперь мы и этим занимаемся. Какая-то дама, не помню, как её зовут, хочет, чтобы ты приехала на вечеринку в честь двадцать первого дня рождения её дочери. Папа считает, что из этого может выйти прибыльная подработка.

Я пожала плечами.

– Хорошо. Слушай, а что с твоими зубами?

Он покраснел.

– Папа заплатил, чтобы их выпрямили и отбелили, – сказал он. – Я теперь работаю в фойе. Встречаю гостей, занимаюсь корпоративными заказами и международными продажами. Он сказал, что моя улыбка пугает клиентов: «Ты не участвуешь в шоу, Скенлон. Ты не должен выглядеть страшнее, чем призраки».

– Что значит «корпоративные заказы» и то, другое?..

– Международные продажи? Большие заказы для крупных компаний, – сказал парень. – Многие предприниматели стали проводить у нас свои корпоративы. Люди приезжают со всего мира, и ты не поверишь, сколько они платят.

– Значит, дела идут в гору, как я понимаю? Я имею в виду отбеливание зубов, частные заказы, деньги…

Скенлон расправил свою манжету.

– Вроде да.

– Вы всё ещё живёте в фургоне?

– Больше нет. Мы сняли пентхаус. Большой. С бассейном. И прислугой. У нас даже свой повар есть.

– Приятно, наверное, – сказала я.

Наши взгляды встретились. Помолчав, он пожал плечами.

– Неплохо.

– Значит, все в плюсе. То есть ты и Кролер обеспечены до конца жизни, и там, внизу, все тоже счастливы?

На его лице мелькнуло что-то знакомое, и на секунду я вспомнила язвительного неуклюжего мальчишку, каким он когда-то был.

– Всё зависит от того, что называть счастьем, Френки.

Его тянуло на откровенность. Я чувствовала, как ему не терпится в чём-то признаться, если только я задам правильный вопрос. Будто он хранит тайну, которую почти что умоляет меня раскрыть, словно раковину моллюска. Но я отвыкла от дружбы. К тому же зачем мне тратить силы на очередную головоломку? Когда задаёшь вопросы Скенлону, всегда получаешь неприятные ответы.

Поэтому я сказала только:

– Ну что, идём на вечеринку или как?

Парень на секунду закрыл глаза. Когда он снова открыл их, тот взгляд исчез.

– Лимузин ждёт снаружи.

Через несколько часов наш летающий автомобиль опустился над широким полем и аккуратно припарковался перед роскошной старинной усадьбой. Мы вышли на дорожку из гравия, обрамлённую кустами.

– Сюда, – сказал Кролер.

Земля почернела от мёрзлой листвы. Птичка безуспешно старалась расклевать твёрдую почву. И пугающий вопрос вспыхнул у меня в голове.

– Скенлон, – шепнула я.

Он глянул через плечо.

– Как давно мы открылись? Дом с привидениями?

– Примерно восемнадцать месяцев назад, – сказал он, вопросительно глядя на меня. – А что?

Восемнадцать месяцев? Я и не заметила, как они прошли, – месяц от силы. Я споткнулась на тропинке.

– Ты уверен?

– Да, – сказал он. – Что…

– Хватит шептаться, – рявкнул Кролер и постучал в деревянную дверь перед нами.

Она распахнулась.

– Доброе утро, – сказал Кролер. – Я мистер Лейн из компании «Лейн и Сын, Загробный рейс». Нас ждут.

– Да, – ответили ему.

Нас провели в прохладный холл.

– Следуйте за мной.

Я успела заметить, сколько чучел животных висит на стенах, прежде чем мы свернули в широкий коридор, увешанный портретами мужчин и женщин с указанием дат жизни. Достопочтенный Щёголь из Роскошного Дома, 2056–2117. И снова мертвецы в рамочках на стенах.

Я закатила глаза. Опять двадцать пять. С тем же успехом можете их снять, друзья. Люди, которые живут здесь, всё равно их не видят. Поверьте мне.

Перед нами открылся просторный бальный зал. Над головой изгибался увенчанный куполом бирюзовый потолок, усеянный целым сонмом золотых херувимов. Что-то они мне напоминали. С минуту мы разглядывали друг друга, но их пустые золотые лица не выдали мне никаких секретов.

Шикарно разодетая толпа молодых людей в зале лениво беседовала, восхищаясь нарядами друг друга. Вокруг них кружился персонал кейтеринга, разливая напитки и предлагая закуски. На первый взгляд официантов можно было принять за людей, однако нижнюю половину их тел составляли вращающиеся серебряные диски.

Наш сопровождающий вежливо произнёс:

– Мадам?

Загорелая рыжеволосая женщина с широким веснушчатым лицом взглянула на нас без тени улыбки.

Кролер коротко поклонился.

– Леди Крейвен, – сказал он. – Я привёз ваш заказ.

– Как раз вовремя, – сказала она, хлопнув в ладоши чересчур громко. – Дрикси! Дрикси Тинк! Мамочка приготовила для тебя сюрприз на день рождения.

Молодая женщина, неспешно отделившаяся от толпы, была ещё более загорелой, чем её мать, и очень тонкой, с большими круглыми глазами, обрамлёнными нежными розовыми пёрышками.

– Мам, мы же договорились, больше никаких сюрпризов, – сказала она. – Я до сих пор не могу забыть того десятитонного канатоходца, которого ты заказала в прошлом году. Из сидевших под ним гостей не выжил никто. Я до сих пор слышу их крики в своих кошма…

– Этот сюрприз совершенно другой, – быстро сказала леди Крейвен.

– Правда? – не слишком поверила Дрикси.

– Позвольте вам показать, – сказал Кролер.

По кивку своего отца Скенлон медленно обошёл бальный зал, разливая яд.

56

Что мы творим?

Кролер сказал Скенлону:

– Покажи ей, где встать.

Скенлон взглянул на меня, заливаясь румянцем.

– Френ… э, Полтергейст, ты не могла бы забраться на тот пьедестал, вон там?

– Что? – удивилась Дрикси. – К кому он обращается?

– Скоро увидите, – спокойно ответил Кролер. – Итак, все получили «Напиток мертвеца»?

Скенлон показал на середину бального зала. Я увидела многоуровневый постамент, наподобие тех, на которых стоят статуи в музее.

– Вот на этот пьедестал, – повторил Скенлон.

– И что дальше? Сломать его?

– Тебя просят только, э, постоять на нём.

– Правда? И всё? Но я же могу швырнуть его! Запустить в окно!

Он покачал головой и сверился с листом, который держал в руке.

– Наш клиент особо отметил графу «Никаких разрушений», когда заказывал тебя. Не хочет, чтобы ты поломала антиквариат.

– Конечно, нет, – сказала леди Крейвен. – Эти вещи бесценны.

То есть она готова отравить собственную дочь, а мебель трогать нельзя? Гм, ну ладно.

Скенлону я сказала:

– Что же мне тогда делать?

– Просто… – Скенлон смутился, – стоять. Ты экспонат. Ты здесь только для того, чтобы на тебя смотрели, – он вымученно улыбнулся мне. – Пожалуйста.

Мне вспомнились чучела животных на стенах, усопшие родственники в рамках. Этим людям, подумалось мне вдруг, нравится выставлять мертвецов на всеобщее обозрение. Вешать их на видном месте. Делать их частью интерьера, как мебель. Лишать свободы.

– Ничего не громить? – удостоверилась я ещё раз, взволнованная и немного удивлённая. – Уверен?

Скенлон кивнул.

– Представь, что это самая простая работа в твоей жизни. Даже двигаться не придётся.

– И… пьём до дна! – провозгласил Кролер эффектно.

Гости, как один, залпом выпили яд, обмениваясь восторженными взглядами.

Одна неприятная мысль трепыхалась у меня в голове, словно простыня на сушильной верёвке. Если я здесь не для того, чтобы показать свои способности, тогда зачем? Если леди Крейвен захотелось раздобыть для своей дочери мертвечину, на которую можно поглазеть, почему бы не купить ей упаковку сосисок?

Помимо привычных стонов людей, мучившихся от тошноты, когда первые капли яда попали в их кровь, я услышала жуткий, леденящий голос сомнения. Зачем я это делаю? Что мы творим со своей жизнью?

То, чем мы занимались в Доме с привидениями, стало почти обыденным. Если долго что-то делать, в один прекрасный день это покажется тебе нормальным, естественным; практика и регулярность придают даже самому чудовищному безумию вполне опрятный, приемлемый вид. Но здесь, в этом новом месте, залитом пронзительно-холодным светом, наше поведение показалось мне очень и очень неправильным.

«Жизнь должна жить, – подумала я вдруг. – И если бы живые научились жить по-настоящему, то мёртвые получили бы свободу».

Я поглядела на Скенлона, и стало до смерти грустно. Сердце сжалось от сожаления, но я встряхнулась. Зря, что ли, меня тренировали? Чему учил Кролер? «Лучше, когда ты ничего не чувствуешь. Если эмоций слишком много, это может довести тебя до истерики».

– Френки? – сказал Скенлон тихо. – Что происходит?

Мои губы зашевелились, но не произнесли ни звкуа.

– Она уже на пьедестале? – рявкнул Кролер.

– Почти, – сказал Скенлон. – Как раз… забирается. – Он понизил голос: – Что мне сделать, Френки? Хочешь, я попробую перенести заказ, попрошу назначить другой день?..

Мои мысли всё ещё испуганно брыкались. Я не знала, что ответить. Вместо этого я стала мысленно считать до трёх, потом до десяти, медленно. Но ничего не изменилось. Казалось, все лица вокруг выражают неописуемый ужас, а в воздухе разлита угроза. «Что мы творим?» – спросила я себя снова. Безумие в моей голове расправило крылья, готовясь сорваться с места.

В порыве отчаяния я посмотрела на Кролера. Одного взгляда на его высокомерное невозмутимое лицо было достаточно, чтобы привести меня в сознание. Я вспомнила, что он говорил нам в тот первый день в Доме с привидениями. «Большинство счастливо именно тогда, когда им есть на что поглазеть». Откуда у меня взялись сомнения? Всё в порядке. Всё в норме. Не нужно паниковать. Я буду воспринимать это место как… ещё один дом с привидениями.

– Я в порядке, – сказала я Скенлону и стала подниматься по ступенькам на пьедестал.

Однако беспокойство не покидало меня.

Они заполучили в своё распоряжение единственного пленного полтергейста в мире, и они хотят, чтобы он просто стоял на пьедестале? Немного обидно, согласны? Какая пустая трата времени!

К тому же… Я презрительно оглядела зал. Эта вечеринка, мягко говоря, отстой. Леди-как-её-там и её гости такие зажатые. И меня вдруг пробрала дрожь. Вам знакомо это ощущение, когда найдёшь замёрзшую лужу в поле и станешь топать по ней ногами, потому что она приятно хрустит? Вот чего мне хотелось. Прямо сейчас. Чтобы лёд тронулся, его надо разбить.

– Слушай, что бы ты ни задумала, Френки… остановись. – Скенлон побледнел.

– Не понимаю, о чём ты, – сказала я, задрав нос.

– Всё ты понимаешь. У тебя такое выражение лица. Слушай, папа несколько месяцев планировал этот заказ. Он сейчас очень раздражительный. Если мы не сделаем так, как он велел…

– Расслабься, Скенлон, – пробурчала я, вставая на своё место.

Я разгладила волосы, затвердевшие от морской соли, и повернулась к толпе, улыбаясь как можно шире, чтобы порезы на моём лице немного разошлись. Эффектный штрих.

– Я дам им то, чего они хотят, – сказала я.

57

Нежеланный подарок

Через несколько секунд гости стали толкать друг друга локтями.

– Смотри, – говорили они. – Вон там!

Яд полностью проник в их кровь, и представление началось.

– Ч-что это, мама? – спросила Дрикси едва слышно, щурясь на меня.

– Ах, дорогая, это новинка, о которой все только и говорят, – сказала леди Крейвен. – Позволь представить тебе Клиффстоунского полтергейста. Мой подарок!

Покрасневшие глаза Дрикси округлились, когда она оказалась на пороге смерти, и наконец она разглядела меня.

– Оно… мёртвое? – сказала она.

– На сто процентов, – сказал Кролер громко с другого конца комнаты. – Утонула. Но почему-то осталась на земле. Правда, восхитительно? Взгляните на её раны – прелюбопытнейшее зрелище…

«Ещё немного, – подумала я благодушно, – и она начнёт визжать от восторга, как они всегда делают в Доме с привидениями.

Но Дрикси не выражала никакого восторга. Она разглядывала меня не больше наносекунды, прежде чем отвести глаза, полные…

…отвращения. Её даже передёрнуло. Будто я – тарелка с испорченной едой в холодильнике. Выражение было едва заметное, она всего лишь сморщила нос и тут же взяла себя в руки – для этих людей главное манеры и только манеры, в этом им не откажешь, – но я-то заметила.

– Что скажешь, золотце? Правда, это лучшее, что ты когда-либо скачивала? – сказала леди Крейвен с надеждой в голосе.

Её дочь изящно сплюнула в свой носовой платок.

– Вообще-то нет, мам. Унылое зрелище.

Неловкое молчание воцарилось в бальном зале. Молодые люди вокруг Дрикси закивали головами в знак согласия.

Её слова были похожи на пощёчину. Унылое?

– Тоска зелёная, – сказал кто-то в толпе. – У нас другие увлечения.

– Настоящий лаг. Можно свайпнуть? – пролепетал кто-то другой. – Или вайпнуть? Пусть прекратит.

Дрикси кивнула.

– Удалите, пожалуйста, или как там это делается.

– Удалить? – спросил Кролер. – Но… осталось ещё как минимум четыре минуты до приёма антидота.

Дрикси пожала плечами и повернулась к своим друзьям.

Я рот разинула от изумления. Она что, повернулась спиной к полтергейсту? Неужели она не знает, как это опасно? Я оглядела комнату. Возмущение и обида пронзили меня, словно электрический разряд. Руки и ноги дёрнулись от негодования. Я гвоздь программы. А она решила, что я унылая?

Леди Крейвен обратилась к Кролеру. Сокрушённая улыбка появилась на её лице, пустая и нелепая, словно орех, выброшенный белкой.

– Похоже, опять я не угадала с сюрпризом, – сказала она тихо. – Простите, мистер Лейн, но придётся это убрать…

– Ни за что, – услышала я свой крик. – Большое жирное «нет» вам. – Мой голос облетел бальный зал, и эхо от него грянуло, словно выстрел.

Скенлон бросил на меня предостерегающий взгляд.

Я сверкнула глазами в ответ.

– Скенлон, мы проделали такой путь, я простояла на этой идиотской тумбочке не больше минуты, а теперь эти… эти сухари чёрствые хотят, чтобы мы ушли?

– Какие сухари? – сказал он.

– Как прикажете, – обратился тем временем Кролер к леди Крейвен. – Мы сейчас же принесём противоядие…

– Ни в коем случае, – закричала я. А затем разыскала глазами источник своего гнева и заорала ещё громче:

Тоненькая загорелая девушка обернулась в мою сторону, и на её лице отразились удивление и беспокойство. Она будто съёжилась, заметив наконец мою ярость.

– Полтергейст кричит на меня, – охнула она, губы её побелели и задрожали от тошноты и негодования. – Она смеет кричать на меня. Разве она не видит, что мне плохо?

– Велите ей прекратить, – сказала её мать. – Немедленно. Какой стыд!

– Ничего, переживёте, – отрезала я, спрыгнув с пьедестала на середину мраморного пола. – Вы же хотели, чтобы я развлекла ваших гостей, так? Вот сейчас и получите то, за что заплатили свои денежки.

В самом деле, леди Толстосум. Подумайте головой. Нельзя же пригласить полтергейста на вечеринку и тешить себя надеждой, что он не разозлится. Это как гладить саблезубого тигра и удивляться, что он откусил вам руку. Проснитесь и наслаждайтесь запахом эктоплазмы, ясно?

58

Праздничные увеселения и пирог

Гости стали медленно пятиться от меня, выставив руки, будто хотели утихомирить бешеную собаку. За исключением нескольких человек, хотя те не делали этого вовсе не из вежливости, просто они потеряли сознание.

На секунду я чуть не забыла, где нахожусь. Слабый сдавленный писк раздался слева от меня, и чуть ли не с благодарностью я резко обернулась в ту сторону. Ах да. Дрикси. Дрикси Тинк. Что за имя такое? Одного этого имени достаточно, чтобы взбесить.

В общем, Дрикси Тинк сильно шатало, она едва держалась на ногах и вся посинела. Девушка судорожно сглотнула, внезапно осознав, насколько близко я нахожусь от неё. Её глаза расширились от ужаса при виде моего истерзанного, окровавленного, покрытого соляной коркой трупа, открытых ран на щеках, пожелтевших синяков, жутких пальцев без ногтей, напоминавших о том, как я из последних сил цеплялась за жизнь.

Ухмыляясь, я сделала небольшой шажок в её сторону.

Она упала на пол и завыла. Затем вяло забарабанила по полу каблуками, стараясь отползти от меня подальше.

– Стой, – пролепетала она, извиваясь, как мокрица. – Пожалуйста!

– Да что с тобой? Боишься, платье твоё испачкаю? – сказала я.

Она повернулась ко мне спиной. Она сделала меня невидимкой. Я будто снова умерла. Иногда, когда тебя не видят, – это самое страшное, что может с тобой случиться. Но я заставлю их увидеть меня, хотят они этого или нет.

Мне даже не пришлось ничего крушить в этой комнате, чтобы положить празднику конец. То есть пришлось, конечно, вы же меня знаете, но самый большой ущерб я нанесла одним своим присутствием. В их доме. В их жизни. Это было самым разрушительным.

Потому что я показала им, какими они станут однажды.

Сначала я гонялась за ними. Было весело. Они разбегались, словно бестолковые пугливые голуби, и забивались в углы, рыдая и скуля. Тогда я садилась рядом с ними. Гладила по голове. Аккуратно водила пальцами вверх-вниз по их щекам и смотрела, как они визжат и содрогаются и – как же без этого! – писаются от страха.

Кролер бросился ко мне и попытался, правда без особого энтузиазма, остановить меня, делая странные движения руками, будто обнимал воздух, но он не принял «Напиток мертвеца», так что мне не составило труда улизнуть от него. Да и он не очень-то старался.

Когда мне наскучило тыкать в них своими холодными, склизкими пальцами, я принялась швырять фарфоровые тарелки в стены прямо рядом с их лицами, и это доставило мне огромное удовольствие. Затем я разломала пополам роботов-официантов, что оказалось намного сложнее, чем я думала, это будто разбираешь на части огроменный телевизор – столько проводов. А когда у меня оказалось в распоряжении пять серебряных вращающихся дисков, я усадила на них пятерых гостей, которые ещё не потеряли сознание, и толкнула их, орущих и воющих, по мраморному полу прямо в двустворчатые двери.

Скенлон носился по комнате, уклоняясь от летящей посуды и гостей на колёсах, раздавал людям противоядие и бросал ошеломлённые, потрясённые взгляды в мою сторону.

Я обратила внимание на стол, уставленный праздничным угощением, и принялась хватать еду горстями, представляя себе, как размажу её по волосам Дрикси. Но только я запустила руки в мягкий шоколадный пирог, как мой гнев испарился так же внезапно, как появился, и на смену ему пришло тихое грустное осознание.

«Вот жизнь, которая могла быть у меня», – подумала я вдруг. Кем бы я стала, если бы не умерла? Я ощутила тягостное бремя всех тех дней, которые я не смогу прожить, будто на меня взвалили сырые поленья, которые никогда не загорятся.

Где-то в комнате, хотя с тем же успехом это могло быть за миллион миль отсюда, мальчик снова и снова произносил имя, которое ничего для меня не значило. Чувство было такое, будто на мой мозг набросили толстенное одеяло. Я оглядела комнату, но увидела только крупные белые снежинки, заволакивавшие мир вокруг меня, пока я не осталась совершенно одна. Неужели снег идёт в бальном зале?

Или происходит что-то другое? Я вдруг почувствовала себя такой опустошённой, уставшей, измученной.

Пирог выскользнул из моих рук и шмякнулся на пол.

– Ладно, я закончила, – сказала я. – Можно мы поедем домой?

Я услышала тихий плач, кто-то подметал разбитый фарфор. Затем раздались медленные настороженные шаги. Сквозь белую пелену, застилавшую мне глаза, я увидела Скенлона и Кролера. Первый был бледным и ошарашенным, а второй сиял от восторга.

Тихо, незаметно он шепнул:

– Это было наше лучшее шоу!

– Пап, она сломала прислугу стоимостью в миллионы фунтов. Эти официанты на колёсах стоят целое состояние. Леди Крейвен требует возместить ущерб. И моча по всему полу, – сказал Скенлон. – А она… то есть Полтергейст, выглядит на один иссети. Хуже, чем обычно. Мне очень жаль. Но это настоящая катастрофа.

Кролер отмахнулся от его слов.

– Это было десять иссети. Такой рекламы достаточно, чтобы продать билеты на годы вперёд.

– Пап, оглядись вокруг. Нас ждут такие неприятности…

Но Кролер молча закатил глаза.

– Наш договор безупречен, к нему не подкопаешься. Когда леди Крейвен заказывала полтергейста, она знала, что есть риск ущерба, травм и повреждений. Поэтому она и заказала его, хоть и не признаётся в этом.

Мы со Скелоном с сомнением переглянулись. Но ничто не могло поколебать уверенность Кролера. Пока гости, хромая, покидали бальный зал, ошеломлённые, тихо всхлипывая, он заговорил возбуждённо, будто обращаясь к самому себе.

– Что может быть лучше для нашей компании, чем непредсказуемый полтергейст! Жаль, я сам не додумался. Если люди узнают, что ты можешь вот так взбеситься, они захотят тебя ещё больше. Вы только подумайте, людям нравится бегать от быков, хотя их могут забодать насмерть…

Меня наконец осенило. Когда я делаю то, что мне велят, это хорошо. Но когда я нарушаю правила, это ещё лучше. Все мои действия, все мои мысли принадлежат Кролеру. И чем больше я сопротивляюсь, тем крепче затягивается узел.

Я бросила прощальный взгляд на херувимов над нами. Теперь я поняла, кого они мне напоминают, намертво приклеенные к потолку. Крошечных золотых мух, увязших в мёде. Их беспомощные головки будто повернулись в моём направлении, когда мы уходили. А к тому моменту, как мы вышли наружу, снегопад в моей голове превратился в непроглядную метель.

59

Пакет Д

Явздрогнула.

Я снова находилась на вечеринке. Неужели они попросили выступить на бис? После всего, что я сделала? Похоже, Кролер был прав, им действительно понравилось.

Но на этот раз толпа вела себя тише, а потолок был намного ниже. Херувимы исчезли. Может, им всё-таки удалось вырваться на свободу, подумала я лихорадочно. Вместо них под потолком болтались разноцветные воздушные шарики.

– Ремонт, что ли, сделали, – сказала я, с трудом ворочая языком.

Скенлон странно посмотрел на меня.

– А?

– Бальный зал. Переделали. Да?

Он неодобрительно глянул на меня.

– Э, Френки… мы пришли к Нейту.

– К кому пришли? – Мои слова звучали так, будто склеились, как ириски.

– К Нейту, – повторил он.

Я покопалась в голове. Это имя ни о чём не говорило.

– Не поняла, – сказала я.

Скенлон глянул через плечо. Там, словно восторженный карапуз, впервые увидевший Деда Мороза, скромно стоял маленький худенький мальчик с торчащими ушами.

На его футболке было написано:

Мальчик выглядел лет на девять или десять, и его кожа была серовато-синего оттенка, который я так хорошо знала.

– Нейт. Наш клиент, помнишь? Он всё ещё ждёт, – сказал Скенлон тихо. – Скоро действие яда закончится. Можешь поторопиться?

Вот оно что. Мы не в бальном зале. Мы в тесной душной гостиной, где негде повернуться. Два больших дивана, одна кошка, шипящая на меня, этот непонятный Нейт – кем бы он ни был, – двое взрослых, один хнычущий младенец и по меньшей мере ещё шестеро мальчиков.

Я чувствовала себя опустошённой, прозрачной и хрупкой, будто сломанная игрушка, висящая на ёлке.

– Ясно. Конечно. Нейт, – сказала я.

Скенлон повернулся к мальчику.

– Что ж, именинник. С чего ты хотел бы начать?

– Не знаю, – сказал маленький мальчик, уставившись на ковёр.

– Мы заплатили за «Пакет Д», – сказал тщедушный мужчина сдавленным напряжённым голосом.

Женщина возле него машинально усадила к себе на бедро хнычущего ребёнка.

– Никаких дополнительных услуг, – вставила она.

Скенлон сдержанно кивнул.

– Она – то есть Полтергейст – знает. Её предупредили. Не так ли, Полтергейст? – и его зелёные глаза впились в мои. – «Пакет Д», – сказал он сквозь зубы.

На мгновение у меня появилось такое ощущение, будто я на бешеной скорости вращаюсь на крошечной планете, где помещаюсь только я.

– Конечно, – сказала я машинально. – «Пакет Д». Я поняла. Никаких проблем.

Что за «Пакет Д»?

Я взглянула на Скенлона в поисках подсказки. Он выглядит иначе, подумала я растерянно. Его фигура, когда-то тощая, налилась, но не мягкостью. Теперь он будто выточен из камня.

Нейт и его друзья выглядели так, словно они вот-вот вырубятся.

– Послушайте, оно будет что-то делать или нет? Просто мы прилично раскошелились на это, – сказал отец мальчика.

– Конечно, будет, – сказал Скенлон своим новым, низким голосом. – Давай же, – шепнул он мне. – Ты знаешь, что делать!

Я не знала, но что-то подсказывало мне, что вопросы задавать поздно. Импровизируя, я схватила Нейта и со всей силы швырнула его через комнату в противоположную стену. С мягким стуком он приземлился на пол, с минуту лежал неподвижно, затем с трудом поднялся на ноги.

Скенлон открыл рот, но тут же закрыл его.

Нейт, казалось, вот-вот разревётся.

– Ну, как тебе, сынок? – спросил мужчина восторженно. – Понравилось?

На секунду мальчик бросил взгляд на руки своей матери, будто хотел в них спрятаться. Но потом он вяло улыбнулся.

– Десятка, – сказал он.

Мать и отец явно вздохнули с облегчением и одарили его приторными, сияющими улыбками радости и любви.

– Вперёд, – сказал папа с гордостью остальным мальчикам, которые тревожно разглядывали вмятину на стене, оставленную Нейтом. – Ваша очередь. Вы все сможете попробовать, парни! За наш счёт.

Я взглянула на обломанные ногти мужчины и бледное лицо женщины, заметила потёртый ковёр и плачущего малыша. Я вдруг поняла, как дорого обошёлся этой семье мой визит, и если уж я это заметила, то Нейт наверняка тоже заметил.

Голосом, в котором звучала слепая и благородная жертва, папа сказал:

– Давай ещё раз, если хочешь! Тебе хочется, чемпион? Да?

– Конечно, хочется, – сказала мать с любовью. – Взгляни на его личико. Он не может говорить, так он взволнован.

– Для нашего сына только самое лучшее, – сказал отец.

– У него никогда ни в чём не будет недостатка, – сказала мать.

– Пока мы рядом, – сказал отец. – Иди, сынок. Веселись!

Нейт помедлил, покорно кивнул и, прихрамывая, побрёл в конец очереди.

60

Как ты вырос, Скенлон!

Позже, после того как я швырнула в стену всех мальчиков, вывихнула несколько плеч, а заодно и кошку забросила куда подальше, в гостиную внесли простенький бисквитный пирог с девятью тоненькими свечками, воткнутыми в сахарную глазурь.

Мальчишки смотрели на него как зачарованные, потирая руки, не глядя друг на друга.

– Долгих лет жизни, – сказала я весело, направляясь к двери.

Когда мы вышли, Скенлон обернулся ко мне. Он злился. Это ему даже шло.

– И это ты называешь «Пакетом Д»? – рявкнул он. – Вывихнутые плечи и домашние питомцы в обмороке? Может, объяснишь? Мы вовсе не это обсуждали сегодня утром.

Я пожала плечами. У меня вдруг всё поплыло перед глазами, и я чуть не лишилась чувств, в голове бушевала метель, а ещё вернулся этот омерзительный запах Скенлона, тошнотворная вонь гниющих фруктов.

– Ты разве слышал, чтобы они жаловались? Нет? Вот и я не слышала. Так что давай вернёмся домой, пожалуйста, – сказала я.

– Ну уж нет, – отрезал Скенлон. – Нам надо разобраться с этим, Френки. Какое позорище ты устроила!

Никогда ещё пропасть между нами не казалась такой большой. Будто я никогда не знала Скенлона раньше. И почему-то он возвышался надо мной как-то слишком уж необычно. Когда-то мы были примерно одного роста. А теперь он на целых пять дюймов выше меня.

– Ты что, пьёшь гормоны роста? – пробурчала я.

– Френки. – Скенлон провёл рукой по своим коротким жёстким волосам. – Слушай, ты всё чаще стала это делать. Несёшь полнейшую бессмыслицу. Отвлекаешься во время выступления и нарушаешь обговоренные условия. Ты знаешь, что «Пакет Д» – самый дешёвый пакет услуг на день рождения, и он ни в коем случае не предполагает, что ты будешь расшвыривать маленьких детей и ломать кости, – мы давно этим не занимаемся, с того самого иска…

Я стиснула зубы и бросилась в бой.

– Стой. Что? Подожди-ка. О чём ты говоришь? Какого ещё иска? Мы никогда не обсуждали «Пакет Д» – мне пришлось буквально изобретать на ходу. Нечестно вот так взять и огорошить меня посреди праздника и выставить идиоткой. Подумай головой – это ты несёшь полнейшую бессмыслицу, приятель.

Этим словечком я особенно гордилась. Затем я продолжила:

– Кстати, в следующий раз я требую перерыва между заказами, ясно? Меня привезли сразу из бального зала сюда, за несколько минут, а это уже слишком. Это плохо влияет на глубину моего выступления и… слушай, хватит на меня так смотреть, ты меня пугаешь.

От его взгляда меня бросило в дрожь.

– Гм, какой бальный зал? – сказал он наконец.

Я рассмеялась высоким, натянутым голосом, но никто из нас не обратил на это внимания.

– Какой бальный зал? Ну, не знаю, может, тот, в котором мы были сегодня утром? Час назад.

– Френки, – вздохнул Скенлон, и в его голосе не осталось ни тени злости, он стал очень ласковым, спокойным, но при этом уставшим и безжизненным. Будто то, что он собирался сказать, он говорил уже много-много раз. – Та вечеринка была не сегодня утром. Она была два года назад.

61

Не только я, не только ты

– Как скажешь, Скенлон, – сказала я, переводя взгляд на небо в поисках нашего транспорта.

Когда же приедет наш лимузин? Я так устала.

– Два года назад. Потрясающая шутка. Ты убиваешь меня. Ха. Ха. Прошу, не надо, а то животик надорву.

– Ты никогда сначала не веришь мне, – пробурчал он. Затем тяжело вздохнул и уставился на землю, а мне не оставалось ничего другого, кроме как сверлить его взглядом, полным мрачной безысходности.

И вдруг я осознала страшную правду. Он не шутит. Как я догадалась? Это буквально было написано у него на лице. После бального зала действительно прошло не одно утро. Я видела по его лицу. Оно, безусловно, на два года старше. Широкий подбородок, глубокие складки между бровями, пять дюймов, на которые он вырос… На мгновение меня охватила жгучая тоска, когда я вспомнила смутно те вечера, что мы тайком проводили в доме на дереве.

Передо мной стоял совсем не тот мальчик, который приезжал на ржавом велосипеде, чтобы увидеться со мной. Тот мальчик исчез под неспешными, но неумолимыми мазками времени, а я и не заметила. Два года. Мне они показались мгновением.

– Знаешь, что странно, – сказал Скенлон, – мне всегда кажется, что ты в полном порядке, когда приходишь на инструктаж. Киваешь и говоришь, что понимаешь, но… – он запнулся и отвернулся.

– Что? – спросила я нетерпеливо.

– Похоже, твоя голова отклю…

Ему не надо было договаривать. Легко догадаться, что он имел в виду.

Моя голова отключается.

Меня ведь предупреждали. Кто-то говорил мне. Не помню, кто, но помню слова: «Ты не будешь гнить. Но твои воспоминания могут превратиться в труху».

Теперь я понимаю: гниения ничто не избежит. Мой разум погружается в забытьё, и скоро от него не останется ни следа.

– Не кори себя, – сказал Скенлон угрюмо. – Это не твоя вина. С остальными происходит то же самое.

– С остальными? – сказала я глухо.

Его глаза округлились от удивления.

– Да. С остальными. Другими призраками. В Доме с привидениями.

– А, ну да, – сказала я, вдруг испугавшись.

– Они тоже периодически отключаются. Прямо в разгар представления. Бросают то, что делают, и замирают, уставившись в пространство. Такое случается всё чаще. Папа недоволен. Но, очевидно, это не их вина. – Он потёр глаза и добавил с неожиданным смущением: – Честно говоря, на работе сейчас непростой период.

На работе?

Тут послышались тихие мальчишеские голоса, поющие «С днём рождения». Более печальной версии этой песни я ещё не слышала, но она хотя бы капельку взбодрила мои вялые мысли.

– Скенлон, – сказала я, вдруг осознав удивительный факт. – Если прошло два года… значит, тебе четырнадцать?

Он опешил, но покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Прошло три с половиной года, после того как мы открылись…

Мы? – подумала я рассеянно.

– … так что мне будет шестнадцать в следующем месяце.

Вот это да!

Словно камушек, катящийся по берегу моря, воспоминания медленно, с трудом выступали из тумана, царящего в моей голове.

– А почему ты не в школе?

– Что?

– Разве ты не говорил, что теперь только богатые дети ходят в школу?

Он поднял брови.

– Да.

– А ты обожаешь «Школьный час», – продолжила я свою мысль с вялой решительностью.

– Ну да…

– Я никогда не видела тебя таким счастливым, как когда ты рассказывал мне о своих плагин-уроках. Так что если ты теперь богатый, почему ты этим не пользуешься? Не поступаешь в колледж, как ты всегда хотел? Ты легко можешь позволить себе это, правда?

Он пожал плечами.

– Да.

– Почему же ты не там? Почему ты здесь, со мной?

На мгновение мне показалось, что в глубинах его души заворочалось что-то огромное, готовое подняться на поверхность. Но оно тут же снова погрузилось во мрак, словно якорь, слишком тяжёлый, чтобы вытащить его.

– К чему эти вопросы, Френки? Разве тебе не всё равно?

Меня поразила пустота в его голосе.

– Просто интересно.

– Да что ты?

Вдруг осознав, насколько грубо это прозвучало, он изобразил улыбку в знак примирения.

– Ты, главное, думай о том, чтобы поправиться, хорошо?

Резким движением он достал ключи из кармана брюк, нажал на кнопку и стал переминаться с ноги на ногу, пока летающий автомобиль не завис рядом с нами.

– Ты теперь сам водишь?

– Ага, – сказал он, ухмыляясь впервые за день. – Вожу. Бонус к работе.

Он открыл для меня дверь со стороны пассажира. Я стала садиться, но споткнулась. Случайно я свалилась на Скенлона и поморщилась от неприятного ощущения, когда его торс прошёл через мой, прежде чем выскочить с другой стороны.

И тогда я наконец поняла, что это за запах гниения – тот, что исходил от Скенлона с нашей первой встречи. По крайней мере, я поняла, что он означает.

62

Яблочко от яблони

Этот гниющий затхлый душок, который мучил меня со дня нашего знакомства… Я попробовала его на вкус. Он исходил изнутри Скенлона. И это было самое ужасное в мире – прогорклый вкус гниющей жизни. Возможно, Скенлон и не подозревает об этом, но он умирает изнутри. Он растрачивает свою жизнь впустую.

Мы сели в машину. Парень нажал на кнопки, и мы медленно поднялись в небо. Облака и машины проносились мимо нас.

Мелкий дождь заморосил за окном, и я бросила на Скенлона озадаченный взгляд. Что творится в твоей голове, Скенлон Лейн?

Скенлон не пойдёт в школу. Упрямое выражение на его лице не оставляло никаких сомнений. Хотя учёба была единственным, о чём он рассказывал хоть с каким-то воодушевлением.

Чем же он будет заниматься вместо этого?

Теперь я знаю. Скенлон будет работать на Кролера, пока Кролер не умрёт. А потом Скенлон сам возглавит Дом с привидениями. Он станет Лейном в компании «Лейн и Сын» и, возможно, заведёт собственных детей, и все они пойдут по его стопам. Я увижу, как он постареет и его дети постареют, и буду работать на них вечно.

Я представила себе это так ясно, будто это уже произошло.

Но я никак не могла понять почему. Впервые в жизни у Скенлона появились возможности. Если он пойдёт в школу, он сможет делать всё, что захочет… учиться в классе, а не на старом потрёпанном лэптопе… впервые в жизни завести настоящих друзей. А со временем он найдёт себе любимое занятие, если повезёт, что-то более интересное, чем возить полтергейстов на именины и распылять искусственную паутину на призраков.

Почему он отказывается от всего этого?

Ох уж этот жуткий вкус безрассудной траты сил и времени.

Я заметила блеск атласной ткани его брюк и гель на его короткой стрижке. Он довольно ловко объезжал облака, и на его губах играла лёгкая улыбка, будто он наслаждался этим.

Я вдруг замерла – тревожная мысль закралась в мою голову. Неужели он остаётся ради денег?

Или ради машины?

Может, он действительно хочет возглавить бизнес. Может, ему нравится быть главным. Может, Скенлон теперь больше похож на Кролера, чем на Скенлона?

И вдруг сочувствие, которое у меня ещё оставалось к нему и его нераскрытому потенциалу, испарилось. Ну и что, если он гниёт изнутри? Ему некого винить, кроме самого себя.

– Хочешь послушать музыку? – сказал Скенлон.

– Мне всё равно, – сказала я, уставившись в окно. – Как пожелаешь.

63

С дефектом

Когда мы вернулись в Дом с привидениями, Кролер вышел нам навстречу.

– Надо поговорить, – сказал он Скенлону. – Позови остальных.

Изольда, девочка без имени, Тео, Авдий и Ванесса собрались в бутафорской переговорной Ванессы, и Кролер уставился на нас своим обычным пустым взглядом.

– Несколько постоянных клиентов жалуются на вас.

– О нет! – сказала Ванесса встревоженно. Она любила всем угождать и больше остальных переживала об отзывах.

– Пора взглянуть правде в лицо. Вас всех периодически… глючит, – сказал Кролер. – Вы отключаетесь. Клиенты недовольны. Они приезжают сюда не за этим. Они любят, когда страсти кипят. Вы должны произвести такой фурор, чтобы дом рухнул от грохота аплодисментов. А вы не справляетесь. Вы забываете свои реплики, движения. Стоите, как истуканы, и портите мне репутацию.

Мы смущённо переглянулись.

– Слушайте, лично я считаю, что вам ещё есть что предложить, – сказал Кролер. – Но я должен прислушиваться к мнению своих постоянных клиентов. Я не хочу их терять. Так что вас ждут небольшие изменения.

– Пап, – сказал Скенлон тихо, – к чему ты клонишь?

– Я отправляю их на досрочную пенсию.

– Пенсию? – сказал Скенлон. – Что ты имеешь в виду?

Кролер как ни в чём не бывало принялся разглядывать свои ногти.

– Тех призраков, которые вышли из строя, я отправлю обратно в консервные банки. Пусть полежат на складе. До лучших времён. Пора уступить место новой партии. Призракам, которых не глючит.

В гробовой тишине мы осмысляли сказанное, и вдруг со Скенлоном произошло нечто ужасное. Он забился в конвульсиях. Ощущение было такое, будто смотришь, как человека бьют током. И чем больше он пытался остановить это, хватал одной рукой другую и надавливал на неё, тем сильнее его трясло. На нас он не смотрел.

Я вспомнила, что он рассказывал мне о своём детстве, – когда он выслеживал призраков, старался подружиться с ними, зная, что он будет вынужден их предать. Снова и снова. А теперь ему придётся взяться за старое.

– Пожалуйста… – его губы побелели, зубы стучали, будто в лихорадке, – неужели ничего нельзя придумать? Я найду способ исправить призраков, я точно смогу! Может, устроим для них другие комнаты? Смена обстановки творит чудеса. Я попробую сделать с ними несколько психологических упражнений, чтобы их мозг работал активнее.

На мгновение я снова увидела того испуганного мальчика, каким он был на складе в фургоне, окружённый совершенно не нужными ему трофеями.

– Нет. Я принял решение. Как только заведётся гниль, надо действовать быстро. Думаю, сопляков из работного дома и девочку без имени мы отправим в консервные банки завтра, – продолжил Кролер таким тоном, будто обсуждал, что приготовить на ужин. – Последнее время от них одни проблемы. И Вирджинию…

– Ванессу, – поправил Скенлон.

– … тоже. Полтергейст и Изольда могут остаться. До поры до времени.

До поры до времени? Я же звезда программы!

– Потом мы поедем в Италию. Помпеи. Трагическое извержение вулкана, много народа погибло. Куча мёртвых, восхитительных темноглазых бамбини шатается без дела. Также хотелось бы исследовать Германию, Францию и Польшу. Спорим, там их пруд пруди. Ну, что ты хмуришься, Скенлон?!

Парня продолжало трясти.

Тео, младший мальчик из работного дома, подошёл к старшему брату и молча уткнулся носом в его плечо. Авдий обнял его единственной рукой и на мгновение закрыл глаза.

Ванесса закрыла руками лицо.

– Обратно в консервную банку? Надолго? – спросил Авдий.

– А кто будет обнимать девочку без имени? – спросил Тео печально, его губы дрожали.

Мне стало не по себе от этой сцены. Мне нужно срочно уйти. Я представила свою тихую пустую комнату наверху – скорее бы туда вернуться. Я уставилась на стол.

Кролер стал обсуждать рейсы со Скенлоном.

Изольда принялась взволнованно ходить по комнате, время от времени сотрясая решётки на окнах и бормоча что-то на своём мёртвом языке, будто хотела удрать.

– Удачи тебе с этим, – сказала я, зевая. – Если хочешь сломать решётку, надо по-настоящему разозлиться.

На долю секунды знакомый голос, тихий, мягкий, словно мотылёк, раздался в той части моего сознания, о существовании которой я давно забыла. Я прищурилась на потолок, гадая, что он хочет сказать, но он упорхнул так же легко и незаметно, как появился.

Только я подумала, что всё решено, как надежда блеснула в глазах Скенлона.

– Пап, – сказал он робко. – У меня появилась идея. Возможно, она решит проблему сбоев в поведении призраков. Возможно, это как раз та новизна, которая нужна этому месту. Причём совершенно бесплатно.

– Да? – сказал Кролер. – Я рад, что ты проявляешь интерес. Выкладывай.

64

План Скенлона

Вот что сказал Скенлон:

– Что, если я приму яд и тоже стану призраком?

Авдий и Ванесса ахнули от изумления.

Даже я нахмурилась на секунду. Зачем он это предлагает?

Кролер, однако, склонил голову набок, задумавшись над деловым предложением сына.

– Объясни, – сказал он.

– В общем, если бы я тоже стал призраком, тогда… тогда я смог бы постоянно находиться с другими призраками.

Скенлон говорил спокойно и рассудительно.

– А какая мне от этого выгода? – сказал Кролер.

– Ну, если бы я жил здесь, я бы замечал любые технические проблемы и сразу же исправлял их. Думаю, с моей помощью они перестали бы отключаться, если бы я проводил с ними больше времени. Если бы я тоже был… мёртвым.

Он говорил уверенно, и голос его даже не дрогнул.

Кролер поднял брови, глядя на своего единственного ребёнка.

– Ммм, – сказал он наконец. – Интересная идея. Не лишена смысла. И я, безусловно, впечатлён твоей преданностью нашему бизнесу, это точно.

Я переводила озадаченный взгляд с одного на другого. Что за ерунда! Скенлон предлагает умереть, просто чтобы исправить какие-то глюки? Он из ума выжил, что ли?

Но, судя по решительному выражению его лица, он действительно считал это разумной, обоснованной идеей.

– А ещё я буду следить за подготовкой призраков и ходом выступлений. Тебе не придётся сажать их в консервные банки и отправлять обратно на склад. Проблема решена.

– Но почему ты не можешь хорошо тренировать их сейчас? – сказал Кролер недоверчиво.

– Могу, – сказал Скенлон, ни секунды не смутившись. – Но у меня получится ещё лучше, если я стану одним из них. Как менеджер… проживающий по месту работы. Твой заместитель. На поле боя, так сказать.

– Да, согласен, – сказал Кролер воодушевлённо. – Ты бы стал моими ушами и глазами. Действительно, очень удобно. А какая потрясающая история!

– Да, – сказал Скенлон, блестяще копируя голос отца, как умел делать только он. – История и вправду удивительная. Представь, в каком восторге будут клиенты, когда узнают, что твой единственный ребёнок тоже стал призраком.

– А я буду убит горем, – сказал Кролер, помолчав с минуту.

– Естественно, – кивнул Скенлон.

– И буду сдерживать рыдания – мужественно, с чувством собственного достоинства…

– Блестящий штрих.

– И все мне будут говорить, как превосходно я держусь.

– Никто не усомнится в твоей искренности, – сказал Скенлон тихо. – И они приведут всех своих друзей.

– Да, действительно, – Кролер вздохнул от переполнявшего его счастья. Через минуту он пристально взглянул на сына. – Ты уверен? Смерть – это навсегда. Слишком уж радикально. Я готов просто заменить бракованных призраков, как и планировал. Но если ты сам хочешь… Только не говори потом, что я тебя заставил.

Скенлон кивнул.

– Я уверен.

– Договорились, – сказал Кролер, не раздумывая. – Что ж, ты прожил хорошую жизнь. Ты был счастлив, да?

Скенлон отвернулся.

– Когда ты хочешь… Э-э?..

– Может, завтра? – ответил Скенлон тихо.

– Ладненько, – сказал его отец и на секунду положил руку на плечо Скенлона, затем направился к двери. – А ты молодец. Настоящий Лейн, да?

Скенлон вздрогнул, затем кивнул.

– Кстати, запри за собой. Я уехал на массаж лица, – сказал Кролер.

– Хорошо, – ответил Скенлон. – Пока, пап.

Как только Кролер ушёл, Ванесса, Авдий и Тео уставились на Скенлона.

– Скенлон, – сказала Ванесса тихо, – ты уверен, что хочешь этого? Ты ведь понимаешь, что лишишь себя жизни, если примешь яд? И останешься здесь навсегда.

Эмоции метнулись по лицу Скенлона, словно пугливые крабы на каменистом берегу, прячась от посторонних глаз.

– Думаю, это хорошая идея. Мне кажется… решение правильное. А теперь отправляйтесь в свои комнаты, ладно? Я приду позже, чтобы запереть их.

Авдий и Тео задержались у выхода. Когда я проходила мимо них, Авдий схватил меня за руку своей единственной рукой.

– Кручина-то какая! – сказал он.

– Что? – рявкнула я.

Но было бессмысленно притворяться, будто я не поняла. Они горестно смотрели на меня.

– Пожалуйста, отговори его от этой затеи. Он послушает тебя. Он совершает ошибку. Хуже и придумать нельзя…

Я стряхнула руку Авдия.

– Пусть делает, что хочет, ясно? Мы с ним вообще-то не друзья. Мы с ним не семья.

– Может, и так, – сказал Тео тихо, когда я поднималась по ступеням в свою комнату. – Но больше у него никого нет.

65

Джилл, опекун в загробной жизни

Поднявшись к себе в комнату, я устроилась поудобнее и закрыла глаза, но безмолвный покой, на который я рассчитывала, всё не приходил. Вокруг стало слишком тихо, будто кто-то притаился в тени и выжидал, – какой уж тут отдых. Воздух задрожал от необычного тревожного напряжения.

И вдруг снаружи раздался странный скрежет и лязг. Будто лысые колёса мучительно перемалывали грунтовку. Что это, ещё одна группа клиентов приехала развлекаться? И почему у меня такое чувство, будто за мной наблюдают?..

– И снова здравствуй.

Передо мной стояла женщина в бесформенном бежевом костюме. Через самые большие очки, какие я когда-либо видела, на меня уставились два огромных глаза, будто у возмущённой совы.

Я смотрела на неё озадаченно.

– Джейн? – сказала я, разгоняя туман в голове. Опекун в загробной жизни? С автобуса? Из далёкого прошлого.

– Джилл, – сказала она устало. – Уже забыла меня? – Она поправил очки, но они тут же снова съехали на кончик носа. – Я ведь говорила, что загляну к тебе, когда снова окажусь в твоих краях? Вот я и приехала. И чуть не опоздала, судя по всему.

Я недоверчиво поглядела на неё.

– Откуда вы узнали, где меня искать? И… как вы вообще сюда попали?

– Не важно, – сказала она твёрдо. – Есть гораздо более серьёзные вопросы, а времени мало. Тебе придётся хорошенько подумать. И кое-что прочувствовать – но будет тяжело, ведь ты уже давно этим не занималась, так?

Я вздёрнула подбородок.

– Нет, – сказала я дерзко. – Не занималась.

– И к чему это привело? – спросила она, подняв кустистую бровь.

Как ни странно, мне было удивительно приятно, что меня отчитывает взрослый человек с добрым голосом. Это напомнило о жизни, частью которой я когда-то была, где мои поступки имели значение, где я умела отличать хорошее от плохого.

Я повесила голову, совершенно ошеломлённая. На секунду мне показалось, что я сейчас разрыдаюсь.

Её лицо смягчилось.

– Тише, тише. Не печалься. Я пришла помочь. О чём мы с тобой говорили в нашу прошлую встречу? Помнишь?

Внезапно мне захотелось лечь на холодный жёсткий пол и никогда больше не вставать.

– Нет, – сказала я наконец. – Я многого не помню. Всё забываю.

Я не знаю, как я познакомилась со Скенлоном. Как меня зовут и как я сюда попала. Единственное, в чём я совершенно уверена, – я здесь, чтобы злиться и крушить, а потом я могу отдохнуть. Я привыкла к этому и ничего другого не хочу.

Я уставилась на свои руки и стала удивлённо поворачивать их. Такое ощущение, что они принадлежат кому-то другому. Так и есть. Они принадлежат Кролеру.

Однажды, совсем скоро, когда всё внутри меня превратится в снег, я стану всего лишь заводным полтергейстом Кролера, и никем более. А когда он отправит меня в консервную банку – а он это сделает, теперь я точно знаю, потому что когда-нибудь он устанет от меня, такой уж он человек, да и я не могу заниматься этим вечно, мой мозг отключается, – мне уже будет безразлично. Я даже не пойму, что происходит. Просто буду сидеть в банке из-под тунца, уставившись в темноту, а потом начну мычать себе что-то под нос, и так до скончания времён.

Тени вокруг нас казались прозрачными, будто живыми.

– Странно, – сказала Джилл. – Я была уверена, ты догадаешься.

– О чём догадаюсь?

На её лице появилось хитрое выражение.

– Что тебе надо сделать.

Я озадаченно уставилась на неё.

– Сделать?

– Да, – сказала она. – Сделать, – и она снова подняла брови.

– Гм, не знаю, что вы имеете в виду. Я умею злиться по команде. Крушить всё вокруг. Ломать. Вообще-то я мастер своего дела. Разве от меня требуется что-то ещё?

Вместо ответа Джилл подошла к стене и поманила меня длинным, на удивление изящным пальцем.

– Смотри, – сказала она, постучав по неструганым доскам.

И поскольку в её голосе прозвучала такая настойчивость, что мне и в голову не пришло с ней спорить, я сделала, как она просила, и заглянула в щель между досками.

За домом, далеко-далеко, на самом краю горизонта, сразу за лесом, висело крошечное серое облако. У меня на глазах оно стало расти и темнеть, и вдруг из его подбрюшья белая изогнутая стрела ударила в землю.

– Малышка-молния, – сказала Джилл. – Они такие лапочки в этом возрасте.

– А?

Мои мысли заворочались в голове словно патока, стекающая с ложки. Мне показалось, что прошло миллион лет с тех пор, как я швыряла маленьких мальчиков в душной гостиной, а последние несколько часов были действительно очень странными, и теперь мне просто хотелось лечь и закрыть глаза. Почему люди постоянно надоедают мне? Почему они не могут оставить меня в покое?

– Что ты видишь, птенчик мой? – спросила Джилл тихо.

Нехотя я заставила себя открыть глаза и взглянуть на мир.

– Похоже, будет гроза.

Она снова пристально посмотрела на меня своими бесцветными глазами.

– Да, будет. Вопрос в другом: чья это гроза?

В её глазах вдруг мелькнула такая глубокая мудрость, что я похолодела от ужаса.

– Джилл, – сказала я испуганно, – а ты… ты точно не…

Она покачала головой.

– Кто я – не важно. К тому же это очень сложно объяснить. А времени совсем не осталось. Сейчас главное – ты. Ты и твоя судьба.

Она поправили очки на носу. Они тут же сползли обратно.

– Итак, у тебя есть выбор, – сказала она. – Либо ты сядешь в автобус и поедешь с нами, либо останешься здесь и сделаешь то, что надо сделать. А чтобы это сделать, девочка, тебе придётся как следует осмыслить, а затем выпустить на свободу свой гнев. Ты должна показать нам, из чего ты сделана, причём ты должна сделать это с любовью. Потому что это и есть ответ на все вопросы, правда? Сделай то, что у тебя получается лучше всего, даже если это пугает тебя, и сделай это с любовью. Можешь назвать мне обратную сторону гнева, птенчик? Во что его можно превратить?

Я услышала далёкие раскаты грома. Смутные воспоминания пронеслись в голове, словно птицы. «Иногда мне кажется, что частичка того шторма так и поселилась внутри тебя».

Закат и грозовая туча заслонили собой небо, свет померк в моей комнате, отчего лицо Джилл стало расплывчатым, едва различимым. Она могла быть кем угодно. Она могла быть древним памятником, существовавшим с начала времён. Её лицо подёрнулось рябью и стало меняться, а глаза превратились в чёрные колодцы, скрывающие бесчисленные тайны.

– Внутри тебя поселился шторм, не так ли, Френсис? Разве не пора выпустить его на волю?

– Но… – у меня горло свело от напряжения. – Я даю ему волю каждый день.

– Нет, не даёшь, – сказала она тихо. – Это лишь пантомима. Представление. Всего несколько разбитых тарелок. Это ненастоящий гнев, правда? И ты показываешь его не тем людям, которым он нужен.

– Я не знаю, что делать.

– Знаешь, – сказала она.

И вдруг я всё поняла. От удивления у меня закружилась голова, на секунду я взглянула на Джилл, и тут меня осенило.

– Ой, – сказала я изумлённо. – Ой.

Жизнь должна жить. Тогда мёртвые получат свободу.

Скенлон, подумала я. И остальные. Вот почему я ещё здесь. Надо что-то сделать для них. И для себя тоже.

Тихий голос, который я когда-то уже слышала у себя в голове, стал чуть громче: «Иногда мне кажется, что ты могла бы найти более серьёзный повод для злости».

Джилл медленно моргнула, глядя на меня. Затем протянула руки и взяла моё лицо в ладони бережно, будто драгоценность.

– Между нами говоря, – шепнула она, – детишки со сложным характером самые лучшие. Как показывает мой опыт. А опыт у меня… – она улыбнулась, – весьма внушительный.

Вдруг она повернула голову, будто её кто-то позвал. А затем, так же неожиданно, как и появилась, она исчезла, оставив за собой странный запах подгоревшего хлеба и одно-единственное белое пёрышко, колыхавшееся в воздухе там, где она только что была.

66

Кто я? Кто ты?

Явыбежала из комнаты и бросилась в извилистый узкий коридор.

– Скенлон! – закричала я. – Скенлон!

Вместо ответа я услышала, как кто-то тихо икнул.

Запутавшись в полумраке, сбитая с толку нарастающими раскатами грома, я споткнулась о железную дорогу поезда-призрака и ввалилась в дверь, которая вела…

… в комнату малышки.

Когда она увидела меня, её крошечное лицо сморщилось от страха, и она уткнулась в матрас.

– Ой, не надо так, – сказала я беспомощно. – Я… Прости, что я была не очень, э, дружелюбной.

Она высунула голову из вороха одеял и с минуту смотрела на меня.

– Ма. Ма, – сказала она.

Острая боль пронзила мне сердце.

Она протянула ко мне руки.

– Ма, – сказала она снова.

Я бросила тревожный взгляд на дверь. Сделала шаг в её сторону. Но я не могла оставить малышку одну в этом ужасном месте.

Это же не комната. Это тюремная камера.

Поэтому я медленно подошла и подняла её трясущимися руками.

Я и забыла, что значит держать на руках человека, которого не надо швырять. Все мышцы моего тела машинально напряглись. Швырнуть, ударить, разбить, сломать – пронеслась в моей голове заученная последовательность. Я сдержалась изо всех сил, пока голос не исчез, и мышцы потихоньку расслабились. И вдруг я судорожно вздохнула и перенеслась в другое место, в другое время.

Моя рука поднялась, и я стала гладить её по щеке. Она оказалась такой мягкой. Комната на мгновение исчезла.

На внутренней стороне её кофточки была крошечная нашивка с именем. Я прищурилась, стараясь разглядеть надпись в полумраке.

– Мари, – сказала я вслух удивлённо.

Малышка радостно захлопала в ладоши.

– Мари, – сказала она, многозначительно кивая, будто услышала нечто крайне важное.

– Мари? – ахнула я. – То есть… Всё это время ты старалась вспомнить своё имя?

Она оглядела холодную бутафорскую детскую, где царила гробовая тишина, и поёжилась. Я прижала её к себе, защищая от сумрака, и она вздохнула – так сладко и глубоко, что даже вздрогнула от удовольствия.

– Тебе надо было помочь вспомнить, да? Потому что ты забыла? Но теперь мы знаем. Ты Мари! Вот ты кто.

Вдруг я увидела комнату её глазами. Как же ей было страшно здесь сидеть взаперти день за днём, стараясь вспомнить, кем она когда-то была. Такая крошечная и совсем одна. Ей нужен был защитник.

Как и всем остальным.

Я заставила себя подумать о том, о чём давно не думала. О других людях – о тех, кто жил здесь со мной. Милая Ванесса, готовая всем угодить, добровольно позволявшая людям смеяться над ней и убеждённая, что она сама виновата в своей смерти. Изольда, которая всю жизнь провела под открытым небом, а теперь оказалась в вечном заточении и мечтала снова вдохнуть свежий воздух. Авдий и Тео – меня вновь кольнуло в сердце, – никогда не знавшие доброты, ни разу за всю жизнь не встретившие ни одного взрослого человека, который защитил бы их, когда они в этом больше всего нуждались, и точно не надеялись на это сейчас. Им даже в голову не приходило жаловаться на свою судьбу.

И наконец, я подумала о Скенлоне Лейне.

Он всегда мог видеть меня. Но я-то, я увидела его по-настоящему хоть раз? Заглянула ли я в его сердце и увидела, сколько там любви, которую некуда деть, некому подарить?

Я ошиблась. Он остался не ради денег, или квартиры, или модного парящего автомобиля. Он вовсе не хотел командовать нами. Он хотел быть с нами. Он хотел искупить свою вину. И больше ничего. А теперь его ждала смерть. Муки совести не оставили ему иного выхода. Вот почему он предложил принять яд – чтобы навсегда остаться с нами. А значит, ему больше не придётся охотиться на призраков. Он был готов пожертвовать собой ради нас.

Вдруг удивительное тепло разлилось по моему ледяному трупу. Он любит нас. И я должна освободить его. Я должна освободить всех нас.

Мари ткнула своим крошечным пальчиком меня в щёку.

– Ф… – сказала она. – Фер. Фенки.

– Френки? – сказала я наугад.

Она кивнула и сунула большой палец в рот, жмурясь от удовольствия.

– Да, – сказала я тихо. – Это я.

Френки. Звучит приятно. Уютно, как дома.

Я Френки, и я принадлежу только себе.

– Ну что, Мари, – сказала я. – Идём хулиганить!

67

Всё забудется

Он сидел в кабинете, обречённо уставившись в пустоту. Я вдруг смутилась при виде него, и меня переполнила буря эмоций. Столько надо сказать. Давно уже надо было сказать.

Заметив нас, он выпрямился и овладел собой.

– Всё в порядке? Почему ты взяла девочку на руки? Не похоже на тебя. То есть…

– Ничего. Я понимаю. Кстати, её зовут Мари.

– Да? – сказал он медленно. – Хорошее имя. Почему не отдыхаешь? Опять крыша протекает или что? Я говорил Кролеру, что надо её починить…

– Нет. Крыша в порядке, – я прикусила губу. – Просто хотела поговорить с тобой.

Разговаривать и думать становилось всё тяжелее и тяжелее.

Наконец я выпалила:

– Пожалуйста, не пей яд.

Скенлон деловито зашуршал бумагами на столе. Лицо его напряглось и окаменело.

– Всё в порядке. Вообще-то я не возражаю…

– Но ты должен возражать! Ты совершаешь чудовищную ошибку!

Наконец он поднял на меня глаза, и взгляд его был страшен – взгляд человека, который принял решение.

– Разве? Чем больше я размышляю об этом, тем больше я понимаю, что это идеальный вариант для меня.

– Как ты можешь так говорить? – ахнула я.

– Слушай, у меня была не такая жизнь, как у тебя, – сказал он устало. – Я знаю, что у тебя была замечательная любящая семья, но не все семьи такие. В общем, мне приятно, что ты волнуешься за меня, но не стоит. Я ни о чём не буду жалеть, я не буду скучать по своей счастливой жизни, потому что у меня её никогда и не было.

На одно чудовищное фальшивое мгновение мне показалось, что он прав. И тут в голову пришло замечательное слово.

– Помадка, – выпалила я. И мне это так понравилось, что я повторила снова, будто молитву: – Помадка. Настоящая, рассыпчатая, тающая во рту помадка. Из Девона. Ты когда-нибудь пробовал такую помадку?

Он удивлённо посмотрел на меня.

– Гм, нет. Кажется, не пробовал.

– Я так и думала. Вот видишь! Ты не можешь умереть, пока не попробуешь её. Права не имеешь – это такой вселенский закон. Разве ты не знал? Ты меня поражаешь! Все это знают с рождения, даже ещё раньше. Наверное, ты плохо слушал. В общем, это правило нельзя нарушать, так-то. А ещё… – теперь слова вспоминались намного проще, – собачьи ушки. Это ощущение, когда трогаешь собачьи ушки. Ты когда-нибудь гладил собаку по ушам? – Я сама понимала, что несу ерунду, но мне удалось привлечь его внимание, а это главное.

– Нет, – вздохнул он. – Я же говорил тебе, моя жизнь сильно отличается от твоей…

– Значит, ты не можешь умереть, пока не погладишь собачьи ушки. Они очень мягкие, вот увидишь. Вообще-то ты не можешь умереть, пока не заведёшь собственную собаку. Потому что ты полюбишь её всем сердцем, а она будет любить тебя в сто раз сильнее, даже когда ты будешь вести себя паршиво, и она принесёт тебе счастье. А ты сможешь каждый вечер гладить её по ушам и чесать ей животик. Так что ты не можешь выпить яд, пока не проживёшь с собакой лет пятьдесят, не меньше, понял?

Крохотная улыбка заиграла на его губах.

– А проснуться в первый день каникул? – добавила я, подумав с минуту. – Это как проснуться в раю, и ты не можешь…

– …умереть, пока не испытаю это? – сказал Скенлон.

– Ты схватываешь на лету! Молодец. А ещё… увидеть лису ночью, когда она посмотрит прямо на тебя. И читать, лёжа в постели, когда на улице идёт дождь. Сидеть у камина зимой. Услышать, как кошки мурлычут, когда ты входишь в комнату. Даже если в твоей жизни этого не было пока…

Скенлон поморщился от боли, и я поспешила добавить:

– У тебя всё впереди. Я уверена.

Снежная буря в моей голове прекратилась, и я увидела всё как есть, увидела свою жизнь так, будто это было вчера, увидела её с пронзительной, восхитительной ясностью. Это короткое, удивительное чудо, которое у меня было. И я поблагодарила за него, а затем поспешила поделиться с другими.

– Горячая пенная ванна. Когда надеваешь чистую пижаму. Деревья осенью. Лошади в полях. Кинотеатр. Душистый горошек.

Я замерла на мгновение, сглотнула.

– Плавать в море.

Скенлон бросил на меня удивлённый взгляд.

– Правда? – спросил он.

Я кивнула. Всё внутри ныло от боли, но это была приятная боль, словно рана наконец начала заживать.

– Совершенно точно. Когда ныряешь в волны, а потом поднимаешься на поверхность, и всё вокруг залито солнечным светом, отражающимся от воды. Это… это… самое потрясающее чувство в мире!

Он нахмурился.

Вдруг мой голос изменился, стал ниже, и я ахнула от удивления, когда поняла, что говорю папиным голосом:

– Стоять в поле на заходе солнца и ждать начала концерта. Встретиться со своей половинкой, на которой ты женишься. Держать своих детей на руках…

Потом мой голос изменился на мамин:

– Любоваться дроздами за окном, целовать своих малышей, танцевать…

И наконец, я заговорила голосом Бёрди:

– Держаться за руки, лёжа в гамаках, и просыпаться в рождественское утро!

Скенлон смотрел на меня круглыми от удивления глазами, плотно сжав губы.

И тогда все три голоса слились в один, и они сказали в унисон. Ему. Нам. Мне.

– Это не твоя вина. Всё, что случилось, не твоя вина.

Они простили меня. И только тогда я смогла простить его.

– Прошу, не пей яд, – сказала я ему тихо своим собственным голосом. – Я не должна была винить тебя. Ты был всего лишь маленьким мальчиком, Скенлон, когда начал охотиться на призраков. Пожалуйста, не отказывайся от своей жизни из чувства вины. Единственный человек, который должен чувствовать себя виноватым, – он. Твой отец. Это он настоящий яд. А ты однажды станешь для кого-то лучшим другом на свете. Тебя ждёт огромное счастье. Потому что ты потрясающий человек. Ты преданный, добрый, умный… И если повезёт, твои друзья станут твоей семьёй, а потом всё это забудется, Скенлон. Всё плохое, что уже было. Поверь мне.

Скенлон вздрогнул и тяжело вздохнул, небрежно смахнул слезу с глаз и посмотрел на свой письменный стол.

– Помадка? – сказал он после недолгого размышления. – Вкусная, говоришь?

68

Пора готовиться

Ярассмеялась.

– Очень, – сказала я. – Представь, что ангелы устроили праздник прямо у тебя на языке. Всё, что есть божественного во Вселенной, сосредоточено в одном восхитительном рассыпчатом кубике.

– Ух ты, – сказал он.

– Начни с ванильной, это классика. Потом попробуй солёную карамель. Кому-то нравится ром с изюмом, но это на любителя. Экспериментируй. Дам только один совет: внимательно выбирай, где ты покупаешь помадку. Не забудь об этом, и всё будет хорошо.

– Понял, – сказал он. – Спасибо тебе.

– Не за что. Жаль, что я не сказала этого раньше. Про помадку.

Улыбка исчезла с его лица.

– Дело в том, что я не могу уйти отсюда, пока вы здесь. Получится, что я вас бросил с ним. С ними.

– А, – сказала я наконец. – Это не проблема, потому что у меня есть план. Я знаю, как освободить всех нас.

Надеюсь.

Его глаза тут же засияли, и на мгновение показалось, что у меня крылья выросли от радости. Ужасная вонь наконец исчезла. Его жизни теперь ничто не угрожало.

Мне так хотелось сесть и закрыть глаза. Холодная, снежная пустота внутри, ощущения оцепенения и отрешённости всё ещё не отпускали. Но я заставила себя подумать о том, что нужно сделать. Ведь это ещё не конец.

– Собери остальных, – сказала я. – И поспеши. Времени мало, а ночь будет долгой.

– Что ты задумала? – спросил Скенлон.

Я хитро ухмыльнулась.

– Кролер просил устроить такой фурор, чтобы дом рухнул от аплодисментов, так? Значит, пора готовиться.

И СНАРУЖИ

ОДОБРИТЕЛЬНО

ПРОГРОХОТАЛ ГРОМ.

69

Заключительный акт

Когда на следующее утро двери распахнулись и поезд въехал в мою спальню, я валилась с ног от усталости. Мы не спали всю ночь. Я час за часом учила остальных призраков тому, что знаю сама. А ещё мне пришлось забыть, чему меня учил Кролер, и заглянуть глубоко в себя, разыскать там другой гнев, тот, который я никогда раньше не использовала. У меня был только один шанс всё исправить. Справлюсь ли я? А они?

На одно мучительное мгновение, пока посетители сидели и нетерпеливо смотрели на меня, судорожно глотая воздух под воздействием яда, меня кольнуло сомнение. Я правильно поступаю? Что, если всё закончится катастрофой? Как он накажет нас? Как он накажет Скенлона?

Будто в ответ на мои мысли низкая грозовая туча снаружи издала оглушительный грохот. Она теперь так близко, словно кружит над зданием, разыскивая меня.

Зрители начали ворчать.

– Мы не за это платили.

– Похоже, оно спит.

– А я думал, это главный номер программы!

– Ой, здрасьте, – сказала я небрежно.

В поезде снова зашептались.

– Не знал, что оно будет ещё и разговаривать с нами.

– А ты не слишком высокомерная?!

– Что нам делать, отвечать?

– Ни в коем случае, – сказала я. – Просто расслабьтесь и не сопротивляйтесь шоу.

На этот раз, выплёскивая свой гнев, я чувствовала себя совершенно по-другому. Я не следовала сценарию. Я будто вонзила изогнутый коготь в своё сердце и вырвала его через кожу. Боль и скорбь прожгли меня с ног до головы, и я чуть не потеряла сознание. Я стиснула зубы, запрокинула голову и закричала что было силы. На одно чудовищное безмолвное мгновение мне показалось, что ничего не изменилось.

А потом грянул гром.

Ярость охватила всё моё тело, будто пламя, пожирающее хворост. Я открутила крепления на балках под потолком. Они послушно качнулись вниз и на секунду зависли в центре комнаты, прежде чем с грохотом свалиться на пол, чуть не задев людей в поезде-призраке.

Нехотя они зааплодировали.

– Ах, как замечательно, – услышала я чей-то возглас.

– Действительно чувствуется реальная опасность, – сказал кто-то другой, весь серый и дрожащий от страха.

– Умеют же нагнетать напряжение, – сказал третий, задыхаясь от волнения. – Блестяще!

– Спасибо, – сказала я вежливо, поднимая мою тяжёлую односпальную кровать и с трудом швыряя её в окно.

Когда она врезалась в цель и осколки аккуратной горкой посыпались к моим ногам, а оконная рама застонала и рухнула, люди в поезде-призраке одобрительно зашептались, хотя некоторые обменялись удивлёнными взглядами.

– Вы почувствовали?

Раскаты грома над нами перекрывали все звуки, но мы сразу уловили изменения в здании – такое ощущение, будто оно разваливалось, осыпалось.

– Мамочки, – сказал кто-то. – Пол трясётся. Я чувствую дрожь!

– Кажется, всё здание трясётся, – добавил его товарищ. – Ходуном ходит.

– Вполне возможно, – сказала я рассудительно. – Остальные призраки ведь тоже разносят свои комнаты в пух и прах.

Они переглянулись.

– Я думала, полтергейст только один, – сказала женщина медленно, с трудом произнося слова.

– Так и было, раньше, – сказала я. – А теперь мы все при деле. Вчера вечером мы хорошенько поговорили. Оказывается, нам есть на что злиться. Они все в бешенстве там, внизу. Видели бы вы их – зрелище восхитительное, честно!

В перерывах между раскатами грома из других частей здания доносились треск, грохот и взрывы дикого торжествующего хохота.

– Мы очень сильно злимся, – сказала я, схватив молоток и принявшись дубасить им по полу, пока не увидела комнату подо мной. – Я злюсь из-за всех мучений, которые им пришлось пережить. Мы злимся на Кролера и на то, что он сделал с нами. И со своим сыном. А ещё мы злимся на вас. Вам должно быть стыдно!

Пол заскрипел и покрылся трещинами. Я услышала, как кто-то нервно сглотнул.

– Если нам удастся сломать побольше балок, досок и стропил, – старательно объясняла я ошеломлённым зрителям в поезде, с радостью вспоминая всё, чему я научилась во время ремонта Дома с видом на море, – то целостность конструкции будет нарушена.

– Что это значит? – проговорил, запинаясь, посиневший от страха мужчина из поезда-призрака.

– Это значит, что вам надо бежать, – ухмыльнулась я. – Честное слово, у вас больше денег, чем мозгов, как я посмотрю!

Сорок взрослых людей вскочили на ноги, разинув рты от изумления, и принялись толкать и пихать друг друга, торопясь вон из моей комнаты.

Ворвался Кролер.

– Что ты творишь?! На свободу захотелось? Тебе там будет плохо, Полтергейст. Им всем будет плохо. У них ничего нет, кроме этого места!

Хотя я знала, что он меня не слышит, я всё равно ответила ему, просто потому что приятно было произнести правду вслух.

– Возможно, но мы готовы рискнуть. И, кстати, ты ошибся, Кролер. Намного лучше, когда к злости примешиваются эмоции. Это придаёт ещё больше сил. А ты и не догадывался…

И на мгновение я готова была поклясться, что он посмотрел прямо на меня удивлённо, в отчаянном бессилии.

– Кролер? – сказала я медленно. – Ты слышишь меня?

Его зрачки подозрительно сузились в ответ на мой вопрос. Он замер не дыша.

– Кролер, ты видишь меня? Всё это время ты только притворялся, что не видишь привидений? Чтобы твоему сыну пришлось делать грязную работу вместо тебя?

Чтобы не впутываться в их чувства и в их жизнь. Для этого и нужен был Скенлон. Кролер использовал своего ребёнка как губку, чтобы впитать всю ту вину, которая должна была лечь на его плечи.

– Кролер? Я знаю, что ты меня слышишь. – Теперь это было очевидно.

Он стиснул челюсти. И, словно радуясь, что ему больше не нужно притворяться, он посмотрел на меня в упор. Меня будто током ударило.

– Хорошо, – сказал он, обводя руками разрушенную комнату. – Ломай, если хочешь. Я построю заново. Мы можем построить вместе. Больше. Лучше.

Звон разлетающихся осколков и треск сломанных досок на мгновение смолкли под натиском свирепой убедительности на его лице. Я сглотнула. Его улыбка казалась ласковой, почти что любящей.

– Не валяй дурака, Полтергейст, – сказал он тихо. – Хватит притворяться. Тебе здесь нравится. И, кстати, я впечатлён, что ты организовала это, э, небольшое восстание, правда впечатлён. Я тебя даже зауважал. Я дам тебе всё, что пожелаешь. Чего ты хочешь? Комнату побольше? Чтобы весь Дом с привидениями был в твоём распоряжении? Или ещё лучше, что скажешь насчёт тематического парка, посвящённого только тебе? Будет сделано. Мы можем стать бизнес-партнёрами, если хочешь. Ты и я, вместе мы напугаем весь мир. Что скажешь?

Я вся обмякла, отдавшись мечтам. Целый тематический парк? Я уже представила, каким он будет. Слово «Полтергейст» большими сияющими буквами. Поклонники. Абсолютная свобода, я смогу хулиганить, сколько захочу, и моя вспыльчивость будет расти с каждым днём, пока не превратится в настоящий кошмар. Да, я могла бы остаться. А вдвоём нам не составит труда убедить Скенлона остаться тоже. Другие призраки пусть уходят на все четыре стороны, а мы втроём состаримся вместе. Как семья. Странная, сумасшедшая, конечно, но всё-таки семья, если не слишком придираться.

Кролер заметил мои сомнения и наклонил голову набок медленно, почти с нежностью.

– Останься, – сказал он. – Я нужен тебе. А ты нужна мне. Вместе мы создадим нечто потрясающее.

– Надо же, – сказала я. – А ты молодец, Кролер, всегда точно знаешь, чего я хочу.

Мы улыбнулись друг другу.

И в этот момент взаимного восторга я приняла решение. Меня больно кольнуло сожаление, но кто я, чтобы противиться собственной судьбе?

Я знала, чего я хочу, осталось только заполучить это. Кое-кто может пострадать, но такова цена, которую я готова заплатить. И действовать надо быстро, пока я не передумала.

70

Выход на поклон

Я собралась с духом, прежде чем сказать то, что собиралась.

– Мой ответ «нет», Кролер. Хватит.

Я положила свою руку ему на грудь.

Он вздрогнул:

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь нащупать сердцебиение, – сказала я многозначительно. – Смешно! Да у любого призрака в этом здании в одном мизинце больше сердца, чем у тебя. Я бы сказала, что ты давно уже мёртв внутри. И в глубине своей никчёмной души ты наверняка это знаешь, да?

Его веки чуть дрогнули, и он почти – почти – кивнул.

– Идея с тематическим парком очень соблазнительная, не стану врать, – сказала я. – И мне всегда будет нравиться крушить и бушевать – но для тебя я этого больше не буду делать никогда.

– Всем, что у тебя есть, ты обязана мне, – сказал он.

– Всем? – нахмурилась я. – Ты превратил меня в ничто. Ты стёр меня. Ты украл моё имя. Я ничего тебе не должна.

– Я увидел, кем ты хотела стать, – убеждал он. – И раскрыл твой потенциал!

– Ты увидел только одну мою часть, а всё остальное тебя не интересовало, – ответила я дрожащим голосом. – Ты сломал меня, искалечил, чтобы набить карман. Я не останусь. Ты мне не нужен. И ты знаешь – ты точно знаешь, – что всё кончено.

Он отвернулся. Вдруг он показался мне таким постаревшим и напуганным, что я чуть не пожалела его.

– Оставь Скенлона в покое, – сказала я. – И всех призраков тоже оставь в покое. Они и так настрадались. У тебя есть шанс поступить правильно хоть раз в жизни. Хватит охотиться на призраков.

Он кивнул. Едва заметно, но всё же кивнул.

БАХ! Стена возле нас обрушилась на пол с таким грохотом, что мы оба подпрыгнули. И на мгновение, пока пыль столбом стояла вокруг нас, ветер яростно завывал, а раскаты грома сотрясали лес, мы улыбнулись друг другу краешком губ, охваченные одной и той же соблазнительной мыслью.

– Хороший трюк, – проговорила я.

– Точно, – добавил Кролер. – А было бы ещё лучше, если бы…

– Кто-то при этом визжал, – сказала я.

Мы одновременно кивнули, представляя себе эту сцену.

Наши взгляды встретились. Коварный азарт, никак не желавший признать своё поражение, блеснул в наших глазах. Мы оценили друг друга по достоинству.

Даже сейчас я почти что слышала звуки нашего жутковатого органа и уже представляла себе, как замечательно он зазвучал бы на огромной территории Полтергейстленда…

С большим усилием я отвела взгляд.

– Уходи, – сказала я. – Пожалуйста. Уходи.

И он ушёл.

А я принялась ждать.

Дело в том, что ко мне должен был заглянуть старый друг.

Через несколько секунд раздался ещё один оглушительный БАМ, три оставшиеся стены рухнули, и теперь я стояла на грубо сколоченных половицах, окутанная стремительно темнеющим небом.

Молния прыгнула ко мне, промчавшись по верхушкам деревьев, словно взволнованный ребёнок. Я вспомнила отца. «Мне захотелось написать шторм. Постоять внутри него. Увидеть все его краски». Теперь я знаю, что его так привлекало. Шторм был тёмным. Сверкающим. Непредсказуемым. Самым прекрасным из того, что я когда-либо видела.

Я запрокинула голову. Первые капли дождя упали с неба. Они смыли кровь, соль и грязь с моего лица и тела. И я очистилась.

Он здесь! Шторм бешено кружился надо мной. Вот мы и встретились снова.

Я открыла рот и услышала свой смех, громкий, восторженный, и шторм засмеялся мне в ответ, и в тот же миг он забрал обратно тот крошечный кусочек грозы, который я проглотила при рождении.

Бери. Он мне больше не нужен. Бери. Было весело! Спасибо.

Блеснула молния.

Грянул гром.

И ливень, как и поезд-призрак, обрушился на землю.

71

Да будет свет

Я бросилась вниз по обломкам лестницы, пронеслась по коридорам под шквалом осколков, гвоздей и досок.

Скенлон был в комнате Мари, охваченный неистовым угаром разрушения.

– Скенлон, – закричала я. – Скенлон!

Но он не слышал меня – или не хотел меня слышать, старательно ломая кроватку Мари на куски, с бешеным, почти устрашающим выражением облегчения на лице, в то время как Мари подначивала его, топая по полу в необузданном восторге.

– Скенлон, надо уходить! Сейчас же! Собери остальных.

Я уже начала волноваться, но его взгляд наконец прояснился. Я подхватила Мари, и мы бросились бежать. К нам присоединились мальчики, Ванесса и Изольда.

Не прошло и нескольких минут, как верхний этаж рухнул на второй, и в считаные секунды Дом с привидениями Кролера превратился в груду обломков.

Гроза безжалостно била по его развалинам, словно доказывая свою правоту, а затем резко прекратилась.

Все посетители выбрались живыми, они попрятались в свои вертолёты и лимузины, на ходу глотая противоядие, и умчались прочь.

Кролера нигде не было видно. Его отсутствие было лучшим извинением, какое он мог принести.

Тёмные тучи откатились, оставив пропитанный влагой воздух, и над нами появились полоски голубого неба. Деревья вокруг будто вздохнули с облегчением от того, что это уродство, отравлявшее им жизнь, наконец исчезло, – словно вырвали гнилой зуб.

Мы стояли кружком возле развалин здания и с гордостью смотрели друг на друга. Солнечный луч, будто пролитые сливки, протянулся через лес.

Словно во сне, я смотрела, как Изольда стоит в лучах света и радуется прикосновению тёплого солнца к своей коже.

Меня охватила приятная усталость, в голове стоял сладкий туман.

– А теперь что? – спросила Ванесса, растерянно улыбаясь.

– Не знаю, – призналась я.

– Не важно, – сказал Авдий, зевая. – Как же хорошо!

Скенлон стоял чуть в стороне от нашего круга, будто невидимая сила не давала ему приблизиться к нам.

Я посмотрела на него.

– Ты в порядке?

– Да, – сказал он тихо. – В порядке.

– Почему ты не ушёл? – Паника встрепенулась в моём сердце.

– Я останусь с вами, – сказал он, – пока не увижу, что все вы в безопасности.

Мы поняли друг друга без слов. Он видел, что что-то происходит, и не хотел покидать нас, пока всё не кончится.

– А потом я сделаю то, о чём мы с тобой говорили, – и даже больше, – сказал Скенлон. – Я обещаю.

– Помадка, – сказала я сонным голосом.

– Да, в первую очередь, – сказал он, и его голос дрогнул.

Моя голова вдруг стала такой тяжёлой. Я посмотрела на остальных. Изольда села, прислонившись к дереву и устало положив голову на ствол. Мари хлопала в ладоши, будто видела кого-то, невидимого для нас. Тео, Авдий и Ванесса разинули рты от удивления, когда мягкое зелёное свечение вокруг нас исцелило их раны.

Я взглянула на своё тело. Мои руки были почти прозрачными, контуры едва различимы.

Всё замерло в трепещущей тишине, и ощущение было такое, будто сама Вселенная приблизилась ко мне, и, судя по счастливым улыбкам остальных призраков, они чувствовали то же самое, – их время, их люди близко. Веки отяжелели. Я предчувствовала, что для меня наступает Золотой Час – время заключительного путешествия.

Собрав последние силы, я бросила на Скенлона прощальный взгляд. Он улыбался и дрожал с ног до головы.

– Почти… – моя голова опускалась вниз, но я не сводила с него глаз. – Почти всё, да?

– Кажется, да, – сказал Скенлон. – Ты исчезаешь.

– Я буду скучать по тебе, – сказала я. – Мой друг.

У него заблестели глаза.

– Я тоже буду скучать. Прощай, Френки Рипли!

Мы улыбнулись друг другу в последний раз, и я подумала: «У него самое милое лицо, какое я когда-либо видела».

А

потом

я

закрыла

глаза.

72

Я готова

Дрожь и сырость, мои неизменные спутники в загробной жизни, стали исчезать. Внутри меня разливалось тепло, а вокруг стояло безмолвие, исполненное волшебства. Я сама не знала, закрыты мои глаза или нет, потому что вместо темноты я видела тусклый, мерцающий свет.

Я уже не понимала, стою я или сижу. Воздух стал таким мягким. Ничто не причиняло боли, не осталось и тени напряжения. Моё лицо расплылось в широченной счастливой улыбке.

Вот что значит покой, поняла я вдруг.

В тишине запела птичка высоко в деревьях надо мной. И голос сказал:

– Ты готова, Френки?

– Да, – сказала я тихо.

Что бы ни произошло дальше, я более чем готова. Я принимаю всё, что меня ждёт.

И тут раздались шаги по сосновой хвое.

Я прищурилась, вглядываясь в золотистый мир вокруг меня, и наконец увидела их.

Они улыбались мне и ждали с распростёртыми объятиями.

Мама.

Папа.

Бёрди.

И я направилась к ним.

Благодарности

Я бы не смогла написать эту книгу без помощи моего редактора Ника Лейка. Ты настоящий шаман. Спасибо тебе за твою мудрость и непредубеждённость!

Благодарю Флавию Соррентино за чудесную обложку. Честно говоря, один из самых потрясающих моментов в писательской деятельности – это когда впервые видишь лицо своей книги. Однажды я приеду в Италию и приглашу вас на пасту в знак моего уважения.

Полли, благодарю тебя за блестящую шутку о десятитонном канатоходце. И за то, что ты жаловалась на неудобные отверстия для пуговиц. В общем, за то, что ты остаёшься собой, а ты в этом настоящий мастер.

Благодарю доктора Кейт Бичинг, директора лингвистического центра при Университете Западной Англии в Бристоле, за то, что вы нашли время встретиться со мной и обсудить, как может измениться язык в ближайшие сто лет. Предлагаю встретиться снова через сто лет и посмотреть, чем всё обернулось!

Благодарю замечательных сотрудников детского подразделения издательства HarperCollins, а именно: Джесс Дин, Саманту Стюарт, дизайнера Дэвида, Луизу Шеридан, Элорин Грант, Харриет «никто никогда не благодарит отдел продаж», А Я БЛАГОДАРЮ, ХАРРИЕТ, Питера в красивой рубашке, Сэма Уайта, Филиппу Пул, Джо-Анну Паркинсон, Бет Маэр и Энн-Джанин Мерта. Без вас эта книга так и осталась бы в виде ужасно отформатированного документа Word. Спасибо, что дарите истории детям!

Пусть все ваши штормы будут громогласными, сверкающими и волнующими – ровно настолько, чтобы приносить пользу. А если не получится, то хотя бы в высшей степени увлекательными.

Примечания

1

Или Ночь Гая Фокса, отмечают в Англии с 4 на 5 ноября. В 1605 году в эту ночь заговорщики, в числе которых был Фокс, попытались взорвать английский парламент. Но потерпели неудачу. (Здесь и далее – примеч. ред.).

2

От англ. Bird – «птица».

3

Американский актёр, популярный в конце ХХ века. Один из его самых известных фильмов – «Привидение» (1990 г.).

4

Святой Грааль – волшебное сокровище, легендарная чаша, из которой пил Иисус Христос. Предмет поисков рыцарей Круглого стола.

Content

Никола Скиннер
Шторм по имени Френки

Часть I

1 Вспыльчивая

2 История моего рождения

3 Жужжание

4 Аномальное землетрясение

5 Умирающий вид искусства

6 Я могла бы вести себя лучше

7 Бракованная партия горячего шоколада

8 Возможно, они пострадали

9 Семейная фотография

10 Правда

11 Человеческая плоть отвратительна на вкус

12 Гордиться нечем

13 Жить нелегко, когда ты умер

14 Морские петухи-воришки и корабли в ночи

15 Садись в автобус, мой птенчик

16 Производственный брак

17 Ноги и другие проблемы

18 Вечером

Часть II

19 Некоторое время спустя

20 Берегись крыс

21 Обувь в прихожей

22 Таинственные знаки, испуганная лисичка

23 Летучие мыши во тьме

24 Здесь творится что-то очень подозрительное

25 Чувствуйте себя как дома

26 Вы здесь!

27 Ваша памятка

28 Затишье перед бурей

29 Когда убрали заграждения

30 Мальчик

31 Терпение мёртвой девочки не железное

32 Лицо в дверном проёме

33 Полтергейст

34 Разговор

35 Неужели я ошиблась?

36 Кажется, я начинаю понимать

37 Дружба и загадки

38 Колыбельная

39 Блеск в глазах, битое стекло

Часть III

40 Где я?

41 Здесь мы и живём

42 Тайна Скенлона

43 Нечто в лесу

44 Есть и другие

45 Люди в консервных банках

46 Кролер Лейн

47 Вишенка на торте

48 Гость

49 Особый коктейль Кролера

50 Уилл считает

51 Искушение

52 Ноль эмоций

53 Делай, как велено

54 Оглушительный успех и марионетки

55 Сюрприз на день рождения

56 Что мы творим?

57 Нежеланный подарок

58 Праздничные увеселения и пирог

59 Пакет Д

60 Как ты вырос, Скенлон!

61 Не только я, не только ты

62 Яблочко от яблони

63 С дефектом

64 План Скенлона

65 Джилл, опекун в загробной жизни

66 Кто я? Кто ты?

67 Всё забудется

68 Пора готовиться

69 Заключительный акт

70 Выход на поклон

71 Да будет свет

72 Я готова

Благодарности

Примечания