Алексей Конаков

Табия тридцать два

© А. Конаков, 2024

© ООО «Индивидуум Принт», 2024

* * *

* * *

Вместо неухоженного города, разоренной страны, холодной весны; вместо тайно движущихся материковых плит, летящих из космоса элементарных частиц, вспыхивающих звезд и вращающихся планет; вместо самой бесконечной Вселенной – было одно счастье.

Счастливый, Кирилл выходил из дома, глядел на часы, спешил на трамвай.

Счастливый, забывал читать специально взятую («трамвайную») книгу.

Счастливый, искал огонек в том окне близ Петровской набережной.

Вскачь на третий этаж с бутылкой вина (прекрасный букет, скажет потом Майя), все плывет и катится перед глазами; паролем – легкий стук в дверь, отзывом – поцелуй.

Поцелуи.

(Ою-ею, молодые страсти, потолок покрасьте, давай сначала ты сверху, а потом рокируемся, улыбки, съедаемые вместе с поцелуями, хитрые комбинации, долгие маневры, тихие ходы, плеск вина (дешевого, дрянного на самом деле), что теперь, финальная перемена положения, в эндшпиле, учил доктор Тарраш, обязательно ставьте ладью сзади пешки, не опоздать бы на пары, но сколько же у тебя сил! Затем курить (тоже дешевые, дрянные папироски). Лежа на клетчатом покрывале, болтать о любом, о всяком.)

– В следующую пятницу день рождения Ноны, пойдем? – спрашивает она.

– Можно, да! Хотя пока не уверен. У Ноны, наверное, будет Андрей?

– Эм-м, Брянцев?

Ах, опять Брянцев! Брянцев раздражает Кирилла, и Майя это знает, и каждый раз пытается как-то засушить позицию, уверяя, что сама с трудом выносит Брянцева; но эффекта от ее слов немного. Ты с ним так запросто ведешь себя, словно он твой близкий друг, говорит Кирилл и добавляет, помолчав: хотя ты и со всеми общаешься просто.

– Только не с Брянцевым. Он груб и чудовищный невежда, и никакой не лучший друг, тут неточность, я его видела-то в жизни два-три раза, наверное, все у Ноны. Меня, наоборот, страшно сердят именно такие люди, как Андрей, поверхностные, и особенно если глупо бравируют этим. Ну пусть бравирует! Вот только о чем с ним говорить, когда он Шлехтера от Шпильмана не отличает (не буквально, конечно, но ты понимаешь)?

– Да? А мне кажется, у него рождаются иногда оригинальные мысли.

– Ха, так, может быть, ты сам увлечен Брянцевым, а приписываешь мне?

– Спасибо, я счастлив только с тобой.

Сколько лет было этому счастью? – от силы полгода – и оно длилось пока, не думало завершаться, хотя и помимо счастья возникали вдруг дела, вырастали заботы – требовали внимания, решения; требовали трат и усилий (и смертной скуки порой). Что же, студенткам, как Майя, так и надобно наслаждаться жизнью, но аспирантам, как Кирилл, уже следует обретать серьезность, носить документы по кабинетам (и очки на носу).

Так какая у вас тема, коллега?

Темой была «история Берлинской стены», и именно благодаря своим (студенческим еще) исследованиям этой темы Кирилл переехал прошлой осенью в Петербург – из родного Новосибирска. (Ах, Новосибирск, восхищалась Майя и расспрашивала иногда о жизни Академгородка («Там правда тайга вместо центральной площади и профессора катаются на лыжах?»), но Кирилл мало что мог ей рассказать. Я болел постоянно, говорил Кирилл (голосом почти виноватым), никаких лыж поэтому, и на коньках не умею. Только читал целыми днями (ночами), остановиться не мог, а у отца хорошая библиотека; сначала изучил книжки Суэтина и Нейштадта, потом принялся за собрания сочинений классиков.) Так складывалась партия; талантливый юноша мог остаться в родном НГУ (местная кафедра истории с каждым днем расцветала все краше), звали его писать диссертацию и в МГУ, в Москву, но он выбрал Петербург – и все отлично понимали почему.

Из-за профессора Уляшова, разумеется.

Имя Дмитрия Александровича Уляшова было овеяно легендами; в академических сферах оно произносилось с придыханием и добавлением непременных титулов: «патриарх отечественной гуманитаристики», «основоположник российской культурологии». Если верить слухам, великолепный взлет Уляшова начался в первые годы Переучреждения, когда его – молодого исследователя, занимавшегося композиторами Российской империи и СССР (Троицким, Куббелем, братьями Платовыми), – неожиданно привлекли к работе в Правительстве страны. Задача, поставленная перед Уляшовым, заключалась ни много ни мало в «корректировке», как тогда выражались, «культурного кода россиян». И Уляшов справился блестяще. Он разработал общую концепцию «новейшей культуры», детальную «дорожную карту», лично контролировал ход реформ – и с тех пор стал считаться одним из отцов-основателей посткризисной России. На кафедре шептались, что, хотя Дмитрий Александрович и вернулся потом из Правительства в университетскую твердыню СПбГУ, связи профессора с высшим политическим руководством по-прежнему крепки, а в записной книжке имеются телефонные номера как минимум четырех премьер-министров.

То, что такой человек на девятом десятке продолжал набирать аспирантов, само по себе казалось фантастикой. И уж явной фантастикой был тот факт, что Уляшов прочитал две статьи Кирилла о Берлинской стене и – по-видимому, найдя в них что-то небезынтересное, – предложил ошеломленному юноше свое научное руководство.

Кто бы тут раздумывал?

Так Кирилл отправился в Петербург, где его оформили в аспирантуру СПбГУ («с предоставлением К. Г. Чимахину талонов на питание и места в общежитии») и где он планировал провести три ближайших года в утонченных беседах и искусных спорах с мэтром. Увы, буквально за неделю до приезда Кирилла Уляшов угодил в больницу с инфарктом миокарда. Реабилитация обещала растянуться на неопределенно долгое время; volens nolens пришлось искать другого руководителя, которым в итоге стал Иван Галиевич Абзалов – тоже профессор, доктор наук и один из лучших учеников Уляшова.

Научрук Абзалов – это было прекрасно; это было почетно; это было интересно и многообещающе; и это было совершенно не то, о чем успел размечтаться Кирилл.

То ли Иван Галиевич чувствовал разочарование Кирилла (и это разочарование его задевало), то ли не очень интересовался именно Берлинской стеной, то ли ему просто недоставало личного обаяния и харизмы, но Кириллу казались невероятно скучными разговоры с этим непрошеным руководителем, и он охотно жаловался Майе на сухость, холодность, ограниченность и даже «узколобость и замшелость» Абзалова. (Э-э, почтенные старцы, берегитесь обманутой в ожиданиях молодежи. Она возведет на вас и не такую напраслину. Кирилл был явно несправедлив к Ивану Галиевичу, который пусть и вправду чуть скучно, но аккуратно и доброжелательно знакомил аспиранта с тайнами исторической науки. Берлинская стена действительно могла обождать (на диссертацию как-никак отводилось три года). Куда важнее было разъяснить юному исследователю ряд ключевых, краеугольных фактов – фактов, лежащих в основе всей новейшей российской культуры (а значит, и новейшей российской истории, и новейшего российского общества); фактов вроде бы хорошо известных, но на самом деле почти позабытых, затертых до неузнаваемости за пять с лишним десятилетий, прошедших с Переучреждения; фактов, четкого осознания которых требовал от учеников и аспирантов Дмитрий Александрович Уляшов. Абзалов установочные речи учителя помнил чуть ли не наизусть – и передавал их Кириллу практически такими же, какими сам услышал от Уляшова четверть века назад.

В принципе информация не была сложной; для удобства и доходчивости Дмитрий Александрович представлял свою культурно-историческую концепцию в виде четырех коротких утверждений – так называемых постулатов Уляшова. Первый (самый дерзкий) постулат гласил, что именно «новейшая российская культура» лежит в основе настоящего и будущего процветания России. Второй (самый неочевидный) постулат заявлял, что эта «новейшая российская культура» гораздо более молода и более хрупка, чем кажется. Из второго постулата следовали третий (предостерегающий: любые исследования «новейшей российской культуры» должны вестись таким образом, чтобы случайно не нанести ей, слишком еще нежной и слабой, непоправимого вреда) и четвертый (консервативный: исследователи являются не только исследователями, но, что гораздо важнее, также и хранителями «новейшей российской культуры»). (На последнем постулате Уляшов, как правило, впадал в торжественный пафос и произносил длинные вдохновенные монологи, завершающиеся внезапным выводом о том, что ученые всех гуманитарных кафедр страны образуют своего рода тайное «братство посвященных», цель которого – буквально «оберегать Россию». Иван Галиевич Абзалов по складу характера не был способен на такие речи (успешно подменяющие аргументацию риторикой), и у Кирилла возникала масса вопросов: почему культура «молода»? почему «хрупка»?

И что такое страшное угрожает России?

Абзалов довольно подробно (и довольно скучно) отвечал Кириллу, рисовал схемы, ссылался, заглядывая в необъятную картотеку, на какие-то статьи и подчеркивал, что «постулаты Уляшова образуют связную и логичную систему, позволяющую описывать положение дел в культуре». Но в чем суть системы – так и оставалось неясным.)

Здесь размышляющего Кирилла приводит в себя легкий удар подушкой.

Ах, говорит Майя, из-за твоих жалоб на Абзалова я чуть не забыла сообщить самую главную новость! Кирилл замолкает, глядя на подругу (тишина; только счастье звенит в ушах). Новость, продолжает Майя восторженно, такая: папа рассказал вчера вечером, вышла новая резолюция ООН по России, там отмечаются всяческие успехи страны, и благоприятный прогноз, и… решение снять Карантин на пять лет раньше! Каисса, Каисса! Вот это восклицательный знак! Я так обрадовалась! ООН уже второй раз за пятнадцать лет уменьшает срок. Если они продолжат такими темпами, открытие состоится до конца XXI века. Представь, мы еще сможем увидеть весь остальной мир. О, Кирилл, а если бы Карантин сняли прямо сейчас и у тебя были бы деньги, много-много денег, куда бы ты поехал? Кирилл улыбается: я всегда мечтал увидеть Вейк-ан-Зее. А ты?

– А я бы в Линарес!

– Оу! Да!

Он целует ее, она его, и они замирают, на миг задумавшись, обнимая друг друга, шепча вместе легкое, ласковое, одно на двоих невозможное слово «Линарес», и потом смеются, и пьют вино, и забираются глубже под многоугольное одеяло (столько раз перешитое Майей), и опять начинают какое-то хитрое маневрирование; а на мобильном телефоне Кирилла отключен звук, и Кирилл не знает, что ему уже два раза звонил Абзалов.

* * *

Все двадцать (с небольшим) лет своей жизни Кирилл был человеком крайне болезненным; как следствие – домашним; потому – целомудренным. Книжный мальчик с томиками Марка Дворецкого подмышкой, к пряным «зрелым» удовольствиям он начал приобщаться, только переехав в Петербург. Собственно, Майя (рассеянная, веселая Майя) стала его первой женщиной, и тайны ars amandi[1], открытые ею ему, потрясли Кирилла.

Подобно тысячам тысяч других книжных мальчиков во все времена, Кирилл совершенно не мог понять, какие достоинства находила в нем – нелепом и нескладном провинциале – блестящая столичная девушка. Вероятно, именно поэтому он регулярно (и во всех подробностях) вспоминал обстоятельства своей с Майей встречи – словно бы надеясь отыскать в той первосцене ответы на все вопросы. Ретроанализ (раскручивание назад цепочки сделанных ходов) позволял прийти к выводу, что благодарить за нечаянную радость знакомства следует a) сухаря Абзалова и b) отвратительный петербургский климат. Дело было в ноябре, который выдался чрезвычайно промозглым; на кафедре, как обычно, почти не топили, по коридорам и кабинетам гуляли страшные сквозняки. В таких условиях преподаватели спешили разбежаться сразу по окончании лекций, манкируя бумажной работой, и только Иван Галиевич никуда не уходил, педантично отбывал присутственные часы и разбирал содержимое огромных картотек – в результате чего довольно скоро слег с простудой. Заменяя Абзалова, Кирилл вынужден был провести несколько занятий спецкурса по гипермодернизму. Гипермодернизм Кирилла почти не интересовал, но именно на этот спецкурс пришла однажды Майя, собиравшаяся писать диплом о Дьюле Брейере.

Вот тогда и соединились линии, совпали варианты.

(Ничего нового не узнала о Брейере, зато очень многое о Чимахине, – смеялась Майя, лежа в постели. Хвала гипермодернистам, – отвечал в тон Кирилл, – а еще арктическим воздушным массам, режиму строгой экономии топлива и слабому иммунитету Ивана, дай бог ему здоровья, Галиевича!) Эта «гипермодернистская» подкладка встречи немного успокаивала Кирилла; пусть он, тощий, лохматый, чуть косящий глазами, и весной и осенью кутающийся в одну бесформенную кофту, скрывающий застенчивость за излишней горячностью, выглядит рядом с Майей (настоящей красавицей, умеющей очаровывать людей) персонажем почти карикатурным – построения гипермодернистов тоже когда-то выглядели почти карикатурными, но в итоге оказались вполне жизнеспособны.

Впрочем, продолжая сравнение с гипермодернистами, приходилось признать за ними два значительных преимущества – насколько известно, они, отстаивая собственные позиции, никогда не мучились a) ревностью и b) похмельем. Легкий и рассеянный нрав Майи, ее воздушная общительность причиняли Кириллу множество жесточайших мук (хотя он изо всех сил старался удавить в себе ревнивца); хуже того: злые языки называли причиной такой легкости и рассеянности любовь Майи к алкоголю – что, разумеется, было совершенной неправдой, хотя Майя и ценила сухое (и полусладкое) красное (и белое) вино и, вообще говоря, являлась главной наставницей Кирилла и в этих забавах тоже.

Забавах?!

Пить Кирилл не умел; опьянение не доставляло удовольствия, и всего одного бокала цимлянского было достаточно, чтобы голова с утра раскалывалась на части. Но Майя увлекала, Майя манила, и он шел на поводу у желаний подруги – а на следующий день страдал (скрывая эти страдания ото всех). И если бы дело ограничивалось головной болью! Вместе с ней приходили к Кириллу приступы хандры и откровенно мазохистского самокопания, интеллигентских (в плохом смысле слова) мучений и терзаний. Человек совестливый и умеющий анализировать, Кирилл, как выражались его сверстники, «чуял свой гандикап» – понимал привилегированность собственного положения. Множество одноклассников Кирилла давно добывали пропитание тяжелым однообразным трудом; множество однокурсников – вряд ли менее талантливых, но явно менее удачливых – так и не получили шанса всерьез заняться наукой (которую искренне любили). Страна в целом жила бедно и трудно, экономя почти на всем, кое-как сводя концы с концами, избывая наследие Кризиса, выполняя обязательства, взятые на себя в эпоху Переучреждения. И, несмотря на общий оптимизм, владевший гражданами России последние десять лет, лишь немногие могли похвастаться планами, грезами и мечтами; подавляющее большинство населения тратило все силы для простого реагирования на вызовы повседневности.

Впрочем, в это конкретное утро причина горького раскаяния Кирилла оказалась совсем другой. Проснувшись в десятом часу (соседи по комнате, Ян и Толян, давно ушли), он потянулся к телефону и обнаружил два пропущенных вызова и СМС-сообщение от Ивана Галиевича: «Дорогой Кирилл, перезвоните asap. Вас хочет видеть Уляшов».

Ох!

Новость эта была бы ошеломительной и для здоровой головы.

Целую вечность назад, когда только случилась вся история с переездом в Петербург, с инфарктом Уляшова и с появлением (откуда ни возьмись) Абзалова, Кирилл справлялся у нового научрука о возможности встречи с Дмитрием Александровичем. Иван Галиевич отвечал очень неохотно, кивал на запреты лечащих врачей, обещал что-нибудь узнать «немного позже» и – Кирилл был уверен – не сдержал обещания: потому что «не нужно» и «нецелесообразно», и уж коли решено, что работой аспиранта Чимахина руководит профессор Абзалов, а не профессор Уляшов, то и нечего аспиранту Чимахину лезть к профессору Уляшову в обход профессора Абзалова (тем более что таких прытких юных аспирантов много, а Дмитрий Александрович один и еще не выздоровел). С каждым днем подозрение казалось все более справедливым; очевидно, Ивана Галиевича уязвляло стремление Кирилла увидеть Уляшова – и он специально ничего не делал. Осень сменилась зимой, потом пришел март, апрель, угадывался уже впереди конец учебного года, Абзалов твердил те же самые отговорки («врачи пока запрещают»), и Кирилл совсем перестал надеяться (и только сокрушался иногда: ладно уж, не случилось поработать с Уляшовым, но хотя бы разочек пообщаться, хотя бы за руку разочек поздороваться с великим Д. А. У.).

И вот, оказывается, все совсем по-другому.

Кирилл тут же бросается звонить Абзалову: дорогой Иван Галиевич, да, извините, был занят вчера, да, в библиотеке, занимался, телефон без звука, как здоровье Дмитрия Александровича, так рад, очень рад, долго пришлось ждать, спасибо, Иван Галиевич, а когда можно – ах, прямо сегодня? (Каисса!) Да, разумеется, могу, конечно буду, да, адрес записываю, возле «Алехинской», к шести часам вечера, понял, спасибо, спасибо!

Оу, это ощущение открытых линий, распахнутости мира во все невозможные стороны, когда сбывается что-то настолько долгожданное, что уже почти позабытое.

Однако вслед за волной восторга на голову похмельного Кирилла обрушивается и глубочайшее раскаяние. Ему стыдно: он подозревал Ивана Галиевича в мелких подлостях, и непристойно клеветал в душе, и нафантазировал целую сеть обмана, якобы сплетенную вокруг талантливого аспиранта завистливым профессором, когда на самом деле рядом замечательные, порядочные люди, и Иван Галиевич сдержал обещание, и Дмитрий Александрович не забыл про Кирилла, и только сам Кирилл абсолютно не достоин ни внимания, ни расположения, а еще эта ложь про библиотеку, и зачем соврал, трус, лентяй, только гадкий человек станет думать о других гадко, ах, пьяница-ца!

(Что ж, обычные качели, известные всякому, кто бывал в абстиненции.)

Увлекшись самобичеванием, испытывая смешанное чувство благодарности и вины перед Абзаловым, Кирилл вспоминает чуть ли не все разговоры, которые он вел с Иваном Галиевичем за последние полгода, с нарастающей неловкостью прокручивает их в уме, убеждаясь, как тактичен и обходителен был Абзалов и как глуп, дерзок, местами почти развязен в собственных (еле замаскированных под «вопросы») нападках был сам Кирилл.

Увы, печальная истина, приходится признать.

В беседах на кафедре Кириллу всегда хотелось задеть Ивана Галиевича, уколоть, опровергнуть; выявить якобы «некорректные» мыслительные ходы научрука.

(– Иван Галиевич, а вы ничего не путаете, сам Уляшов так учит? (О, как стыдно Кириллу вспоминать свои речи.) Ну как это может быть, что российская культура «очень молодая», ну ведь это же фактически неверно, два вопросительных знака. Куда вы дели творчество Чигорина, Шифферса, Шумова, Яниша, Петрова? Александр Петров родился в 1799 году, двести восемьдесят лет назад – какая же это «молодая культура»?

А что Абзалов?

Суховато отвечал, что пять человек на весь XIX век – это не культура вовсе, но просто одиночки и чудаки, которые, увы, ничего не изменили и ни на что не повлияли. Чтобы культура стала культурой, она должна набрать некую «критическую массу» – людей, идей, книг, разговоров, интересов; в России такая «критическая масса» была набрана только к 2030-м годам, уже после Переучреждения. Кроме того (строго смотрел на дерзкого аспиранта научрук), знаете ли вы, у скольки процентов населения России в XIX веке имелись дома доски? У трех процентов.

Кирилл шел в библиотеку, что-то искал, готовил новые варианты и опять приступал к Абзалову: «Неточность, дорогой Иван Галиевич! Я осведомился о количестве читателей советского журнала „64“, о тиражах книг Бронштейна и Кереса в шестидесятые годы ХХ века – там сотни тысяч. Возможно, вы правы насчет Петрова и Чигорина – тогда рано было говорить о российской культуре; возможно, даже в эпоху Александра Алехина и Ефима Боголюбова российской культуры не существовало, но по поводу послевоенного СССР нет никаких сомнений. Люди в очередях стояли, чтобы посмотреть матч за звание чемпиона мира, в газетах задачи и этюды отгадывали, играли в парках на каждой скамейке. Вот уж где „критическая масса“. Так что лет сто двадцать нашей культуре точно есть». Иван Галиевич разъяснял: «Лет пятьдесят нашей культуре, дорогой Кирилл, лет пятьдесят, а то, что вы узнали про тиражи книг Бронштейна и Кереса, – просто особенность советской эпохи, тогда все книги, на любые темы, выпускались огромными тиражами. Вам кажется, что многие в СССР интересовались культурой, но если сравнить количество этих „многих“ с количеством тех, кто интересовался, например, спортом или наукой, то станет очевидно, что „многих“ совсем немного. Увы, ничем настоящим там еще не пахло – так, нишевое увлечение, род необязательного хобби, форма досуга, едва заметная большинству».)

Утверждения Абзалова, ссылавшегося на Д. А. У., вызывали у Кирилла сильнейшее недоверие – так как резко противоречили всему, что знал и помнил, о чем читал, к чему с младых ногтей привык сам Кирилл. Может быть, Абзалов неверно понимал Уляшова?

– Иван Галиевич, почему вы говорите, будто бы до Переучреждения культура была незаметна большинству? Памятник Ботвиннику на площади Искусств отлично виден всем. А мое общежитие находится возле станции метро «Спасская», открытой аж в 2009 году, когда о Переучреждении не думали вовсе. И еще масса примеров повсюду.

– Кирилл, памятник Ботвиннику водрузили на пятый год после Переучреждения, до этого там стоял памятник, кажется, погибшему дипломату Грибоедину, а станция метро «Спасская» изначально названа не в честь чемпиона мира Бориса Спасского, но в честь церкви Спаса Всемилостивого, когда-то располагавшейся на месте вестибюля.

– Что же, и мозаика с изображением Бориса Васильевича на входе в вестибюль…

– Добавлена после Переучреждения.

Вероятно, для правильной оценки этой позиции Кириллу требовалось разобраться, почему Абзалов (а значит, и Уляшов) так настойчиво связывал «новейшую российскую культуру» с событием Переучреждения России. На первый взгляд, подобная связь не имела смысла – Переучреждение, произведенное после Кризиса, затронуло только политическую сферу: вопросы территорий, границ, управления страной, новой Конституции и т. д. При чем тут памятник Ботвиннику и переназванная в честь Спасского станция метро?

– Иван Галиевич, ну ладно топонимы, ладно памятники, но ведь культура разлита во всем, люди погружены в нее с раннего детства, с того момента, как начинают слышать речь, как начинают существовать в обществе. Я уж не говорю про школу – там процессы усиливаются стократно: предмет «история шахмат», предмет «теория шахмат», «классики шахмат». Все это бережно и непрерывно воспроизводится десятилетиями: я в пятом классе зубрил наизусть те же самые партии Василия Смыслова, что и мой отец, и мой дед.

– Дорогой Кирилл, вы и ваш отец действительно «зубрили» в пятом классе одни и те же классические образцы – согласно образовательному стандарту, принятому вскоре после Переучреждения именно в целях создания «новейшей российской культуры». А вот в школе времен вашего деда, уверяю, ничего такого еще не было и даже быть не могло.

– Каисса, что же дедушка учил наизусть вместо партий Смыслова?!

* * *

Пренеприятные воспоминания, но хода назад не взять, фигуры не переставить. И все-таки время с сентября по апрель прошло не зря, Кирилл набрался знаний, понимал теперь правоту Ивана Галиевича и уже примерно догадывался о том, как и для чего выстроена система четырех «постулатов Уляшова». А всего через несколько часов в квартире по улице Шумова, 14, он должен был, наконец, увидеть и самого Дмитрия Александровича.

Как раз и голова болеть перестала.

(Путь от «Спасской» до «Алехинской» недолог, хотя и приходится скакать конем через огромные лужи и стремительные реки, в которые каждой весной неизбежно превращаются разбитые улицы города (в Новосибирске шел бы по снежку!). В дырявых ботинках хлюпает вода, пальцы ног отчаянно мерзнут, а пальто, наоборот, слишком теплое, слишком зимнее – да что уж поделать (здесь Кириллу почему-то вспоминаются враки Брянцева про людей, у которых есть целых два пальто: основное и демисезонное). Еще недавно заброшенный и вопиюще бедный, в последние годы Петербург явно облагораживается; Кириллу сравнивать не с чем, но Майя уверяет, что стало больше фонарей и отремонтированных зданий (во всяком случае, на Невском), меньше бродячих собак (в детстве Майю чуть не загрызла дикая свора возле Апраксина двора). Впрочем, говорит Майя восторженно, такие перемены не только в Петербурге, а по всей России. И ладно Майя – она вообще «оптимистка от a до h», но даже Иван Галиевич высказался однажды (вытащив нос из своих пыльных картотек) лирически: мол, завидую вам, Чимахин, на вашу молодость придется новый, поистине волшебный расцвет страны.)

Принципиальный противник теории и практики цейтнота, Кирилл, как обычно, пришел слишком рано – и минут пятнадцать стоял под дверью, не решаясь постучать.

Но вот и 18:00.

Каисса!

На робкий (что твое 1.е3) стук дверь открывается почти сразу, и открывает ее лично Дмитрий Александрович Уляшов (Кирилл легко узнает его, хотя до сих пор видел только на фотографиях) – двухметровый жилистый старик с мощными скулами, носом картошкой и абсолютно седыми волосами (неужели последствия инфаркта? – на известных Кириллу снимках шевелюра Уляшова всегда была черной). «Ага, Чимахин, заходите, – громовым голосом приветствует гостя Уляшов. – Рад спустя столько времени познакомиться с вами. А то, как разноцветные слоны, стоим рядом и никак не встретимся. Вешалка в углу, разуваться не нужно, прямо и налево на кухню. Стул шатается, садитесь на табурет».

Д. А. У. пышет энергией (глаза сияют; ноги не шаркают, но бодро топочут).

(А все говорят – сильно сдал; каким же он был до болезни? – думает Кирилл, снимая пальто. В академических кулуарах иногда рассуждали о «притягательной силе личности» Уляшова, и теперь Кириллу кажется, что эту легендарную притягательность надо объяснять с помощью законов гравитации: просто Уляшов слишком огромный – и притягивает к себе других людей так же, как массивная звезда неизбежно притягивает более легкие небесные тела. (Монументальная внешность Дмитрия Александровича (вот он занимает собой всю тесную кухню, гремит гигантским чайником, достает какую-то посуду) особенно поражает воображение в сравнении с сухим, щуплым, невысоким и как бы не имеющим черт лица Иваном Галиевичем. (Носит ли Абзалов усы? – пытается вспомнить лицо научрука Кирилл; а очки? Кажется, носит (или все-таки не носит?) Хм, ну брови-то были точно?))) На Уляшове какая-то немыслимая, десятки раз залатанная кацавейка и старые домашние тапки, но он все равно выглядит королем, ферзем – и царственно отдает распоряжения.

– Возьмите клетчатую кружку, наливайте себе чай. Не стесняйтесь, побольше заварки (а мне врачи запретили, мне кипяток). Вот рафинад – от университетских щедрот, угощайтесь. Вот лимон. Ну, как идут ваши изыскания по поводу Берлинской стены?

Кирилл собирается ответить, но ответ, кажется, не предполагался.

Уляшов продолжает речь.

– Вы знаете, Кирилл, а ведь в годы моей юности словосочетание «Берлинская стена» ассоциировались у людей вовсе не с вариантом Испанской партии, но с так называемой холодной войной между СССР и США, с настоящей стеной, построенной внутри города Берлина.

– Вот это да, Дмитрий Александрович! Никогда бы не подумал. Хотя…

– Увы, Кирилл, всякая культура тесно связана с политикой, с попытками общества что-то вспомнить или, наоборот, что-то забыть. Вы – один из будущих хранителей нашей культуры и, значит, хранителей общества, хранителей России, вот почему должны очень много знать и еще больше – понимать. Собственно, Абзалов наверняка все это уже говорил вам, но, боюсь, вы до сих пор относитесь к услышанному, скажем так, cum grano salis[2].

– Что вы, я вовсе…

– Потому я и пригласил вас. Берлинская стена может обождать: на диссертацию отводится целых три года. Сейчас вам куда важнее усвоить ряд ключевых – я бы даже сказал, краеугольных – фактов; фактов, лежащих в основе всей новейшей российской культуры, а значит, и новейшей российской истории, и новейшего российского общества.

Сколько раз Кирилл слышал эти слова от Ивана Галиевича! Теперь их приходится выслушивать от Дмитрия Александровича – но надо же быть вежливым и учтивым.

– Да, разумеется, я полностью…

Кирилл этого не осознаёт, но на самом деле «полностью» ему не удается произнести даже очень короткой фразы. Заведенный «патриархом отечественной гуманитаристики» и «основоположником российской культурологии» монолог неостановим и беспощаден, как мельница Торре. И почему-то предметом монолога оказывается вовсе не Берлинская стена – вообще не шахматы, – но политический Кризис, случившийся с Россией более пятидесяти лет назад. (Неужто старика потянуло на воспоминания о прошедшей молодости?)

– Когда начиналась та история, Кирилл, я был немногим старше вас, – грохочет Уляшов. – События, поведшие к Кризису, довольно скоро стали сравнивать с Крымской войной 1853–1856 годов: Россия захотела подчинить сопредельное, соседнее государство, вроде бы очень слабое и абсолютно неэффективное, развернула армии, начала боевые действия – однако спустя какое-то время выяснилось, что война ведется не только и не столько с соседом, сколько с мощной коалицией передовых западных держав. Ха, конь собирался съесть одинокую пешку, а она вдруг обернулась ферзем. И предполагаемая легкая победа обернулась тяжелейшим поражением. Ну, о причинах той войны вы все знаете – получали высшее образование. А вот последствия наверняка представляете себе гораздо хуже. Это малоизвестно, но сразу после капитуляции ставился вопрос о существовании России как таковой: высказывались мнения, что страну нужно разделить на части, подвергнуть долговременной оккупации и прочее. До подобного, хвала Каиссе, не дошло, но жизнь поменялась радикально. Победители, понятно, сместили Правительство, устроили показательные суды, провели люстрацию. Полностью переписали Конституцию – из президентской республики сделали парламентскую. Заодно перекроили границы. (Все, конечно, для нашего же блага, чтобы не было замороженных на десятилетия конфликтов с соседями, чтобы молодая либеральная российская демократия снова не эволюционировала в тоталитаризм.) Опять же для будущей и во веки веков безопасности организовали демилитаризацию, денуклеаризацию и дедигитализацию: никаких чтобы у нас тут войск, никакого оружия, тем более ядерного (в связи с этим пришлось закрыть и все атомные электростанции, наложить бессрочный мораторий на авиационные полеты и на космические исследования). Мощные компьютеры и новое программное обеспечение запретили полностью, доступ к интернету заблокировали (якобы через интернет Россия могла влиять на выборы в других государствах), внутри страны оставили только небольшие локальные сети. Каково? Впрочем, даже и после этого на Западе так не доверяли русским, что Организация Объединенных Наций установила столетний Карантин, вы в курсе: вот уже полвека, как ни один российский гражданин не имеет права пересекать государственную границу.

В этом месте Кирилл делает попытку сообщить про сокращение сроков Карантина: «А вы знаете, Дмитрий Александрович, буквально позавчера Генассамблея…»

Тщетно!

(Увлеченный Д. А. У. не готов размениваться на новости из ООН.)

– Тогда, Кирилл, все это никак не называлось, просто разные политические события, и только лет через тридцать (как раз Ваня Абзалов стал моим аспирантом) публицисты придумали особый термин: «Переучреждение России». Смешно: сегодня Переучреждение воспринимается как что-то безусловно хорошее и светлое, как начало новой, правильной, справедливой жизни, но в 2020-е годы большинству наших сограждан так не казалось. Ведь надо было платить репарации – и огромные! Получалось, что если все население страны, считая стариков и детей, будет работать по двенадцать часов семь дней в неделю на протяжении пятидесяти лет – Россия и тогда не расплатится до конца. Поэтому победители полностью конфисковали золотовалютные резервы и установили внешний контроль над финансовой политикой Правительства. Ввели жесточайшие обязательства по продаже нефти, газа, металлов, алмазов, древесины и прочего. Внутри страны, разумеется, austerity[3], режим тотальной экономии. (Вы наверняка читали, что в докризисной России почти у всех были «смартфоны», такие гибриды мобильных телефонов и компьютеров (с моментальным выходом в интернет); теперь невозможно, слишком дорого, плюс, я уже сказал, дедигитализация, запрет на вычислительные мощности. Но вообразите другое: раньше в двери не стучали. Применялись электрические звонки. О них тоже пришлось забыть. А как же, атомная энергетика уничтожена, половина теплоэлектростанций в простое (газ и нефть идут принудительно на экспорт) – первое время свет на три часа в день включали, батареи не топили.) Продукты только по талонам. Словом, Кирилл, уровень жизни рухнул после Переучреждения потрясающе. И вроде вся страна трудится, а слишком тяжело: логистика, бухгалтерия, планирование, управление производством – до Кризиса это делалось с помощью компьютеров; после (и до сих пор) – практически вручную. Все медленно, что твой шатрандж. Каисса, банальное отсутствие гражданской и грузовой авиации в такой огромной стране, как Россия, замедляет экономический рост кратно.

– Выходит, Дмитрий Александрович, этакое извечное vae victis[4]? И населению было бы гораздо лучше, если бы Россия не проиграла ту войну Западной коалиции?

– Глупости, Кирилл! За некорректные ходы наказывают, а Россия тогда совершила слишком много некорректных ходов (зачем надо было пугать весь мир термоядерными боеголовками?). Да, расплата оказалась тяжелой, зато мы встали наконец на верный путь – путь свободы и процветания, мирного развития, добрососедских отношений. Впрочем, – Уляшов делает драматическую паузу, – в том варианте был опасный изъян.

– Изъян?

– Большинство экспертов по обе стороны границы полагали, что принятых в процессе Переучреждения мер вполне достаточно для того, чтобы навсегда купировать «имперский синдром» России, сделать ее нормальной страной, не пытающейся постоянно кому-то угрожать, что-то завоевывать и так далее. Но существовала группа интеллектуалов (и я принадлежал к их числу), уверенных, что реформы не должны ограничиваться политикой. Пресловутый «русский империализм», по нашему общему мнению, таился не только и не столько в головах отдельных правителей – искать его надо было где-то еще. В конце концов, решающее значение имели не ядерный арсенал и не высокие цены на нефть, позволявшие докризисной России тратить миллиарды на армию; агрессивная имперская политика велась ведь и раньше, задолго до изобретения баллистических ракет и нефтяных фьючерсов. И значит, полагали мы, в самом начале России новой, в этом многообещающем дебюте, уже затаилась ошибка – и если ее не выявить и не устранить, то никакой Парламент, никакой Карантин не уберегут нашу родину от страшных рецидивов империализма. Так, Кирилл! Требовалось обнаружить и решительной рукой вырвать корень зла.

* * *

Будь у Кирилла чуть больше кулинарного опыта, он бы оценил, как замечательно сочетается «корень зла» с черным крепким сладким краснодарским чаем, предложенным Уляшовым. Но у Кирилла такого опыта нет, и он, слушая Д. А. У., наоборот, совершенно забывает о клетчатой кружке, грустно остывающей на ферзевом фланге стола.

А «корень зла» тем временем господствует в центре (беседы).

– Нельзя сказать, Кирилл, чтобы наша группа представляла собой какой-то очень могучий think tank; нас было не слишком много, а сами идеи, разрабатываемые нами, высказывались и раньше (Элиф Батуман об этом писала и другие). Но зарубежные эксперты плохо ориентировались в новом российском контексте, а люди внутри страны гораздо больше думали о физическом выживании; так и вышло, что, кроме нас, обозначить проблему оказалось некому. Главную роль сыграли в той истории мои старшие товарищи – академик Леонид Афанасьевич Зырянов (специалист по русской филологии) и экономист Виктор Альджернонович Туркин (как раз избранный премьер-министром посткризистого Правительства); они и объяснили всем популярно, что не так с Россией и с русским народом, откуда лезет империализм. Анализ ими был проведен безжалостный и бесстрашный, максимально нелицеприятный; результаты тогда многих шокировали. М-м, извините меня, Кирилл, за странный вопрос, но – пробовали ли вы когда-нибудь читать русскую художественную литературу XIX или XX века?

Вопрос действительно странный, но Кирилл, и в самом деле листавший какие-то из книг той эпохи, решает воспользоваться случаем и щегольнуть познаниями.

– Да, Дмитрий Александрович, приходилось. Помню, у Льва Толстого в «Войне и мире» интересный дебютный ход: герои говорят на двух языках сразу, и выходит такая смесь «французского с нижегородским», как Пушкин шутил. Но в целом, конечно, совершенно некорректные вещи. Никакой логики передвижений; никакой внутренней необходимости: действие может повернуть в какую угодно сторону безо всяких последствий для произведения в целом (будто бы так и надо!); фигуры плохие, планы неясные, масса темпов тратится непонятно на что, единственная выявляемая стратегия автора – полный произвол (впрочем, это объяснимо, ведь автор один: как хочу, так и ворочу; солипсизм в чистом виде, да). Словом, я не удивлен, что теперь такие, хм, «творения» никто не читает. Скучно, натужно, тяжеловесно. Некрасиво. И главное: необязательно.

– Прекрасно сформулировали, Кирилл, по-капабланковски (просто и сильно)! Но, видите ли, настоящая беда заключалась совсем не в том, что российские авторы создавали скучные натужные тексты, которые сегодня почти невозможно читать. Ладно бы, и пускай бы не читали. Так ведь наоборот – читали, и преусердно (поверите ли мне?). Вот где трагедия, дорогой Кирилл! Читали всем домом, всем миром, всей страной, читали десятилетиями и столетиями, и преподавали в школах, и заучивали наизусть, и цитировали повсеместно, и исследовали, растрачивая на это народные деньги, и славили на любые возможные лады, и называли в честь писателей и поэтов пароходы, и аэропорты, и целые города, и ставили на площадях памятники, а если появлялся вдруг иной светлый ум и вопрошал, зачем же такое читать и тем более прославлять, так его подвергали остракизму, гнали с позором и не подавали руки. Но книги-то и были виновны в Кризисе.

– Книги?!

– Это научный, достоверно установленный факт, Кирилл. Увы! Именно через сочинения литераторов входили в умы россиян расхлябанность и необязательность, презрение к элементарной логике и к минимальному порядку, пренебрежение строгостью мыслей; входила вера в собственную исключительность («Умом Россию не понять!») и любование дикой, разрушительной силой («Да, скифы мы, да, азиаты мы!»); входила, в конце концов, темная страсть к экспансии, к расширению, к захвату: сначала – чужого внимания, чуть позже – чужих умов и душ, в итоге – чужих территорий и стран. Теперь об этом забыли, как о страшном сне, а ведь в начале XXI века русская литература была самым настоящим культом, Кирилл; зловещим, как оказалось, культом. Потребовалось поражение в войне, потребовались Кризис и Переучреждение России, чтобы мы – все российское общество – раскрыли наконец глаза и честно и непредвзято взглянули на те якобы «великие произведения», которые сочиняли Пушкин, Лермонтов, Достоевский, Толстой, Горький и иже с ними и которыми нас учили восхищаться, уверяя, что все написанное прекрасно, и разумно, и правильно. Что же мы увидели, перечитав? Оригинальные мысли? Любопытные сюжеты? Беспристрастный самоанализ? Как бы не так! Только империализм, шовинизм, ненависть к другим народам и странам. Толстой откровенно восхищался мощью русского оружия, державшего в ужасе Европу после 1812 года, Лермонтов славил жестокое завоевание Кавказа, Пушкин воспевал подавление Польши и агрессию против Швеции. Знаменитый поэт Бродский оправдывал применение напалма в колониальных войнах, потому что «горные племена» не очень-то тянут на людей: «Все меню баранина да конина, никогда не видели пианино». А теории Достоевского о том, что русский человек «имеет право» убить кого угодно, а консервативные идеи Солженицына, а провластные стихотворения Тютчева! (Популярная поэтесса Анна Ахматова – как доказал со всей ясностью филолог Жолковский – вообще была, ни много ни мало, Сталиным в узкой юбке, тоже строила «культ личности», применяла террор и так далее.) Словом, все эти авторы, которых мы по наивности считали «честью и совестью нации», являлись на самом деле тривиальными пропагандистами на зарплате у государства, проводниками и апологетами имперского мышления. А еще – глашатаями антисемитизма (помню гоголевские проклятия в адрес «рассобачьих жидов»). И гомофобии (знали бы вы, как русские писатели измывались над великим Мишелем Фуко: «Что по ту сторону добра и зла / так засосало долихоцефала? / Любовник бросил? Баба не дала? / Мамаша в детстве недоцеловала?»). И мизогинии: «Я научила женщин говорить / Но, боже, как их замолчать заставить!» (У того же Льва Толстого женщина – всегда только примитивная самка, которая, если ей повезет, станет машиной для деторождения, а если не повезет – неизбежно покончит с собой, бросившись под поезд.) Вы представляете, дорогой Кирилл, что происходит с людьми, когда им с младенчества вбивают в голову такие идеологемы?! И вот парадокс: любой человек может отказаться, например, от блюда, которое выглядит неаппетитным, несвежим или просто опасным для здоровья; однако жители России, прежде всего дети, на протяжении многих поколений не имели права отказываться от чтения текстов «великой русской литературы» – хотя от нее воротило ничуть не меньше. Куда там, мощнейшее давление: сразу объявили бы невеждой, выгнали бы из школы, выдали бы волчий билет, сделали бы парией, сломали бы жизнь. И я не преувеличиваю! Но от плохой еды вас просто вытошнит через полчаса, плохие же идеи подобны паразитам, подтачивающим организм на протяжении многих и многих ходов.

– Дмитрий Александрович, неужели это могло быть правдой?

– Увы, Кирилл – и какой нелегкой, тяжелой правдой. Первым на зловещую роль художественных текстов, на исходящие от них угрозы указал Леонид Афанасьевич Зырянов (сделав громкий доклад на третью годовщину Переучреждения); вслед за этим вопрос стали обсуждать в университетах, потом подключились журналисты – в итоге развернулась общенациональная дискуссия. И вскоре обществу стало очевидно, что все произведения русской литературы чрезвычайно токсичны, что она целиком – скомпрометированное поле, как сказал бы Арон Нимцович. Но за счет чего удавалось этому злому мороку так долго висеть над нашей родиной? За счет помощи властей, разумеется. Здесь нужно вспомнить, что у истоков отечественной словесности стояли аристократы и монархисты: Державин, Карамзин, Пушкин. Царям и тиранам всегда нужно идеологическое обоснование своего правления, и литература охотно давала такое обоснование, индоктринируя массы идеями «превосходства» и «богоизбранности» русских. На самом деле только этой мощнейшей идеологической индоктринацией и можно объяснить тот факт, что люди совершенно не замечали вопиющего вреда, наносимого их душам русской литературой. А ведь достаточно было задать простейший вопрос: qui prodest[5]? Кому было выгодно лелеять сонм кошмарных историй о сумасшедших студентах, убивающих старух, и о мрачных нигилистах, насилующих девочек? Кто заставлял миллионы россиян читать эти истории в школе, переписывать под диктовку, заучивать наизусть? Понятно, что народ не стал бы так истязать себя по собственной воле. Все это делала власть. Но тонкость в том, что власть и сама точно так же была отравлена идеями русских литературных «классиков» (Толстой воспевает рабство крестьян, Горький воспевает принудительный труд заключенных, Солженицын воспевает ГУЛАГ как место возрождения «исконной России»), увлечена заветами господ-сочинителей – и спешила воплотить эти заветы в агрессивной внешней политике (как кто-то заметил в эпоху Кризиса, «путь к военным преступлениям вымощен томами Достоевского»). Получалось, что вся наша огромная страна – от первого министра до последнего дворника – заложница горстки мертвых белых мужчин, бормочущих с того света зловещие призывы: «Иль нам с Европой спорить ново? / Иль русский от побед отвык? / Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, / От финских хладных скал до пламенной Колхиды, / От потрясенного Кремля / До стен недвижного Китая, / Стальной щетиною сверкая, / Не встанет русская земля?» И, как неизбежное следствие, в 2022 году…

Тут раздается телефонный звонок, и Дмитрий Александрович отвлекается, чтобы ответить (какой-то «Федя» смущенно что-то спрашивает, о чем-то напоминает, а Уляшов его отечески успокаивает и обещает непременно перезвонить через пару часов).

Кириллу же приходит в голову простой, но совершенно резонный вопрос.

– Дмитрий Александрович, а вредна только русская литература?

– По всей видимости, Кирилл, только русская. Знаете, нам тоже сначала казалось странным (и даже невозможным) такое положение дел, что в целом мире – нормальные литературы, а в России – нет. Увы, строгий сравнительный анализ продемонстрировал, что отечественная словесность действительно выигрывает у всех остальных (и с огромным преимуществом) невеселое соревнование в испорченности, в умении воспевать пороки и славить самые худшие черты человеческого существа, в какой-то иррациональной тяге к подлости, гадости, разрушению и гибели. Знаете, даже шутка ходила в те годы: «Английская литература говорит: смерть ради долга; французская литература говорит: смерть ради любви; немецкая литература говорит: смерть ради величия; русская литература говорит: смерть». Я сам начинал как филолог и теперь понимаю, что именно из-за этой извращенной страсти к уничтожению, к поношению, к поруганию всего вокруг русская литература так откровенно плоха; я имею в виду – плохо написана. Вы, Кирилл, правильно заметили – в ней напрочь отсутствует гармония. Человеческое чувство прекрасного требует правила и закона, требует логики и минимальной связности; мы привыкли, что сильные ходы улучшают позицию, а слабые ухудшают, что накопление мелких преимуществ неизбежно приводит к преимуществам решающим, что правильная координация фигур бывает гораздо важнее материального перевеса, что истинная красота заключается в экономии средств и в согласованности действий. Ничего этого не найти в так называемых шедеврах русских писателей; там только путаница, бардак и хаос. Положим, литература и в принципе не слишком интересное искусство, но я, например, с удовольствием перечитываю многих европейских авторов. Взять хоть Джейн Остин: ясность, внятность, соразмерность; вроде бы простые, но при этом полные скрытого яда ходы – «It is a truth universally acknowledged, that a single man in possession of a good fortune, must be in want of a wife»[6] – как лучшие партии Анатолия Карпова! Или Флобер: стилистически отточенный, разящий наповал реализм, напоминающий манеру зрелого Роберта Фишера – «Nous étions à l’Étude, quand le Proviseur entra, suivi d’un nouveau habillé en bourgeois et d’un garçon de classe qui portait un grand pupitre. Ceux qui dormaient se réveillèrent, et chacun se leva comme surpris dans son travail»[7]. Вот действительно – шедевры! А что такое, скажем, Достоевский? Поединок пьяных второразрядников, которые путают короля с ферзем, забывают правила рокировки, роняют на пол фигуры и в конце концов лупят друг друга по головам – доской, часами, шахматным столиком. И хорошо еще, если рядом не окажется топора.

* * *

– Каисса, что ж это! Как я всем сегодня нужен!

Экскурс в зловещие бездны русской литературы вновь прерывается телефонным звонком: теперь не «Федя», а «Ваня». Но в этот раз Д. А. У. уже не удается обойтись обещаниями: собеседник довольно ловко втягивает Уляшова в обсуждение каких-то скучных вопросов, связанных с кадровыми перестановками в университете, с грядущим совещанием у ректора и так далее. (Редкое занудство звонящего и вроде бы знакомые интонации в трубке заставляют Кирилла подозревать, что под именем «Ваня» скрывается не кто иной, как Иван Галиевич. Везде Абзалов! Придется ждать (и наверняка долго), пока он отцепится от Дмитрия Александровича, терять зря темпы.) Впрочем, есть компенсация: можно выпить предложенного черного чая (с сахаром!) и обдумать услышанное.

Интересная получается линия.

Ни в школе, ни в университете Кириллу никогда не рассказывали о том, что главной причиной Кризиса была художественная литература. Молчаливо подразумевалось, что империализм обитал в русском народе всегда – подобно какому-нибудь вирусу вроде герпеса – и периодически приводил к эксцессам, войнам, уродливым нарывам у границ сопредельных стран; также подразумевалось, что избавиться от этого вируса удалось лишь благодаря строжайшей терапии – которой и стало в итоге Переучреждение России (новая Конституция, столетний Карантин, «санитарный пояс», проложенный через Воронежскую, Белгородскую, Курскую, Брянскую, Смоленскую, Псковскую области, внешнее управление госфинансами и прочее). И вот вдруг выясняется, что вирус создавался и культивировался в книгах писателей, что именно Пушкин и Лермонтов виноваты в постыдной болезни, несколько веков снедавшей Россию. Впрочем, среди нынешней молодежи и фамилий-то таких почти никто не слышал («что за Пушкин?»): жизнь как-то сама собой огибала домен словесности, и надо было обладать крайне специфическим набором интересов, чтобы однажды открыть томик стихов условного Афанасия Фета. По всей видимости, после той общенациональной дискуссии о вреде литературы, инициированной Зыряновым, россияне сделались намного разборчивее – а остальное оказалось делом техники. Жернова времени способны перемолоть любую напасть; прошли годы, десятки лет, и деструктивные тексты сочинителей тихо скончались, захлебнувшись собственной желчью, навсегда остались в темном мрачном прошлом – и не могли отравлять настоящее и будущее страны.

(Здесь Кирилл чувствует эгоистичную, совсем не благородную, но от того еще более сильную радость: хвала Каиссе, он родился уже в новой, нормальной России, ему не пришлось (как пришлось Дмитрию Александровичу) жить в докризисную эпоху, когда детей заставляли читать Достоевского, черное называли белым, по улицам ходили строем и каждый день планировали высадку десанта в Риге и ракетный удар по Тбилиси.

То ли от этой радости, то ли от съеденного сахара хочется вдруг вскочить с табурета, запеть, может быть, песню, выбежать, танцуя, во двор – ну или хотя бы распахнуть окна, за которыми плывет холодный и теплый, ледяной и цветочный апрель.

Как волшебно вокруг!

Наконец-то выход из всех цугцвангов и анабиозов! Весна, что твоя проходная пешка, марширует к победе, и ничто не в силах остановить ее марш. Снова суета, толкотня, планы проснувшейся жизни. Вечер ласков и густ, и зачем в нем какая-то наука, какая-то культура, какая-то политика, когда надо просто пойти гулять? Дышать сумерками, прислоняться к деревьям, смотреть, как сидят на железных крышах облезлые коты, как сияют над Смольным собором огромные звезды, как во всех парках города пенсионеры, милиционеры и студенты-младшекурсники играют в шахматы (пуля, блиц; мельканье рук и фигур; падение повисших флажков). «У кого слоны, тому принадлежит будущее», учили классики, и Кириллу кажется, что сейчас он владеет всеми слонами мира. И мир этот прекрасен. Вдоль улицы Шумова действительно шумно от галдящих птиц (скворцов?); в тесных дворах близ «Таймановской» – первые чудо-крокусы, а еще дальше, на Воскресенской набережной Невы, где редкие фонари и автомобили, – сотни рыбаков, добывающих корюшку.

Перелететь бы реку, оказаться на милой Петроградской стороне; что там делает Майя? Известно, что: готовит весенний ужин (аккуратно перебирает гречневую крупу, щиплет перышки зеленого лука, растущего в банке на подоконнике). Майины родители много работают и появляются дома ближе к ночи, так что домашние хлопоты на Майе – как и контроль за Левушкой, младшим братом, заканчивающим второй вроде бы класс.

Неглупый мальчик, учится в знаменитой гимназии имени А. К. Толуша.

(Многие бы позавидовали, да.

Уж там-то, конечно, не просто заучивают наизусть («К четвергу „Нимцович – Капабланка“, партия в Нью-Йорке (1927 год), чтобы от зубов отскакивало»), там с самого начала не скучно, а, наоборот, весело – и поэтому хочется узнавать новое.

Входит в светлый класс учитель: «Здравствуйте, дети! Сегодняшний урок мы начнем с очень простого вопроса: задумывались ли вы когда-нибудь, почему в шахматах „каждой твари по паре“? Я имею в виду – каждой фигуры. Почему у игрока именно две ладьи, два слона, два коня? Почему не три? Или не один? С чем это связано? Итак, давайте запишем нашу новую тему: „Чатуранга – предшественница шахмат“». И этим же вечером Левушка, уплетая гречку с луком, восторженно рассказывает Майе, что, оказывается, когда-то в Индии на доске-аштападе соревновались не два, а сразу четыре игрока, и их фигуры располагались по четырем углам, и в каждом комплекте было по четыре пешки и по одному слону, коню, ладье и королю. И еще там бросали игральные кости, выбирая, кем именно ходить, и не существовало матовой идеи, и так далее, а когда начали играть вдвоем, то соседние комплекты соединили – так и получилось восемь пешек, два коня, два слона, две ладьи на каждого; а второй король стал визирем (ферзем), и потому был слабее короля – ходил на одну клетку по диагонали (но память о его королевском прошлом сохранилась, и даже в Европе нападение на ферзя долгое время требовали объявлять – специальным словом «гарде́» (подобно тому, как нападение на короля объявляют словом «шах»)).

(Старшая сестра, разумеется, могла бы объяснить Левушке, что это на самом деле только одна из нескольких теорий происхождения шахмат, и не очень убедительная, хотя ее создатель, Дункан Форбс, был человеком великим, но ученые до сих пор спорят, и единого мнения нет – возможно, все ровно наоборот, сначала играли вдвоем, а потом разделили фигуры на четверых; однако Майя молчит и улыбается – не надо пока усложнять позицию, главное, что у брата такие интересные уроки и хорошие учителя.

(У Кирилла таких не было; все сам, по книжкам.)))

Потом Левушка идет делать домашнее задание, а Майя моет посуду; субботний вечер переходит в ночь… Стоп, почему субботний? Сегодня же воскресенье. Все перепутал! Совершенно точно: воскресенье. Значит, у Левушки нет занятий в школе, и родители не на службе, и Майя свободна от приготовления ужина. Тогда, возможно, она вообще сейчас не дома, ушла гулять или в гости к Ноне. Оу, у Ноны всегда веселье: чай, вино, какие-то молодые люди, очень любезные (и очень неприятные). А вдруг там и Брянцев?! (Все-таки странная фигура этот Брянцев. Учится он или работает? Или вообще бездельничает? Скорее всего, последнее. Рассказывают, ходит по всем вечеринкам, пьет как Алехин в худшие годы, лезет к людям с оскорблениями – и больше всего любит издеваться над культурой, этакий вроде нигилист. Бравирует тем, что никогда не читал шахматных книг; но правда ли не читал? Кирилл помнит, как сидели однажды у Ноны, обсуждали с гостями последние идеи в анти-Грюнфельде (придуманный в двадцатых годах XXI века выпад белой пешки h на третьем ходу, делающий неудобным 3…d5 за черных; маневр считался давно опровергнутым, списанным в архив – и вдруг кто-то обнаружил в нем новые ресурсы; сразу же пошли статьи, доклады на конференциях), и презирающий шахматы Брянцев, отпуская шуточки и постоянно требуя водки, как-то между прочим продемонстрировал выдающуюся осведомленность обо всех теоретических новинках в этом варианте (а ведь некоторые из новинок даже не были на тот момент нигде опубликованы!), и на справедливый вопрос, откуда он знает такие тонкие линии, ответил, что тут и знать ничего не надо, все очевидно («любой осел поймет»). И дело даже не в самом анти-Грюнфельде; уверенные рассуждения Брянцева наводили на мысль, что он вообще прекрасно понимает любые закрытые дебюты; но как такое возможно? Для этого надо быть глубоко погруженным в академические исследования, работать на какой-нибудь из аналитических кафедр, а Брянцев, разумеется, ни малейшего отношения к академии не имел и иметь не желал. Может быть, какой-то хитрый розыгрыш, обман? (Вот это вполне в его стиле.) Но какими затуманенными глазами смотрела тогда на Брянцева Майя…

Э-э, чертов вертопрах!

И нравятся же такие пижоны девушкам.

Впрочем, все с ним ясно, нет никаких загадок. Точнее, только одна загадка: почему Брянцева вообще принимают в приличных компаниях, пускают на порог? Ведь очередное же циничное животное, которое целыми днями пьянствует, гуляет, ничего не делает, тратит родительские деньги и жестоко высмеивает любую работу на благо страны и общества.)

При мысли о том, что Майя действительно может быть вместе с Брянцевым, что Брянцев в этот самый момент пытается произвести на нее впечатление своими дешевыми фокусами и сальными шутками, Кирилла охватывает беспокойство.

Он достает сотовый и набирает номер.

Гудки.

Гудки.

Гудки.

Никто не отвечает.

Гудки.

Чем она занята?

Гудки. Отбой. Снова попытка дозвониться.

Гудки.)

– Увы, Кирилл, истина оказалась чрезвычайно неприятной!

Потрясенный Кирилл даже не сразу понимает, что слова раздаются не из телефона, а совсем с другой стороны – это Дмитрий Александрович Уляшов, закончивший беседу с Абзаловым, вернулся к рассказу о Переучреждении и о посткризисной России.

* * *

– Своевременно обнаружив и обнажив перед обществом тоталитарный потенциал русской литературы, – как ни в чем ни бывало продолжал Уляшов, – мы решили наиболее трудную часть задачи. Знаете, в пылу партии даже гроссмейстер может не заметить форсированного выигрыша, но если кто-то сообщит ему, что в данной позиции скрыт, например, мат в семь ходов, гроссмейстер непременно отыщет нужные ходы. И когда людям рассказали о том, что российский империализм является политической производной от идей, пестуемых литераторами, решение проблемы нашлось почти сразу.

Требовалось изгнать русскую литературу из русской жизни.

И, дорогой Кирилл, вы не представляете (вы никогда не сможете поверить), с какими невероятными объемами мы столкнулись, взявшись за эту работу. Сотни миллионов книг, миллионы миллионов статей и исследований, огромное число издательств, мощнейшее гуманитарное лобби (начиная от маститых профессоров-достоевсковедов и заканчивая рядовыми учителями литературы). Зараза таилась везде. В школах с первого же класса: портреты Некрасова и Чернышевского на стенах, стихотворения наизусть, гигантские списки обязательного чтения (впрочем, не только чтения: на уроках природоведения говорили о «пушкинской осени», на уроках рисования изучали, как Альтман и Модильяни изображают Ахматову, на уроках русского языка писали диктанты из Льва Толстого и изложения по Ивану Гончарову). В университетах: бесчисленные кафедры русской литературы, патологическая любовь к «цитатам из классиков», томики Газданова и Набокова для соблазнения подруг. В городах: барельефы литераторов, квартиры-музеи литераторов, мемориальные доски литераторов, кладбища литераторов, названия улиц и площадей в честь литераторов, памятники литераторам. Хуже того, выяснилось, что сама речь людей засорена осколками литературных текстов, сама повседневная жизнь полна заимствований из поэм и романов. (Бывало, идешь по городу, смотришь – как хорошо, избавились от литературы, а вдруг зацепишься взглядом за случайную крылатку или там бакенбарду, и все, никакого покоя! Ведь за той бакенбардой маячат уже боевые машины пехоты, и детские горькие слезы, и чудовищное насилие, и имперская опять во все стороны экспансия. (Это, конечно, тянуло немножко на паранойю. Я, хвала Каиссе, такому не был подвержен, а вот некоторых всерьез заносило. Зырянов, рассказывали, уволил помощницу из-за того, что она по ошибке на левую руку надела перчатку с правой руки.))

А все-таки дело двигалось, и мы успешно освобождали новую Переучрежденную Россию от губительного наваждения изящной (будь она неладна!) словесности; но чем дальше шло освобождение, тем заметнее становилась огромная лакуна, глубокая воронка, зияющая пустота на том месте, где столетиями располагалась литература.

И лакуна эта внушала тревогу.

(Кто-то предлагал не обращать внимания (мол, «само зарастет»), но мы-то знали о печальном опыте советских интеллигентов, которые в условном 1989 году тоже были уверены, что достаточно «просто сбросить власть коммунистов» – и процветание страны наступит само собой. Ничего никогда не происходит само собой, Кирилл, запомните!)

Оставлять свободным важнейшее поле, расположенное в центре социальной и культурной жизни россиян, было бы, говоря словами Арона Нимцовича, «стратегической халатностью». Наоборот: над этим полем требовалось как можно скорее установить контроль, а образовавшуюся вдруг пустоту – заполнить. Заполнить чем-то не менее разнообразным и сложным, чем литература, и тоже имеющим богатую традицию, и способным внушать людям гордость за державу, но при этом, в отличие от литературы, полезным и конструктивным, воспитывающим умы и души наших соотечественников в позитивном духе либеральных, демократических, общечеловеческих ценностей. Иными словами, речь должна была идти не о бездумной отмене, но об аккуратной замене русской культуры, о кропотливой пересборке «культурного кода» всех граждан России.

И вот вопрос: чем заменить российский литературоцентризм?

Вариантов мы рассмотрели великое множество, а только все они казались плохими, непозиционными. Русская философия – глубоко вторична и (будучи смесью религиозного угара с криптофашизмом) опасна не меньше литературы. Русский кинематограф и русская академическая музыка, за редкими исключениями, – унылое повторение западных идей. Русская кухня – слишком кислая; русская эротика – слишком пресная. Футбол в России любили, но играть никогда не умели, а вот хоккей выглядел интересным решением – увы, безнадежно камерным: соревнуются в нем всего пять-шесть северных стран, и только зимой, и только на льду (да еще там эти страшные острые коньки!). Ну и почему-то командные виды спорта вообще отпугивали отечественных интеллектуалов.

Тогда задумались о русском балете.

Действительно, Россия всегда могла похвастаться и гениальными исполнителями, и одаренными хореографами, и уникальными методиками преподавания, и долгой славной историей мирового признания (великие премьеры на сцене Мариинского театра, и Париж, рукоплескавший труппе Сергея Дягилева, и Лондон, очарованный Галиной Улановой). Но Правительство Туркина отклонило идею. Якобы элитизм, а кроме того, сорок миллионов граждан на балет все равно ходить не станут – нет в таком количестве ни сцен, ни танцовщиков. Плюс хотелось членам Правительства, чтобы в нашей новейшей культуре были книги – как же, почитать на досуге, на полки поставить для пущей солидности. А с балетными книгами – беда. С одной стороны, все сочинения о танце, от Акима Волынского до Вадима Гаевского, написаны таким напыщенным слогом, что в них небезосновательно видели опасность рецидивов империализма. С другой стороны, русский язык как таковой находился после Кризиса под сильнейшим подозрением – в качестве «языка захватчиков» и «языка агрессоров»; полагали даже, что сама грамматика русской речи (ее очевидная склонность к экспансии, к разветвленным синтаксическим конструкциям с непременными придаточными предложениями и деепричастными оборотами) влияет на modus cogitandi[8] носителей таким образом, что они неизбежно становятся империалистами. Получалось, что в той ситуации требовались русские книги, но желательно без русского языка.

А я, Кирилл, всю жизнь читал именно такие книги: написанные русскими авторами, но почти свободные от русских слов – только цифры и отдельные кириллические и латинские буквы (1.d4 Кf6 2. c4 e6 3. Kc3 Сb4) – книги, посвященные шахматной игре.

Шахматы!

Вот где нашелся наилучший ход, идеальный маневр, спасение настоящего и будущего нашей многострадальной родины, два восклицательных знака.

Шахматы.

Древнейшая и богатейшая область человеческого знания, расположенная на стыке науки, искусства и спорта. Область, в которой нам было чем гордиться: сначала в России появлялись отдельные великие мастера (славная когорта от Александра Петрова до Михаила Чигорина, венчаемая непобедимым чемпионом мира Александром Алехиным, сокрушившим самого Капабланку), потом, благодаря Михаилу Ботвиннику, возникла легендарная советская шахматная школа, доминировавшая шесть десятилетий подряд: Пауль Керес, Давид Бронштейн, Исаак Болеславский, Василий Смыслов, Михаил Таль, Ефим Геллер, Лев Полугаевский, Тигран Петросян, Борис Спасский, Леонид Штейн, Виктор Корчной, Анатолий Карпов, Гарри Каспаров[9]. В начале XXI века главной сенсацией стал Владимир Крамник, но тогда же создавали свои шедевры и Алексей Широв, и Евгений Бареев, и Петр Свидлер, и Александр Морозевич, и Александр Грищук. Еще позже – уже накануне Кризиса – мир восхищался творчеством Сергея Карякина, Яна Непомнящего и Даниила Дубова. Вы, Кирилл, знаете, что после 2022 года специальные матчи на первенство мира по шахматам утратили значение (действующий чемпион и лучший игрок планеты Магнус Карлсен просто отказался защищать титул, продолжая при этом участвовать в турнирах), а все-таки из шестнадцати чемпионов мира девять родились в России и в СССР, рекорд. При этом отечественная культура шахмат всегда противостояла империализму и москвоцентризму, ведь большинство российских и советских классиков были провинциалами. Таль родом из семьи рижских евреев, Петросян – из семьи тбилисских армян; лучший шахматный теоретик XX века Евгений Свешников жил в Челябинске, Геллер – в Одессе, Полугаевский – в Самаре; Карпов появился на свет в Златоусте, Каспаров – в Баку, Крамник – в Туапсе. (Карякин – в Симферополе, Непомнящий – в Брянске.) Глядя на этих мастеров, изучая их партии, вы неизбежно начинали размышлять в прогрессивном деколониальном ключе, задумываться об автономии регионов и о том, что страна не сводится к одной или двум столицам. Важным было и то, что при всех своих выдающихся успехах россияне никогда не смогли бы апроприировать шахматы, заявить на них какие-то особые права: игра изобретена в Индии, трансформирована персами и арабами, радикально модернизирована в ренессансной Европе. Собственно, долгое время именно европейцы (и иногда американцы) – а вовсе не наши соотечественники – лучше всех играли в шахматы: Филидор, Лабурдонне, Стаунтон, Андерсен, Морфи. Первые официальные чемпионы мира (Стейниц и Ласкер), как и последние (Ананд и Карлсен), тоже не имели никакого отношения к России. Вы меня извините, Кирилл, что я отвлекаюсь на известные вещи, – преподавательская привычка. Но мне хочется поделиться радостью открытия, ведь мы тогда отыскали сильнейшее решение. Замена литературы на шахматы устраняла массу проблем и давала массу преимуществ: непосредственно на наших глазах вместо агрессивной имперской культуры рождалось что-то новое и замечательное.

Итак, шахматы.

Шахматы учат логично и строго мыслить, трезво оценивать любые сложные ситуации, не бояться риска, но и не соблазняться миражами – так воспитывается достойный гражданин. Шахматы учат следить за временем и материалом, избегать грубых ошибок и зевков, продумывать и проводить планы – так воспитывается ответственный работник. Шахматы учат уважению к партнеру – ведь партия никогда не создается в одиночку, но всегда вдвоем – так воспитывается эмпатичный, эмоционально здоровый человек. Шахматы – лучшая профилактика автаркии и пещерного национализма: мы оправданно гордимся, что среди дебютов есть Русская партия, Ленинградская система, Волжский гамбит, но знаем, что существует и масса других начал, названных в честь Англии, Франции, Италии, Испании, Шотландии, Голландии, Сицилии, Скандинавии, Каталонии (и целых два – в честь Индии); шахматы – это про весь мир! Кроме того, шахматы утверждают инклюзивность: любые фигуры хороши, любые поля интересны, и творить за доской могут люди какой угодно расы, национальности, возраста и гендера; шахматы вполне доступны гражданам с ментальными расстройствами и физическими ограничениями; шахматы показаны даже абьюзерам и преступникам – просто потому, что это практика, поощряющая мирное сотрудничество и строгое соблюдение правил.

(Конечно, слабости можно отыскать в любой позиции, а шахматистов прошлого тоже найдется в чем упрекнуть: и помрачившийся умом Алехин сочинял в 1941 году статьи «о еврейских и арийских шахматах», и Керес заявлял, что «женщина никогда не будет играть в шахматы на равных с мужчинами, потому что не сможет пять часов сидеть за доской молча», но это и рядом не стоит с людоедскими текстами литераторов той эпохи – Бабеля там, или Багрицкого с Маяковским: «Я люблю смотреть, как умирают дети».)

Таким образом, аргументов за шахматы нашлось множество, аргументов против почти не оказалось. Правительство Туркина одобрило нашу концепцию, и мы приступили к работе. Я осуществлял общее руководство «Проектом утверждения новейшей культуры», а помогала мне замечательно пестрая по составу команда специалистов. В ней оказались вместе и Гарри Каспаров, объявленный в старой России персоной non grata; и Аркадий Дворкович, бывший плотью от плоти докризисной, подвергшейся люстрациям элиты; и диаметрально противоположно объяснявшие причины Кризиса Сергей Карякин и Александр Грищук; и, казалось бы, давно ушедший в другую великую игру, китайское го, Александр Морозевич; и прагматичный до цинизма Илья Мерензон, в начале XXI века зарабатывавший миллионы на проведении шахматных матчей; и совершенно нездешний Кирсан Илюмжинов, всерьез утверждавший, что шахматы придуманы инопланетянами. Все они охотно откликнулись на мое приглашение и усердно трудились, ничего не требуя для себя лично – потому что были людьми талантливыми, любившими шахматы, а еще больше шахмат любившими Россию и искренне желавшими ей процветания.

Делалось все очень быстро (в темпе даже не рапида, а блица), и за каких-нибудь три-четыре года реформ основные черты новейшей российской культуры вполне оформились: на месте ядовитого бурьяна словесности возникли ухоженные шахматные поля.

Очертания посткризисной, мирной России.

России, в которой рождается уже третье поколение.

Все памятники литераторам мы заменили на памятники шахматистам; множество проспектов, улиц и площадей, названных в честь писателей, переименовали. В Петербурге, например, улица Достоевского стала улицей Ботвинника, улица Жуковского – улицей Нимцовича, улица Толстого – улицей Шифферса. (Сейчас сложно представить, но до Переучреждения литературные топонимы встречались в городе повсеместно: Корчной проспект назывался Лермонтовским, Чигоринская улица – Пушкинской, а улица Шумова (где мы сейчас с вами беседуем) – улицей Некрасова. Станция метро «Алехинская» именовалась «Маяковской», «Таймановская» – «Чернышевской». Канал имени Левенфиша был каналом имени Грибоедова.) В школах установили бюсты Анатолия Карпова и Бориса Спасского, ученикам начали задавать учить наизусть не стихотворения Пушкина и Тютчева, но классические шахматные партии (скажем, Андерсен – Кизерицкий (1851 год) или Ботвинник – Капабланка (1938 год)). Словом, возникали (даже резче: «изобретались») формы жизни, которые вам, Кирилл, привычны с детства, и потому кажутся чуть ли не единственно возможными. Для вас естественно, что диктанты ученикам дают из книг Давида Бронштейна и Савелия Тартаковера, а выпускные сочинения пишут на темы вроде «Позиционная жертва качества у советских классиков 1960-х» или «Критика концепции (не)корректности дебюта (на примере Королевского гамбита)», но так было не всегда.

Конечно, как и в любые времена, дети учатся по-разному. Кто-то, очарованный на уроках истории изяществом первых мансуб, поступает в университет, занимается санскритом и арабским, работает потом над диссертацией о тонкостях превращения чатуранги в шатрандж; кто-то увлекается реанимацией варианта Дракона Сицилианской защиты и обнаруживает себя на кафедре анализа полуоткрытых начал в СПбГУ; но даже отпетые двоечники прекрасно знают, как выглядит «Мат Диларам» или «Этюд Сааведры» и сумеют вспомнить шестую партию матча Спасский – Фишер в Рейкьявике (1972 год) или «бессмертную» победу Каспарова над Топаловым в Вейк-ан-Зее (1999 год).

Культура крайне важна для самоуважения общества, и это не блажь, Кирилл, но суровая необходимость. Без культуры не может быть ни нации, ни цивилизации.

Разница в том, что прежние российские интеллигенты выписывали «Новый мир» или читали литературный раздел сайта Colta.ru, а нынешние следят за теоретическими новинками, публикуемыми в журнале «64» и шахматных книгах. Да, шахматисты охотно пишут книги – но насколько отличаются эти книги от тех опусов, что сочиняли когда-то российские литераторы. Каисса, люди снова полюбили библиотеки! – потому что знают: на книжных страницах их ждет не дурман путаных рассуждений о страдании и смерти, но чистая, почти невесомая красота человеческой мысли, собрания геометрических сюит и симфоний, дивный лес бесконечно ветвящихся вариантов, в которых так сладко блуждать, которые так интересно обсуждать. И, конечно, сегодня, чтобы поддержать беседу в мало-мальски приличном обществе, нужно хоть как-то владеть шахматным анализом (впрочем, и в домах полусвета любой small talk крутится вокруг шахмат: «– Вы уже листали новое избранное Петера Леко? Великий был человек! – О да, но венгры почему-то все равно ставят выше Лайоша Портиша. – Ах, ну хотя бы не Гезу Мароци! – И не этих ужасных сестер Полгар!»). В России каждый чиновник, дослужившийся до уровня инспектора, считает необходимым держать на видном месте «Аналитические и критические работы» Ботвинника, «Моих великих предшественников» Каспарова, «Шахматные окончания» Авербаха и полное собрание сочинений Дворецкого; что же касается руководителей нашей страны, то все они, начиная с Туркина, великолепно разбирались в шахматах.

Так, Кирилл!

Уже полсотни лет я наблюдаю за благотворным влиянием проведенных нами реформ на российское общество и могу сказать уверенно: мы не ошиблись. Нравы наших соотечественников сильно смягчились после того, как новая – не литературоцентричная, но шахматоцентричная – культура России полностью утвердилась в своих правах. Вместе с Лермонтовым и Тургеневым из людских сердец ушли ожесточенность, озлобленность, подозрительность и болезненный имперский синдром. Шахматные авторы ни к чему не призывают, не побуждают исправлять карту звездного неба или границы европейских стран, не заражают манией величия, не внушают опасных идей; они просто учат красоте и гармонии. Благодаря шахматам россияне стали ответственны, добры и рациональны; теперь это народ, чуждый всякой агрессии и всякой экспансии. (Кстати, присущий шахматам фактор цейтнота, ограниченного временнóго ресурса, помог в постепенном искоренении традиционного российского разгильдяйства, наплевательского отношения к любым дедлайнам и к тайм-менеджменту вообще – западные партнеры всегда вовремя, без задержек получают от нас медь, никель, палладий, золото, алмазы и т. д.). Результат усилий налицо: мнение мирового сообщества о России становится все лучше и лучше. Кстати, вы знаете, что буквально три дня назад ООН сократила срок Карантина?

На пять лет.

И это уже второе сокращение, и наверняка будут новые.

Скоро Карантин снимут совсем. Скоро нам откроется целый огромный мир. Скоро в страну хлынут новые знания, технологии, инвестиции. Наша позиция прекрасна уже сейчас, и время работает на нас. Скоро, Кирилл, в России начнется настоящий золотой век!

* * *

На следующее утро Кирилл встал раньше обычного, позавтракал остававшимся с субботы хлебом, выпил чашку цикория и, удачно избежав встречи с Надеждой Андреевной (кастеляншей, уже неделю пытавшейся внеси его в список добровольцев на мытье окон в общежитии), отправился (вдоль по Садовой улице) в Публичную библиотеку.

Народу в библиотеке было мало.

Еле светили лампы, спал на подоконнике местный кот по кличке Кипергань, и темнело над входом, встречая посетителей, знаменитое «Бегство Наполеона из Москвы в Париж» авторства Александра Петрова: белые кони (символизирующие казаков Матвея Платова) должны сделать тринадцать точных ходов подряд, прогоняя черного короля («Наполеона») с b2 («Москва») на h8 («Париж»), где его настигнет вскрытый мат. (Будучи историком, Кирилл отлично знал, какие дискуссии бушевали когда-то вокруг этого полотна: ведь оно так или иначе прославляло войну, вероломное вторжение русских армий во Францию. Потом решили, что Петров не пропагандировал, а «сублимировал» империализм: предлагал воевать только за шахматной доской, чем способствовал общему смягчению нравов. (И все-таки название шедевра старались от греха подальше не афишировать; широкие массы и не подозревали о Наполеоне, подпись гласила: «Задача Петрова о белых конях».))

Деловое, азартное настроение владело Кириллом. Увы, последние два (или три? (или четыре?)) месяца он не посещал Публичку; не было желания, да и Майя отвлекала. Ах, лентяй! Но теперь-то ему ясно, куда двигаться. Теперь-то он не будет терять темпы. Для начала нужен алфавитный каталог, ящичек с литерой «К», так, замечательно.

– Кирилл Геннадьевич!

– ?

Совсем юная девушка стоит рядом, смущенно улыбается и мнет в руках формуляр. Оу, Кирилл ее знает, он уже встречал ее здесь прошлой вроде бы осенью: студентка младшего курса, проходит в библиотеке практику, то ли подрабатывает, очень милая. (Вот только имя не припомнить: что там написано на бейджике? «Александра». Точно: Саша. (Наверное, в честь Горячкиной или Костенюк назвали. Интересно, как меняется мода, одно время было много «Санечек» и «Сашенек», а теперь популярнее всего «Люси» (a la Людмила Руденко) и «Лизы» (a la Елизавета Быкова). У мальчиков скучнее: в любую эпоху «Михаилы» (в честь Чигорина, Ботвинника, Таля; но и Мигеля Найдорфа, и Майкла Адамса), «Петры» (в честь Свидлера и Леко) и «Борисы» (в честь Спасского и Гельфанда). И тоже «Александры», конечно (a la Петров, Алехин, Котов, Белявский, Морозевич, Грищук). Потом следуют «Ефимы» (a la Боголюбов и Геллер), «Василии» (a la Смыслов и Иванчук), «Львы» (a la Полугаевский, Псахис и Аронян). Ну, случается, что какие-нибудь родители-оригиналы назовут сына «Бент» или «Сало́» (или вообще – «Алиреза́».)))

– Здравствуйте, Александра.

– Здравствуйте, Кирилл Геннадьевич! Вы к нам? Заказать какие-то книги? – цветет и сияет собеседница. – Вы зовите меня просто Шушей, мне по-другому неловко!

– Шушей?! Э-э, да, конечно. А вы меня зовите просто Кириллом. Знаете, мне нужны статьи Владимира Крамника. Любые, какие есть в библиотеке, за все годы, по всем изданиям, на всех языках. Вот сейчас собирался по каталогу искать, но, может быть…

– Не надо по каталогу! – девушка чуть не подпрыгивает на месте от восторга. – Я вам помогу, все быстро найду, у нас же теперь компьютер поставлен (представляете?!). А это вы, наверное, пишете новую научную работу? По истории? Вместе с Абзаловым?

(Ну при чем тут Абзалов?

Почему везде и всегда – Абзалов?)

– М-м, не совсем с Абзаловым, но в целом примерно так, да, исследование по истории. Я буду вам очень признателен, э-э, Шуша, если получится быстро отыскать.

Жизнерадостная студентка убегает, легонько напевая под нос: «Крамник, Крамник!» – а Кирилл готовится ждать: берет со стеллажа какую-то книгу, прячется в дальний угол читального зала, в уютное фианкетто по правую руку от входа, глубоко задумывается.

В голове сумбур; мысли летят по всем невозможным вертикалям и диагоналям, и надо бы их как-то упорядочить, выстроить, организовать. Итак: что именно он, Кирилл, сейчас чувствует? М-м, вдохновение? Да, пожалуй, самое точное: «вдохновение». Порыв. Желание работать, исследовать, творить. И отец этого вдохновения, вне всяких сомнений, Дмитрий Александрович Уляшов. (Оу, каких-то два-три часа, проведенных за беседой с Д. А. У. (если, конечно, позволительно называть «беседой» монолог), радикально поменяли настроение Кирилла. Широкая панорама российской политики и культуры, развернутая Уляшовым, не могла не впечатлять; чувство приобщения к тайным механизмам истории, погружения in medias res[10], понимания, какие силы создают и скрепляют общество, – кружило голову. И надо быть честным: теперь Кириллу ясно, что Абзалов говорил о том же самом, аккуратно вел к тому же – только немного другими маневрами и ходами. Но как все-таки отличается Дмитрий Александрович от Ивана Галиевича. Абзалов организовывал беседы, где события развивались как бы в замедленной съемке, разговор продвигался еле-еле, увязал в болоте, окружающем мысли научрука, и если наконец удавалось выйти на важную тему, то либо не хватало времени, либо действовало утомление. Уляшов, наоборот, сразу же приступал к главному – и рассказывал так, что у Кирилла мурашки бежали по коже.)

Каисса, все постулаты оказались правдой!

Мы-то школярами читали учебники и верили, что история непрерывна, что русская культура стара, как сама Россия, что одно событие следует из другого и что есть сплошная восходящая линия, цепь блестящих триумфов: сначала Петров, этот «Северный Филидор», добивается известности в Европе, потом Яниш публикует легендарный Analyse nouvelle des ouvertures du jeu des échecs[11], потом Чигорин героически сражается со Стейницем. В 1920-е – «шахматная горячка», в 1950-е – триумф «советской школы», в 1980-е – грандиозное противостояние Карпова и Каспарова, а начиная с 2014-го – всенародная популярность: Сергей Карякин во главе движения «Вернем шахматную корону в Россию», Мерензон и Дворкович, лоббирующие замену физкультурных уроков в школах на уроки шахматные, блицтурниры в модных кафе, ежегодные матчи «Блондинки против брюнеток» и т. д.

Ха, кто бы знал, что сказка о «непрерывности» придумана Уляшовым!

Что всего полвека назад хитроумный Д. А. У. взял отдельные события, разрозненные факты, изолированные эпизоды, маргинальные истории – и сочинил из них новую позицию, живописную и совершенно лживую картинку развития якобы трехсотлетней массовой российской шахматной культуры: «Издревле на Руси любили шахматное творчество».

И так убедительно получилось, два восклицательных знака.

Но на самом деле эта блистательная конструкция – удерживающая нацию от падения в пустоту, объединяющая людей общими благородными смыслами, дающая гражданам чувство законной гордости и при этом мягко направляющая их к свету – еще очень хрупка и ненадежна. Ее нужно беречь, охранять; пятьдесят лет – действительно мало. («Мы активно пропагандировали идею о том, что шахматная культура изначально близка русским людям, – объяснял Уляшов, – что склонность к наилучшей организации фигур на доске присуща россиянам от рождения (как, допустим, склонность к игре в футбольный мяч у бразильцев), что наше многолетнее лидерство в этой области человеческого знания свидетельствует о каких-то фундаментальных вещах, о не открытых еще законах природы: рождение титанических фигур вроде Ботвинника или Карпова следует связывать не с эффективной работой шахматных секций, но с особенностями конкретного места на земном шаре, с ландшафтом и климатом Среднерусской возвышенности. Эти идеи победили, в них свято верит теперь любой гражданин России, окончивший школу. Но профессиональные историки, Кирилл, должны понимать, что никакой „данной от природы“ склонности не существует, что отечественный культ шахмат – всего лишь „заместительная терапия“, призванная облегчить отказ от опасного русского литературоцентризма. Смешно слышать досужую болтовню о „колоссальной популярности шахмат в СССР“, например. Вот простой вопрос: когда была переведена на русский язык основополагающая „История шахмат“ Гарольда Мюррея, без которой вообще невозможно говорить о каком-либо серьезном изучении игры? В 1920-е? В 1950-е? В 1980-е? Увы, только в конце 2020-х (я лично редактировал перевод, тысячу страниц от чатуранги до Стейница). Так-то, Кирилл! Исток новой культуры близок, как собственные уши, но почти никто его не видит».)

И Кирилл действительно начинал чувствовать себя хранителем сокровенной тайны, добрым ангелом, защищающим страну от ее темного прошлого – хотя, признаться, не так уж глубоко залегала эта «сокровенная тайна» (просто, за исключением горстки ученых, мало кто интересовался подобными вещами; новые поколения россиян, наоборот, старались поменьше думать о том, что происходило до Переучреждения). Да и русская литература со скрытым в ней «вирусом империализма» не казалась, если честно, такой уж страшной.

В конце концов, какие бы страсти ни нагнетал в своих рассказах Уляшов, книги условного Толстого в посткризисной России не запрещали, не жгли на кострах. Никаких репрессий. Пожалуйста, если вам интересна изящная словесность, knock yourself out[12].

Но как раз интереса-то к ней и нет – ни у кого.

Вот где правда: якобы пылкая любовь россиян к своим национальным писателям была фантомом, фата-морганой; стоило лишить литературу государственной поддержки, отменить школьную зубрежку стихотворений, переставить в библиотеках томики Пушкина и Лермонтова со средней полки на верхнюю – и сразу же выяснилось, что «великие авторы» никому не нужны. Истинная ценность и востребованность их творений оказалась нулевой; их перестали читать в тот же день и час. И теперь, когда все увидели, как скучны и беспомощны сочинители, даже вроде бы стыдно их бояться, специально с ними бороться.

(Но и то сказать: с точки зрения сюжетостроения, и с точки зрения стилистического многообразия, и с точки зрения количества возможных нарративов, и с точки зрения общей сложности драматургии – да вообще со всех точек зрения! – шахматы гораздо интереснее литературы. Зачем все эти поэмы и повести, приключения и похождения, детективы и фантастика, когда 32 фигуры на доске дают вам возможность разыгрывать миллионы историй, каждый раз новых и неожиданных, в каких угодно жанрах и стилях. Сицилианская защита – настоящий триллер, Староиндийская – боевик, Испанская партия – изощренный психологический роман, Русская – любовный (ну, Королевский гамбит – что-то вроде комедии). Льюис Кэрролл говорил, что в книге непременно должны быть картинки и разговоры, так шахматная партия вся – картинка и вся – разговор. (Ходы партнеров как реплики, долгий насыщенный диалог, и каждый раз не знаешь, чем он в итоге завершится: звенящей от напряжения пустотой доски в глубоком эндшпиле? многофигурной матовой комбинацией в миттельшпиле? новинкой и полуэтюдной ничьей уже в дебюте? Так или иначе, шахматы выигрывают у литературы на всех полях и в любых вариантах.))

Но вот что странно.

Шахматная культура выгодна a) соседям России – теперь они не боятся, что начитавшиеся Достоевского русские юноши пойдут на них войной, b) самой России – избавленная от имперских амбиций, она может повышать благосостояние и уровень жизни населения, c) остальному миру – наконец-то имеющему дело не с ордой безумных фанатиков, но со вдумчивыми и надежными партнерами. Получается, шахматная культура выгодна всем. Почему же тогда она так долго не могла занять свое законное место в умах и сердцах россиян, почему прозябала где-то на самой обочине истории, что твой конь на краю доски? Неужели литературное лобби, о котором рассказывал Д. А. У., намеренно блокировало естественный ход вещей, специально мешало русским людям прийти к шахматам? Если это так, Каисса, то сколько лет упущено зря, сколько принесено напрасных жертв. Только Уляшов, истинно великий, сумел переломить ситуацию. И теперь все воспринимают новую, мирную, прекрасную Россию как должное. Да, коротка людская память, всего-то два поколения сменилось – и никто уже не способен представить другой жизни, другой культуры, другой страны. (Кирилл ведь тоже не мог.) Уляшов говорит, таковы свойства человеческого мозга, и не стоит слишком ворошить прошлое, не стоит указывать согражданам, что когда-то место Ботвинника занимал Пушкин. Пусть об этом знают только профессионалы: хранители культуры, знатоки исторических тайн. (Кирилл будет таким же профессионалом! Специалисты еще оценят блестящие исследования К. Г. Чимахина – сначала в России, а потом, когда кончится Карантин, – во всем мире.

Оу, и почему так долго не возвращается Шуша?!)

* * *

– Ну и как, много тебе удалось отыскать статей?

– Да вот немного. Всего три штуки, даже подозрительно; я опасаюсь, что у них там в библиотечном компьютере ошибка какая-то, надо бы по каталогам перепроверить.

– Слушай, а почему ты вообще решил заняться именно Крамником?

Кирилл и Майя гуляют по Петроградской стороне, и он пересказывает последние новости: многочасовой разговор с Д. А. У., внезапный (весьма любопытный) поворот в теме диссертации, неудачный поход в Публичку. (Увы, ожидаемого Кириллом впечатления эти рассказы не производят: его Майя – рассеянная Майя – роняющая предметы, рассыпающая бумаги, постоянно зевающая ключи и продуктовые талоны Майя – совершенно спокойно воспринимает сенсационную информацию о былом господстве литературы в России, о мастерски проведенной Уляшовым замене литературоцентризма на шахматоцентризм, о новом культурном консенсусе, сложившемся полвека назад; она все это уже знала.

(Гораздо сильнее ее почему-то заинтересовал Крамник.)

– Все знала? – не верит своим ушам Кирилл. – На четвертом-то курсе?

– Да я и на первом курсе знала.

– Но… как такое могло быть? Ведь только продвинутые ученые…

– Сложно сказать… – задумчиво тянет Майя. – Так само получилось. Понимаешь, я же с детства в академической среде, и родители в университете работали, и гости заходили соответствующие, в беседах что-то мелькало. Словом, секрет Полишинеля.

– Почему же ты мне ничего не говорила?

– Я думала, ты и так в теме; ты же работаешь с Абзаловым. А вообще об этом не говорят специально. Знают, но не говорят, понимаешь? Четвертый постулат Уляшова.

– Ха-ха, работаю с Абзаловым! Ну как бы да, я там вроде «французского» слона c8, формально присутствую на доске, – сразу же раздражается Кирилл. – Хотя ты права. Абзалов заводил со мной беседы на эту тему, вот только так хитро подходил к делу, что я вообще ничего понять не мог, думал – насмешка или нелепость, бонклауд какой-то. Если бы не Уляшов, я бы до вашего «секрета Полишинеля» еще десять лет добирался.)

А вокруг между тем живет ничего не знающая о секретах страна.

На полукруглом проспекте Крогиуса многолюдно и празднично, из вестибюля метро «Рагозинская» выходят пестрые группы туристов, желающих осмотреть Петропавловскую крепость, и из репродукторов, скрывающихся где-то в глубине Александровского парка, доносятся призывные звуки: «Добро пожаловать в Санкт-Петербург, культурную столицу России! Город мостов и каналов, город Петрова и Чигорина, Левенфиша и Ботвинника, Корчного и Спасского, Карпова и Свидлера!» Кирилл вспоминает, как лет пятнадцать назад совсем маленьким мальчиком он приезжал в Петербург вместе с родителями (отец тогда получил премию за разработку новой вакцины от ротавируса L), и они так же выходили на «Рагозинской», и так же шли смотреть Петропавловку, и посещали квартиру-музей Шифферса, и ходили с экскурсией «по романовским местам» (Кирилл тогда очень увлекался творчеством Петра Романовского, штудировал его книгу о миттельшпиле).

– Так почему Владимир Борисович?! – говорит Майя.

– Э-э, что?

– Я спрашиваю, почему ты вдруг решил искать статьи Крамника?

– Оу, ты про это! Видишь ли, – принимается объяснять Кирилл, – странно у нас беседа сложилась с Дмитрием Александровичем. У Д. А. У. вообще довольно необычный modus docendi[13]: тебе кажется, что Уляшов сентиментальничает, вспоминает что-то о давно ушедшей юности, зря тратит темпы на ненужные мемуары, – а потом выясняется, что он вел к чему-то очень важному, методологически важному, идейно важному. Так и с Крамником получилось. Д. А. У. хлебнул кипяточку, взгляд расфокусировал и говорит своим нежным на всю квартиру басом, мол, когда я был школьником, Кирилл, ведущие шахматисты мира вдруг принялись играть давно забытую, заброшенную (на высшем уровне) Итальянскую партию – причем не в комбинационной манере, как это делали романтики, но в сугубо маневренной, позиционной – Giuoco Pianissimo[14]; а почему, Кирилл, пошла такая мода? Ну мне откуда знать, я вообще Итальянской партией никогда не занимался, только Испанской, так и отвечаю, и Уляшов объявляет: из-за Крамника. Оказывается, в 2000 году в Лондоне в матче за звание чемпиона мира Крамник, играя черными, применил против Каспарова… Берлинскую стену. Каспаров такую защиту почти некорректной считал, бросился опровергать. Пять раз сыграли они Испанскую партию, четырежды Крамник шел на Берлинский вариант – и всегда удерживал позицию. Ну, у шахматной общественности случился натуральный шок: Испанская партия опровергнута, Руй Лопес плачет у подножия Берлинской стены, и как теперь добывать перевес за белых?

– Ах, я понимаю! – радостно восклицает Майя. – Ты занимался историей Берлинской стены эпохи Стейница, Ласкера и Тарраша, а Дмитрий Александрович предлагает тебе поменять временны́е рамки и взяться за более поздний период развития варианта?

– На самом деле он хочет, чтобы я писал именно об этом внезапном возрождении интереса к Итальянской партии в начале XXI века, когда теоретики, разочаровавшиеся в Испанке, стали искать альтернативные построения за белых после 1.e4 e5 2.Kf3 Kc6. А я думаю, что мои изыскания по Берлину, если дополнить их анализами партий Крамника, могли бы стать красивым прологом к такому исследованию. Например, «Глава 1. Влияние Берлинского варианта на изменение репертуара открытых дебютов в 2010-х годах».

– Оу, красивая линия! Ты сделаешь из этого шедевр!

Майя целует Кирилла в щеку и говорит, что такое событие можно бы и отметить, взять бутылку вина, пойти к ней домой (пока никого нет), устроить танцы и прочие туда-сюда развлечения. Кирилл и хочет, и не хочет, и продолжает думать о диссертации, о необходимости все-таки разобраться с таинственным отсутствием статей Крамника в библиотеке (не мог же Владимир Борисович за всю жизнь написать только три работы?), но как-то сами собой, словно сгущаясь из воздуха, словно в волшебном кино, возникают перед глазами прилавок продуктового магазина, и дверь знакомой квартиры, и постель, и подушки, и чистые простыни, и Майин лифчик летит в темноту (ах, любимый дебют!)…

– А твои родители знают, что я к тебе прихожу? – спрашивает потом Кирилл.

– Догадываются. Но вообще пора бы вам уже познакомиться.

– Наверное.

– У папы скоро юбилей, так я тебя позову.

– Хорошо; кстати, когда возвращается твой брат? Мне еще не пора убегать?

– Не-е-ет, по средам у него много занятий, – весело отвечает Майя и тянется через кровать за бокалом вина. – И Левушка, в отличие от меня, никогда не прогуливает. Такой прилежный мальчик, любит учиться. Я иногда вижу, что у него какая-нибудь книга лежит открытая, вроде «Начала геометрии ходов» («Посмотрите на диаграмму номер 3.1. Конь, расположенный в углу доски, атакует два поля. Конь, расположенный на краю доски, атакует четыре поля. Конь, расположенный в центре доски, атакует восемь полей. Именно поэтому путь к выигрышу шахматной партии лежит через занятие центра»), так сама вдруг вспоминаю, как в школу ходила. Ох, сколько нам нужно было учить наизусть, кошмар! Левушке это легко дается, счастливый, а у меня все линии в голове путались, начнешь Карповым, закончишь почему-то Каруаной, и преподаватели, бу-бу-бу, вместо помощи только ворчали: «Ботвинник помнил наизусть пять тысяч партий, а от вас требуется выучить всего три сотни за одиннадцать лет». Ну так мир человеческий не из одних же Ботвинников состоит! Впрочем, все не зря; я, кажется, не только партии помню, но даже диктанты из Савелия Тартаковера, которые мы писали на уроках русского языка, слово в слово, вот послушай! – Майя делает серьезное лицо и декламирует строгим «учительским» голосом: – «Какие дебюты, в сущности, разрабатываются в согласии с общими принципами хваленой позиционной игры? Быть может, Королевский гамбит, когда жертвуется пешка, чтобы поставить в опасное положение собственного короля? Или Испанская партия, при которой позволяют загнать в тупик свою важнейшую атакующую фигуру? Или Шотландская партия, при которой дарят противнику важные темпы? Или Северный гамбит, когда играющий белыми сам разрушает всякую надежду на создание пешечного центра? Или, наконец, ортодоксальный Ферзевый гамбит, при котором уступают противнику перевес на ферзевом фланге против шатких гарантий атаки?.. Как мы видим, над всеми этими дебютами витает могучий дух художественной изобретательности».

Кирилл смеется.

– Точно, помню, и мы это писали под диктовку! Классный отрывок. Тартаковер вообще очарователен, когда издевается над чем-нибудь, вот как здесь над стратегией.

– На самом деле мне, наверное, тоже нравилось ходить в школу, – продолжает вспоминать Майя. – Все-таки общение, друзья; и на уроках много любопытного.

– И что тебе больше всего запомнилось? Из «любопытного»?

– Хм, надо посчитать… Может быть, история гипермодернизма? Или изобретение Свешниковым Челябинского варианта в Сицилианской защите? (Каисса, я чуть с ума не сошла, когда впервые увидела эту зияющую слабость на d5, которую добровольно создают себе черные!) Хотя нет, случались впечатления и посильнее, помню. Это уже в старшей школе, классе в восьмом, когда появился курс Общей теории начал, и нам на первом же уроке объявили, что шахматные дебюты существовали не всегда, что они гораздо младше (лет эдак на восемьсот) шахмат как таковых, разработаны только в XV веке. Я слушала и ничего не понимала, мы же все с детства привыкли, что у шахматной партии есть три фазы, следующие друг за другом: дебют, миттельшпиль и эндшпиль. Что значит «не существовало дебюта», а как тогда играли до XV века – с середины, что ли? Знаешь, меня даже обида взяла; дебюты – это же мое любимое развлечение лет с трех, еще дедушка мне перед сном рассказывал: вот открытые (Испанская партия, Итальянская, Шотландская, Венская, Русская), вот полуоткрытые (Французская защита, Скандинавская, Каро – Канн, Пирца – Уфимцева), вот закрытые (Ферзевый гамбит, Английское начало, Индийские схемы, Дебют Рети). Что же такое?! А оказалось – я полная дура и обижаться должна только на себя, на свое невежество: прямой предшественник европейских шахмат, арабский шатрандж (возникший в VIII веке из индийской чатуранги), в самом деле начинался с середины игры, с неких заранее оговоренных, канонических позиций, так называемых табий, где фигуры уже расставлены в том или ином порядке.

– Да, – подхватывает Кирилл, – это удивительный сюжет. Шатрандж был крайне медленной игрой: ферзь перемещался на одно поле, слон – через одно, рокировки не существовало. Пока разовьешь фигуры с первых двух горизонталей – со скуки умрешь: потому и придумали начинать с готовых табий, их там несколько десятков было.

– Вот-вот! И только после европейской реформы правил игры, резко ускорившей шахматы, позволившей множеством способов выводить фигуры в центр и чуть ли не третьим ходом начинать прямую атаку на короля, стало возможным появление самых разных дебютных схем, родилась дебютная теория как таковая, – Майя ерошит волосы. – И ведь, пожалуй, именно благодаря этому примеру я впервые осознала степень, как бы выразиться – «неглубокости», что ли? – нашего мира: практически все вещи, почитаемые людьми за «исконные» и «естественные», были изобретены сравнительно недавно…

– Кстати, насчет «изобретенности»: помню, ты критиковала феминистскую теорию о том, что «ферзь» стал называться «королевой» под действием средневекового культа Прекрасной Дамы и чуть ли не в честь Изабеллы Кастильской; так вот, попалась мне недавно одна статья…

(Каисса,

так легко говорить с тем, кого любишь…

Майя и Кирилл говорят долго, долго: об исторической обусловленности опыта, о социальном конструировании реальности, об изменчивости слов и вещей, о смене парадигм и эпистем, и вспоминают Мишеля Фуко и Хейдена Уайта, и цитируют Райнхарта Козеллека (вперемешку с Гарри Каспаровым), и горячо спорят о точности этих цитат, и разрешают спор совершенно неожиданным способом, и курят потом, зачарованно глядя в окно, за которым уже сгущается зыбкий сумрак, и Кириллу пора идти, им двоим пора расставаться, но это ненадолго, до послезавтра, до новой встречи – в 19:00, на другом берегу Невы.

На дне рождения Ноны.)

* * *

Семья Ноны владела прекрасной просторной квартирой около Ново-Никольского моста, на набережной канала имени Левенфиша – совсем недалеко от общежития Кирилла (пройти десять минут пешком по Садовой улице, мимо Юсуповского сада – «В память о выдающемся шахматисте, международном гроссмейстере Артуре Юсупове», гласила табличка, – а после пересечения с Большой Подьяческой повернуть направо).

Вечер выдался теплым, и Кирилл даже не взял пальто: шагал налегке, в клетчатой кофте, нес шоколадку «Белая королева» (подарок имениннице). Впрочем, мысли его были заняты отнюдь не предстоящим празднованием, но – работами Крамника.

Точнее, загадочным отсутствием работ Крамника.

Очередное посещение Публички, проверка по всем каталогам, компьютерный поиск, вновь любезно организованный Шушей, ничего не дали: все те же три куцые статьи и пара томиков избранных партий (плюс довольно старые, начала XXI века, «очерки творчества» Крамника за авторством Якова Дамского, Сергея Шипова, Сархана Гулиева). Поверить в такое было почти невозможно: в конце концов, речь шла не о рядовом гроссмейстере, но о четырнадцатом чемпионе мира, сокрушившем в 2000 году самого Каспарова. Но что, если дело именно в этом? – думал, огибая лужи, Кирилл. – Крамнику просто не повезло: он угодил между Гарри Каспаровым и Магнусом Карлсеном, двумя величайшими игроками в истории шахмат, господствовавшими по два десятка лет каждый (ранее похожим образом сложилась судьба пятого чемпиона мира Макса Эйве, триумф которого оказался краткой паузой, отделяющей эпоху Александра Алехина от эпохи Михаила Ботвинника). Придись победы Крамника на любое другое время, о нем бы говорили намного больше, охотнее бы переиздавали и комментировали, чаще бы ссылались в научных исследованиях. (Шуша, впрочем, предлагала альтернативное объяснение: с 2007 года Крамник жил во Франции, его секундант Евгений Бареев перебрался в Канаду, и потому большинство аналитических работ, написанных ими, недоступны сегодня российским ученым – увы, Карантин.) В любом случае ситуация дурацкая. И как теперь поступать Кириллу? Бросить совсем Берлинскую стену, полностью переключиться (как предлагает Уляшов) на исследования Итальянских позиций? Там ведь много интересного – и особенно соединение, через анти-Берлинский ход 4.d3, Итальянской и Испанской партий в единый Итало-испанский дебютный комплекс, грандиозную систему с огромным множеством идей и планов. На таком материале и аналитик развернется, и историк – только работай. (А все-таки жаль штудий Берлинского эндшпиля. Каисса, сколько остроумия в этих вроде бы неуклюжих маневрах: добровольно лишившийся рокировки черный король остается в центре доски, но прячется от угроз белых – за белой же пешкой! Нет уж, полностью от наших находок мы отказываться не будем, мы расшибемся в лепешку, но соберем все материалы вокруг 2000 года, сделаем шикарное «берлинское» введение в «итальянскую» диссертацию.)

За такими мыслями Кирилл перешел Подьяческую, нырнул в подворотню, поднялся на второй этаж. Его уже встречали: красавица-хозяйка Нона – тонкие черты лица, умные смеющиеся глаза, облако темных кудрей над плечами – в модной длинной до самых пят футболочке с принтом (черный конь на d3 из шестнадцатой партии матча Карпов – Каспаров (1985 год)), и Майя, веселая (даже чересчур веселая), в светлой рубахе и цветном галстуке. – Кирилл, дорогой! – Майя, привет! Нона, милая, с днем рождения!

Объятия, толкотня, суета.

Девушки ведут гостя через кухню, где свечи, фужеры, графины и приготовленные Ноной маленькие бутерброды (с соусом песто из молодой петрушки и растительного масла), в дальнюю комнату, полную музыки, разговоров, людей. Многих Кирилл видит впервые, но с кем-то уже знаком: вот, например, компания студентов-старшекурсников с кафедры истории, похожая на этюд композитора Погосянца, – пять человек сидят тесно-тесно в самом углу, спорят о чем-то негромкими голосами; о чем именно спорят?

– Понятно кто – Арон Нимцович.

– «Моя система» и «Моя система на практике» – великие книги.

– Вообще-то идейно Рихард Рети куда более оригинален, чем Нимцович.

– Тогда уж Свешников, он в 64 раза оригинальнее.

– Точно, Евгений Свешников!

– А Геллер?

– Еще скажи: Полугаевский.

– Ну что вы, друзья, ну ведь Ботвинник же!

– Ботвинник, конечно, наше все, но если говорить не об отдельных вариантах, а о перепродумывании концепции игры как таковой, то лучшим теоретиком был Любоевич.

– Любоевич? Хм, нетривиальный ход.

– Это из-за «ежа»?

– Конечно, «еж» в конце 1970-х полностью изменил шахматы.

– Прямо-таки «полностью изменил»?

– Ну да! Всю историю шахмат игроки боролись за пространство. Вспомни доктора Тарраша, учившего, что «стесненное положение – зародыш поражения». Нимцович, всегда с Таррашем споривший, тут соглашался: нехватка пространства опасна, так как затрудняет коммуникации, и вы не успеваете защищать слабости на разных флангах. Казалось, это объективная закономерность, следующая из самой геометрии доски и ходов. И вдруг Любомир Любоевич начинает играть за черных построение «еж»: не занимает центр пешками, не давит на него фигурами, вообще никуда не идет, но просто выставляет ряд a6, b6, d6, e6 и двадцать ходов ползает по седьмой и восьмой горизонталям, даже не думая «уравнивать» позицию. И почему-то регулярно побеждает, хотя у белых «объективно лучше». Современникам это казалось чем-то невероятным, почти иррациональным.

– Ага, пришлось срочно перепродумывать критерии оценки позиции.

– А вы, кстати, верите в ту байку, что Любоевич изобрел «ежа», посмотрев ребенком футбол в исполнении итальянского «Интера»: «катеначчо», вязкая игра от защиты?

– Нет, это не «катеначчо», скорее, что-то вроде айкидо.

Кириллу есть что сказать по поводу «ежа», и он охотно включается в беседу (которая постепенно воспаряет от вопросов тактики к общим основаниям шахмат: «Белые ходят первыми, и это „преимущество выступки“ можно рассматривать не только как дар, но и как проклятие, la part maudite[15]: они вроде бы должны атаковать. Черные обычно стараются погасить „преимущество выступки“ и жестко встречают белых в центре – хотя можно играть совсем иначе. Построение „еж“ не противодействует атакующему импульсу белых, но, наоборот, провоцирует его, помогает ему „разогнаться“: и если все сделано правильно, то в какой-то момент инерция поступательного движения белых фигур окажется столь велика, что они сами разрушат свою позицию»). Все слушают друг друга с интересом, кто-то шутит про ежей и лисиц, кто-то достает карманные шахматы, и Майя садится рядом с Кириллом, и Нона приносит выпить какой-то чрезвычайно ароматной настойки. Почти идиллия, прекрасный весенний вечер накануне выходных, так хорошо, спокойно, весело, а потом можно будет устроить дискотеку или пойти гулять куда-нибудь в сторону Пряжки…

– Салют, homines gaudentes[16]! – раздается вдруг чей-то густой голос.

Невысокий молодой человек с очень детским (и очень круглым) лицом, с гладко прилизанными волосами стоит в дверях и криво улыбается, оглядывая присутствующих.

Брянцев!

– Поглядите, кто пришел, – смеется Нона. – Андрюша! Я уж и не ждала!

– Задержался из-за подарка, – галантно отвечает Брянцев, протягивая Ноне большой бумажный сверток. – Только при всех не открывай, это кое-что очень интимное.

Нона польщена и смущена одновременно, всем вокруг интересно, что же подарил ей Андрей, сразу начинаются смешки и догадки, виновник переполоха бьет в ладоши, требуя, чтобы ему срочно налили выпить, а у Кирилла резко портится настроение.

(Оно, в общем-то, и немудрено: последняя встреча Кирилла с Брянцевым получилась совершенно чудовищной. Тоже отмечали что-то у Ноны, играли в пулю и в блиц, и Брянцев заявился позже всех, крепко пьяный (– Андрей, почему ты всегда напиваешься? – спросила Нона. – Потому что приличные люди трезвыми в гости не приходят!), и сначала молчаливо (и довольно сумрачно) наблюдал за партиями, а потом вдруг начал ернически причитать: «Каисса, несчастная Майя! Глядите, Чимахин играет Новоиндийскую защиту за черных!» Кто-то резонно поинтересовался, в чем, собственно, проблема с Новоиндийской защитой, на что Брянцев ответил уверенным голосом: «Научно доказанный факт: у тех, кто играет черными Новоиндийскую, плохо стоит!»

(Кириллу бы промолчать, но он не сдержался:

– Я, если кто-то не в курсе, и Староиндийскую защиту играю.

– Играющие Староиндийскую быстро кончают! – припечатал Брянцев. – Несчастная Майя! Ну да ладно, хотя бы не принятый Ферзевый – это уж совсем импотенция.)

Кажется, в тот раз у Брянцева вообще было какое-то мартовское обострение; Кирилл довольно скоро ушел домой, но знакомые рассказывали потом, что Андрей раздухарился не на шутку: непристойно толковал метафору Нимцовича об «эластичных фигурах» («Арон Исаич имел в виду женщин!»), смущал грубыми намеками девушек («При мыслях о тебе моя пешка превращается в ферзя!»), а какой-то своей знакомой, с которой не общался лет десять, якобы отправил СМС-сообщение: «Priezjay ko mne, detka, budu tebia e5!»

«Вот что бывает, когда водку мешают с красным портвейном», – говорила, качая головой, Нона, однако подобное объяснение вряд ли годилось в случае Андрея Брянцева.)

Брянцев славился непредсказуемостью: поведение его могло меняться в диапазоне от утонченной обходительности до откровенного хамства, а страсть к полемике вспыхивала и затухала, подчиняясь каким-то крайне причудливым закономерностям; в Андрее обитала как бы целая толпа людей, и никто не мог угадать, каким человеком Брянцев будет сегодня. Кирилла, впрочем, почти сразу стали одолевать мрачные предчувствия – и, кажется, не зря. Когда немного утихла суета, вызванная приходом нового гостя, кто-то попытался продолжить теоретический разговор о «еже», да не тут-то было; Брянцев, минут десять послушав споры по поводу защиты пункта d6, вдруг риторически вопросил:

– Почему, если люди учатся на историков шахмат, то они и говорят всегда только об истории шахмат? Не надоедает? У жизни вообще-то много разных диагоналей.

– Мы просто обсуждаем то, что нам интересно.

– А откуда вы знаете, что вам это интересно?

Странная реплика Брянцева всех смутила. Один из студентов пробормотал:

– Что значит «откуда я знаю, что мне это интересно»? Какая-то нелепая постановка вопроса, бонклауд! Знаю, и все; кому и знать про меня, как не мне самому?

– В том-то и дело, что сам ты ничего не знаешь, – парировал Брянцев. – Это общество тебе внушило, что заниматься шахматами – интересно. А ты поверил. Во-первых, потому что дурак и вообще всему веришь, а во-вторых, потому что не дурак и понимаешь: помимо «интересно» – шахматы сегодня это еще и очень престижно, и очень выгодно.

Брянцев очевидно задирал собеседника, и Нона решила вмешаться:

– Андрей, насчет «выгод» и «престижа» можно долго спорить, и насчет «интереса», наверное, тоже. Но что абсолютно бесспорно – так это польза шахмат. И для страны в целом, и для каждого отдельного человека, даже если ему «неинтересно»: шахматы развивают ум и упражняют память, дисциплинируют мышление и одновременно учат не бояться парадоксов – вспомни хотя бы детские задачи-шутки вроде «мата в полхода».

– Старикам шахматы показаны для профилактики деменции, – добавил кто-то.

– И главное, – продолжала Нона, – шахматы – это наш культурный код, то, что всех нас объединяет, что не дает распасться обществу, народу, стране, что делает нас – нами. Кто такие сегодня россияне? Да просто люди, с детства знающие одинаковые анекдоты («Ласкер, Капабланка и Алехин заходят в бар»), учившие в школе одни и те же партии Корчного и Карпова, назначавшие в юности свидания возле памятника Ботвиннику.

– Так и есть, – ввязался в обсуждение и Кирилл. – Еще Бенедикт Андерсон отмечал, что любая нация – «сообщество воображаемое», что она производится ex nihilo – главным образом посредством школьных уроков и утренних газет. И потому шахматы не просто «полезны» – они необходимы, они – стержень конструкции, то, вокруг чего происходит сборка «воображаемого сообщества» россиян. Не будет шахмат – не будет России.

– Ну-ну, – скептически протянул Брянцев, – конечно, «культурный код». Говорят, однажды Бент Ларсен спросил у Бориса Спасского: «Почему именно в шахматах Россия сильнее всех?» А Спасский ему в ответ: «Ну, русским людям близок мат». А что касается «дисциплины ума» и «развития памяти», то даже смешно спорить. Играя в шахматы, человек улучшает один-единственный навык – навык игры в шахматы. И это никак не конвертируется в другие области жизни, не имеет к ним ни малейшего отношения.

– Великий Виктор Альджернонович Туркин, первый премьер-министр России после Переучреждения, никогда бы не смог вывести нашу страну из Кризиса, если бы сам не был шахматистом, – воскликнула Нона. – Потрудись, почитай его автобиографию, почитай исследования историков: Туркину тогда приходилось рассчитывать сложнейшие варианты развития событий, точно оценивать любые возможные позиции, принимать стратегические решения; и все эти навыки он приобрел благодаря шахматам. Я уверена: не попадись юному Вите на глаза брошюрка «Учитесь играть защиту Каро – Канн», внезапно пробудившая в нем любовь к шахматному искусству, мы сегодня жили бы не в прекрасной, свободной, динамично развивающейся стране, но все в том же failed state, что и до Кризиса.

– Так мы и живем в том же failed state, что и до Кризиса, – явно начиная паясничать, возразил Брянцев. – Где вы увидели прекрасную и свободную Россию, на каких полях? Я лично вижу несчастную нищую землю, старики которой и рады бы дожить до деменции, а поди ж ты, не доживают – мрут с голода! Что там поменяла ваша культура, что улучшила? Чего добился «великий стратег» Туркин? Какое к черту динамичное развитие экономики, когда 95 процентов зарабатываемого по-прежнему изымается в счет репараций? Когда через полвека после якобы «прогрессивного» Переучреждения половина продуктов распределяется по талонам? Когда в нашем Парламенте всего две партии, одна из которых лоббирует торговлю металлами, а другая – торговлю углеводородами? Вы вещи называть своими именами не пробовали? Колония – вот что такое Россия, а искусственно созданный культ шахмат, как и вообще всякий культ – лишь средство идеологического оправдания сложившегося порядка. И вы все – жрецы этого культа: ваша настоящая задача вовсе не в том, чтобы выяснить, как именно играли Карпов с Корчным, а в том, чтобы анестезировать народную душу, пока российское сырье продается за бесценок в Европу и в США.

Настолько дикой чепухи от Андрея все же не ожидали – без тени сомнения, без намека на смущение, не моргнув глазом Брянцев отрицал первый постулат Уляшова!

Как вообще реагировать на такие речи?

– Пожалуйста, не путай проходную пешку с изолированной, – пробормотал наконец Кирилл. – Всем же хорошо известно, что Россия одна виновата в Кризисе и должна искупать вину перед соседями и перед миром. Да, «имперский синдром» дорого обходится населению нашей страны, но здесь нет ничего нового: бывает, дурными ходами настолько испортишь позицию, что для ее консолидации необходимо потом жертвовать фигуры.

– А я, может быть, вроде Тартаковера – предпочел бы жертвовать чужие фигуры, – криво улыбнулся Брянцев. – Понятие же «вины» удобно тем, что плохо калькулируется: кто вообще определяет, «искуплена» наша вина или «не искуплена»? Победители?

После того как Брянцев небрежно – пожалуй, почти брезгливо – выплевывает слово «победители», ему начинают возражать наперебой, с разных сторон.

– Андрей, при чем тут победители, два вопросительных знака.

– Нет никаких победителей.

– Единственный победитель – это сама Россия: потому что преодолела имперское прошлое, потому что отказалась от колоссальных трат на вооружение и войну, потому что стала наконец нормальной дружелюбной миролюбивой цивилизованной страной.

– Страной, граждан которой не боятся, а любят и уважают…

– Любят и уважают! – страшно захохотал Брянцев. – Любят и уважают! Вы себя-то слышите, homines aberrantes[17]? Так «любят и уважают», что поместили целую нацию в столетний Карантин, словно мы все зачумленные, словно мы какие-то вирусы!..

Здесь до Кирилла наконец доходит, насколько Брянцев пьян.

(Ну разумеется – еле на ногах стоит (да и как иначе объяснить его абсурдные речи, эту смесь откровенных небылиц и подержанного эпатажа?)) Кажется, остальные гости тоже понимают вдруг состояние Брянцева, и как-то сразу замолкают, и страшно смущаются – всем становится крайне неловко за Андрея.

Хотя нет, не всем. Не всем.

Не Майе.

Умная, смелая, независимая в суждениях Майя замерла, подобно сомнамбуле; она смотрит на Брянцева особым, слегка затуманенным взглядом – а может быть, и не затуманенным, может быть, просто восхищенным? – и внимательно слушает всю эту чушь про «коварный Запад», про «Туркина, сдавшего Россию», про «колониализм». Про «вред шахмат».

Каисса, как такое возможно? (И ведь это уже было, был этот затуманенный взгляд, эти широко распахнутые глаза, эта зачарованность; нет, лучше не видеть, не знать.)

– Нона, у тебя найдется еще что-нибудь выпить? – резко поднимается Кирилл.

– Пойдем поищем.

Они проходят в кухню; бутылки, стоящие на столе, пусты, однако Нона добывает из шкафа флягу с темно-красной (свекольной?) наливкой: подойдет? – Разумеется!

Майя, Каисса, Каисса, Майя, но как это возможно, огромный глоток из горлышка, алкоголь обжигает нутро, неужели ты впрямь, ты всерьез очарована, и кем – Брян-це-вым? Как понять? Да, или нет, или это просто померещилось, показалось с пьяных глаз? Ха, действительно, разве можно влюбиться в Брянцева? – глупая ревность, дурацкие фантазии. Надо просто разогнать химеры, успокоить сердце, подумать о чем-то другом.

И, словно чувствуя это желание Кирилла, Нона просит:

– Расскажи, как продвигается твоя диссертация?

Мудрая, добрая Нона.

– Если честно, то не очень быстро. Ты знаешь, с Иваном Галиевичем все не очень быстро. А я еще поменял временные рамки исследования, чтобы увязать Берлинскую стену с модой начала века на Итальянскую партию, впрочем, это не так важно; проблема в том, что мне теперь надо разобраться с творчеством Крамника, разыскиваю по библиотекам его статьи и вообще любые работы, и, представляешь, почти ничего нет. Мистика.

– Крамник? Какой странный выбор… – тянет Нона. – Я думала, им вообще никто не занимается. Из той примерно эпохи гораздо интереснее Каспаров или Карлсен.

– В том и проблема. По Крамнику очень мало материалов.

Кирилл начинает довольно подробно пересказывать Ноне перипетии библиотечных поисков, Нона слушает, дает какие-то советы, и вдруг в дверях появляется Брянцев.

– Ого, а что это тут у нас такое? – Брянцев заметно пошатывается и заинтересованно смотрит на флягу со свекольной наливкой. – Домашняя заготовка?! Bibenda est[18]!

Каисса, как же Кириллу надоел Брянцев, ну сколько же можно, ты вроде бы хочешь быть терпеливым и тактичным и прикладываешь специальные усилия, чтобы не сорваться на этого румяного живчика, этого жовиального придурка, который везде лазает, везде сует нос, вставляет вариант, вносит волнение и смуту, и постоянно пьет, пьет как конь, как слон, как ферзь, подавился бы когда-нибудь, нет же, не подавится, у таких, как Брянцев, все легко и просто, хм, знакомы ли им вообще такие концепции, как «неуместность», «неловкость», «смущение», уж вряд ли, смешно и думать, зато всем остальным, кто вокруг, хорошо знакомы, вот, пожалуйста, Нона сразу ушла, а ты сидишь, ты молчишь, ты…

– Эй, homo tacens[19], все нормально? – негромко зовет Брянцев.

– А-а? Д-да.

– А то у тебя такой вид, словно пойдешь сейчас и застрелишься из коня, – Брянцев довольно хохочет. – Если это из-за меня, то не сердись; меня все знают – и никто не сердится, потому что это нецелесообразно, все равно ничего со мной не поделаешь, я сам ничего не могу с собой поделать, уж извините. Вот такой этюд. Чем быстрее ты это осознаешь, тем быстрее сможешь меня полюбить, а Брянцева, да, любят и ценят – это в природе вещей, ценить Андрея Брянцева, ну, если ты, конечно, умный человек и вообще стараешься быть comme il faut… О, кстати, я ж хотел помочь тебе с Крамником!

– Что?

– Я слышал, как ты жаловался Ноне, что не можешь ничего найти, – Брянцев вдруг переходит на загадочный шепот. – И вряд ли найдешь. Но есть один вариант…

– ??

– Скажи сначала: кто самый блестящий ученик Уляшова?

– Самый блестящий? – Кирилл задумывается. – Вероятно, Абзалов?

– Нет, не Абзалов.

– Тогда Зименко? Или… Может быть, Аминов?

– Нет, все неточно. Слышал когда-нибудь такую фамилию – Броткин?

– Броткин? Никогда не слышал. Это ученик Д. А. У.?

– Не просто ученик, а лучший за всю историю ученик! – шепчет Брянцев. – Главная в свое время надежда Уляшова. Гениальный историк, сильнейший теоретик, величайший знаток всех закрытых дебютов, и, кстати, практическая сила игры на уровне. Так вот, много лет назад Броткин очень активно занимался наследием Крамника, был почему-то им крайне заинтересован. И разыскал, насколько я понимаю, массу любопытных материалов.

– Оу!

– Эти материалы есть только у него одного. Он, говорят, совершенным фанатиком становился, когда дело доходило до исследований: якобы проникал нелегально в закрытые хранилища библиотек, воровал из архивов, пытался даже связываться с контрабандистами, которые могли бы в нарушение Карантина привезти какие-то статьи из Европы. Словом, если ты сможешь войти в доверие к Броткину – о Крамнике будешь знать все.

Перспектива, рисуемая Брянцевым, настолько головокружительна, что в нее трудно поверить. Но вдруг Брянцев шутит? Или что-то путает? В самом деле, если Броткин такой великолепный гений – почему Кирилл никогда и ни от кого о нем не слышал?

– Как хоть зовут этого Броткина? – подозрительно спрашивает Кирилл.

– Александр Сергеевич.

– Ого, как Морозевича!

– Точно.

– И где его можно найти?

– Он уже лет двадцать работает на кафедре анализа закрытых начал, придешь туда и спросишь. Только… – Брянцев делает паузу, – будь с ним поосторожнее.

– Это почему?

– М-м, – криво ухмыляется Брянцев, – дело в том, что Броткин – извращенец.

* * *

Начало мая выдалось во всех смыслах жарким: солнце стояло высоко, температура воздуха поднималась до двадцати градусов, и, кроме того, внезапно подошел срок сдачи кандидатских экзаменов (что оказалось для Кирилла натуральным – и не слишком приятным – сюрпризом). Английский язык, ладно, особых проблем не вызывал, а вот с латынью пришлось помучиться – сравнительно молодой и бодрый профессор-латинист Тимур Васильевич Дубинин был требователен, строг и не желал слушать никаких оправданий: «Историк шахмат не может обходиться без знания латинского языка. Как вы будете читать De Ludo Schacorum[20] Луки Пачоли? В кошмарных переводах на английский? Жду вас через три дня, и разберитесь с согласованием времен!» В итоге к Дубинину Кирилл ходил четыре раза, пока тот не поставил «удовлетворительно» – а ведь еще предстояло отчитаться перед учебным советом о ходе диссертационной работы, а для этого сначала переговорить с Абзаловым и т. д. Вдобавок ко всему Кирилла изловила-таки кастелянша общежития (в самый неудачный момент, когда он возвращался под утро пьяным с дня рождения Ноны) – пришлось принимать участие в добровольном мытье окон.

Словом, дел хватало.

О статьях Крамника Кирилл не вспоминал – тем более что вероятность отыскать их представлялась практически нулевой. Рассказанная Брянцевым история про Александра Сергеевича Броткина, «гениального ученика Уляшова», была, судя по всему, банальной мистификацией. Следовало сразу догадаться – уж слишком складно все комбинировалось. В самом деле: Брянцев случайно узнаёт, что Кириллу нужны работы Крамника, и сию же секунду бросается помогать (хотя зачем бы ему это?), и ловко выводит на сцену какого-то мифического ученого, о котором никто никогда не слышал, но который – надо же, какое совпадение! – именно Крамником всю жизнь и занимался, и имеет какие-то редкие материалы, и работает при этом не где-нибудь в Хабаровске, а – вот так везение – в Петербурге, в одном из корпусов Университета на Петроградской стороне. (Конечно, жизнь способна разыгрывать и не такие партии, и Кирилл лишний раз все перепроверил. Увы, фамилия «Броткин» в самом деле никому ничего не говорила. О Броткине (якобы своем «лучшем ученике») ни словом не обмолвился Уляшов, о Броткине никогда не упоминал Иван Галиевич, о Броткине ничего не слышала и Майя (в целом, как выяснилось, отлично знавшая всю подноготную академической жизни Петербурга); Броткин не числился в телефонной книге Университета, Броткин отсутствовал в списке штатных сотрудников кафедры анализа закрытых начал. Броткин просто-напросто не существовал.)

Что ж, это было вполне в духе Брянцева: сочинить спьяну дурацкий розыгрыш, состряпать историю, в которой ни на клетку правдоподобия (и еще подпустить туда мерзкого непристойного душка: «Будь осторожен, ведь Броткин – извращенец!»; сам ты, Андрей, наверное, сексуальный извращенец, с такими разговорами и поведением).

Впрочем, черт с ним, с Брянцевым, есть вопросы и поважней. Ведь Кирилл провел в аспирантуре целый год, а исследование так и не продвинулось. Вероятно, все же следовало, скрепя сердце, отказаться от Берлинской стены и сосредоточиться на изучении Итальянской партии – план действий, казавшийся теперь чуть ли не единственно возможным, к тому же многообещающим; Иван Галиевич тоже его одобрил.

В один из таких дней, полных забот, пришло СМС-сообщение от Майи («Skuchayu! Priezjay v gosti seichas»), и Кирилл внезапно понял, что не видел ее уже больше недели. (К тому инциденту на вечеринке у Ноны эта длительная пауза отношения не имела – просто Майя тоже была занята, сдавала зачеты, готовилась к сессии.) Купив в магазинчике возле Садовой бутылку кубанского сухого рислинга, Кирилл помчался на Петроградку. Метро «Сенная», следующая станция «Невский проспект», следующая станция «Рагозинская», как медленно ползет эскалатор, как сильно стучит сердце, как жадно глаза ищут знакомый дом. Майя, наверное, сидит у окна, на ней тонкое, почти невесомое платье, в пальцах папироска, на шее смешной кулончик; сейчас она услышит стук, и побежит к двери, и радостно распахнет ее, и улыбнется Кириллу: «Как ты быстро!» А Кирилл действительно быстро, еще быстрее, ноги сами несут его по ступенькам – и, разогнавшись, он чуть не врезается в импозантного гражданина, зачем-то остановившегося на лестничной площадке.

– Оу, извините, пожалуйста!

Гражданин (хорошо одетый, лет примерно пятидесяти – и кого-то неуловимо напоминающий чертами лица), развернувшись, внимательно смотрит на Кирилла:

– А вы, собственно, к кому так спешите, молодой человек?

– Э-э, я в квартиру Саслиных…

– Надо же, и я в квартиру Саслиных, – спокойно говорит гражданин. – Позвольте представиться: Фридрих Иванович Саслин, отец Майи Саслиной. И я так полагаю, именно Майя является, как сказал бы Аристотель, «целевой причиной» столь резвого бега?

Как неловко!

– Ваше имя, вероятно, Кирилл Чимахин? – продолжает Фридрих Иванович. – Что ж, вот и познакомились, давно пора. Ну, пойдемте в гости, милости прошу. Пить алкоголь днем я считаю дурной привычкой, – Фридрих Иванович кивает на бутылку, которую Кирилл безуспешно пытается спрятать за спиной, – заварим лучше зеленого чаю.

Майя, увидав в дверях такую компанию, растерялась даже сильней, чем Кирилл, принялась что-то бормотать, но Фридрих Иванович и слушать ее не стал. На самом деле его, Фридриха Ивановича, не особенно интересует, к какому именно экзамену собиралась готовиться Майя вместе с Кириллом и сухим рислингом – у него, у Фридриха Ивановича, перенеслось совещание, и он поэтому решил зайти домой, и тут такая встреча (точнее, столкновение); что ж, приятно познакомиться с Майиным молодым человеком, тем более, как слышал Фридрих Иванович, этот молодой человек занимается исторической наукой, пишет диссертацию, что очень похвально и полезно, и можно только приветствовать.

Очутившись, вопреки плану, не в одной кровати с Майей, а за одним столом с ее родителем, смущенный Кирилл сначала собирался вежливо помалкивать, однако у Фридриха Ивановича был несомненный дар располагать к себе людей. Уже через пять минут после начала чаепития оказалось, что присутствующие запросто беседуют друг с другом о самых разнообразных материях (о сходствах и различиях между Петербургом и Новосибирском, о завершении реконструкции Большеохтинского моста (стоявшего разрушенным более тридцати лет), о связи миастении и католичества в судьбе легендарного Энрике Мекинга, о творчестве Александра Казанцева («Вы помните тот этюд с переменой всех фигур и превращением пешек в коней?»)).

Среди прочего речь зашла о научной работе Кирилла, и, когда юноша стал сетовать, что диссертация движется слишком медленно, Фридрих Иванович заявил:

– Не переживайте так, дорогой Кирилл! В конце концов, на диссертацию отводится целых три года. Сейчас вам куда важнее усвоить ряд ключевых – даже, я бы выразился, краеугольных – фактов; фактов, лежащих в основе всей новейшей российской культуры, а значит, и новейшей российской истории, и новейшего российского общества.

Кирилл вздрогнул и ошалело уставился на собеседника:

– Извините, как вы сказали?

– Я сказал, что не стоит так сильно волноваться, – повторил Фридрих Иванович. – На диссертацию отводится целых три года. Сейчас вам куда важнее усвоить ряд ключевых фактов, лежащих в основе всей новейшей российской культуры, а значит…

Осипшим голосом Кирилла перебил:

– Фридрих Иванович, ровно то же самое говорил мне Иван Галиевич Абзалов, и ровно то же самое говорил мне Дмитрий Александрович Уляшов, и я не понимаю, как…

– Тут нечему удивляться, дорогой Кирилл, – возразил Фридрих Иванович. – В свое время я сам был аспирантом Д. А. У., занимался историей Дебюта четырех коней.

– Но мне казалось… вроде бы Майя рассказывала… вы в Министерстве финансов работаете, экономическое планирование, при чем же тут история, Уляшов?

– Кирилл, в России все люди, так или иначе занятые вопросами государственного управления, имеют высшее шахматное образование. Это базовое требование, ведь a) нужно знать культуру нашей страны, b) нужно уметь принимать решения в сложных ситуациях, c) нужно владеть навыками стратегического мышления. Как же без шахмат? (Знаете, как в Средние века в Европе всякий облеченный властью муж должен был изучить грамматику, логику, риторику, арифметику, геометрию, астрономию и музыку.) На самом деле среди сотен учеников Уляшова всего десять процентов пошли в чистую науку; остальные работают (и вполне успешно) в совсем других областях – макроэкономические прогнозы, бизнес-консалтинг, подготовка бюджетов, парламентская политика, законотворчество. Динамичное развитие страны прямо связано с шахматным бэкграундом чиновников.

Сказанное Фридрихом Ивановичем звучало очень прозрачно и понятно, логично и разумно, но потрясенный неожиданным открытием Кирилл никак не мог поверить.

– То есть вы писали диссертацию… по шахматам? Под руководством Д. А. У.?

– Имел счастье общаться с ним в течение трех лет дважды в неделю, – улыбнулся Фридрих Иванович. – Кстати, тогда же у Уляшова учился и ваш научный руководитель, Иван Галиевич Абзалов. Ну, для меня он был просто Ваней, мы с ним постоянно играли в блиц – на желание, – и сколько раз ему приходилось кукарекать, прыгая на одной ноге! (Все из-за его пристрастия к полукорректным вариантам Французской защиты.) Волшебное время. Ох, а как мы с Абзаловым подшутили однажды над Борей Зименко! В тот день выдалась страшная жара, а Борис любил пить разливной квас, и мы договорились с…

Неожиданная мысль приходит вдруг Кириллу:

– Фридрих Иванович, а вы знали Броткина?

Так быстро начинать жалеть о сказанном Кириллу еще не приходилось. Царившая до сих пор атмосфера легкости и непринужденности исчезает моментально, над столом повисает внезапная (крайне неприятная) тишина, а отец Майи, замолкнув на полуслове, внимательно глядит Кириллу прямо в глаза. Каисса, и дернул же черт за язык! Но почему такой эффект? Понимая, что он допустил оплошность, Кирилл начинает извиняться («Простите, пожалуйста, я думал, мне просто рассказывали, что был такой человек, якобы гениальный историк и лучший ученик Уляшова, и что он много занимался Крамником, и я подумал, мне как раз нужна информация о Крамнике, о Берлинской стене, для моей работы, а вы, оказывается, всех знаете, и Абзалова, и Зименко, и я подумал, а вдруг, я думал, может быть, но, наверное, это чей-то дурацкий розыгрыш, или какая-то легенда, простите, я думал»), но Фридрих Иванович вдруг – очень медленно, как бы с усилием – говорит:

– Да. Да, Кирилл, конечно же, я знал Сашу Броткина.

– Ох!

– И он действительно – гений и самый лучший ученик Д. А. У.

– Но… почему же тогда о нем так мало информации?

– Потому что о Броткине нельзя говорить.

– ???

Кирилл, вероятно, имеет такой потрясенный вид и взирает на Фридриха Ивановича с такой надеждой, что тот, хоть и неохотно, все же пускается в разъяснения.

– Лет двадцать назад между Броткиным и Д. А. У. произошел конфликт, в результате которого они полностью разорвали отношения. Дмитрий Александрович выдающийся человек, но лучше бы вам, Кирилл, не видеть его в гневе: страшное зрелище. Мы, тогдашние аспиранты, сначала совершенно ничего не поняли – и не знали, как действовать; ну, пытались немного успокоить Д. А. У. Тщетно, разумеется. Броткин был проклят, предан анафеме, и с тех пор само его имя нельзя произносить в присутствии Уляшова. (А раз в присутствии Уляшова – значит, и в присутствии Абзалова, Зименко, Аминова и всех остальных. Теперь понимаете, почему вы никогда не слышали о Броткине?) Естественно, такое «отлучение» самым непосредственным образом повлияло на академическую карьеру Саши: блестящий историк, талантливый преподаватель, он в одночасье оказался выставлен из университета на улицу и не мог отыскать работу – его просто никуда не брали, опасаясь реакции Д. А. У. (повторюсь, Уляшов страшен в гневе). Крах, разгром. Уж не знаю, чем бы все кончилось, возможно, бедный Саша сошел бы с ума или наложил на себя руки – ведь он так любил науку, любил шахматы! Может быть, банально умер бы с голоду, оставшись без средств к существованию, но хоть в чем-то ему тогда повезло. Он ведь, помимо тонкого понимания истории, всегда отлично считал варианты и умел оценивать позиции, и его в какой-то момент тайно позвали на кафедру анализа закрытых начал. Вы, конечно, в курсе, что аналитики вечно враждуют с историками и потому мнение Уляшова для них не указ, но у Д. А. У. могучие связи в верхах, так что требовалась осторожность. С тех пор Саша так и трудится на этой кафедре – инкогнито, – пишет какие-то исследования (подозреваю, что великолепные: есть мнение, что он – лучший в России специалист по защите Грюнфельда; впрочем, мне сложно об этом судить). Но, разумеется, если вы вдруг придете на кафедру анализа закрытых начал и попросите позвать Александра Сергеевича Броткина, вам ответят, что никакого Броткина у них никогда не числилось. Вот такая подпольная жизнь великого ученого, Кирилл, такая грустная линия, невеселый форсированный вариант.

Фридрих Иванович замолчал и принялся скручивать папироску. А у Кирилла голова шла кругом от потрясающих новостей. Чего только не услышал он за последние два часа: академическое прошлое Саслина! кричащий «ку-ка-ре-ку» Абзалов! чудовищный гнев Уляшова! подпольное существование Броткина! Сил удивляться уже не оставалось.

– И потому, Кирилл, – добавил Фридрих Иванович, – если вы все-таки решитесь общаться с Броткиным, позаботьтесь, чтобы об этом ни в коем случае не узнал Абзалов, а уж тем более Дмитрий Александрович. Иначе сразу отправитесь назад в Новосибирск.

– Спасибо, Фридрих Иванович, я постараюсь быть осторожным. Но, кстати, в чем вообще причина того конфликта, произошедшего между Уляшовым и Броткиным?

– Ох, это очень неприятная, даже непристойная история, и виноват в ней, конечно, сам Броткин: он встал на скользкую дорожку. Он принялся играть в шахматы-960.

(Тут уж Кирилл не смог сдержать изумленного восклицания.

Каисса, так вот что за извращения имелись в виду!)

* * *

Итак.

Это слово – «итак» – краткое, крепкое, какое-то угловатое, чем-то напоминающее шахматную ладью, вспыхивало в мыслях Кирилла, тревожило, беспокоило.

Итак, Брянцев не шутил.

Итак, Броткин существовал.

Итак, надежда еще оставалась.

Итак,

надо было действовать: пойти на Кафедру анализа закрытых начал, разыскать там Александра Сергеевича, познакомиться, как-то завоевать его доверие – и постепенно выводить разговор на статьи Крамника. Казалось бы, куда проще, но Кирилл каждый раз откладывал выполнение этого плана. И немудрено – чтобы отправиться к человеку, играющему в шахматы-960, требовались воля и даже известное бесстрашие. (Каисса, если бы выяснилось, что Броткин принимает регулярное участие в БДСМ-вечеринках, или в групповых гей-оргиях, или в сеансах коллективной мастурбации, Кирилл не был бы столь шокирован – но шахматы-960? Это уже выходило за всякие рамки, не укладывалось в голове.) При всей неосведомленности Кирилла относительно любых перверсий (Нона и Майя часто смеялись над его наивностью, не говоря уж о Брянцеве), о шахматах-960 он, к сожалению, знал.

(Хотя предпочел бы никогда не знать.

Увы, maxime scientia multa dolores[21].)

Порочная эта практика была изобретена в самом конце ХХ века Робертом Фишером – одиннадцатым чемпионом мира, к тому моменту уже основательно выжившим из ума и, вероятно, мечтавшим как можно сильнее насолить человечеству. Подобно всем самым омерзительным извращениям, шахматы-960 не предлагали чего-то действительно нового; нет, вместо этого они брали здоровую основу явления – и вносили в нее ряд небольших, но поистине дьявольских изменений, чтобы все вместе предстало вдруг злобной насмешкой над естеством, издевательством над природой вещей. («Нормально мужчине спать с женщиной, – проводил аналогии Кирилл, – но представьте, что черты женщины немного изменились и она стала как две капли воды похожа на мать мужчины».) Соответственно, шахматы-960 (или, по-другому, шахматы Фишера) игрались на такой же доске, и такими же фигурами, и по таким же правилам – изменение заключалось в стартовой позиции: фигуры на первой (белые) и восьмой (черные) горизонталях располагались всякий раз по-разному. Если в нормальных шахматах царила прекрасная, почти божественная симметрия: «ладья, конь, слон, ферзь, король, слон, конь, ладья», то в извращенной вселенной шахмат-960 исходное расположение фигур определялось жребием – и потому оказывалось хаотичным, уродливым, отвратительным: «конь, конь, ладья, король, слон, ладья, ферзь, слон», или «слон, конь, ладья, слон, король, ферзь, ладья, конь», или «ладья, король, слон, слон, конь, ладья, конь, ферзь». (Каисса, и именно это уродство ставил себе в заслугу Фишер!) С учетом пары ограничений (a) слоны должны стоять на клетках разного цвета, b) ладьи располагаются по обе стороны от короля для сохранения возможности рокировки) получалось как раз девятьсот шестьдесят возможных стартовых позиций.

В России отношение к шахматам-960 было суеверным; о них знали (как знают о некоторых неприятных сторонах жизни), их ненавидели, их порой опасались. (Кирилл помнил, как давным-давно, когда он еще учился в начальной школе, учительница застукала его одноклассника за доской с фигурами, расставленными в случайном порядке; срочно организовали классный час, в ходе которого школьный психолог разъяснял, что наблюдение за игрой в шахматы Фишера может вести к дегенеративным заболеваниям мозга. Ребята постарше скорее смеялись над этими страхами, и, когда кто-нибудь, расставляя шахматы для игры в блиц, случайно путал местами короля и ферзя или ставил не на ту клетку ладью, его беззлобно поддразнивали: «Ты, наверное, в 960 играешь?») Но трудно было всерьез поверить, что где-то существуют реальные люди, из плоти и крови, практикующие шахматы-960. Это же просто мерзко, неестественно, это должно вызывать тошноту, когда в начале партии ваш ферзь располагается в углу доски! или два коня стоят на соседних клетках! или король b1 делает рокировку, меняясь местами с ладьей a1!

Однако, переехав в Петербург, Кирилл убедился, что извращенцы, любящие шахматы Фишера, – вовсе не миф, не школьная страшилка. В октябре с четвертого курса университета за шахматы-960 отчислили одного студента-математика; немногим позже в аспирантуре Пединститута раскрыли целую компанию юношей и девушек, игравших каждый вечер (порочные создания: а ведь они собирались стать преподавателями, учить детей!). А еще эти слухи о смерти академика Борисова-Клячкина – поговаривали, он покончил с собой, когда кто-то дознался о его тайной фигуросмесительной страсти.

И Кирилл, конечно, мог понять гнев Дмитрия Александровича Уляшова: человек всю жизнь положил на создание в России культуры классических шахмат – а любимый ученик нанес ему удар в спину, именно эту культуру стал извращать, практикуя игру из 960 начальных позиций. Уж лучше бы Броткин просто бросил шахматы. Интересно, что Александр Сергеевич говорил Уляшову в свое оправдание? Упирал на «свежесть и новизну ощущений»? Или жаловался, что неуютно чувствует себя при одном и том же стандартном расположении фигур? А может быть, даже не оправдывался и не жаловался, а сам нападал, звал Уляшова «старым ханжой», «ретроградом» и «цис-шахматистом»? (Правильно, что их преследуют, всех этих девятьсотшестидесятников, отчисляют из вузов и выгоняют с работ! Государство стоит на классических шахматах, и нельзя получать от него деньги, при этом подтачивая его основы, расшатывая позицию; ведь жизнь в России только-только начала налаживаться. Кстати, сам Роберт Фишер за свое изобретение угодил-таки на старости лет в японскую тюрьму. (Но как прикажете Кириллу общаться с Броткиным? Как смотреть на него, не краснея, не испытывая жгучего стыда? Как жать его руку, зная, что этой самой рукой Броткин расставлял фигуры в случайном порядке, готовясь предаться разврату?

Ох, мало было проблем!))

Тягостные эти раздумья, болезненные колебания, постоянные сомнения отняли у Кирилла массу времени: идти или не идти к Броткину? В конце концов природное любопытство и желание добыть новую информацию о Крамнике победили – набравшись решимости, сто раз повторив перед зеркалом, что «общение с извращенцами еще не делает извращенцем тебя самого», Кирилл отправился на кафедру анализа закрытых начал.

Задача представлялась довольно хитрой: во-первых, надо было действовать по возможности скрытно, чтобы, упаси Каисса, о визите Кирилла никто не узнал; во-вторых, Кирилл не очень понимал, как выглядит Броткин («Саша похож на кота», – только и сказал Фридрих Иванович, хотя Кириллу хотелось бы иметь более детальное описание). Новая сложность обнаружилась, когда Кирилл прибыл на место: кафедра анализа закрытых начал оказалась неожиданно большой – она целиком занимала шесть этажей какого-то старого здания, протянувшегося вдоль набережной Карповки (кафедра истории, на которой учился Кирилл, помещалась в десяти кабинетах). Этажи связывались множеством парадных и черных лестниц, коридоры уходили в пыльную темноту, на дверях белели таблички с ECO-кодами A60-A79, D10-D19, E60-E99 и т. д., за этими дверями прятались другие двери, тоже с табличками («A62 – Защита Бенони (фианкетто): без раннего…Кbd7», «A66 – Защита Бенони (центральная атака)», «A67 – Защита Бенони (вариант Тайманова)», «A73 – Защита Бенони (основная система): Необычные ходы черных на 9-м ходу»). Периодически попадались стенды с объявлениями о предстоящих заседаниях («22 мая, 14:00, Сектор отказанного Ферзевого гамбита D30-D69. Маневр Крa2 при разносторонних рокировках в Системе Тартаковера-Бондаревского-Макагонова. Докладчики: м. н. с. Замараев М. С., м. н. с. Бабкин П. В.», «26 мая, 15:30, конференц-зал. Новый подход к атаке пешечного меньшинства в Карлсбадской структуре. Докладчик: проф. Вишневский Д. В.»), а в фойе висел древний выцветший плакат: «Истинная красота шахматной партии кроется в анализе ее вариантов. Роберт Фишер» (цитата всем известная и даже избитая, однако с учетом того, что где-то в этом здании работал Броткин, игравший в шахматы Фишера, Кириллу она показалась крайне двусмысленной). Значительная часть дверей была закрыта на висячие замки, а за открытыми довольно часто находились лишь длинные стеллажи с папками для бумаг; и как в этом пустынном обширном лабиринте кого-то искать?

Бестолково проблуждав около получаса, Кирилл вспомнил, что Фридрих Иванович упоминал о выдающихся анализах Броткина в Защите Грюнфельда. Вот куда нужно идти! Секция грюнфельдистов (ECO-коды D70-D99) обнаружилась на последнем, шестом, этаже кафедры, и Кирилл двинулся по коридору, распахивая все двери подряд: «D79 – Защита Грюнфельда (3.g3): 6.0–0 c6 7.cd cd», «D80 – Защита Грюнфельда (4.Сg5)», «D81 – Защита Грюнфельда. Вариант Ботвинника (4.Фb3)», «D82 – Защита Грюнфельда (4.Сf4)». Здесь жизнь казалась более оживленной и разнообразной. За одной дверью обнаружилась немолодая дама, строго закричавшая «Приходите после двух!», за другой громко спорили и смеялись какие-то молодые лаборанты, за третьей страстно целовалась пара влюбленных (увлеченные собой, они не обратили на Кирилла никакого внимания), за четвертой, подпертой изнутри стулом (или доской), что-то подозрительно звенело и булькало…

Кабинеты с D90 по D98 пустовали, зато в D99 горел свет. Кирилл дежурно постучал, легонько толкнул дверь – и увидел Александра Сергеевича Броткина.

(Ошибки быть не могло.

Человек, сидевший за столом, отчаянно, невероятно, невозможно походил на кота. Круглая грудь, круглая голова, круглые глаза, и мятый серый с начесом пиджак как настоящая шерсть, и под носом топорщились абсолютно кошачьи усы; что-то бормоча (мурлыча!), Броткин перелистывал «Искусство анализа» Марка Дворецкого (и наверняка помахивал невидимым Кириллу хвостом). Сходство казалось настолько полным, что заставляло невольно усомниться в реальности происходящего; растерявшийся Кирилл чуть не ляпнул «кис-кис-кис» вместо человеческого приветствия.)

– Кис… э-э, здравствуйте! Александр Сергеевич?

– Выйдите отсюда и закройте дверь с той стороны, – прошипел Броткин.

– Александр Сергеевич, извините, пожалуйста, за беспокойство. Меня зовут Кирилл Чимахин, я очень хотел бы с вами познакомиться, ваше место работы подсказал мне…

(Здесь Кирилл вдруг понял, что не знает, как рекомендоваться Броткину. Фридрих Иванович просил не упоминать его фамилии, ссылаться на Брянцева было глупо. И еще ведь непонятно, как Броткин относится к историкам после того разрыва с Уляшовым.

Но что же сказать?)

– …один человек, учившийся с вами в аспирантуре.

– Все люди, которых я знал в аспирантуре, оказались, к сожалению, предателями и оппортунистами, и я не хочу иметь с ними ничего (слышите: ни-че-го!) общего.

– Дело не в них, – поспешно возразил Кирилл, – просто мне известно, мне говорили, что вы лучший в мире специалист по творчеству Владимира Борисовича Крамника…

– Я во многих областях лучший специалист.

– Понимаете, я сейчас пишу диссертацию о Берлинской стене, а ведь именно Крамник возродил интерес к этому варианту в начале XXI века, и я надеялся, я думал, вдруг у вас есть какие-то материалы, статьи там, и вы бы любезно могли, да, то есть, словом, я полагал, дело же в общем прогрессе научного знания, мне казалось…

– Та-та-та, значит, вы – молодой историк?

Брянцев смотрит на Кирилла с откровенной насмешкой.

– Историк.

– В СПбГУ?

– В СПбГУ.

– И кто же, позвольте узнать, руководит в СПбГУ вашей диссертационной работой? Уж не Дмитрий ли Александрович Уляшов, великий наш мэтр исторической науки?

– Нет, не Уляшов.

– Может быть, Зименко?

– Иван Галиевич Абзалов, – лепечет Кирилл.

Услыхав ответ, Броткин медленно отворачивается от собеседника и вновь открывает книгу Дворецкого, недвусмысленно показывая, что хочет продолжить чтение:

– Всего доброго, молодой человек. Желаю, чтобы пребывание под эгидой Уляшова не испортило вас так же сильно, как ваших учителей, хотя и сомневаюсь в этом.

– Александр Сергеевич, но ведь вы же занимались Крамником, – делает Кирилл очередную попытку. – И я тоже очень хочу разобраться в его наследии.

– Обратитесь к Абзалову.

– Иван Галиевич ничего не знает! Никто в России ничего не знает о Крамнике! И в библиотеках нет почти никаких материалов. Вы – единственный, кто может помочь.

– Та-та-та, единственный. Я, может быть, и вправду единственный, но при чем здесь вы? Назовите мне хотя бы три причины, по которым я должен вам помогать.

Будучи ученым, чья академическая карьера рухнула в одночасье, Броткин скучал по вниманию со стороны научного сообщества, по дифирамбам и восхвалениям – и потому сделался с годами падок на любую, даже самую грубую лесть. Несмотря на напускную строгость, он уже готов был разговориться с Кириллом, чьи слова про «лучшего в мире специалиста» и «единственного, кто может помочь» приятно согревали душу Александра Сергеевича. Увы, Кирилл (подобно большинству очень юных людей) совершенно не умел читать в сердцах – и не чувствовал, как постепенно смягчается Броткин. Наоборот, он решил, что шансов нет, что позиция безнадежна, что кошачья морда только зря издевается над ним и не следует этого спускать; последняя же реплика Броткина натурально взбесила Кирилла, и, вместо того чтобы терпеливо и вежливо продолжить уговоры и добиться-таки своего, пылкий молодой человек ответил со всей возможной язвительностью:

– Хм, а чего же так мало, всего три причины? Почему, например, не девятьсот шестьдесят причин? Уж это число наверняка нравится вам гораздо больше?

– На что вы намекаете? – вскинулся (пиджак дыбом) Броткин.

– Сами знаете, на что.

– Нет, вы скажите, скажите сейчас же.

– Пусть Фишер вам скажет.

– Вон! – заорал, багровея, Броткин. – Пошел вон отсюда, мерзавец! Чтоб духу твоего здесь не было! Думаешь, о Броткина можно вытирать ноги? Я тебе задам!

На секунду Кириллу показалось, что Александра Сергеевича сейчас хватит удар, так страшно Броткин затрясся, надулся и покраснел (и продолжал краснеть все сильнее и сильнее). Дальше испытывать терпение (и здоровье) старика явно не стоило; кроме того, на крики могли вот-вот сбежаться коллеги Броткина, а ведь Кирилл по-прежнему рассчитывал сохранить свой визит в тайне. Аккуратно прикрыв дверь с табличкой «D99 – Защита Грюнфельда: 7.e4 Сg4 8.Сe3 Кfd7 9.Фb3», Кирилл поспешил по коридору, одной из черных лестниц спустился вниз и никем не замеченный вышел на улицу.

* * *

Первое, что увидел Кирилл, вернувшись в общежитие, была огромная, с размахом исполненная табличка над входом: «ТРАВИМ КЛОПОВ И ТАРАКАНОВ. 3 ИЮНЯ». И быстрее, чем он сообразил, когда наступит 3 июня и что это за день недели, навстречу выскочила собственной персоной незабвенная кастелянша Надежда Андреевна.

– Кирюшечка, зайчик мой, здравствуй! – затараторила она. – А у нас тут через две недельки насекомых будут травить, так нужна помощь добровольцев. Корпус большой, ребята из СЭС сами не управятся. Я только задумалась, кого бы попросить, и как раз ты идешь. Помоги, Кирюшечка, будь добр! Ты мальчик ответственный, исполнительный и умненький – не то что эти балбесы-первокурсники, Глигорича от Любоевича не отличают, э-э-э, что с них взять. И как только поступают в университет? Поможешь, зайчик?

Надежда Андреевна достала какой-то список, и Кирилл поспешно забормотал:

– А я не могу, я в Новосибирск еду, родителей навестить. Вот только вчера билеты купил, и как раз на третье июня. Если бы вы меня чуть раньше предупредили…

– Ой, и никак не сдать билеты?

– Они невозвратные.

(Врать, конечно, нехорошо – но что же делать? В конце концов, от добровольных мероприятий, с завидной (и весьма прискорбной) регулярностью организуемых Надеждой Андреевной, старались уклоняться все без исключения обитатели общежития.)

Кастелянша явно расстроилась, однако виду не подала.

– Ах, ну ладно, Кирюшечка, ладно, обойдемся, значит, без твоей помощи. А Новосибирск я знаю, как же – Енисей, Заповедник «Столбы»! Красота! Но сколько же это тебе, бедненькому, трястись-то на поезде? Суток пять, наверное, или шесть?

– Сейчас быстрее стало, Надежда Андреевна. Три дня и четыре ночи примерно.

Отделавшись от травли клопов, Кирилл – очень довольный собой – отправился далее и уже на подходе к комнате услышал доносившиеся из-за двери голоса.

– Он запредельно умный, я таких и не встречал никогда.

– В чем же проявляется его ум?

Беседовали соседи Кирилла, тоже аспиранты – Ян и Толян.

– Помимо перевода, о котором я рассказал, он отлично разбирается и в истории шахмат, и в анализе – а это очень редкое сочетание, – увлеченно объяснял собеседнику Толян. – Ведь как обычно бывает: историки слабо считают варианты, ходов на шесть-семь вперед проанализировать могут, не больше. Аналитики, в свою очередь, плохо знают историю: состав претендентских турниров назовут, а чуть глубже – уже не в курсе, кто с кем когда что и как играл. Ну, разные сферы научной деятельности. А Брянцев каким-то образом умудряется уверенно себя чувствовать и на тех полях, и на других, понимаешь?

Каисса, Толян говорил о Брянцеве!

Кирилл так и замер в дверях.

Мало было затуманенного взгляда Майи, мало потрясающей снисходительности Ноны, так теперь еще и соседи по комнате поют Брянцеву дифирамбы. Прямо не человек, а какая-то проходная пешка – нравится всем окружающим, вы только подумайте.

И что бы все это могло значить?

(Откуда-то из глубин памяти сразу выплыло толстое улыбающееся лицо Брянцева и раздался его самодовольный голос: «Брянцева все любят и ценят – это в природе вещей, ценить Андрея Брянцева, ну, если ты, конечно, стараешься быть comme il faut…»

«Все ценят». Неужели – правда?

(Как правдой оказалось существование Броткина.)

Нет, не может быть.)

– А, сосед! – обрадовался, увидев Кирилла, Толян. – Не стой конем в углу, заходи скорее. У Яна праздник, сейчас пировать будем! И чайник как раз вскипел.

– Привет, – промямлил Кирилл. – А что именно за праздник?

– Так предзащита у меня сегодня состоялась, – радостно улыбнулся Ян.

– Оу! И как все прошло?

– По первой линии!

В отличие от Кирилла (учившегося на кафедре новейшей истории шахмат) и от Толяна (учившегося на кафедре средневековой истории шахмат), Ян был не историком, а искусствоведом. Его диссертация начиналась с анализа старинной легенды о Федоре Дуз-Хотимирском, шахматисте и астрономе, которому расположение черных пешек в одном из ответвлений Сицилианской защиты показалось похожим на созвездие Дракона; Дуз-Хотимирский так и назвал новую линию: «Вариант Дракона». История эта (случившаяся в Киеве в 1901 году) служила как бы нитью, на которую Ян нанизывал массу собственно искусствоведческого материала – огромное количество изображений, так или иначе объединявших темы шахмат, звезд и драконов – и показывал, как одно переходило в другое, какие возникали свежие образы, как менялись смыслы и т. д. Кирилл совсем не понимал тонкостей (что за period eye[22]?), не знал большинства упоминаемых Яном фамилий (кто такой Эрвин Панофский? а Светлана Альперс?), но вежливо слушал рассказ о предзащите и разглядывал иллюстрации, в изобилии наполнявшие автореферат. (Больше всего Кириллу понравилась картинка, датированная 2010-м, что ли, годом, на которой два зеленых дракона (названных, впрочем, Reptilians[23]) сидели за шахматной доской и увлеченно играли – только не фигурами, а живыми людьми («Mark Zuckerberg, Bill Gates, George Bush, Donald Rumsfeld, Dick Chene, Elizabeth II»[24] – гласили подписи).

Красивая наука – искусствоведение, хотя и странная.)

Одновременно с рассказом Ян выкладывал на тарелку маленькие (и чрезвычайно аппетитные) пирожные ярких цветов: «Гардé», «Эксельсиор», une petite combinaison[25].

– Что же, празднуем? – спросил он, наконец.

Ответа на этот риторический вопрос не последовало.

(Кто ж говорит с набитым сластями ртом?)

– Ура состоявшейся успешной предзащите и будущей успешной защите! – минут через десять выговорил Толян, подняв вверх чашку бледного чая.

– Как завещал великий Нимцович, «защита должна быть избыточной», – добавил Кирилл. – И пусть, Ян, защита твоей работы окажется именно такой!

– Спасибо, друзья! – отвечал Ян, разрезая ножом «Гардé».

Когда все наелись, Кирилл решил расспросить товарищей о странной беседе, которую они вели перед его возвращением.

– Толян, я же не ошибся? Ты о Брянцеве недавно рассказывал?

– Ага, о нем.

– И восхищался тем, какой он умный?

– Можно и так сказать. А что?

– А то, – убежденно и как-то очень горячо проговорил Кирилл, – что никакой он не умный! Он только вид делает, понимаешь? Притворяется, пускает пыль в глаза.

– Хм, не уверен.

– Точно говорю.

– Даже если и так, тебе-то какая разница?

– Не хочу, чтобы ты попался на какой-нибудь его некорректный розыгрыш, как я однажды попался, когда Брянцев изображал из себя знатока защиты Грюнфельда.

– Подумаешь, розыгрыш! Значит, у Андрея веселый характер.

– Э, Толян, слышал бы ты, какие взгляды проповедует этот веселый характер, ушам бы своим не поверил: «Переучреждение страны не принесло никакой пользы», «Запад обманывает и грабит Россию», «шахматы – неоколониальная идеология».

– Легко обвинять человека, которого нет рядом, – возразил Толян. – Les absents ont toujours tort[26]. Может быть, Брянцев имел в виду что-то другое, а ты не понял?

– Все я понял. Туркин как глава оккупационной администрации, Уляшов как новый Геббельс. Впрочем, не в том дело, пусть Андрей болтает что угодно. (Кто ему запретит?) Я только хотел сказать, что в любых вариантах Брянцев не является интеллектуалом. Так, фигура без особых занятий, бездельник при деньгах; в целом, пожалуй, не злой, но и не умный, конечно. Это сразу бросается в глаза, я же с ним общался несколько раз.

– Так ведь и я общался, Кирилл.

Кирилл удивленно воззрился на Толяна:

– То есть лично общался? Ты знаком с Брянцевым? Я думал, ты просто что-то от кого-то слышал про него краем уха – вокруг Андрея постоянно скандалы и сплетни.

– Знаком, – Толян как будто немного смутился. – И, насколько я понимаю, он никакая не «фигура без особых занятий», а очень тесно связан с академическими кругами.

– С академическими кругами? Исключено.

– Больше того, мне рассказывали, что Брянцев чуть ли не под руководством Ивана Галиевича Абзалова историческую диссертацию писал пару лет назад, как ты сейчас.

Кирилл презрительно скривился:

– Тебе самому не смешно? Бонклауд! Брянцева к Ивану Галиевичу никто никогда и не подпустит, сравнил тоже ферзя с отсталой пешкой. Где наука, а где Андрей.

– То есть ты не веришь, что Брянцев может заниматься наукой?

– Нет, конечно.

– Ладно, тогда вот тебе вещественные доказательства, – Толян вытащил из портфеля толстенный журнал большого формата. – Последний номер, только вышел.

На обложке значилось: «Шахматы и филология».

Это было, насколько Кирилл понял, ежеквартальное издание Российской академии наук, и издание (судя по мощнейшему составу редколлегии) чрезвычайно солидное.

– Открой на пятидесятой странице, – сказал Толян.

Кирилл принялся листать. Так, колонка академика Александрова, о целях и задачах филологии, материалы какого-то круглого стола, дальше статьи, статьи: «Об уточненной датировке написания „Scachs d’Amor“[27]», «От эллипсисов М. М. Ботвинника до пейоративов В. Л. Корчного: стратегии пристрастного комментирования», «К этимологии „рокировки“: „прыжок“ короля, роль ладьи и европейская реформа шахмат». В целом что-то такое (любопытное, но не слишком выдающееся) всегда и ожидаешь найти в научных журналах, но, дойдя до пятидесятой страницы, Кирилл буквально ахнул. Gottingen manuscript[28] на русском языке! Один из важнейших, величайших памятников средневековой шахматной мысли, датируемый концом XV века. Новый перевод с латыни, и, кажется, отличный, и сопровождаемый подробными историческими комментариями, вот это да!

В конце значилось: «переводчик и комментатор: Андрей Николаевич Брянцев».

……

Ничего себе новости.

……

Сначала Кирилл подумал, что это какая-то шутка. Но шутками и не пахло.

– Может быть, однофамилец? – неуверенно предположил он.

Толян отрицательно помотал головой.

……

Ничего себе новости.

……

(Андрей Брянцев – блестящий переводчик с латинского языка, комментатор и аналитик средневековых текстов, публикующийся в журнале Академии наук? Как?

Корректных объяснений найти не получалось.)

……

Ничего

себе

новости.

……

Если не однофамилец, то… брат-близнец? двойник? доппельгангер?

……

Толян и Ян пристально смотрели на Кирилла, но ему вдруг стало почему-то очень смешно. Ах, ну сколько можно, зачем из всего делать загадку и заговор, зачем таинственно передавать этот журнал, зачем вести себя как в дурном детективе, ведь все это чепуха, и не надо забивать себе голову, не надо искать несуществующие подвохи, подмены, скрытые связи (целебные мази) (в кувшине и в вазе) (и псевдо, и квази) (на овощебазе)…

Какие глупости!

– Да е**сь он конем, ваш Брянцев, – громко, на всю комнату, захохотал Кирилл. – Пусть будет кем хочет, мне наплевать. Давайте лучше есть пирожные.

И набросился на «Эксельсиор».

* * *

Удивительно, но после тайного (и нервного) посещения Кафедры анализа закрытых начал, блуждания по темным коридорам и ссоры с Броткиным на Кирилла вдруг снизошло настоящее умиротворение. Что ж, он честно пытался, он сделал все возможное (и даже больше), и позиция полностью прояснилась: новых материалов о Крамнике теперь точно не получить, и, значит, пора оставить в стороне Берлинскую стену (школьную свою любовь) и плотно заняться написанием работы об Итальянской партии в XXI веке.

(А наследие Крамника пусть изучают новые поколения молодых ученых – уже после отмены Карантина, когда появится доступ к зарубежным источникам.

Так!)

Все стало понятно, и боковые варианты не смущали более ум. Сидя в общежитии, будущий великий специалист по Итальянским построениям пил кефир и почитывал от нечего делать очень смешную книгу Константина Сакаева про Линарес – 2002 («Каспаров развивает сильнейшую атаку. Жертвует ладью. Все висит на волоске. Но Каспаров потратил очень много времени и перед первым контролем ему пришлось делать ходы в жесточайшем цейтноте. Цейтнот у Гарри ужасающий, а позиций – черт ногу сломит. Ананд, как загипнотизированный кролик в пасть удаву, жалобно-умоляюще смотрит на Каспарова. Тот, сурово сдвинув брови, сооружает гробницу для черного короля». Потрясающий слог, – веселился Кирилл. Недавняя стычка с извращенцем Броткиным представлялась теперь всего лишь забавным приключением, о котором можно будет рассказать Майе.)

Впрочем, сильно отвлекаться не стоило – через три дня было назначено заседание ученого совета, где от Кирилла ждали доклада о ходе выполнения диссертационной работы; мероприятие, по большому счету, формальное, а все же неплохо бы подготовиться, лишний раз обсудить с Иваном Галиевичем пункты отчетного выступления.

Поэтому в четверг (оторвавшись кое-как от книги Сакаева) Кирилл поехал на Васильевский остров – искать в главном здании СПбГУ Абзалова. В университете царил форменный (бесформенный) хаос: неумолимо приближалась летняя сессия, у дверей деканатов висели длинные списки должников, и толпы ошалевших студентов бегали за преподавателями, надеясь получить допуски к экзаменам («– Тебе что осталось сдать? – Только шатрандж. – Ого, так ты почти в ферзях! А мне еще историю композиции, алгоритмику и анализ полуоткрытых дебютов»). Пока Кирилл добрался до нужной аудитории, он трижды (буквально чудом) увернулся от несущихся сломя голову мучеников науки, а потом чуть не наступил в ведро с мыльной водой («Куда прешь? Под ноги смотреть за тебя Ботвинник будет?» – зарычала над ухом хмурая уборщица).

Иван Галиевич был занят – проводил консультацию перед экзаменом (кажется, по истории советской шахматной школы); пришлось ждать. Примостившись на подоконнике, Кирилл занялся составлением плана диссертации. Из-за дверей доносился сухой, хорошо поставленный голос Абзалова: «Какой вопрос? Эволюция закрытых дебютов в сороковые годы ХХ века? Ну, это совсем просто: вам нужно рассказать про две принципиально новые системы игры черными, появившиеся тогда. Во-первых, Ботвинник, недовольный своими спортивными результатами в защите Нимцовича и в Новоиндийской, разработал острейший вариант Славянской, нарушающий все дебютные каноны эпохи: черные отдают пешку, получают развалины на ферзевом фланге, но при этом успешно атакуют (в качестве примера приведите партию Ботвинника с Денкерком в 1945-м). Во-вторых, представители „киевской школы“ Исаак Болеславский и Давид Бронштейн ввели в практику Староиндийскую защиту, считавшуюся до тех пор чуть ли не „неправильным началом“. Там динамика черных фигур казалась еще более парадоксальной. Вспомним комментарий Бронштейна к партии с Пахманом в 1946 году: „Самое интересное – и в этом одна из наиболее оригинальных и ценных идей Староиндийской защиты, – что ладья a8 и слон c8 оказались прекрасно развиты, не сделав вообще ни одного хода и стоя на своих исходных позициях“». За окнами тем временем раздавались совсем другие звуки: кричали чайки, шумели автомобили, гомонили студенческие компании, отмечающие, судя по всему, получение зачетов. Под звон гитары кто-то исполнял знаменитую рок-балладу «О том, как гроссмейстер Пирц у мастера Уфимцева защиту украл»: «Далеко от границы, от советской столицы, / Смешав однажды портвейн и лимонад дюшес, / В городе Костанае мастер Толя Уфимцев / Придумал на e4 всегда отвечать d6». (Далее в балладе появлялся коварный словенский гроссмейстер Вася Пирц, который, переодевшись женщиной, ехал в СССР и, соблазнив Уфимцева, выведывал у него все тонкости новой защиты, после чего присваивал ее – под названием Pirc Defence[29] – себе; но злодея ждало возмездие: в первый день лета 1980 года в Любляне раздавался выстрел – на площади с пистолетом в руках стоял бледный Уфимцев и звонкими анапестами провожал в последний путь поверженного врага.)

Лишь в пятом часу вечера Иван Галиевич выгнал студентов и смог заняться Кириллом.

– Итак, вы точно беретесь за Итальянскую партию? – Да, Иван Галиевич, точно. – Причем, как я понимаю, за вариант с пешкой на d3, Giuoco Pianissimo[30]? Или все же с пешкой на d4, Giuoco Piano[31]? – Нет, то есть я имел в виду да, то есть именно за Pianissimo, не за Piano. – Что ж, отлично, давайте обсудим планируемое содержание работы.

Кажется, к Итальянской партии Абзалов куда более благосклонен, чем к Берлинской стене, – и это вдохновляет Кирилла: теперь-то дело пойдет. Увлекаясь все больше и больше, Кирилл излагает общий замысел («Для начала я хочу составить график, показывающий, насколько популярным дебютом – среди топовых шахматистов – была Итальянская партия. Вероятно, на этом графике обнаружится несколько выраженных пиков: XVII век, когда играли романтики; вторая половина XIX века; потом – начало XXI века. Тогда надо будет смотреть линии; опять же, предполагаю, что пик XVII века окажется связан с острыми вариантами, вроде Атаки жареной печени (fegatello), пик XIX века – с гамбитом Эванса, а пик XXI века – как раз с Giuoco Pianissimo. И здесь я поставлю вопрос: что такого замечательного в ходе 4.d3, почему ведущие гроссмейстеры посткаспаровской эпохи так увлеклись именно этим вариантом? И моя диссертация должна дать ответ»), щеголяет найденными заранее цитатами («Вы знаете, Иван Галиевич, оказывается, сам Петер Леко, комментируя свою партию с Фабиано Каруаной в Вейк-ан-Зее, назвал переход в Giuoco Pianissimo величайшим событием 2013 года: „Когда-то это было орудием ленивых, но к настоящему моменту считается среди элитных игроков средством к достижению сложной боевой позиции“»), что-то пишет на обрывках бумаги и чуть ли не собирается доставать карманные шахматы. Абзалов внимательно слушает Кирилла, дает иногда короткие советы («Поищите, кстати, что говорил в связи с этим Сергей Карякин») и, по-видимому, полностью одобряет концептуальные ходы, предлагаемые аспирантом.

Триумф! Торжество!

Но когда беседа подошла к концу, и план выступления перед Учебным советом был утвержден, и Кирилл, прощаясь, пожимал уже руку Ивану Галиевичу, тот вдруг спросил:

– Кирилл, мне рассказали, что видели вас в этот понедельник в здании кафедры анализа закрытых начал. И я, хм, очень хотел бы знать: зачем вы туда ходили?

(У Кирилла упало сердце.

Что сказать?

Что соврать?

Как объяснить свой визит?

И кто мог его, Кирилла, видеть? И где именно? На лестнице? На выходе с кафедры? Или на шестом этаже, возле кабинета D99, где сидит Броткин? (Интересно, многое ли еще знает Абзалов? И, главное, откуда знает? (Каисса, а если это сам разгневанный Броткин все ему рассказал – специально, чтобы насолить Кириллу?) И успел ли Абзалов обсудить новость с Уляшовым? Ох, неужели для Кирилла все сейчас закончится? Как глупо.

Ну уж нет! Будем отпираться до голых королей.

(Главное не паниковать и не капитулировать раньше времени.)))

– Э-э, понимаете, Иван Галиевич, смешная история, у меня вышел спор с соседями по комнате в общежитии, они говорили, что, мол, кафедра анализа закрытых начал такая огромная, занимает целое шестиэтажное здание, а я не поверил, думал, разыгрывают, ведь не бывает таких гигантских кафедр, только если где-нибудь в Америке, и то вряд ли, вот и решил съездить на Карповку, посмотреть; проиграл две бутылки «Жигулевского».

– То есть вы поехали, м-м, оценить величину здания?!

– Ну да, – Кирилл сделал невинное лицо, а потом с притворным вздохом добавил: – Шикарно, оказывается, живут аналитики. И зачем им столько места? Нам на всю кафедру новейшей истории хватает (ну, немножко не хватает) половины одного этажа.

Маневр оказался очень точным.

(Как справедливо указывал в разговоре с Кириллом Фридрих Иванович, между историками и аналитиками существовала давняя вражда. «Отвлеченное, абстрактное, никому не нужное знание, – говорили историки о шахматном анализе. – Зачем изучать гипотетические будущие варианты, если бóльшую часть из них, вероятно, никто никогда не сыграет (они слишком изощренные)?» «Приземленное, узколобое, совершенно бесполезное знание, – говорили аналитики о шахматной истории. – Зачем изучать уже найденные, известные варианты, если бóльшую часть из них, вероятно, никто никогда не повторит (они слишком избитые)?» Будь эта дискуссия сугубо эпистемологической, она вряд ли бы обрела сколько-нибудь значительную остроту; но кафедры-то боролись друг с другом за государственные деньги. И, чем интереснее становились суммы грантов, тем активнее делались пикировки, тем громче звучали взаимные обличения, тем чаще к аргументам ad rem[32] добавлялись аргументы ad hominem[33]. «Аналитики не понимают контекста, – аукалось на исторических кафедрах по всей стране. – Иностранными языками не владеют, с источниками не работают. Книги-то когда в последний раз читали? Только целыми днями сидят за доской, передвигают фигуры, удобно!» «Историки не умеют играть, – откликалось на кафедрах аналитических. – Досок не раскрывают, варианты не считают. Фигуры-то когда в последний раз в руках держали? Только целыми днями сидят в библиотеках, перелистывают страницы, удобно!» Перемирия здесь быть не могло – само время лежало между соперниками неодолимым барьером, ведь историки пытались давать оценки прошедшему, а аналитики – грядущему (впрочем, результаты в обоих случаях казались шаткими и немного иллюзорными; известно, что история переписывается каждый день, – но так и анализ обновляется каждый день. Подслеповатая дама Наука.))

Иван Галиевич, будучи историком до мозга костей, всегда (и с большой охотой) подхватывал сетования о «наглой экспансии» и о «бесстыжих спекуляциях» аналитиков; вот и теперь он сразу же потеплел – и даже речь его стала менее сухой:

– Увы, Кирилл. Умеют эти ребята выбивать себе фонды.

– Но почему их кафедра настолько больше нашей?

– Видите ли, в чем дело, – пустился в объяснения Абзалов, – у историков много концепций, но мало результатов. Вот вы, например, будете три года собирать материалы, бегать по библиотекам, дышать архивной пылью – и в итоге напишете, я уверен, отличное исследование, закрывающее очередную лакуну в научном знании. Но каков окажется объем вашего исследования? Книжка, страниц двести-триста, вот и все. Может быть, она займет выдающееся место в культуре, но она точно не займет много места на полке. У аналитиков ровно наоборот – мало концепций и много результатов. Они расставили типовой дебют, сделали любой новый ход – и пошли смотреть все возможные варианты. А вариантов множество, и, чем дальше, тем больше, и каждый надо записать, сохранить, дать оценку получившейся позиции. Исследование на пятьсот страниц не слишком усердный аналитик подготовит за неделю; за год работы он произведет двадцать пять тысяч страниц. Где эти отчеты держать? Требуются огромные стеллажи, обширные помещения, гигантские пространства. А сколько в России таких аналитиков? Сотни, тысячи. Ведь позиций масса – и дебютных, и эндшпильных, и все требуют изучения, требуют человеко-часов. Конечно, под такую работу очень удобно просить вместительные здания и большие деньги.

Кирилл хотел что-то сказать, однако Иван Галиевич продолжил:

– Но вы должны понимать, Кирилл, что само по себе ремесло шахматного аналитика есть исторически обусловленный и преходящий феномен. Лет шестьдесят-семьдесят назад, незадолго до Кризиса, люди не занимались анализом так, как занимаются сейчас. Все делалось с помощью компьютеров. Знаменитая программа Stockfish, например, за доли секунды считала длиннейшие варианты, а уж что было с оценкой позиции! (Мы-то живем чуть ли не по заветам Эмануила Ласкера: конь эквивалентен трем с половиной пешкам, ферзь – восьми с половиной пешкам; ладьи и слоны на королевском фланге чуть дороже, чем на ферзевом, центральные пешки ценнее крайних, а в целом оценка довольно грубая, приблизительная. В большинстве случаев анализ заканчивается выводами типа «примерное равенство», «у белых небольшой перевес» и т. д. Что значит «небольшой»? Никто не знает. А Stockfish, тонко учитывая позиционные факторы (взаимное расположение фигур, открытые линии, слабые поля), оценивала позицию с точностью до одной сотой пешки («сантипешки»).) Но после Кризиса и Переучреждения нашей стране запретили иметь сколько-нибудь мощные компьютеры. Соответственно, и программы, подобные Stockfish, россиянам недоступны. Вот почему анализ приходится вести вручную, вот почему у нас так много аналитиков – и для всех есть работа: днями и ночами напролет, подобно монахам, корпят они над досками, считают, проверяют, изыскивают. Казалось бы, шестьдесят четыре поля, тридцать две фигуры – всего ничего, но на самом деле уже после первых шести полуходов древо возможных вариантов состоит из 120 миллионов (!) узлов. И если жизнь без компьютеров – это наше новое Средневековье, то шахматные аналитики – это наши новые схоласты, пытающиеся умозрительно исчислить неисчислимую реальность игры.

– Как точно, Иван Галиевич! – восхитился Кирилл, – А я-то думал: что мне все эти длинные коридоры со множеством одинаковых дверей напоминают? Монастырь же!

– Хм, нравы там, положим, не слишком монастырские.

Кирилл вспомнил бульканье, доносившееся из кабинета D87, целующуюся пару в кабинете D81 и внутренне согласился с Абзаловым («Celebrate, not celibate!»[34]). Хотелось спросить что-то еще, но тут пришло СМС-сообщение от Майи – «Ti gde? A5 v biblioteke sidish? Uvidimsia?» – и Кириллу самому вдруг ужасно захотелось to celebrate

(да,

пожалуй, пора сворачивать разговор про аналитиков, прощаться с научруком).

Над Петербургом краснел (в кои-то веки!) закат, кровь Кирилла волновалась все сильнее, а от университета до Петровской набережной было всего ничего: перейти через Биржевой мост.

Скорее же!

Ах, счастливая праздность…

Ах, молодая любовь…

Ах, ветер (летящий из мая в июнь)!

(Белые барашки – как белые пешки на Малой Неве.)

* * *

Если Кирилл и волновался немного перед своим докладом на заседании ученого совета, то совершенно зря. Обстановка была очень теплая, почти домашняя; председатель совета – доктор исторических наук Борис Сергеевич Зименко (выпустивший более тысячи научных статей, но прославившийся биографической книгой о Хикару Накамуре, которую читали не столько ради шахматных партий, сколько ради подробных – и казавшихся совершенно фантастическими – описаний интернета, ютьюба, твича и стримов), – мягко пригласил Кирилла выступить, добродушно похвалил предложенный план диссертации, удовлетворенно отметил, что кандидатские экзамены сданы аспирантом в срок, сердечно пожелал удачи в дальнейшей работе и, радостно посмотрев на часы, подытожил:

– Коллеги, всем спасибо, увидимся в сентябре.

Коллеги тут же стали расходиться, очень довольные; Кирилл тоже был доволен – все получилось по первой линии, – жаль только, Майя не смогла прийти (у нее с самого утра поднялась температура и болела голова; только бы не грипп!). Зато в дверях конференц-зала Кирилл внезапно встретил Шушу – которая почему-то страшно смутилась и принялась объяснять, что она просто шла мимо, и услыхала знакомые голоса, и решила немножко посмотреть, а доклад у Кирилла получился такой замечательный, что ей даже…

(Увы, что именно скрывалось за интригующей частицей «даже», узнать не удалось; Шуша вдруг замолчала, густо покраснела и, извинившись, выбежала в коридор.)

Иван Галиевич, как и положено научруку, был сдержан и немногословен в ходе заседания, но потом искренне поздравил Кирилла с отличным выступлением.

Абзалов направлялся теперь на Кафедру истории, где его ждала какая-то неотложная работа; Кирилл тоже хотел зайти туда – и они, беседуя, пошли вместе.

– Знаете, Иван Галиевич, я вчера весь вечер думал о вашем рассказе про Stockfish и про современные компьютеры. Запрет на их использование в России – такая потеря для отечественной науки! Ведь с компьютерами анализ производился бы в сотни раз быстрее, позиции изучались бы в сотни раз полнее и можно было бы исследовать гораздо больше вариантов. Сейчас какую-нибудь систему Брейера в Испанской партии изучают, наверное, несколько десятков человек с кафедры анализа открытых начал, и конца-края не видно их работе, а будь у них этот Stockfish – один аналитик управился бы за пару лет. И все мы, вероятно, глубже понимали бы шахматы, и культурная жизнь страны в целом стала бы более насыщенной. Теоретические новинки, открытия каждый день. И так жаль этих упущенных возможностей… Но зато я еще сильнее радуюсь, что когда-нибудь Карантин снимут и шахматные программы сделаются доступными. Оу, какое ждет нас счастье!

– Хм, неизвестно еще, что там за счастье, – сухо ответил Абзалов.

– Да какие тут могут быть сомнения, Иван Галиевич? Одни же сплошные выгоды.

– Ну, аналитики с вами уж точно не согласятся.

– То есть… как не согласятся?

– А вы подумайте сами: зачем нужны будут аналитические кафедры, если Stockfish запросто считает и оценивает любые варианты? – сказал Абзалов. – Историкам приход мощных компьютеров ничем не грозит (наоборот: появится возможность прояснить массу исторических загадок: была ли, например, математически проиграна позиция Карпова после 33…Ke7? в 24-й партии матча 1987 года с Каспаровым?), а тысячи наших коллег от анализа, скорее всего, останутся после снятия Карантина без работы.

В таком ракурсе Кирилл ситуацию не рассматривал.

– Ого! Так вот что вы имели в виду, когда говорили, что «ремесло шахматного аналитика есть исторически обусловленный и преходящий феномен»?

– Точно.

Остановившись перед дверью с массивной табличкой «Кафедра истории шахмат (новейший период)», Иван Галиевич принялся рыться по карманам залатанного пиджака («Уж не зевнул ли я где-нибудь ключ?»), а Кирилл все думал про Stockfish. Аналитиков было не жалко («Так им и надо!»), зато возможности компьютеров захватывали. И когда ключ нашелся, и дверь таки отворилась, и тусклая лампочка осветила знакомый (ставший уже почти родным) кафедральный коридор, и на стенах заблестели портреты великих шахматных историков (в шикарных усах Гарольд Мюррей, в огромных очках Рикардо Кальво, в бесформенной шляпе не по размеру Эдвард Винтер, в громах и молниях – Юрий Львович Авербах), и Абзалов поспешил в один кабинет (к любимым своим картотекам), и Кирилл поспешил в другой (просмотреть рекомендованную Иваном Галиевичем книгу Winning with the Slow (But Venomous!) Italian[35]), и в воздухе отчетливо запахло настоящей наукой (а может быть, просто пылью) – все равно мысли юного аспиранта крутились вокруг удивительных шахматных программ. (Чудесно, волшебно, потрясающе: расчет вариантов на немыслимую глубину! оценка позиции с точностью до сантипешки! возможность пересмотреть всю шахматную историю! И какая экономия времени!

Ах, Каисса, вот бы когда-нибудь попробовать Stockfish!)

В конце концов Кирилл не выдержал и снова пошел к Абзалову:

– Иван Галиевич! Вы мне рассказали про зарубежные компьютерные программы, но сами как будто не сильно восторгаетесь ими. Почему? Ведь шахматы расцветут.

Абзалов хмыкнул:

– Никаких гарантий нет.

– Как же нет? Любой прогресс – следствие накопления знаний, а новые знания добываются новыми инструментами; Stockfish для нас – это как телескоп для Галилея.

– Не уверен, что нам нужен такой телескоп.

(Не нужен?! Кирилл даже растерялся. Иван Галиевич говорил так, будто сам был шахматным аналитиком и больше всего боялся лишиться из-за Stockfish работы.)

– Право, Иван Галиевич, я не…

– Это в самом деле большая и сложная тема, Кирилл. Известно, что любой ход, который вы делаете для достижения поставленной цели, чреват образованием новых слабостей в вашей собственной позиции. Начинать пользоваться услугами Stockfish, когда снимут Карантин, – тоже ход: может быть, хороший, но и довольно опасный.

– Опасный?

– Вы, Кирилл, что-нибудь читали о так называемой проблеме читерства, остро вставшей в первой четверти XXI века – как раз из-за компьютерных программ?

– Нет, Иван Галиевич.

– Видите ли, достоинство программы Stockfish в том, что она очень сильно играет в шахматы – и это же достоинство в какой-то момент оказалось недостатком. Может быть, вы в курсе, что еще полвека назад для оценки сравнительной силы игроков использовался специальный рейтинг, разработанный венгерским ученым Арпадом Эло. Крепкий мастер шахматной игры имел рейтинг Эло в районе 2 300 единиц, нормальный гроссмейстер – в районе 2 500 единиц; если же шахматист добирался до 2 700 единиц – его признавали профессионалом экстра-класса. Границу в 2 800 единиц рейтинга Эло за всю историю шахмат пересекли менее полусотни человек (первым это сделал Каспаров), уровня в 2900 единиц не достиг никто. Так вот, Кирилл, сила игры Stockfish оценивалась в 3 300 единиц рейтинга Эло! Но это только половина позиции. Примерно в начале XXI века во всем мире (и в докризисной России тоже) появились – и стали чрезвычайно популярны – так называемые смартфоны: гибриды сотовых телефонов и настоящих компьютеров, миниатюрные, но обладающие огромными вычислительными мощностями. И такая комбинация (Stockfish + смартфон) чуть не погубила шахматы. Нечестный игрок – читер – просто прятал смартфон с установленной Stockfish и незаметно пользовался подсказками компьютерной программы. В итоге выиграть партию оказывалось не сложнее, чем списать со шпаргалки во время экзамена. Соблазн был очень велик – и довольно скоро начались скандалы. Самый громкий, впрочем, случился еще до появления Stockfish: в 2006 году в Элисте Владимир Крамник играл с Веселином Топаловым матч за звание чемпиона мира и подозрительно часто отлучался в туалет – единственное место, где отсутствовали видеокамеры. Мало того, Крамник при этом побеждал – и команда Топалова обвинила соперника в тайном получении компьютерных подсказок. Теперь-то мы знаем, что Владимир Борисович пристрастился тогда – на нервной почве – к сигаретам и в уборной прятался от невесты, запрещавшей ему курить. Дорого же обошелся Крамнику тот табачок (унизительные расследования и проверки; утверждения, что ходы Крамника совпадают с ходами шахматной программы Fritz; распускаемые Топаловым сплетни про якобы найденный в туалете сетевой кабель)! Но если Крамнику не нужен был компьютер, чтобы побеждать, то шахматисты уровнем ниже периодически попадались на читерстве. В том же 2006-м у индийца Умаканта Шарма нашли под чалмой bluetooth-передатчик; в 2010-м разоблачили француза Себастьяна Феллера, принимавшего подсказки от сообщников из зрительного зала; в 2015-м со смартфоном в уборной поймали грузина Гийоза Нагалидзе. И это лишь самые громкие случаи. В 2022 году в Сент-Луисе чемпион мира Магнус Карлсен проиграл малоизвестному гроссмейстеру Хансу Ниманну – причем последний находил сложнейшие ходы с потрясающей быстротой. Карлсен обвинил Ниманна в читерстве, Ниманн в ответ стал готовить к Карлсену иск о клевете (на сто миллионов долларов), аналитики принялись вычислять, сколько в партиях Ниманна аномально сильных ходов, а журналисты фантазировали, каким образом Ниманн мог бы незаметно получать подсказки от Stockfish (вопрос казался далеко не праздным, многие тогда высказались; американский миллиардер Илон Маск, например, считал, что для приема подсказок использовалось специальное вибрирующее устройство, которое Ниманн спрятал в заднем проходе).

Каисса, как тяжело Кириллу слушать такие рассказы.

Когда-то на уроках латинского языка ему задавали читать Светония – скорбную хронику правления череды бесстыжих негодяев, развращенных самодуров и натуральных преступников, почему-то именовавшихся «императорами», – и какие-то очень похожие чувства испытывает Кирилл теперь. Неужели шахматы в начале XXI века могли пасть так низко? Неужели это – туалетные скандалы, судебные иски, обвинения в читерстве, гипотезы ad anum[36] – вообще можно было называть шахматами, ставить на одну доску с древней культурой игры? И неужели все дело в компьютерных программах?

– Теперь, Кирилл, вы понимаете мой скептицизм? – продолжал Абзалов. – Stockfish и другие подобные ей программы чрезвычайно опасны для шахмат. В какой-то момент паническая боязнь читерства, подобно ядовитому туману, окутала все международные турниры, а в мире шахмат установилась атмосфера взаимной подозрительности; после трех-четырех подряд ходов по первой линии любого игрока готовы были обследовать чуть ли не под микроскопом – на предмет тайных передатчиков, сообщающих подсказки. И как от этого уберечься? Использовать металлоискатели и рентгеновские аппараты? Сооружать устройства для глушения электромагнитных сигналов? Или, может быть, начинать каждую партию с медосмотра игроков, заглядывать в рот и в уши, светить фонариком в прямую кишку? Нет, Кирилл! Подумайте хорошенько, и вы поймете, что Карантин и отсутствие мощных компьютеров в России – это настоящее благо для шахмат. (И не считайте меня луддитом. Да, без Stockfish мы теряем в качестве анализа, но вы же учили в школе партии великого Тиграна Петросяна – зачастую жертва качества является путем к победе.) Пусть мы не способны оценивать позицию с точностью до одной сотой пешки, пусть анализируем по старинке. Зато наша страна избавлена от проблемы читерства, одолевающей шахматы за рубежом; и я ничуть не преувеличу, если скажу, что Россия – последняя твердыня честной человеческой игры, оплот традиционных шахматных ценностей (которые мы, Кирилл, как историки, обязаны защищать). Помните третий постулат Уляшова? «Любые исследования шахматной культуры должны вестись таким образом, чтобы случайно не нанести ей, слишком еще нежной и слабой, непоправимого вреда». Считайте, что мое отношение к западным инновациям (там же компьютерных программ как цветов у радуги, не только Stockfish, но и Fritz, и Shredder, и Komodo, и Hydra, и Rybka; вавилонское столпотворение, Содом и Гоморра!) – практический вывод из этого постулата. Я восхищаюсь мощью современных компьютеров и был бы даже рад в глубине души, если бы программы вывели на чистую воду бездельников-аналитиков, но все же лучше не соблазняться этими миражами и полагаться в науке лишь на собственные, человеческие, силы.

– Да, но ведь в то же время, – принялся (по старой привычке) возражать научруку Кирилл и внезапно осекся: никаких внятных возражений не находилось.

(Конечно, Иван Галиевич был прав.

Но кто бы мог подумать. И как опасны эти компьютеры!

Что же произойдет, когда Карантин снимут?!

Одно ясно: шахматы нужно беречь. А вообще интересно было бы поговорить на эту тему с Дмитрием Александровичем. (Увы, после тайного визита к Броткину Кирилл внутренне боялся новой встречи с Д. А. У. Почему-то казалось, что Уляшов моментально догадается о предосудительном поступке своего аспиранта. Уж лучше переждать какое-то время, не рисковать. Эх, и зачем Кирилл вообще пошел тогда на кафедру анализа закрытых начал?!))

С такими тяжелыми мыслями, совершенно потрясенный услышанным, Кирилл отправился пешком в сторону дома. На Дворецкой площади возле Эрмитажа продавали пирожки с капустой, по Невскому проспекту ехали облупленные троллейбусы, вдоль Михайловской улицы (упирающейся в памятник Михаилу Ботвиннику) толпились нарядные граждане с детьми (шли, вероятно, в Театр комедии на премьеру «Жизни и смерти Паоло Бои, прозванного Сиракузцем» (авантюрист и шахматист Паоло Бои жил в Венеции, сражался с турками-османами при Лепанто, обучал игре испанского короля Филиппа II и Папу Римского Павла III, попадал в плен к алжирским пиратам, изобретал «живые шахматы», а однажды выиграл партию у самого дьявола)). Подумав о дьяволе, Кирилл почему-то следом сразу же подумал о Роберте Фишере, об изобретенных Фишером шахматах-960 («Вот уж где было бы раздолье аналитикам!»); и внезапно его осенило.

Каисса, как все просто (и как все хитро)!

«Раздолье аналитикам».

Да! Именно! Аналитики не дураки, они прекрасно понимают, что останутся без работы после снятия Карантина и прихода в Россию Stockfish (как и сказал Абзалов). В Encyclopaedia of Chess Openings[37] всего пятьсот ECO-кодов, то есть пятьсот основных способов начинать игру; вероятно, Stockfish разделается с этим объемом довольно быстро – лет за десять-пятнадцать любые дебюты будут просчитаны до миттельшпиля. Но если перейти от традиционных шахмат к шахматам-960, то и дебютов будет в 960 раз больше, то есть не пятьсот, а четыреста восемьдесят тысяч, и тут уж никакой компьютер, никакая шахматная программа не помогут. Кстати, в основном это будут закрытые дебюты, то есть те, которые начинаются любым ходом белых, кроме 1.e4. Вот почему извращенец Броткин со своими шахматами Фишера так тепло принят на кафедре анализа закрытых начал (несмотря на все риски для руководства кафедры), вот почему там не обращают внимания на его порочные склонности. Даже наоборот – наверняка поощряют их. Ведь если Броткину удастся сделать шахматы-960 популярными, если он каким-то образом сумеет их легитимировать, то аналитикам хватит работы еще лет на двести.

Вот это ход конем!

Александр Сергеевич, сукин вы сын, прав был Брянцев, прав был Саслин, когда называли вас гением. Надо же так планировать – на несколько десятилетий вперед. Но вы – злой гений, гений беспринципности, гений подлости и коварства, желающий принести в жертву традиционные шахматные ценности России ради безбедного будущего ваших покровителей-аналитиков (и, вероятно, ради того, чтобы отомстить Уляшову).

(Э-э, а может быть, Кирилл фантазирует? Преувеличивает? В конце концов, даже если Броткин умудрился навешать лапши на уши руководству Кафедры анализа закрытых начал, пообещав им вечную занятость, из этого еще не следует, что он на самом деле займется опасным (и уголовно наказуемым – 121-я статья) продвижением шахмат-960 в массы. Просто обеспечил себе теплое тихое местечко и сидит, в ус (кошачий) не дует.

Но если вспомнить: кем были юноши и девушки, отчисленные прошлой осенью из пединститута за шахматы Фишера? Аналитиками. А тот студент-математик из СПбГУ? Учился на кафедре прикладного шахматного анализа. А недавно наложивший на себя руки академик Борисов-Клячкин? Гений аналитики (специалист по «Славянскому кругу»). Да, почему-то среди поклонников шахмат-960 почти не встречались историки шахмат, или знатоки шатранджа, или исследователи чатуранги, или искусствоведы, или, например, текстологи – только аналитики. Вряд ли это случайность. А что, если Броткин все-таки действует? Если в ожидании грядущего снятия Карантина он ведет скрытую пропаганду, завлекает молодежь, шантажирует стариков – с целью постепенно склонить общественное мнение в нужную сторону? И если в недрах аналитических кафедр, разбросанных по всей России, сложилось уже целое тайное общество извращенцев, желающих узаконить шахматы Фишера?

Какой кошмар!

И что же делать?

С кем обсудить эти страшные антиципации?

(Понятно, что не с Абзаловым и тем более не с Д. А. У., – иначе придется рассказать о своем походе к Броткину. Но, наверное, и не с Майей (она слишком легкомысленна).

С Толяном? (Увы, он никогда не верит Кириллу.)

С Яном? (Его вообще не заботят общественные проблемы.)

А может быть – с Фридрихом Ивановичем Саслиным?)

* * *

Пиджак или рубашка?

Рубашка или пиджак?

В пиджаке жарко. В рубашке несолидно.

(Еще носки, как назло, остались только желтые и оранжевые.)

Оценивая немногочисленные варианты и ежеминутно поглядывая на часы, Кирилл собирался в гости к Саслиным; Майя, как и было обещано, официально пригласила его на юбилей своего отца, Фридриха Ивановича.

– Не волнуйся, – ободряюще сказала она по телефону, – все будет скромно и людей мало, узкий семейный круг. Вчера папу поздравляли коллеги из Министерства финансов, вот там пафос! Банкет на пятьдесят человек, речи на три часа, а в подарок, представляешь, преподнесли редкие марки из серии «Мастера атаки» – с Морозевичем и с Непомнящим (папа аж прыгал от радости, – ему именно этих двух и не хватало в коллекции; такой он заядлый филателист, не хуже самого Карпова). А мы просто пообедаем вместе – только ты не опаздывай, приходи ровно к половине второго.

Кирилл пришел к половине первого (и стал ждать в подъезде).

Было третье июня – день травли клопов в общежитии, – и пока Кирилл крался по коридорам, стараясь избежать встречи с вездесущей Надеждой Андреевной, его одежда основательно пропахла дихлофосом. Срочное проветривание рубашки над вольной Невой не особенно помогло, и Кирилл решил купить букет – надеясь, что аромат цветов хоть немного замаскирует вонь инсектицида; ну и не идти же к юбиляру с пустыми руками (хотя Фридрих Иванович категорически возражал против любых подарков: «Даже не думайте, дорогой Кирилл! Я же знаю, как небогато живут аспиранты»). Приобретенный недалеко от «Рагозинской» букет в самом деле мощно благоухал, но оказался, пожалуй, уж слишком громоздким (и постоянно грозил развалиться на части); кроме того, от него сразу же зачесалось в носу и захотелось чихать (что за подлые ботанические сюрпризы?).

Дверь (намаявшемуся в подъезде) гостю открыл лично Фридрих Иванович:

– Ага, Кирилл, заходите! Знаете, вам придется меня развлекать; жена моя сгинула в сумрачных глубинах кухни, сын сражается с математическими задачками, и я совсем один.

– А где Майя?

– Тоже с теми задачками, помогает.

(И действительно, из соседней комнаты слышался голос Майи: «Что же, давай еще раз. Дана шахматная доска 8×8, 64 клетки, и даны костяшки домино, причем каждая из костяшек занимает ровно две клетки. Сколько костяшек ты можешь уложить на доску? Тридцать две, правильно. Но вот у шахматной доски отпилили по одной клетке с противоположных углов – сколько теперь влезет костяшек? Нет, не тридцать одна! Нет! Я знаю, что шестьдесят четыре минус два равно шестьдесят два, но дело не в этом. Ответь сначала: какой цвет имеют клетки на противоположных углах шахматной доски – одинаковый или разный? Одинаковый, естественно. Значит, отрезав противоположные углы, ты оставил на доске тридцать две клетки одного цвета и тридцать клеток другого цвета. А костяшка домино всегда занимает две клетки разного цвета. Теперь тебе понятно, что тридцать одну костяшку ты расположить на доске уже никак не сможешь?»)

Фридрих Иванович вел Кирилла в гостиную, когда навстречу им вышла высокая красивая женщина в темно-синем платье – и с двумя бутылками коньяка в руках.

– Кирилл, знакомьтесь, моя супруга, Ксения Александровна. Ксюша, это Кирилл, друг Майи и весьма толковый молодой человек, ну я тебе уже рассказывал.

– Здравствуйте, Кирилл! – улыбнулась Ксения Александровна.

– А почему, Ксюша, – продолжал Фридрих Иванович, – ты так беспечно гуляешь по дому с этими ценными емкостями, рискуя выронить их и разбить вдребезги?

– Потому что ищу тебя, Феденька, – в тон мужу отозвалась жена, – хочу узнать, какой мы откроем сегодня коньяк, пятилетний или десятилетний?

Фридрих Иванович даже руками всплеснул.

– Ксюша, ну, разумеется, десятилетний! Стол должен быть и-де-аль-ным, а ведь еще доктор Тарраш говорил: «Если одна фигура стоит плохо – то вся партия стоит плохо».

– Папа, ты уже познакомил маму с Кириллом? – появилась в дверях Майя.

– Как видишь! Хотя деликатное это задание поручалось тебе.

Под такую развеселую болтовню дожидались еще одного гостя (гостью) – кузину Фридриха Ивановича, Иду Карловну. (Опасаясь при всех говорить о Броткине, Кирилл для начала попытался обсудить с Майиным отцом проблему компьютерных программ и читерства, но потерпел фиаско. «Не берите в голову, Кирилл! – отмахнулся тот. – На людей, игравших слишком сильно, в любые времена возводили напраслину. Но если сейчас на Западе все объясняют подсказками от Stockfish, то раньше придумывали что-нибудь другое (зачастую более оригинальное): Руй Лопес, мол, располагал доску так, чтобы солнце светило противнику в глаза, Михаил Таль напропалую использовал гипноз, а Карпову в его матче с Корчным якобы помогал боевой парапсихолог Владимир Зухарь».) Потом, когда Ида Карловна приехала, все вместе пошли за стол, и у Кирилла даже дыхание перехватило. Вероятно, это и называется «роскошь»? «гурманство»? «Лукуллов пир»? Сначала был холодный киш с весенними травами (петрушка, рукола, зелень одуванчика), затем – огуречный суп-пюре, далее – гречневая каша с грибами и твердым сыром. Запивали, по категоричному требованию Фридриха Ивановича, ледяной водкой. Младший брат Майи в обеде участия не принимал («Левушка сейчас в школу идет, на репетицию, – объяснила Ксения Александровна. – Они в классе решили к 20 июля, Международному дню шахмат, поставить Les femmes vengées, ou Les feintes infidélités[38], одноактную оперу Филидора; уже полгода готовятся, такие молодцы»), и Кирилл сожалел об этом (так как Левушка напомнил ему собственного брата, Сережку), но зато какую головокружительную беседу завели вдруг женщины, два восклицательных знака. Ида Карловна давно работала в области когнитивных наук – и увлекательно рассказывала про концепцию человеческого мышления как «ящика с инструментами»: «Шахматы очень полезны для верификации данной идеи, ведь имеющийся в распоряжении игрока комплект фигур тоже можно понимать в качестве своего рода „ящика с инструментами“; собственно, „мастерство шахматиста“ – это и есть умение подбирать нужные инструменты для решения конкретных тактических и стратегических задач: ладьи полезны на открытых вертикалях, разноцветные слоны усиливают атаку, конь – отличный блокировщик и т. д.» Жена Фридриха Ивановича тоже не только обеды готовить умела – защищенная ею на экономическом факультете МГУ диссертация когда-то наделала много шума и до сих пор активно цитировалась.

– Был такой итальянский экономист Вильфредо Парето, – вспоминала Ксения Александровна, – который утверждал, что восемьдесят процентов результата достигаются двадцатью процентами усилий. И мне пришла мысль проверить этот «принцип Парето» на шахматном материале: достаточно ли, например, восьми действительно сильных ходов для выигрыша партии, длящейся сорок ходов? Сначала казалось, что соотношение Парето не работает, – часто партии выигрывают и двумя хорошими ходами. Но, может быть, эти два хороших хода заняли двадцать процентов времени, потраченного игроком на партию? Или, например, на два хода израсходовано двадцать процентов всех мысленных усилий игрока, его мозговой активности? Тогда я набрала группу добровольцев, чтобы играли в шахматы, и принялась снимать электроэнцефалограммы. Мой научрук только головой грустно качал, бонклауд, мол, чепуха; однако мне повезло. Как раз в те годы «принципом Парето» заинтересовались важные люди из Министерства экономики: страну после Кризиса надо восстанавливать, а ресурсов не хватает; но что, если эти ценные ресурсы и не требуются в полном объеме, достаточно лишь двадцати процентов? Заманчиво! Впрочем, и сомнительно. Начались споры, дискуссии; и тут я со своими электроэнцефалограммами.

(Каисса, какие занимательные материи!

И какие трудные!

Кирилл и с самого начала не все понимал, а уж когда ученые дамы перешли к рассуждениям о «недостаточных теоретических основаниях поведенческой экономики», к выявлению «рудиментов курьезной модели бикамерального мышления, обнаруженных в дизайне некоторых когнитивных экспериментов», к каким-то «философским зомби»…

О чем это вообще?

Удивительно, но Майя участвовала в беседе как будто бы на равных: порой спорила, порой что-то уточняла, порой задавала вполне осмысленные вопросы. И только Фридрих Иванович периодически понижал невыносимый градус интеллектуального напряжения – просьбами («Ксюша, положи мне еще того салата с яблоками!») и замечаниями («Ида, а помнишь, когда мне было десять лет, я тебя столкнул в воду с набережной за то, что ты умничала перед моими одноклассниками?»). С точки зрения дискутирующих женщин, эти просьбы и замечания были не слишком уместны, но кто ж возразит имениннику?)

Когда съели почти все горячее (и почти все холодное), Фридрих Иванович словно бы спохватился, поднялся с полной рюмкой водки в руке и торжественно провозгласил:

– Дорогие мои, спасибо всем за поздравления и за добрые, теплые слова! Но я человек маленький, а вот эту стопочку хотел бы выпить за здоровье человека по-настоящему великого. За человека, проявившего в свое время не только мудрость, но и отвагу, не побоявшегося пойти против мнения большинства – и благодаря этому создавшего современную нам прекрасную Россию. За Дмитрия Александровича Уляшова!

Зазвенели, сдвигаясь, рюмки.

Пить уже, если честно, не хотелось, в голове шумело, но разве можно отказаться, когда «за Уляшова». Только непонятно, что там сказал Фридрих Иванович, против какого такого большинства шел Д. А. У.? Вроде бы, наоборот, все его поддерживали? Кирилл уже собрался спросить: «Фридрих Иванович, а при чем тут отвага?» – но его опередила Майя.

– Папочка, а при чем тут отвага? – удивленно сказала она. – Я очень уважаю Дмитрия Александровича, но он же просто любил шахматы, и все его друзья любили шахматы, и вполне естественно, что после Переучреждения именно шахматы были предложены ими в качестве фундамента новейшей – неимпериалистической – российской культуры.

– Ага, – добавил Кирилл (и чуть не икнул). – Всем же нравились шахматы!

– Э-э, молодежь-то наша, оказывается, ничего не знает про идеологический контекст тех лет, – усмехнулся Фридрих Иванович, обращаясь к жене и кузине. – Придется объяснять?

Те согласно закивали.

– Сегодня это и в самом деле не так очевидно – сказала Ксения Александровна.

– Совершенно не очевидно, – подтвердила Ида Карловна.

– Что же, сейчас, значит, обсудим, расскажем! – пообещал Фридрих Иванович. – Такие моменты надо понимать, тем более будущим историкам. Но сначала – мы заварим кофе.

* * *

Определенно дом Саслиных с какого-то момента сделался для Кирилла источником непрекращающихся откровений. Белоснежный живот Майи, давняя дружба Фридриха Ивановича с Абзаловым, подтверждение существования Броткина, научные достижения Ксении Александровны и Иды Карловны – сюрпризы следовали один за другим, и, казалось бы, пора уже привыкнуть к подобному положению дел, не хлопать каждый раз, как дурак, округлившимися глазами. Но последняя фраза Фридриха Ивановича затмила собой все.

«Мы заварим кофе»!

(Мы.

Заварим.

Кофе.

Слова эти были – невероятными, нереальными, невообразимыми; были возможной шуткой, невозможной фантастикой, настоящим вторжением чуда и волшебства.

После Кризиса и установления Карантина кофе в России сделался очень редким и очень дорогим напитком. Зерна не могли привозить из-за границы и с огромными трудами выращивали в каких-то особенных оранжереях (два-три экспериментальных хозяйства на всю страну). Мизерный урожай распределялся по талонам среди наиболее заслуженных (и высокопоставленных) граждан; в свободную продажу почти ничего не попадало. Кирилл, понятное дело, кофе никогда не пробовал; в его представлении этот напиток был чем-то вроде амброзии, положенной лишь небожителям: ну, Председатель Правительства, наверное, может себе позволить чашечку (в первое и третье воскресенье месяца).

Откуда же кофе у Фридриха Ивановича?

(Ах, Кирилл, пылкий юный Кирилл! В вашей голове только любовь и шахматы, вы совсем не разбираетесь в России. Порой вы пытаетесь понять, куда попали – благодаря тому, что в нищей, ограбленной, разрушенной стране умудрились получить высшее образование, – а все равно не понимаете до конца. Вы не догадываетесь, что отец вашей подруги, так запросто болтающий с вами, может быть, сам скоро станет Председателем Правительства, не осознаёте, что внимание таких людей, как Уляшов, учеба у таких людей, как Абзалов, уже сделали вас особенным (и, если вы не натворите глупостей, лет через десять тоже будете получать кофе из спецраспределителя). Вам представляется, что сферы высокой политики и государственного интереса расположены где-то очень далеко от вас, а между тем они здесь, на этих пыльных кафедрах и учебных советах, в этих коридорах и кулуарах, в записной книжке Саслина, в телефонных разговорах Д. А. У. (о, слышали бы вы, что там за собеседники!). И зря вы пренебрегали математикой, Кирилл, она бы многое вам подсказала. Велика Россия, но большей частью необитаема, все люди живут в четырех десятках городов – а потому с неизбежностью знают друг друга; между спикером Парламента и вахтером общежития ПТУ от силы три рукопожатия, что уж говорить о страте профессионалов, создающих идеи, смыслы, концепции, вообще Государство.

Эге, теория графов (и босяков).))

Фридрих Иванович тем временем волхвовал: высыпал драгоценные зерна, молол их в миниатюрной мельничке, наполнял водой медную джезву, включал плиту.

– Так что там про отвагу Уляшова? – напомнила отцу Майя.

Вздымалась и опадала пена, плыл удивительный аромат, ставились на клетчатую скатерть фарфоровые чашки, появлялся десятилетний коньяк (какая позиция!). Совершенно завороженный Кирилл, сделав первый глоток, уже и не думал ни о чем (одна только глупая фраза крутилась в мозгу: это вам не цикорий! вам не цикорий! не ци-ко-рий!).

– Контринтуитивный ход?! – послышался откуда-то Майин голос.

– Да, Майя, именно контринтуитивный ход, – кивнул Фридрих Иванович. – Ведь главная цель создания «новейшей культуры», как ты знаешь, заключалась в купировании имперского синдрома, воспитании миролюбивой нации и полной демилитаризации – не только российских территорий, но и российских мозгов, российского сознания.

– И что?

– А то, что шахматы тогда ассоциировались именно с войной!

Кирилла как током ударило. Он дернулся и глупо спросил:

– В смысле с войной?!

– Сейчас в это сложно поверить, – тонко улыбнулся Фридрих Иванович, – все-таки наше понимание игры сильно продвинулось за последние полвека. Но перечитайте, обращая внимание на данный аспект, кого-нибудь из классиков – у вас волосы встанут дыбом. Я, например, всегда очень любил Давида Бронштейна, его «Международный турнир гроссмейстеров» про Цюрих-1953. (Помните, какое там поразительное начало? «Читая в книгах о слабости черных полей или об атаке по черным полям, я долго подозревал, что речь идет о чем-то непонятном не только мне, но и самим авторам. Действительно, говорил я себе, черные поля у противника слабы, когда его пешки стоят на белых клетках и у него нет чернопольного слона. Но тогда он и фигуры свои убирает с черных полей, а что же в этом случае атаковать? Пустые поля?» Потрясающая, почти сократическая искренность: «Я знаю, что я ничего не знаю». И это говорит человек, чуть не одолевший самого Ботвинника.) Но тот же Давид Бронштейн сочинил и другую книгу – «Самоучитель шахматной игры»; я открыл недавно – лучше бы не открывал. Глупое, примитивное – да практически первобытное, чего уж там! – понимание шахмат в качестве сражения двух армий. Натуральное упоение этим сражением, цитаты из военных теоретиков (вроде Вегеция), мутный поток милитантных метафор: «Расположившиеся на исходных боевых рубежах воюющие фигуры могли немедля приступить к фигурной войне, если бы не пешечные заслоны. Огневая сила ферзя, ладьи, слона отвечает требованиям дальнобойных орудий, танков, пулеметов, если можно сравнивать шахматные фигуры с самыми простыми огневыми средствами локальных войн начала нашего века». Настоящий гимн войне. И ведь так описывал игру не только Бронштейн, а почти все шахматисты; в старых комментариях сплошь и рядом встречаешь: «войска идут на штурм королевской крепости», «белые слоны уничтожают вражескую пехоту», «конница скачет по тылам», «ладьи успешно прорывают фронт».

– Но это же поколение, заставшее Вторую мировую, – заметил Кирилл. – А потом началась холодная война. Очевидно, специфический жизненный опыт влиял.

– Может быть, да только от этого не легче. Суть в том, что накануне Переучреждения сто человек из ста считали, что шахматы имитируют войну. Общее – и довольно упорное – заблуждение той эпохи. У истоков его стоял, судя по всему, сам великий Гарольд Мюррей, доказывавший в своей «Истории шахмат», что слово «чатуранга» означало «четыре войска» (пехота, конница, слоны и корабли), а главной целью игры было обучение полководцев: Judimus effigie belli[39]. Впрочем, и шахматисты давали множество поводов. Взять хотя бы скахографические задачи Ильи Шумова, которые он сочинял в честь российских побед над Турцией: «Переход русских воинов через Балканский хребет» (пешечная цепь имитирует горы), «Осада Плевны» (составленная из черных фигур буква «П» разрушается точными ходами белых) и так далее. Или Петров. Вы знаете, что «Задача Петрова о белых конях», которая висит в Публичной библиотеке, на самом деле посвящена войне 1812 года?

– Знаем, – кивнул Кирилл.

– И представьте, – воодушевленно продолжал Фридрих Иванович, – выходит Уляшов и заявляет: будем развивать в России шахматную культуру во имя мира, согласия и добрососедских отношений. Как это должно было звучать для всех? Когда, с одной стороны, шахматы считаются моделью войны, а с другой стороны – ассоциируются с искусством циничного политического манипулирования (некоторые шахматные термины имели тогда явно негативную смысловую окраску: «рокировочка», «двухходовочка»). Вот почему я говорю об отваге Д. А. У., о решимости идти против мнения большинства.

– И Дмитрий Александрович сумел всех переубедить? – спросила Майя.

– Сумел (хотя сколько он потратил на это нервов и сил – можно только гадать). Ведь существует множество различных теорий и интерпретаций шахмат. Индийскую чатурангу для четырех игроков предлагали понимать в качестве модели сотворения мира из огня, воды, земли и воздуха (в духе философии Эмпедокла). В средневековой Европе шахматная доска считалась аллегорией разумно устроенного общества – крестьяне, горожане, рыцари и священники верно служат королю и королеве. (Кстати, эта аллегория влияла на правила игры: дошедшей до края пешке запрещалось превращаться в королеву, если одна королева уже стояла на доске – ведь христианский монарх не мог быть многоженцем.) Эмануил Ласкер рассматривал шахматную партию как форму диспута, Марсель Дюшан утверждал, что шахматные фигуры похожи на кубики с буквами, из которых складываются слова. Почему же среди этого изобилия идей люди должны верить именно в «военную гипотезу»? Не должны! И уж тем более странно было бы на основании «военной гипотезы» обвинять шахматы в пропаганде милитаризма (как, увы, делали некоторые оппоненты Уляшова). Каисса, это так же абсурдно, как считать женщин более склонными к злу из-за библейского мифа о Еве, съевшей запретный плод, или оправдывать линчевание негров, ссылаясь на то, что их легендарным прародителем был Хам, однажды посмеявшийся над отцом.

– Любопытно, – пробормотал Кирилл, – я читал книги о многих старинных турнирах и совершенно не помню, чтобы в них встречалась какая-нибудь военная лексика.

– А это тоже работа Уляшова, – ответил Фридрих Иванович. – По его требованию почти все турнирные сборники прошлого были переизданы с новыми комментариями, уже без всяких милитантных метафор типа «кавалеристского вторжения в центр».

– Кое-что все-таки встречается, – заметила Майя. – «Слон напал на ладью», например. Надо же, я только сейчас осознала военную подоплеку этой фразы!

– Военные термины сохранились местами и в современных книгах, но дело здесь не в шахматах как таковых. Подобную лексику можно найти и в метеорологии («холодный фронт», «ультраполярное вторжение»), и в гидродинамике («угол атаки крылового профиля»), и в медицине («новокаиновая блокада») – но никто же не считает, что данные области знания имитируют войну, – Фридрих Иванович с наслаждением допил кофе и принялся скручивать папироску. – Хвала Каиссе, мы достаточно далеко ушли от того, чтобы видеть в фигуре шахматного коня – настоящего боевого рыцаря, а в фигуре короля – настоящего монарха. Для нас это чистые абстракции, некие символы, которыми можно оперировать, получая те или иные результаты, достигая различных эффектов.

Кирилл даже заерзал на стуле от возбуждения.

– Потрясающе! – воскликнул (пожалуй, чересчур громко) он. – Я и не думал никогда о шахматах в подобном ключе. «Военная игра», с ума сойти. Наверное, и в самом деле шахматная доска могла бы напомнить кому-то поле сражения, но мне она всегда казалась, скорее, пространством самотрансформирующихся узоров, в чем-то всегда похожих, но и всякий раз отличных друг от друга, возникающих и разрушающихся по своим особенным законам. Узоров, никак не связанных с «реальной жизнью», но определенно обладающих какой-то магической силой: раз на них посмотрев, будешь возвращаться снова и снова. У Дмитрия Александровича в одной статье давалось остроумное определение: «Шахматы – это геометрия, взятая в ее выразительной функции». Пожалуй, точнее и не скажешь.

– Вы совершенно правы, Кирилл, – заметила Ида Карловна. – Есть целая теория происхождения шахмат как процесса постепенного овеществления геометрических, прежде всего угловых, отношений. Не читали, случаем, Евгения Зноско-Боровского? Он отмечал, что ходы ладьи образуют прямой угол, девяносто градусов (например, a1-b1-c1-d1-e1-f1-g1-h1 и a1-a2-a3-a4-a5-a6-a7-a8). Движение слона, начатое с того же поля, поделит прямой угол пополам (a1-b2-c3-d4-e5-f6-g7-h8), и мы получим два новых угла по сорок пять градусов. Если теперь оттуда же ходить конем (a1-c2-e3-g4 и a1-b3-c5-d7), то его траектории поделят пополам два угла по сорок пять градусов и дадут нам четыре угла по двадцать два с половиной градуса. Таким образом, шахматные фигуры суть конкретизации абстрактных понятий угла и биссектрисы, причем конь является биссектрисой слона, а слон – биссектрисой ладьи. А ведь в древности геометрия считалась знанием тайным.

– Кстати, про тайное знание! – Фридрих Иванович стал вылезать из-за стола, – Майя, Кирилл, хочу показать вам редкую книгу, некий Николай Рудин…

– Феденька, не суетись, – мягко осадила мужа Ксения Александровна. – Кирилл еще не допил кофе, а ты со своими книжками! Да и вообще Рудин этот фантазер.

– Может, и не фантазер вовсе, его теория многое…

– Фантазер! – Ксения Александровна насмешливо улыбнулась (и неясно было, кому она адресовала насмешку – фантазеру Рудину или собственному супругу). – Выдумал тоже, «гадания на доске», «мантическая система древних индийцев». Как по мне, шахматы ничего общего не имеют ни с войной, ни с гаданиями. Гораздо больше они похожи на танец… или на любовь (ибо точно так же невозможны без партнера – и партнера умелого). Формально в шахматах есть «победа», да. Но какой в ней смысл? Какое удовольствие получим мы от партии с неумехой, быстро его одолев, объявив «детский» мат в три хода? Настоящей целью игры является художественная красота: сложность комбинаций, парадоксальность замыслов, блеск идей, рождающихся лишь тогда, когда партнеры достойны друг друга. Вот это и есть современное понимание шахмат: не состязательность, но сотворчество. Раньше на партнера смотрели как на соперника и игру считали – спортом (какая нелепость! разве называют спортом – любовь?); заблуждение, причинившее немало вреда. Давид Бронштейн правильно замечал: «Жаль, что первый чемпион мира Вильгельм Стейниц назвал себя Чемпионом, а не Лауреатом. Может быть, тогда в шахматах больше бы ценились красота решений, риск, фантазия, дерзость, не было бы незрелищных, просто неинтересных партий». Святые слова! А из-за идеи соперничества игра в шахматы чуть не превратилась в унылую бухгалтерию ошибок. «Противники ставят себе мат сами, надо лишь немного подождать», – объяснял доктор Тарраш. Мол, errare humanum est[40] – и, значит, для победы необходимо и достаточно ошибаться меньше, чем визави. Тартаковер позже разработал целую философию: «шахматная партия – сказка из тысячи и одной ошибки», «я ошибаюсь – следовательно, существую», «выигрывает тот, кто ошибается предпоследним» и так далее. Но теперь-то мы осознаём, что шахматы – не столько спортивный, сколько культурный феномен, а любая культура по природе своей неантагонистична. Она – результат не соперничества, но сотрудничества, симбиоза. Наверное, поэтому мне так нравится жанр задач на «кооперацию», когда белые и черные фигуры не борются друг с другом, но, наоборот, действуя совместно, должны (в требуемое количество ходов) объявить мат черному королю. Однажды философа Бенедикта Спинозу спросили: почему вы одинаково довольны и когда выиграете партию в шахматы, и когда проиграете? А он в ответ: потому что гибель любого из королей радует мое республиканское сердце! В определенном смысле все мы сегодня спинозисты (только не политические, а эстетические) – нам не важно, кто именно выиграет партию, нам важна лишь красота получающихся на доске узоров.

(Как прекрасна Ксения Александровна в момент своей убежденной речи!

Как жарко осуждает она концепции «победы» и «спорта», как страстно отстаивает идею нежного, тонкого, деликатного взаимодействия, рождающегося в процессе партии, позволяющего партнерам соприкасаться не телами, но мыслями, устанавливающего между двумя играющими максимально интимную – почти телепатическую – связь.

«Восклицательный знак», – думает Кирилл.

«Восклицательный знак», – думает Майя.

«Восклицательный знак», – думает Ида Карловна.

«Выпить, может быть, еще коньяку?» – думает Фридрих Иванович.)

* * *

В отличие от философа Сократа и гроссмейстера Давида Бронштейна, осознававших собственное невежество, Кирилл был твердо уверен, что знает почти все, – в реальности не зная практически ничего. Он не знал, что Фридриха Ивановича всегда тянуло на мистику, и (так и не найденная в этот вечер) книга Рудина «От магического квадрата к шахматам» доказывала, что шахматные фигуры изначально создавались для числовой ворожбы на доске-аштападе. Он не знал, что Ксения Александровна увлекалась в юности идеями анархизма – и именно поэтому с таким восторгом говорила о задачах на «кооперативный мат» (понятие «кооперации» лежало в основании теории анархизма по Петру Кропоткину). Он не знал и того, что за СМС-сообщения получала весь вечер Майя (и легко улыбалась, прочитав их, и быстро прятала телефон). Когда Кирилл уже уходил, ему попалась на глаза любопытная (старинная, почти столетняя) монография Ботвинника и Эстрина «Защита Грюнфельда». На форзаце вилась надпись шариковой ручкой: «Майе в подарок от Бориса Б. На добрую память о нашем десятом классе в гимназии им. А. К. Толуша».

Кирилл не знал, кто такой Борис Б.

(А еще Кирилл понятия не имел о степени своего опьянения. В последние месяцы он довольно часто пил с Майей вино и уже не казался себе тем paper-belly[41], что полгода назад – однако комбинация водки, кофе и коньяка могла оглушить кого угодно. От водки заплетались ноги, от коньяка горело лицо, от кофе колотилось сердце; а кумулятивным эффектом, по всей видимости, было чувство чудовищной, едва выносимой духоты.)

Попрощавшись с Саслиными, пожав руку Фридриху Ивановичу, поцеловав Майю, Кирилл, чуть шатаясь, вышел на Петровскую набережную – и почти сразу же увидел подъезжающий автобус. (Семнадцатый. Вот это удача! Семнадцатый ходил редко – раз в пару часов, зато по очень удобному маршруту, с остановкой как раз напротив общежития.) Конечно, в таком состоянии Кириллу полезнее было бы прогуляться пешком, подышать воздухом, вообще освежиться – но соблазн оказался слишком велик. «„Пусть дядя ходит“, – вспомнил Кирилл bon mot[42] Ботвинника, усевшись в автобус и поглядев через окно на бредущих мимо пешеходов. – А мы поедем; с комфортом и быстро».

Увы, дорога, наоборот, вышла слишком долгой; казалось бы, всех дел – пересечь Неву и мчать дальше прямо, вдоль Лебяжьей канавки и по Садовой улице, но автобус все что-то петлял, все куда-то поворачивал, и уследить за этим не было никакой возможности, но, впрочем, какая разница, мимо Сенной Кирилл не проедет. Он не проедет, вы не проедете, мы не проедем, помоги нам Каисса, не пропустим, не проспим, как-нибудь дотащимся, когда-нибудь доберемся до казенного нашего дома, до тесной убогой комнатушки

(избежав встречи с Надеждой Андреевной).

Ах, сейчас бы в постель!

……

Разбудил Кирилла шофер: похлопал по плечу, аккуратно вывел под руку из салона, громко сказал: «Конечная!», – после чего забрался назад в автобус и уехал прочь.

Конечная? – поразился Кирилл.

Сенная никогда не была конечной.

(Впрочем, и эта конечная явно никогда на была Сенной.)

Глухая улица с обшарпанными невысокими домами упиралась в старое кладбище, на королевском фланге виднелись две церковки, и со всех сторон лезла зелень, кусты, деревья. Тротуар в колдобинах и полное отсутствие фонарей. Народу – ни души (одни чайки кричали под синими тучами). Вот так позиция. Очевидно, автобус завез Кирилла на какие-то совершенно иные горизонтали (очевидно, это был не семнадцатый маршрут) (очевидно, не стоило доверять залитым водкой глазам). Впрочем, что уж теперь; надо как-то выбираться, пока совсем не стемнело… Тяжко вздохнув, Кирилл побрел в сторону, противоположную кладбищу. Хмель вроде бы немного развеялся за поездку, ноги уже не заплетались, и только ощущение духоты никак не желало исчезать. Понять бы еще, что это за район города? (С сентября прошлого года Кирилл успел неплохо изучить Петербург – но только центральную часть; на окраины он был не ходок. (А между тем окраины всегда оставались рядом, близко (гораздо ближе, чем это могло показаться): крадучись, они приближались к центру, накатывали на него, подобно волнам, обступали со всех возможных и невозможных сторон. В ходе Кризиса Россия страшно депопулировала; погибшие на внешних фронтах и во внутренних конфликтах, эмигранты и беженцы, жертвы обрушившихся на страну гуманитарных катастроф – даже по самым консервативным оценкам с начала XXI века численность населения сократилась в три-четыре раза. Многие крупные города стояли практически пустыми; сотни тысяч поселков и деревень просто исчезли. Петербург избежал столь печальной судьбы, но тоже ужался, уменьшился, как бы скукожился (под ледяным дыханием Истории). Районы Черной речки на севере города, Большой Охты на востоке и Ближней Рогатки (Московских ворот) на юге считались теперь натуральными медвежьими углами (как, наверное, в эпоху Александра Петрова) – народу там жило мало, коммунальная инфраструктура ветшала, постоянно встречались заброшенные, полуразвалившиеся дома. (Студенты в общежитиях СПбГУ вели иногда споры об истинных размерах докризисного Петербурга; почти все знали, что в прошлом существовала станция метро «Крестовский остров», некоторые предполагали, что частью мегаполиса могли быть окрестности Старой Деревни и Конной Лахты, а Брянцев, напившись однажды, доказывал, будто бы в черту города попадали и далекие Суздальские озера (впрочем, столь откровенным выдумкам никто, разумеется, не верил).)))

Да, так где же мы находимся?

Слева засинела небольшая река, зачернел мост; на одном из домов неожиданно обнаружилась табличка: «ул. Камская, 12». Название это – несомненно, данное улице в честь великого Гаты Камского, одного из претендентов на мировую шахматную корону в конце XX века, – ничем Кириллу не помогло; зато мост именовался «Смоленским», а с другой стороны углового здания значилось «16-я линия В. О.» Вот оно что! – автобус завез Кирилла на самые задворки Васильевского острова. (Не слишком хорошо, но все же лучше, чем если бы на ту же Черную речку или, упаси Каисса, на Выборгскую сторону.)

Сразу стало веселее,

ноги пошли бодрее (вдоль Камской улицы).

Теперь понятно, куда держать путь (вдоль Камской улицы)!

Чем дальше на восток (вдоль Камской улицы),

тем ухоженнее выглядели дома (вдоль Камской улицы);

стали попадаться пешеходы (вдоль Камской улицы),

велосипедисты (вдоль Камской улицы),

даже автомобили (вдоль Камской улицы).

Где-то впереди речка Смоленка должна будет соединиться с Малой Невой, а там уж покажется силуэт Петроградки, и шпиль Петропавловки, и набережная Макарова поведет к зданию Биржи, к остановке нужного нам трамвая («Коситься на фланги, метить в центр – вот глубочайший смысл позиционной игры», – как говорил Арон Нимцович

(вдоль Камской улицы).)

Партия была сделана, Кирилл даже принялся напевать под нос.

И тут рухнул ливень.

Мощный, неудержимый, по-настоящему летний, он начался как-то очень внезапно, неожиданно, без объявлений и предупреждений; яростные струи били по крышам, окнам, по моментально возникшим лужам, по спинам разбегавшихся в стороны людей. И как сразу же отпустила духота! Нырнув в подворотню, Кирилл наслаждался свежестью и смотрел на залитую водой мостовую. По опустевшему тротуару ковыляла с сумкой-тележкой нелепая старуха – низенькая и какая-то почти шарообразная, еле переваливавшаяся с ноги на ногу, в длинном шерстяном платье. Она явно хотела сбежать от страшного ливня, но сумка-тележка казалась очень тяжелой, неповоротливой, и тут еще колесо, попав, вероятно, в какую-то яму или щель, застряло, застопорилось, а старуха, насквозь уже мокрая, продолжала в отчаянии тянуть, и даже принялась что-то кричать, ругать, наверное, проклятую тележку, которую не могла оставить, и вдруг собралась, и как бы надулась от безнадежности, и рванула изо всех сил за ручку, но не высвободила колесо, а сама упала, неуклюже и страшно повалилась набок, прямо в лужу, в грязь. Острое чувство жалости пронзило Кирилла; он словно бы очнулся и, громко шлепая ботинками, выбежал из подворотни, подскочил к нелепой старухе, потянул за плечо, помогая встать. Старуха поднялась, и опять ухватилась за сумку-тележку, и прохрипела: «Тяните!» – и обратила к Кириллу бледное лицо; Кирилл взглянул в это лицо – и замер, как запатованный.

Старухой оказался Александр Сергеевич Броткин.

(Ничего себе маневр… И ничего себе Кирилл напился – перепутать Броткина со старухой. Впрочем, в прошлый раз на кафедре анализа закрытых начал Броткин сидел за столом – и кто бы догадался, что Александр Сергеевич так низок, толст и коротконог. В остальном все было знакомым – кошачьи глаза и кошачьи усы, и даже платье, которое было вовсе и не платьем, а длинным с начесом пиджаком, пахнувшим мокрой кошкой.)

Броткин тоже узнал Кирилла – и словно бы испугавшись, что Кирилл уйдет, бросит его под дождем, крепко уцепился за руку: «Константин! Тележка! Прошу вас!»

– Я Кирилл, а не Константин!

– Ах, простите! Простите, Кирилл, я совсем не в себе, ничего не соображаю, эта тележка, ее надо спасти, там книги, драгоценные, они же погибнут, умоляю…

Делать было нечего. Кирилл принялся вытягивать (под ливнем, не стихавшим ни на минуту) одной рукой сумку-тележку (которая действительно оказалась адски тяжелой), а другой рукой Броткина, совершенно, кажется, расклеившегося после падения (Александр Сергеевич едва стоял на ногах, задыхался, постоянно всхлипывал и что-то еле слышно бормотал под нос, какие-то ламентации об утраченном здоровье, о болезни щитовидной железы). Кое-как они вернулись вместе в подворотню, и очень вовремя – ливень сменился градом. Пока Кирилл пытался прикинуть, когда пройдет непогода, Броткин все бормотал, бормотал, бормотал. Из бормотания удалось понять, что он вез в сумке-тележке какие-то очень редкие (с огромным трудом раздобытые у букиниста) книги, и уже почти добрался до дома (как раз на Камской улице), когда его застала эта чертова туча, и Броткин не знал, как поступить, то ли закрыть книги своим телом, то ли скорее бежать от ливня, такая вилка, и выбрал второй вариант, и просчитался, а теперь у него ушиблен сустав и, кажется, три ребра, а что там стало с содержимым сумки-тележки – страшно заглядывать. Спустя минут десять этого жалобного монотонного бормотания до Кирилла вдруг дошло, что Александр Сергеевич просит помощи, дотащить тележку до квартиры («Это невысоко, Кирилл, третий этаж»). Казалось бы, вот он – сладкий миг возможной мести («Назовите мне хотя бы три причины, по которым я должен вам помогать!»), но… Броткина и вправду было жалко. Прямо сейчас Кирилл видел перед собой вовсе не аррогантного профессора, не коварного заговорщика и не извращенца, играющего в шахматы-960, но обессилевшего пожилого человека, промокшего, продрогшего, находящегося на грани нервного срыва.

Не бросать же его таким в подворотне!

Разумеется, существовал риск: если кто-то заметит Кирилла, идущего в квартиру к Броткину, если об этом узнают Абзалов и Уляшов… Впрочем, здесь такая глухая окраина; и дождь распугал людей; и сумрак скрывает лица. (К тому же – чего уж там! – интересно было бы посмотреть, как живет опальный Александр Сергеевич, не каждый день выпадает такой шанс. А может, Броткин еще и расскажет что-нибудь любопытное? (Пусть не о Крамнике – плевать на Крамника, Кирилл теперь занят Итальянской партией, – но мало ли таится историй в прошлом, скелетов в шкафах, сплетен и слухов на кафедрах.

Вдруг выяснится, например, что Абзалов страдал клептоманией?

Или что Фридрих Иванович Саслин соблазнял юных гардеробщиц?

Или что Д. А. У. увлекался зимним плаванием и носил шерстяные трусы?))

* * *

Тесная однокомнатная квартира, в которой жил Броткин, сплошь была уставлена книгами. Книги лежали на столах и на стульях, на кровати и под кроватью, на подоконниках и на холодильнике, даже в ванной. Под потолок уходили огромные шкафы, тоже сплошь забитые книгами; полки гнулись (и как будто тихо потрескивали) под чудовищным весом. Меж книг (на русском, французском, немецком, английском, арабском, латинском языках) приходилось аккуратно маневрировать, чтобы не обрушить случайно эти торжественные пыльные колонны. Когда Кирилл сунулся в уборную, дверь приоткрылась сантиметров на тридцать – мешали книги (совершенно непонятно, как попадал туда тучный владелец жилища). Из сумки-тележки появлялись тем временем очередные томики, один другого краше: «Человек в шахматах» Крогиуса (1967 год), «Матч-турнир на звание абсолютного чемпиона СССР по шахматам» Ботвинника (1947 год), «Шатранг» Орбели (1936 год).

Все редкости, все драгоценности!

Впрочем, Броткин сразу же заявил, что он не коллекционер, а ученый: «Просто вся современная литература стараниями вашего Уляшова „исправлена и восстановлена“, по ней невозможно работать! Но раритеты у меня тоже есть, есть. Вот найду, покажу вам, та-та-та, вы поразитесь: Richtig opfern[43], например, с автографом Рудольфа Шпильмана!»

Судя по всему, настроение у Александра Сергеевича менялось очень быстро. Только что он в панике готовился погибнуть под ливнем, а теперь уже весело болтал о чем угодно среди своих возлюбленных книг; пару недель назад на Кафедре анализа закрытых начал он щетинился как еж, прогоняя Кирилла прочь, не желая сказать ни слова, а теперь радушно угощал его чаем, совал под нос блестящие пряники и вообще был удивительно ласков. (Понятно, что обстоятельства изменились, а все же дело не только в обстоятельствах. Как будто не хватало Броткину человеческого общения, разговора, беседы, и периодически такая нехватка проявляла себя, переворачивала вверх дном всю позицию.) И среди этого чаепития, и этой беседы, и этих книг, в летних сумерках на окраине города Кириллу вдруг стало так уютно, что уже ничего не хотелось: ни сплетен, ни слухов. Ни новостей.

Ни научных дискуссий.

Но у Броткина, кажется, были иные планы.

– Вы знаете про шахматы-960, – сказал он вдруг утвердительно.

– Что?! – Кирилл чуть не выронил пряник.

– Что я играю в шахматы-960.

– Д-да…

Кирилл почувствовал, как краснеет.

– А вы знаете – почему? – продолжал наседать Александр Сергеевич.

– Н-нет…

– Та-та-та, сколько раз я это слышал, – Броткин выглядел довольным. – Никто не знает! Но все осуждают! Все считают, что дело в человеке, что зашли какие-то шарики за ролики, открутились в голове винтики, поехала тихонечко крыша, или там детские травмы виноваты, или злоупотребление в юности психоактивными веществами, вот и становится якобы гражданин дураком, и не лечится, а вместо этого шахматные фигурки расставляет на досочке в произвольном порядке, ищет в партнеры таких же извращенцев. Так, да?

– Нет, наверное… Не знаю.

– Но проблема-то, Кирилл, не внутри человека, а снаружи!

– Как это – снаружи?

Броткин сделался очень серьезен:

– Послушайте меня, Кирилл. Послушайте, что я вам расскажу. Больше вам никто этого не расскажет. Бедный Роберт Фишер озвучил идею шахмат-960 в чрезвычайно неподходящий момент. Известно, что в 1972 году он стал одиннадцатым чемпионом мира, сенсационно прервав гегемонию советских гроссмейстеров, нанеся поражение Борису Спасскому (+ 7–3 = 11), однако уже в 1975-м был лишен титула, так как отказался защищать его в матче с Анатолием Карповым и вообще прекратил играть. Казалось бы, история закончена, но неожиданно, спустя двадцать (!) лет, уже в середине девяностых годов, Фишеру захотелось опять вернуться за доску. Его понимание позиции и умение считать варианты наверняка оставались выдающимися, и он, скорее всего, смог бы составить конкуренцию лидерам той поры – Каспарову и Карпову, Камскому и Гельфанду, Ананду и Адамсу – если бы не шахматная теория, ушедшая за это время далеко вперед. И потому предложенные Фишером в 1996 году шахматы-960 были восприняты как наивный трюк: мол, старик понимает, что ему не наверстать отставание в дебютах, для того и сочинил новую версию шахмат, практически исключающую дебютную подготовку (кто же запомнит все возможные начала игры из 960 различных стартовых позиций?!). Таково общепринятое толкование, но мне известно, что на самом деле все совсем по-другому. Идея Фишера куда глубже, цель куда благороднее. О, этот американский гений, этот пасаденский отшельник, этот еретик и извращенец знал, что над шахматами нависла страшная угроза! Скажите мне, Кирилл, вы когда-нибудь слышали о так называемой «ничейной смерти» шахмат?

– Слышал; но это же какая-то антинаучная легенда времен Капабланки?

– Ну, собственно, само понятие «ничейной смерти» ввел Эмануил Ласкер, это его термин: «Шахматам уже недолго хранить свои тайны. Приближается роковой час этой старинной игры. В современном ее виде эта игра, скорее всего, погибнет от ничейной смерти». Идея Ласкера в том, что, чем глубже мы погружаемся в изучение шахмат, тем меньше совершаем ошибок, и ничейные исходы становятся все более вероятными. Об этом же говорил и доктор Тарраш: «При правильной игре с обеих сторон ничья неизбежна». Но вы правы, чаще всего легенда ассоциируется с именем Капабланки. В период своего акме, с 1916 по 1924 год, Капабланка потерпел всего одно (!) поражение – и всерьез стал думать, что при желании сможет свести вничью любую партию. Ему казалось, что с ростом мастерства игроков, с развитием шахматного анализа («Теперь все знают лучшие дебютные ходы Ферзевого гамбита или Испанской партии и чувствуют себя в них как дома») из игры уйдет неожиданность, уйдут дерзкие атаки и яркие комбинации; победы (и, соответственно, поражения) станут невозможными, только ничьи, ничьи, ничьи. Грустный вариант, не правда ли? Для спасения шахмат Капабланка разработал реформу: расширить доску до восьмидесяти клеток, ввести дополнительные фигуры – «канцлера» (ходит как конь и ладья) и «архиепископа» (ходит как конь и слон). И даже сыграл матч с Гезой Мароци в такие «расширенные» шахматы. Ласкер реформу критиковал – мол, «антихудожественно и неглубоко» – и предлагал для уменьшения числа ничьих отказаться от рокировки.

– Интересно, – сказал Кирилл. – Но потом пришло поколение гипермодернистов, появились новые дебюты помимо Ферзевого гамбита и Испанской партии, и оказалось, что шахматы далеки от исчерпания, что никакой «ничейной смерти» не существует.

– Так написал Каспаров в 2003 году, но с тех пор много воды утекло. Конечно, гипермодернисты, а вслед за ними и советская шахматная школа расширили границы игры, изыскали массу новых ресурсов, однако «ничейная смерть» – пусть не скачками, пусть голубиным шагом, – продолжала приближаться. Великий Бронштейн уже в 1975 году все понимал: «Грустно иногда становится при мысли, что сегодня уже нет новых первых ходов, завтра не будет вторых, а затем…» Шахматы именно что исчерпываются, но – самое главное! – исчерпывается наша способность ошибаться. Ведь исчезновение ошибок – результат роста знаний. Пока шахматный анализ велся вручную, знания прирастали очень медленно – особенно в сложных многофигурных вариантах; но все в одночасье изменилось с приходом мощных компьютеров. Резко улучшилась техника ведения защиты, массу прежде неясных позиций удалось рассчитать до равных эндшпилей, и стало гораздо труднее получать перевес, играя белыми фигурами. И число ничьих неумолимо поползло вверх. Александр Грищук признался в 2011-м: «Я думаю, мы являемся свидетелями смерти классических шахмат». Тогда же высказался и Крамник: «Очевидно, что результатом практически любого дебюта будет равенство. Чем сильнее становятся компьютеры, тем больше ничейных ресурсов отыскивается для черных». О, это была уже не детская страшилка, не фантастическая легенда времен Ласкера и Капабланки, но – пугающая новая реальность. Вспомните, Кирилл, последние матчи за звание чемпиона мира. В 2014 году в матче Карлсен – Ананд четыре результативные партии из двенадцати; в 2016 году в матче Карлсен – Карякин две результативные партии из двенадцати; в 2018 году в матче Карлсен – Каруана все двенадцать партий заканчиваются вничью. Видна тенденция? Знаний больше, игра скучнее. Так, подобно злокачественной опухоли, «ничейная смерть» распространяется по шахматному миру – сначала она воцарится в партиях супергроссмейстеров, потом придет в партии мастеров средней руки, а спустя еще какое-то время ничья станет единственно возможным результатом даже в сражениях любителей. Увы! Sic transit gloria ludi[44].

– Этого не может быть, – твердо заявил Кирилл. – Это какая-то шутка или, не знаю, заблуждение. Ведь все мы и сегодня продолжаем играть в шахматы, и побеждаем, и проигрываем, и нет никакой «ничейной смерти». А уж сколько лет прошло с 2018 года.

– Та-та-та, а вы знаете статистику? Не знаете? А я знаю, я изучал вопрос. Количество ничьих продолжает возрастать. Дело в том, что шахматы умирают медленно, это процесс, растянутый во времени, длящийся, но – неостановимый. Смерть игры неизбежна.

Кирилл, естественно, не мог поверить таким словам.

И Броткин это осознавал, Броткин сказал:

– Вы несказанно удивили (и даже напугали) меня, Кирилл, когда пришли на кафедру анализа закрытых начал и с порога принялись говорить о Владимире Крамнике. Это потрясающее совпадение! Ведь именно Крамник раньше остальных забил тревогу, именно он призвал общественность всерьез отнестись к угрозе «ничейной смерти». И лишь в свете заявлений Крамника можно осознать гениальность Фишера. Фишер успел застать начало компьютеризации шахмат и понимал, куда может привести этот процесс. Вот зачем нужны изобретенные им шахматы-960. Дело не в извращенном уме, не в попытке посмеяться над естеством и не в пустых надеждах вновь вернуться в шахматную элиту. Дело в том, что только переход на шахматы-960 спасет нашу древнюю игру от «ничейной смерти».

– Спасти-то спасет, – замялся Кирилл, – но как-то это… чересчур, что ли.

– Понимаю, – насупился Броткин. – Я понимаю. Усилиями Уляшова и остальных шахматы-960 пользуются дурной славой. О них стараются не говорить, а если и говорят – то лишь с осуждением. Но в курсе ли вы, что задолго до Фишера шахматы с вольной расстановкой фигур предлагал тот же Давид Бронштейн? И что огромный вклад в популяризацию шахмат-960 на Западе внес всеми любимый Петер Леко? Не в курсе, разумеется, – это запретная информация. Свидлер играл в 960, Грищук, Аронян. Магнус Карлсен. А уж как любил шахматы Фишера Хикару Накамура! Но в биографии Накамуры, написанной Борисом Сергеевичем Зименко, вы не найдете об этом ни слова. Д. А. У. и его ученики боятся любых дискуссий об изменении шахмат, сразу же их пресекают.

– Что же, и Крамник был за шахматы-960?

– Нет, как раз Крамнику шахматы-960 не нравились. Он предлагал другие способы спасения от «ничейной смерти», вам, Кирилл, надо бы почитать его статьи! Собственно, там любопытнее всего даже не эти «способы», а строгое доказательство, почему «ничейная смерть» шахмат неизбежна. Полезно ознакомиться таким скептикам, как вы. Но только придется ехать в Москву, в Петербурге уже не найдете. Странное дело – в какой-то момент из библиотек и магазинов по всей стране стали исчезать работы Крамника…

– В Москву… – разочарованно протянул Кирилл.

Он-то надеялся, что статьи отыщутся у Броткина дома.

– Я знаю, у вас диссертация, мало времени, – решил подбодрить Кирилла Александр Сергеевич. – Но это того стоит, поверьте! Вы по-другому оцените всю позицию. Плюс у вас же только первый год аспирантуры закончился? Тогда пустяки! В первый год вообще никто диссертаций не пишет, основная задача – усвоить ряд ключевых – я бы даже сказал, краеугольных, – фактов, лежащих в основе всей новейшей российской культуры, а значит, и новейшей российской истории, и новейшего российского общества…

Кирилл ошеломленно уставился на Броткина.

– Только в РГБ не суйтесь, там все равно ничего нет, но я расскажу вам, где нужно искать, – продолжал как ни в чем не бывало Александр Сергеевич.

* * *

– К сожалению, именно этот номер журнала не выдается.

– Как не выдается? Почему?

– Доступ к запрошенной вами статье ограничен.

– Что значит ограничен, в связи с чем? Издание указано в алфавитном каталоге, даже на двух карточках; оно не редкое, не древнее, всего 2024 год. Какие проблемы?

– Статья внесена в Реестр МПИ, журнал с ней в спецхране. Мы не можем выдавать материалы из спецхрана без оформленного разрешения, не имеем права.

– Каисса! И как оформляется это разрешение?

– У секретаря есть бланк заявления и перечень необходимых документов. Нужна будет справка с места вашей учебы и письмо, заверенное вашим научным руководителем. После рассмотрения, если все нормально, получите допуск для работы со статьей.

– Так это, наверное, долго?

– О, не волнуйтесь, недели три всего или даже быстрее.

– Послушайте, это какой-то бонклауд, я специально сюда приехал из Петербурга, я только один день в Москве, а вы мне говорите «три недели»! Где вообще указано, что на эту статью нужно какое-то разрешение? Другие же статьи вы свободно выдаете?

– Молодой человек, повторяю, эта статья внесена в Реестр МПИ. Мне жаль, что вы зря проделали такой путь, но без оформленного разрешения статью не получить.

Сложно сказать, сколько длится это препирательство, но в конце концов Кирилл понимает, что спорить бесполезно. (И бессмысленно.) (И унизительно.) Механически взяв бланк заказа («Крамник В. Б. Перепродумать шахматы // Новый Вестник IT, № 9, 2024. С. 55—116»), пробормотав «спасибо», подцепив обтрепанный рюкзачок, он спускается по лестнице и выходит на бульвар (под неуместно веселое июньское солнце). Ему хочется плакать от досады или разбить что-нибудь от злости. Или вдруг заорать благим матом. Крючкотворы, проклятые бюрократы. «Реестр» у них, «разрешение». «Очень быстро, всего три недели». Не люди, а какие-то бездушные шлагбаумы, стоящие на пути прогресса, мешающие приросту знаний. Подлые вредители! (Каисса, неужели все кончено? Вот так – в один ход? (Ладно, справка с места учебы – это еще решаемо; но получить от Абзалова заверенное письмо, не возбудив подозрений, точно не выйдет. И нет вариантов.))

А Кирилл-то надеялся, ехал в Москву.

Как дурак мчался в Москву.

(М-да, странная вообще получилась комбинация…

Броткин словно бы «переключил» Кирилла. После того разговора на Камской улице молодой человек уже не мог думать ни о чем, кроме «ничейной смерти». Он потерял сон, он утратил аппетит, он вздрагивал всякий раз при словах «ничья» и «равенство».

Действительно ли «ничейная смерть» существует?

Вправду ли грозит шахматам?

Заброшена была Итальянская партия, отставлена в сторону работа над диссертацией; груда литературы по Giuoco Pianissimo пылилась нетронутой на столе, тетрадки с вариантами – под столом. «Зачем это? Куда это?» – рассеянно думал Кирилл, иногда останавливаясь на них взглядом. И уж тем более стерлась из памяти Берлинская стена, так распалявшая когда-то воображение. Смешно и говорить! Есть вещи поважнее. Ведь если прав Александр Сергеевич, если через двадцать, пятьдесят, семьдесят лет все партии будут заканчиваться вничью – то зачем вообще изучать шахматы? Эта мысль не отпускала, поглощала все время, все силы. Кирилл даже с Майей стал видеться реже (а Майя не понимала, в чем дело, и обижалась, и злилась, и устраивала сцены). Но как целоваться, пить в постели вино, если весь твой мир, быть может, застыл на самом краю, в паре ходов от гибели? «Ничейная смерть шахмат». Чем-то это напоминало концепцию «тепловой смерти Вселенной», разработанную в XIX веке физиком Рудольфом Клаузиусом, – с тем отличием, что «тепловая смерть Вселенной» должна была наступить из-за роста энтропии (то есть беспорядочных тепловых потерь), тогда как «ничейная смерть шахмат» стала бы, наоборот, следствием идеального, невозможного, несовместимого с жизнью порядка.

Промаявшись так пару недель, Кирилл понял, что единственный выход – поехать все же в Москву и прочесть статью Крамника, о которой рассказывал Броткин. («В обычных библиотеках вы уже ничего не отыщете, – объяснял Александр Сергеевич. – Нужно сразу же отправляться в ЦДШ. Знаете ЦДШ? Нет? Та-та-та… Центральный дом шахмат имени Ботвинника, располагается на Смысловском бульваре, 14. Культовое место. У них помимо музея, редакции журнала «64» и т. д. есть отличный читальный зал со множеством любопытных материалов (о, настолько любопытных, что само руководство ЦДШ об этом не догадывается; бездны, бездны!). Если что-то и сохранилось – только там»). Поскольку Кирилл никогда прежде не бывал в Москве и совершенно не представлял, где именно находится Смысловский бульвар, он решил раздобыть карту столицы. Это можно было сделать в библиотеке, тем более что Шуша всегда охотно помогала с поиском.

И здесь произошло что-то неожиданное.

Узнав о планах Кирилла («Мне нужен атлас улиц Москвы, сделать пару ксерокопий. Еду в ЦДШ, боюсь заблудиться без карты»), Шуша вцепилась в него клещом:

«Кирилл!

Ах, Кирилл, вы едете в Москву? Кирилл! А можно мне поехать с вами? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! У меня там бабуля живет, я давно ее навестить собиралась, мою бабулечку Толечку, она так скучает по мне! Кирилл, можно, Кирилл? Вы не будете против? Я вам совсем не помешаю, я в поездке всю дорогу молчать буду, а в Москве вообще исчезну, мы с бабулей в театр пойдем, она говорит, в Большом как раз дают Checkmate Нинет де Валуа (вам нравится де Валуа, Кирилл?). Ой, но если вы вдруг дороги не знаете, то я вас до ЦДШ провожу – плевать мне на этот балет! – проводить вас, Кирилл? Я ориентируюсь, я сто раз в Москве была. А если вам ночевать негде, то можно у моей бабули остановиться, это недалеко от Данилова монастыря. Очень красивое место! А если вы вдруг голодный будете, мы вас накормим, почему-то от работы с книгами всегда есть хочется, ужас, я домой вечером прихожу из Публички – аж полбуханки хлеба сразу съедаю, и огурец!»

Шуша так тараторила, и так переживала, и так подпрыгивала за библиотечной стойкой, сразу краснея, и бледнея, и сжимая у груди руки, и так хлопала ресницами (словно готовясь заплакать от волнения), что отказать ей было решительно невозможно.

– Что ж, поедемте вместе! Только ночлег мне не нужен, я за день управлюсь.

– Ну и хорошо! Ой, то есть я хотела сказать плохо. То есть нет, не плохо, вы не подумайте, я не это имела в виду, то есть я… – и Шуша совершенно смешалась.

И они поехали,

и это была очень приятная поездка.

Поезд полз медленно, что твой шатрандж, проводница разносила чай, пассажиры расстилали белье, сыпали из подушек гусиный пух. За окном поля борщевика (бескрайние ядовитые заросли, остановить распространение которых никак не удавалось: «принцип Парето» применительно к борщевику почему-то не работал), узкие пыльные проселки, заброшенные, разрушенные города – унылое зрелище («А ведь не случись Кризиса, в этих городах жили бы сейчас люди, – думал Кирилл, – строились бы предприятия, ходил бы транспорт. До чего довели Россию политический авторитаризм и романы Тургенева!»). Но все равно на душе было как-то хорошо и покойно. Шуша, абсолютно счастливая, сияющая, забывшая обещание молчать, рассказывала Кириллу о своем исследовательском проекте, посвященном эволюции гамбитов («Термин „гамбит“ происходит от итальянского „dare il gambetto“ („дать подножку“): вы жертвуете пешку, чтобы быстрее развить фигуры и начать атаку на короля. Подобный стиль игры очень любили итальянские романтики XVII века; в известном смысле гамбиты той эпохи (Королевский гамбит, прежде всего) могут быть поняты как растянутые на двадцать и более ходов комбинации с открытым финалом: aut cum scuto, aut in scuto[45]. Но с прогрессом шахмат такая игра стала считаться слишком легковесной: техника защиты возросла и принимающей гамбит стороне все чаще удавалось отбить атаку, удержав пожертвованный материал. Дошло до того, что Рудольф Шпильман написал статью „У постели больного Королевского гамбита“, а доктор Тарраш заявил: „Играть Королевский гамбит – почти безумие“. Казалось бы, гамбитная игра должна уйти – но она удивительным образом переродилась, когда пешку придумали жертвовать не ради создания немедленных тактических угроз, но ради стратегической инициативы. Полное признание такой подход получил в 70-х годах ХХ века, с расцветом Волжского гамбита. Ненормальный, удивительный гамбит! Ведь, по замечанию Липницкого, „гамбит всегда ассоциировался с понятием «немедленно»“, здесь же черные просто отдавали пешку, разменивали ферзей (!) и продолжали партию, никуда не спеша. Немногим позже великий Олег Романишин реализовал похожую гамбитную идею в Каталонском начале»). Кириллу более-менее известны все эти сведения, в них нет ничего нового, но… пусть бы Шуша так и говорила – хоть целую вечность. Пусть бы поезд ехал и ехал. Пусть бы гремели колеса, мерцали лампочки; мелькал за окном борщевик. Чтобы не думать, не волноваться,

и почти ничего не хотеть,

не желать;

(не быть?).

А когда они прибыли наконец во втором часу дня в Москву, Шуша побежала встречаться с «бабулей», а Кирилл отправился на Смысловский бульвар. И отыскал ЦДШ, и записался в читальный зал, и нашел в каталоге ту самую статью Крамника.)

И вот, оказывается, все это было напрасно.

Бюрократические препоны выглядели абсолютно (аб-со-лют-но) непреодолимыми.

Оставалось признать поражение, вернуться на вокзал, взять билет и ехать обратно, в Петербург. Чем скорее, тем лучше (Каисса, сколько темпов потеряно зря). И как же нелепо получилось. Плюнув с досады под ноги, Кирилл решительно зашагал в сторону Арбатских ворот, но вдруг подумал, что стоило бы сообщить Шуше о своем внезапном отбытии. Ведь они планировали встретиться вечером (когда Шуша вернется из театра, а Кирилл – ха-ха! – закончит работу со статьей Крамника): погулять вместе вдоль Москвы-реки, дойти до Красной площади. Теперь гулять – да и вообще оставаться в этом неприветливом городе – не было никакого желания; что же, придется милой Шуше развлекаться самой.

Кирилл набрал номер.

– Шуша, привет. Извини, вечером не сможем увидеться, я прямо сейчас уезжаю в Петербург. Все нормально, просто в ЦДШ, как оказалось, мне делать нечего, статью не дают без «особого разрешения», а оформить его тоже возможности нет.

Как-то почти помимо собственного желания Кирилл начал объяснять Шуше про это разрешение, про необходимость заверенного письма от научрука, про загадочный «Реестр МПИ», про всю невозможную бюрократию, и голос его, вероятно, звучал очень расстроенно, так что Шуша сочувственно молчала, ничего не говорила, да если бы и говорила, слышно ее было плохо из-за уличного шума (или она уже в театре?), а, впрочем, какая разница, что она могла бы сказать в такой – откровенно патовой – ситуации? Хмыкнуть, пожать плечами. Она и шептала что-то тихонечко, мол, жалко, обидно, не унывай, дежурные фразы, потом вообще вдруг стала отвлекаться, нервно отвечая кому-то в сторону, но когда Кирилл понял, что пора заканчивать разговор, и сказал: «Увидимся как-нибудь», и хотел уже повесить трубку, Шуша вдруг закричала: «Кирилл, подожди! Не бери билет. Тут, оказывается, есть… Возможно, есть… В общем, ничего пока не делай. Я тебе перезвоню. Подожди!»

Что там выдумала Шуша?

Кирилл уселся на скамейку и принялся ждать.

Смысловский бульвар шелестел листвой, мимо ЦДШ проходили компании девушек и молодых людей, со стороны Волхонки доносились сигналы автомобилей.

Неподалеку старички играли в быстрые шахматы.

Вяло ссорились какие-то пьянчуги («Да ты ж сам как отсталая пешка! Я ж тебе объясняю: во всем – виноват – Шлехтер! Посмотри-ка на цены в магазинах!»).

Тянулось время.

Минут через пятнадцать (а то и двадцать) раздался звонок, Кирилл схватил телефон и услышал торжественный – даже, пожалуй, торжествующий – голос Шуши:

– Все отлично, Кирилл, все получилось, ты сможешь прочитать эту статью. Сегодня вечером! В двадцать ноль-ноль приходи к памятнику Чеховеру – это в Камергерском переулке, в пяти минутах от Большого театра. Там тебя встретит моя бабуля.

* * *

«У шахматной партии, говорил классик, три этапа: дебют, когда рассчитываешь получить преимущество, миттельшпиль, когда веришь, что получил преимущество, и эндшпиль, когда видишь, что у тебя проиграно. Многие люди постарше любят толковать эту фразу как метафору жизненного пути: мол, дебют похож на полную надежд юность, миттельшпиль – на деятельную зрелость, а эндшпиль – на скорбную старость. Справедлива и фенологическая интерпретация: первые движения фигур в дебюте напоминают весну, за ними следует летняя пышность середины игры, изобильное цветение замыслов и маневров, а в конце приходит осеннее увядание эндшпиля – холодная прозрачность доски, на которой прозябают два короля да горстка оставшихся пешек. Возможно, именно поэтому в шедеврах позднего Чеховера так отчетливо сквозит октябрьская грусть, горечь прошедшей жизни? Оу, все мы со школы помним его этюды. В них всегда был эндшпиль, и всегда тяжелейший, и, разумеется, не могло идти и речи ни о какой победе – требовалось найти хотя бы ничью: спастись в последний момент, чудом удержаться у края, выстроить в проигранном положении крепость, неприступную для превосходящих сил противника.

И зачем такие произведения? Щемит сердце от них, наваливается тоска.

Не лучше ли сочинять что-нибудь радостное, оптимистичное?» —

так размышлял Кирилл,

сидя в тени Камергерского переулка (куда он пришел в двадцать минут восьмого), замирая в сомнениях перед бронзовым мужчиной средних лет, печально и чуть насмешливо взирающим на мир через стеклышки очков («Великому мастеру шахматной композиции В. А. Чеховеру (1908–1965) от благодарных потомков», – гласила надпись на постаменте). Хм, а можно ли сказать, что Чеховер был одним из людей, приблизивших «ничейную смерть» шахмат? (Ведь он показал своими этюдами, что целый ряд позиций, ранее считавшихся безнадежными, в действительности защитимы. И уменьшил таким образом результативность игры. Э-э, знал бы «великий мастер», к чему приведут его произведения, у какого разбитого корыта останутся однажды «благодарные потомки».) Впрочем, зачем рассуждать по такой грустной линии (будто мир уже обречен)? Вдруг – нет никакой «ничейной смерти», вдруг это всего лишь вздорная легенда? А Кирилл развесил уши! А Броткин специально сгущает краски. Но для чего? Для того, например, чтобы оправдать собственное порочное пристрастие к шахматам-960… Звучит вполне логично…

– Кирилл? – раздался вдруг чей-то голос.

Очень старая и очень аккуратная дама стояла у памятника.

– Ой, здравствуйте! Да, я Кирилл! А вы – бабушка Шуши?

– Меня зовут Капитолина Изосифовна.

– Очень приятно! А где сама Шуша?

– Шушу я отправила домой, нечего ей по ночам бродить. Что ж, идемте?

– Э-э-э, а куда?

– Как куда, в ЦДШ. Вам очень повезло, Кирилл, что я услышала ваш телефонный разговор. Представляете, моя Шуша, оказывается, не знала, что я работаю в ЦДШ. Это надо же, до такой степени не интересоваться карьерой собственной бабушки.

– Вы работаете в ЦДШ?

– Да, и я вам помогу. Из любви к науке. Сворачивайте сюда, в переулок.

– Нам разве не на автобусную остановку? – удивился Кирилл.

– Каисса с вами, молодой человек! Мы пойдем пешком.

– Пешком?

– Вы боитесь, что нас смогут выследить по песку, который из меня сыплется? Я еще не настолько стара. Во-первых, нам не нужно быть у ЦДШ слишком рано (чем меньше глаз, тем лучше). Во-вторых, ходить пешком полезно для здоровья. В дни моей юности шутили, что «шахматисты ходят сидя», но это не про меня. Я хожу стоя, ногами.

Капитолина Изосифовна оказалась совершенно замечательной женщиной. Когда-то она работала на кафедре эстетики шахмат в МГУ, и Кириллу было интересно слушать ее рассказы о проблемах стилистического анализа («Всем примерно понятно, что такое стиль того или иного игрока, вы сами найдете массу примеров: Алехин внезапно переносит атаку с ферзевого фланга на королевский, а Ботвинник сооружает мощный центр; Нимцович организует „блокаду“, а Тарраш отказывается выигрывать ладейные эндшпили; Ананд не против обменять слонов на коней, а Ласкер отдает ферзя за ладью, слона и пешку; Карпов делает короткие ходы на первой горизонтали, а Эйве – длинные через всю доску. Это общие впечатления, но как поставить изучение шахматного стиля на научную основу? Как формализовать задачу? И что принять за единицу анализа? Лингвисты вычисляют частоту употребления лексем и морфем (например, для текстов Шекспира характерны слова с суффиксом less: motionless, offenseless, fathomless, countless, priceless, baseless, useless[46] и т. д.), но в шахматах такой метод не сработает – ведь, в зависимости от позиции, один и тот же ход может оказаться и бездарным, и гениальным. Я, увы, позабыла фамилию молодой исследовательницы, которая предлагает (с опорой на философию Людвига Витгенштейна) понимать комплект фигур как набор инструментов, – вот это хорошая аналогия. Есть же разница – бить молотком по гвоздю, по клавишам рояля или по собственным пальцам? Важен контекст!»). Впрочем, Капитолина Изосифовна готова была обсуждать не только вопросы стилистики; в ее памяти теснились мемуары, анекдоты и древние московские сплетни. Юной девушкой она успела застать интернет – и даже играла в шахматных онлайн-турнирах, хотя и не очень удачно (за что получила от друзей шутливое прозвище «Мисс Клик»; Кирилл, правда, не понял, почему «клик» и в чем шутка). Она помнила тяготы Кризиса, инициированную Зыряновым дискуссию о вреде русской литературы, начало процесса Переучреждения России. Она общалась с легендарным Сергеем Шиповым, приятельствовала с Александром Грищуком и Яном Непомнящим (а с Даниилом Дубовым, судя по туманным намекам, имела короткий, но весьма бурный роман). Прошли десятилетия, от былых времен не осталось и следа, и теперь под ручку с Кириллом шагала деятельная московская старушка, обаятельная и крайне энергичная grand-mère[47], само имя которой – Капитолина Изосифовна – разделяло людей на две партии: одни мысленно звали ее «Капа» (как молодого Капабланку), другие – «Толя» (как молодого Карпова).

(Кирилл стал сокращать «Капа».)

Каисса, и чем-то закончится этот удивительный поход?

В сумерках, окутавших Смысловский бульвар, двухэтажное здание Центрального дома шахмат казалось одновременно жалким и устрашающим (подобно крайней пешке, этой бедной провинциалке, чаще других, однако, проходящей в ферзи, решающей игру).

Капитолина Изосифовна открыла ключом старинную входную дверь, уверенно пересекла пустое фойе, подошла к другой двери, за которой оказался очень длинный узкий коридор, зашагала по нему; Кирилл не отставал. Еще одна дверь, поворот направо, комната, поворот налево, и опять дверь (и все без замков!) – и лестница, ведущая вниз.

– У вас выписан шифр хранения? – уточнила Капитолина Изосифовна.

– Да, конечно.

– Отлично! Тогда спускаемся.

– Но ведь читальный зал наверху?

– Мы идем в спецхран, Кирилл.

Кто бы мог подумать, что здание ЦДШ уходит еще и под землю! (И, судя по длине лестницы, на три этажа минимум; вот где, значит, хранятся тексты, занесенные в Реестр МПИ. Кстати, интересно, как вообще расшифровывается эта аббревиатура – «МПИ»?)

– Капитолина Изосифова, а что означает «Реестр МПИ»?

– «Реестр материалов, подлежащих изъятию». Считается, что концепцию Реестра разработал лично Уляшов, чтобы оградить простых людей от вредной информации. Само собой, ученым все эти материалы доступны, вот только надо предварительно оформлять разрешения, тратить время на бюрократическую волокиту. Но лично я, Кирилл, не вижу ничего страшного, если вы прочитаете нужную вам статью сразу, а не после двухнедельной беготни по кабинетам и последующего месячного ожидания бумажки с допуском.

«Великая женщина!» – благодарно подумал Кирилл.

Все это время они шли по коридору – пока не увидели еще одну (которую уже по счету – пятую? шестую?) дверь с табличкой «Хранилище Реестра МПИ». Эта дверь была оборудована сразу двумя замками, но оба они не работали («Остались с начала XXI века, – пояснила Капитолина Изосифована. – Тогда очень любили заботиться о „безопасности“, все перегораживали заборами и турникетами, рамками металлоискателей; охраняли усердно любой вход и выход. Докризисный культ недоверчивости»). Внутри стояли шкафы с книгами и журналами, много-много шкафов, но Капитолина Изосифовна, узнав у Кирилла библиотечный шифр хранения, нашла требуемый журнал с какой-то невероятной легкостью, почти мгновенно. (Что значит высокий профессионализм!)

– Эге, – произнесла она, заглянув в карточку издания, – судя по всему, эту статью с 2024 года никто так и не удосужился прочитать. Но теперь пришел ее час, legenda est[48]!

– Venio lectum[49]! – в тон ответил Кирилл, взял журнал… и задумался. – Ведь я не могу забрать его? Надо прочитать и законспектировать статью здесь же. Капитолина Изосифовна, вы меня подождете? Хм, статья обширная; еще какие-то графики…

– Мы поступим проще, Кирилл. Тут есть копировальный аппарат. Давайте-ка быстро скопируем вашу статью и уйдем, пока нас никто не застукал. Потом спокойно прочтете.

Так и поступили.

С копировальным аппаратом пришлось повоевать, но в итоге копия была сделана, журнал возвращен на полку, дверь в спецхран закрыта (на оба неработающих замка), выход на поверхность найден, мрачные залы ЦДШ благополучно оставлены. Покидая здание, Кирилл оглянулся: все тихо, никаких следов – никто ни о чем не узнает (если только не заговорит висящий в фойе портрет Александра Петрова (кисти Григория Мясоедова)).

Когда оказались на улице, Капитолина Изосифовна закурила.

– Что же, Кирилл, все получилось.

– Оу, да! Я вам так благодарен!

– Не стоит, это же ради прогресса исторической науки.

– Вы меня очень выручили.

– Ха! Вот не хотите ли папироску?

– Э-э, нет, да, то есть не сейчас, а вообще да, но…

Кирилл вдруг почувствовал себя крайне неловко из-за такого теплого отношения со стороны Капитолины Изосифовны; он помолчал немного, а потом пробормотал:

– Ну так я, наверное, пойду?

– Куда это вы собрались?

– На вокзал. Успею взять билет на ночной поезд.

– Что еще за глупости? – возмутилась Капитолина Изосифовна. – Кирилл, никаких вокзалов. Вы переночуете у меня в Староданиловском. А в Петербург вернетесь завтра.

– Но я…

– Возражения не принимаются! Во-первых, это чепуха, все ваши ночные поезда (я вообще сомневаюсь, что они существуют в природе). Во-вторых, вы не попрощались с Шушей, а она очень хотела вас видеть. В-третьих – вы же не собираетесь бросить в ночном городе старую одинокую женщину? Вы просто обязаны проводить меня до дома.

Разве можно было спорить с Капитолиной Изосифовной?

– Значит, в метро? – вздохнув, согласился Кирилл.

– Какое метро, Кирилл, уже 22:10. Или вы где-то наслушались баек о том, что столичный метрополитен работает до одиннадцати вечера? В стране нет столько электроэнергии.

– Как же мы поедем?

– Зачем ехать? Пойдем пешком.

– Ох, Капитолина Изосифовна! И сколько идти до вашего дома?

– За час с небольшим доберемся.

– За час с небольшим?!

– Что вы так переживаете, Кирилл? У вас сил много, да и я не развалюсь. А если и начну разваливаться – так вы меня спасете, подхватите на руки, – Капитолина Изосифовна лукаво улыбнулась. – Пойдемте, пойдемте. Потихонечку доковыляем. Я верю в нас! В конце концов, как учил Нимцович, для позиционной игры требуется оптимизм.

* * *

Несколько мыслей, несколько тем, несколько образов занимали воображение Кирилла, когда он с драгоценной копией статьи в рюкзаке (прочитать пока не успел), садился на следующий день в вагон поезда, отбывающего из Москвы в Петербург.

Что за несколько мыслей (несколько тем, несколько образов)?

Может быть, мысль о Крамнике?

Тема «ничейной смерти»?

Образ шахмат-960?

……

Нет, нет, все неточно (все другое).

Во-первых, Шуша.

(Оу, думать о Шуше было страшнее и слаще всего. Утром (выспавшись после всех московских приключений, после подземелий Центрального дома шахмат и вечернего похода через город) Кирилл выбрался из комнаты, любезно предоставленной ему для ночлега, и пошел искать хозяйку квартиры. Он собирался поблагодарить Капитолину Изосифовну за гостеприимство, поболтать с ней немного и отправляться на вокзал – и тут в приоткрытую соседнюю дверь случайно увидел Шушу. Сонная, в тонкой ночной рубашке сидела она на кровати, свесив голые ноги… белые голые ноги… гелые нолые боги… Ох! Кирилл сразу же отвернулся, чуть не врезавшись при этом в низкое трюмо, поспешил скорее прочь, замотал головой, отгоняя образ… и вдруг почувствовал острый приступ желания. (Как странно. До этого он никогда не воспринимал Шушу в качестве именно девушки, молодой женщины. А почему, собственно, не воспринимал? Ведь Шуша красива. (Очень красива.) И приветлива. И великодушна. И, если уж говорить начистоту, с Шушей Кириллу в последнее время было куда комфортнее и веселее, чем с Майей.)

Ничего себе новости!

Живешь как заведено, смотришь на мир невидящими глазами, только командуешь «Шуша, мне бы вот эту книгу», «Шуша, надо бы поискать в каталоге», а потом что-то щелкает, замыкает – и скромная работница библиотеки оборачивается… любовью?))

Во-вторых, Москва.

(Покидая Староданиловский, Кирилл (вдохновленный пылким перипатетическим энтузиазмом Капитолины Изосифовны) решил, что не станет садиться на метро, но пойдет пешком – до самого вокзала. (Благо погода выдалась замечательная.) И он шел, не торопясь, два примерно часа, и с удовольствием разглядывал этот дивный город, и ел по пути мороженое, и петлял иногда, нарочно сбившись с маршрута, и присаживался отдохнуть на скамейках, и был совершенно очарован московскими двориками, закоулками, спусками, проездами, воротами и прячущимися в каждом тупичке церквами. Москва оказалась очень ухоженной и уютной, загадочной и влекущей. А главное – никакого ветра! В отличие от Петербурга. (Кирилл даже содрогнулся: оу, он помнил этот холодный балтийский ветер, гриппозный туберкулезный сквозняк, веющий по черным полям вечно сырых квартир. Зато над Невой мосты; и чайки; и шпили. (Э-э, только дураки сравнивают, только дураки не сравнивают Москву и Санкт-Петербург: подобно разноцветным слонам, два города никогда не сойдутся, чтобы раз навсегда решить старинную тяжбу.)))

В-третьих – собственно Капитолина Изосифовна, великолепная московская grand-mère, без которой столица утратила бы для Кирилла добрую половину своего обаяния.

(А что, если все московские старушки такие?

Вежливость и обходительность, радушие и такт, естественность и простота; и опыт (огромный, поразительный, невероятный опыт русской жизни); и тут же веселость.

И ясный, несмотря на годы, ум.

Они сидели втроем за завтраком: Шуша ела крыжовенное варенье, Кирилл допивал вторую чашку чая, а Капитолина Изосифовна, сняв фартук (в котором только что готовила оладьи), скручивала папироску и вслух рассуждала о вопросах стилистики:

– Мы в студенчестве шутили: «Как правильно пишется: „Сепир“ или „Уорф“?», но вообще-то необязательно быть лингвистом, чтобы увидеть, сколь значительные изменения произошли с русским языком после Переучреждения. Шуша моя знает, а вы, Кирилл, знаете ли, что до Кризиса российская культура была насквозь литературоцентричной?

– Конечно знаю, Капитолина Изосифовна! Мне сам Д. А. У. рассказывал.

– Ага! Ваш Д. А. У. и придумал для спасения страны заменить литературу шахматами – гениальный ход. Но следует понимать, что вследствие этого хода изменилась не только школьная программа, не только названия некоторых улиц, не только содержимое библиотек и книжных магазинов – сама наша речь стала другой. Легче всего это прослеживается в идиоматике. Сейчас, встретившись с какой-нибудь нелепостью, я скажу «бонклауд», а в начале XXI века выражались витиевато: «бред сивой кобылы». Если вам что-то непонятно, вы пожалуетесь «не попадаю в квадрат», но еще ваш дедушка сказал бы «не врубаюсь» или «не догоняю». О чем-то несложном наши предки говорили «одной левой» (вместо нынешнего «в два хода»), о чем-то медленном – «как черепаха» (вместо «как шатрандж»), о ком-нибудь застывшем вдруг на месте – «как вкопанный» (вместо «как запатованный»). Современной фразе «будто под связкой» соответствовала фраза «будто в воду опущенный», фразе «не видеть за фигурами позиции» – фраза «не видеть за деревьями леса», а фразе «сравнил ферзя с отсталой пешкой» – фраза «сравнил жо…», впрочем, хм, ладно, – Капитолина Изосифовна откашлялась. – А еще между эпохами случаются рифмы и довольно смешные переклички. Какая сейчас в России самая популярная водка?

– Водка? Так «Капабланка».

– Точно. А раньше была – «Белая головка».

– Потрясающе! – восхитился Кирилл.

– Но все это – только самый верхний, самый очевидный слой изменений, вызванных учреждением новой культуры. Я подозреваю, что дело обстоит гораздо серьезнее. Помимо речи, шахматы трансформировали и наши способы мыслить, и наши способы чувствовать. Люди, воспитываемые не на Достоевском, но на Ботвиннике, гораздо более рациональны, конструктивны, спокойны и трудолюбивы. Все это прекрасно, хотя россиянам прошлого, жившим накануне Кризиса, мы, вероятно, показались бы кем-то вроде механических кукол, или картонных манекенов, или персонажей плохо написанного романа. «Безжизненные и бесчувственные», – сказали бы про нас. Недавно в одном из старых словарей я отыскала жутковатую (откровенно эссенциалистскую) пословицу, популярную в России сто лет назад: «Что русскому хорошо, то немцу смерть». Подозреваю, прадеды сравнили бы нас именно с теми «немцами» – за нашу рациональность и методичность. (Но какова ирония истории! Сегодня в отечественной культуре действительно чувствуется выраженный немецкий акцент; мы говорим «гроссмейстер», «миттельшпиль», «цейтнот», «цугцванг».) Одураченные Пушкиным и Львом Толстым, наши предки пытались применять к миру понятия «истины» и «правды», а потому склонны были к экзальтации, к истерике и к депрессии; в этом смысле они действительно могли бы показаться кому-то более «живыми» и «искренними», более, скажем так, «настоящими» и «человечными». Но мы-то теперь понимаем, что нет никакой абстрактной последней истины, есть только целесообразность; знаем, что истерика непродуктивна, что экзальтация мешает думать, что главное в жизни – точный расчет вариантов и верная оценка позиции. (А какая могла быть оценка позиции у гражданина, изучавшего в школе одни поэтические апологии «порывов», «безумств» и «страстей»? Вот эта любовь к «порывам» и довела старую Россию до Кризиса.)

Так говорила Капитолина Изосифовна, и Кириллу представлялось, что она в свои годы мыслит куда проницательнее и точнее, чем Абзалов, и Зименко, и Броткин

(и, может быть, даже чем Уляшов?).)

Раздумывая о Шуше, о Москве и о словах Капитолины Изосифовны, Кирилл ехал в поезде, и, только когда миновали Тверь, вспомнил, ради чего затевалось путешествие.

Не пора ли заняться статьей Крамника?!

За окном было скучно,

в купе пусто,

времени впереди много,

и Кирилл погрузился в чтение.

Текст под названием «Перепродумать шахматы» являлся, согласно уведомлению самого автора, кратким русскоязычным пересказом двух более ранних работ, выпущенных на английском, – небольшой статьи 2019 года Vladimir Kramnik «Kramnik And AlphaZero: How To Rethink Chess»[50] и куда более внушительного (98-страничного) доклада Nenad Tomašev, Ulrich Paquet, Demis Hassabis, Vladimir Kramnik «Assessing Game Balance with AlphaZero: Exploring Alternative Rule Sets in Chess»[51], увидевшего свет в 2020 году.

«Что еще за AlphaZero? – подумал Кирилл. – Ладно, сейчас разберемся!»

Разобраться оказалось не слишком легко, отдельные технические (математические) детали остались непроясненными, но в общих чертах позицию Кирилл вроде бы понял.

AlphaZero была нейросетью.

Одна Каисса ведала, что такое «нейросеть»; судя по контексту, какой-то особый вид компьютерной программы – программы, которую нужно не программировать, но обучать. Мало того, AlphaZero не просто обучалась – она самообучалась. Созданная в 2017 году в компании Google DeepMind, нейросеть AlphaZero была ознакомлена с правилами игры в шахматы, после чего стала обучаться, играя сама с собой. Уже через сутки, сыграв 44 миллиона партий, AlphaZero достигла невероятного уровня мастерства. В 2018 году много шума наделал матч AlphaZero против Stockfish. Лучшая в мире шахматная программа, Stockfish имела мощную базу дебютов и анализировала до 60 миллионов позиций в секунду (против 60 тысяч у AlphaZero), но все равно разгромно проиграла: победой AlphaZero закончились 155 партий, победой Stockfish – только 6 (при 839 ничейных результатах).

В этот самый момент с инженерами Google DeepMind и связался Владимир Крамник, твердо уверенный, что в ближайшем будущем шахматы погибнут от «ничейной смерти». По мысли Крамника, для спасения игры вовсе не обязательно изобретать новые фигуры (как предлагал Капабланка) или изменять начальную расстановку (как предлагал Фишер) – достаточно более скромных поправок. Например, a) отказаться от рокировки, или b) объявить пат не ничьей, но поражением запатованной стороны, или c) разрешить пешкам ходить назад (еще один вариант: d) ходить в сторону). Всего Крамник придумал девять способов изменения шахматных правил: «Идея в том, чтобы исследовать динамичные варианты с новой теорией дебютов, с новыми позициями в начале, середине и конце игры, попытавшись при этом сохранить симметрию и эстетическую привлекательность обычных шахмат». До 2017 года все это показалось бы досужим фантазированием, однако теперь, благодаря AlphaZero, у Крамника имелась возможность проверки своих идей. Дизайн эксперимента выглядел простым: нейросеть обучали новым шахматным правилам, после чего она точно так же играла сама с собой (10 тысяч партий); процент ничьих при игре по измененным правилам сравнивался с процентом при игре по правилам классическим.

Каковы же оказались результаты?

Оу, давненько Кирилл не читал ничего столь захватывающего! Вариант с отказом от рокировки действительно снижал количество ничейных исходов – короли застревали в центре, и игра становилась более острой. Не так эффективен был вариант правил с патом, приравненным к победе, а в варианте с пешками, ходящими назад, число ничьих, наоборот, возрастало (обороняться становилось проще, так как выдвинутые вперед и сделавшиеся слабыми пешки всегда могли вернуться). Наилучшим же средством борьбы с «ничейной смертью» оказалась концепция «торпеды» – разрешение пешкам ходить на два поля вперед не только первым своим ходом, но в любой момент игры. Такое ускорение пешки означало, что ей гораздо легче достичь края доски: превращение в ферзя удавалось в каждой третьей партии, сыгранной AlphaZero. Сильно изменял шахматы вариант, в котором пешкам можно было ходить в сторону; в результате, как отмечал Крамник, пешечная структура, весьма устойчивая в классических шахматах, делалась чрезвычайно подвижной и переменчивой, а привычная со времен Вильгельма Стейница стратегия атаки долговременных пешечных слабостей утрачивала смысл – зато появлялись новые тактические ресурсы. Но более всего Кирилла поразила еще одна идея – игра с возможностью взятия собственных фигур. Странно! Дико! Но и логично: важная для шахмат концепция жертвы доводилась здесь до предела (теперь я имею право жертвовать не только сопернику, но и самому себе) и позволяла достигать множества различных целей: съев королем собственного коня, можно было избежать спертого мата, съев ладьей собственную пешку – прорвать блокаду, съев пешкой собственного слона – выиграть ничейный эндшпиль. «Это улучшенный вариант обычных шахмат для тех, кто ценит красоту», – радовался Крамник, но Кириллу позиция виделась куда более трагической: мир определенно деградирует и сходит с ума, ключевые различия стираются, базовые правила нарушаются, белые фигуры атакуют… белых, черные атакуют… черных. Аутоимунная болезнь древней великой игры! В ужасе перед зловещим призраком «ничейной смерти» шахматы принимаются пожирать самое себя.

Впрочем…

Откуда все же такая уверенность в существовании «ничейной смерти»?

Ведь именно борьба с этой угрозой – raison d’être[52] проекта Крамника по разработке измененных шахмат. Но если никакой угрозы нет? Александр Сергеевич вроде бы говорил, что в статье приводятся строгие доказательства, найденные Крамником. И где они? Одна риторика, банальные жалобы, что ничьих стало больше, что шахматы уже слишком хорошо изучены, что игра по обычным правилам скоро умрет. А вдруг не умрет? (Чепуха какая-то, бонклауд! Такое впечатление, что все шахматисты начала XXI века были охвачены моральной паникой по поводу «ничейной смерти». Они действительно верили в нее – и действовали, исходя из этой веры (подобно тому, как средневековые христиане верили во Второе пришествие – и покрывались стигматами); но при чем здесь мы? Да ни при чем!). Э-э-э, Броткин, старый хитрец, смог все-таки запугать, запутать, запудрить мозги, так что Кирилл даже поехал в Москву (пошел в ЦДШ, полез с Капитолиной Изосифовной в спецхран)! Разве можно быть таким доверчивым? (Нет, поездка-то в итоге получилась прекрасной: эти бульвары, эти скверы… и Шуша; но тем не менее.) Учили же в школе, что общее число партий, возможных в шахматах, – десять в сто двадцатой степени, больше, чем атомов в мироздании; уж скорее в самом деле наступит «тепловая смерть Вселенной», чем «ничейная смерть» шахмат. А ты всполошился, разволновался! Каисса, рассказать Яну с Толяном – засмеют, пожалуй. А Майя дураком назовет – и правильно сделает.

Но да ладно.

(Кирилл вдруг почувствовал, как отлегло от сердца.)

Мы потеряли массу темпов, мы убедились, что нас пугают фантомами, и теперь мы возвращаемся – к настоящей науке, к диссертации, к анализам Итальянской партии.

А Броткину надо будет как-нибудь позвонить

(но чуть позже,

потом,

……

когда свободное время найдется).

* * *

Время (для звонка Александру Сергеевичу) нашлось нескоро – по возвращении в Петербург Кирилл с головой ушел в какие-то необязательные, но приятные хлопоты, в легчайшие заботы, в мимолетные разговоры (в теплые вечера июня). Он встречался в центре с Майей, и один день они гуляли вдоль Большой Невы, и другой день вдоль Мойки, а как-то раз поехали в гости в район Семенцов, где черные мосты над Обводным каналом и отдаленный грохот железнодорожных составов, идущих на Царское Cело (ныне город Ботвинник). Майина подруга Вера, жившая в Семенцах, решила устроить спиритический сеанс – вызвать дух Михаила Таля («Помните, как Виктор Корчной вызвал дух Гезы Мароци и сыграл с ним партию в шахматы? Применил Французскую защиту»). Кроме Кирилла, Майи и Веры пришли еще три девушки; все вместе уселись за круглым столом, начертили на скатерти буквы и числа, зажгли восковые свечи, поставили в центре блюдечко. (На вопрос «Здесь ли ты?» дух ответил «da», на вопрос «Какой лучший первый ход за белых?» ответил «1.Kf3», а на вопрос «Как черным защищаться от 1.e4?» ответил «1…c6». «Кажется, мы не Таля вызвали, а Анатолия Карпова», – пробормотал Кирилл, и девушки засмеялись и тоже стали шутить; так сеанс и кончился.) А потом Кирилл с Майей отправились домой, шли пешком мимо каких-то одинаковых улиц – Раузерская, Макагоновская, Вересовская, Полугаевская, Суэтинская, Бронштейновская, – и весело болтали, и целовались на каждом углу, и Майя рассказала о старинном мнемоническом правиле, фразе «Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины?», помогающей запомнить порядок, в котором следуют эти улицы.

Эх, Семенцы!

Кроме того, вечером пятницы Кириллу позвонил Иван Галиевич Абзалов и попросил в следующий понедельник прийти на заседание исторического факультета: «Уляшов хотел, чтобы вы непременно были. Чтобы начинали постепенно вникать в тонкости организации учебного процесса». Изумленный Кирилл принялся расспрашивать, зачем ему «тонкости организации учебного процесса», ведь он рядовой аспирант, и дело его – диссертация, и Абзалов сначала увиливал, и отделывался общими фразами, но потом, словно бы устав отпираться, сразил Кирилла новостью: «Д. А. У. планирует позвать вас работать на нашу кафедру, на должность ассистента преподавателя. И я поддерживаю его идею. Вы человек вдумчивый, трудолюбивый; вы станете отличным сотрудником». Кирилл пытался осознать услышанное, а Иван Галиевич продолжал: «У вас будет полставки, работа начинается в сентябре. Конечно, для подготовки диссертации останется меньше свободного времени, но опыт преподавания тоже очень полезен, плюс все-таки деньги, зарплата. Что скажете?»

(Каисса, Абзалов еще спрашивал: «Что скажете?»

Кто же отказывается от таких предложений? Сам Уляшов зовет Кирилла – и уже не просто в аспиранты, но в настоящие коллеги, в сотрудники кафедры, в преподаватели. Вот это позиция, вот это комбинация, вот это партия (не сойти бы с ума от счастья)!)

Кирилл рассыпался в благодарностях, в словах признательности, в уверениях, что он будет самым ответственным ассистентом преподавателя на земле, и довольный Абзалов попрощался с ним, договорившись увидеться в понедельник, и сказал напоследок: «Знаете, Д. А. У. очень ценит, что вы прислушались к его мнению и решили делать диссертацию не о Берлинской стене, но о Giuoco Pianissimo. Вы ее быстро напишете и защитите».

В мареве летних удовольствий, юных надежд и радостных новостей немудрено было бы и вовсе забыть о мрачной фигуре Броткина, скрывающегося на краю города, играющего в запрещенные шахматы-960 и пророчащего скорый приход «ничейной смерти».

Но Кирилл не забыл. После той истории со спасением из-под ливня сумки-тележки он видел в Александре Сергеевиче вовсе не зловещего отвергнутого гения, лелеющего мстительные планы, но обычного человека, и научился быть снисходительным к этому человеку, и даже привязался к нему, и, пожалуй, подружился с ним. Одно время они созванивались почти каждый день, теперь случился перерыв (из-за поездки Кирилла в Москву), но… уже пора. Пора бы позвонить снова. Пора увидеться. И пора (мечтательно думал Кирилл) еще раз помочь несчастному Александру Сергеевичу – объяснить, что его idée fixe о гибели традиционных шахмат безосновательна, что это чистая паранойя, умственная, психическая болезнь, а ведь признание болезни есть первый шаг к выздоровлению, и, может быть, Броткин сумеет (при участии Кирилла) постепенно побороть навязчивые страхи, и когда-нибудь снова полюбит нормальную шахматную игру, и навсегда бросит гадкие фишеровские извращения. Сколь благородная цель!

Взяв телефон, Кирилл набрал номер. Он думал, что для личной встречи придется опять ехать на Васильевский остров, на Камскую улицу, и очень удивился, когда Броткин (чрезвычайно радушный и приветливый: «Ах, дорогой Кирилл, я так скучал по нашим разговорам!») предложил ему подойти на Пять углов. Это было удобно, и это было неожиданно; и время было назначено довольно странное (довольно позднее) – 22:00.

Кирилл пришел в 21:30.

Стоя на Пяти углах, он гадал, откуда именно покажется неуклюжая шарообразная фигура Броткина (с Загородного проспекта? с Разъезжей улицы?), но все случилось иначе. Неожиданно и бесшумно, словно призрак, вышедший из стены, рядом с Кириллом возник вдруг худощавый молодой человек с длинным плоским лицом. Молодой человек представился «Василием», «провожатым от Александра Сергеевича». – Пойдемте со мной, Кирилл! – Пойдемте! А далеко идти? – Нет, тут совсем рядом, на улице Рубинштейна.

Они шагали по Рубинштейна, и Василий с интересом поглядывал на Кирилла, и наконец, словно не удержавшись, спросил (заговорщицки понизив голос):

– Вы, наверное, в первый раз?

– Что в первый раз? – не понял Кирилл.

– Идете играть в шахматы-960 в первый раз?

– Как? – Кирилл даже остановился. – Я не играю в шахматы-960 и не собираюсь!

– Оу, извините… А я решил, раз вы к Броткину… мы все к нему ходим…

Собеседник был явно смущен.

– Я к Броткину совсем по другому вопросу, – гневно отрезал Кирилл.

Дальше шли молча.

«Каисса, – думал рассерженный Кирилл, – этот Василий принял меня за извращенца, такого же, как он сам. Может быть, даже решил, что мы с ним вместе будем делать это? За одной доской? (Хм, говорят, такие люди получают особенное удовольствие именно от игры с тем, кто до сих пор практиковал только классические, натуральные шахматы.) Нет уж, ребята, увольте; расставляйте фигуры как хотите, суйте короля на клетку g1, ферзя на клетку a1, но меня в вашу команду не записывайте, тут мы с вами не сойдемся. (Как объяснял Свидлер: „У вас конь ходит буквой «Г», а у меня – буквой «L»“.) Но неужели там целый клуб, тайное общество любителей шахмат-960? С Александром Сергеевичем во главе?» Потом Кирилл принялся размышлять о жестокой иронии судьбы – извращенцы собирались на улице Рубинштейна, а ведь именно Рубинштейн считался олицетворением классических шахмат. Бедный Акиба Кивелевич! Ему не повезло при жизни: великий игрок, он остался в тени современников, как практик уступал Капабланке, а как теоретик – Нимцовичу. Ему не везло и после смерти: в массе своей люди плохо знали его творчество, Кирилл и сам лишь недавно научился ценить глубокую стратегическую красоту рубинштейновских партий, обходящихся без дерзких атак и красочных жертв, вообще без любых внешних эффектов. (Что же касается школьников и студентов, то для них Акиба Рубинштейн был, кажется, только героем анекдота, из-за рассеянности пообедавшим в ресторане два раза подряд.) И теперь выясняется, что – в придачу ко всему – как раз на улице имени несчастного Рубинштейна организовался притон девятьсотшестидестяников, этих развратников, попирающих шахматные правила. (Но, кстати, почему именно здесь? Неужели и вправду – из какой-то издевки, циничного куража? На первый взгляд это казалось безрассудством: ведь центр города, все как на ладони, тысячи глаз и ушей вокруг, любое неосторожное слово – и тебя раскроют, разоблачат. Есть столько окраин, столько необитаемых закоулков, зачем же лететь мотыльком на огонь? Но, немного подумав, Кирилл пришел к выводу, что все устроено очень грамотно. В дальних углах не спрячешься; Броткин же проницательно рассудил, что труднее всего обнаружить вещь, расположенную на самом видном месте. (Да! На пустынной Камской улице регулярные визиты молодежи по одному и тому же адресу были бы замечены гораздо быстрее, чем на многолюдной и многошумной Рубинштейна, где никто ни на кого вообще не обращает внимания.))

Возле дома номер 12 Василий свернул в подворотню, сунулся в дверь налево; по грязной лестнице они с Кириллом поднялись на пятый этаж и зашли в темную квартиру.

– Можно не разуваться, – сказал Василий, поворачивая ключ.

– Это ваше жилье? – нескромно поинтересовался Кирилл.

– Нет, Александра Сергеевича.

(Любопытно! Где же на самом деле живет Александр Сергеевич – на Камской или на Рубинштейна? Может быть, на Камской у него склад книг, а здесь постоянный адрес? Или он ведет хозяйство на два дома? Или вообще переезжает каждый месяц с места на место, запутывает следы, так как по-прежнему боится Уляшова? Но ведь столько лет минуло.) При этом в квартире явно был кто-то еще – из ближайшей комнаты доносились негромкие голоса. Заглянув туда, Кирилл увидел компанию девушек и юношей, всего человек девять или десять, увлеченно игравших в шахматы. Щелкали часы, глухо падали пешки; на каких-то досках борьба была в самом разгаре, на каких-то уже шла к завершению, а на одной партнеры как раз готовились начать новую партию, расставляли фигуры – и Кирилл вдруг с омерзением осознал, что расстановка делается в случайном порядке. Шахматы-960! «Так вот как это выглядит в реальности, – подумал Кирилл, пытаясь подавить приступ брезгливости, – так вот как это бывает по-настоящему».

Против его воли, зрелище извращения чем-то заворожило Кирилла, и он застыл на пороге, и неизвестно, сколько бы так простоял, если бы не длиннолицый провожатый:

– Вам не сюда, вам вот в ту дверь надо, в самом конце коридора.

Кирилл машинально кивнул, оторвал взгляд от играющих и пошел по коридору («Привет, ребята! Катаем?» – раздался сзади азартный голос Василия). За указанной дверью обнаружилась комната, сплошь заваленная книгами, журналами, газетными вырезками и т. д. В кресле возле окна сидел Александр Сергеевич Броткин и, как и в первую встречу с Кириллом, листал, что-то мурлыча под нос, «Искусство анализа» Марка Дворецкого.

* * *

– Кирилл, дорогой Кирилл, как я рад, что вы пришли.

– Здравствуйте, Александр Сергеевич.

– Заходите, заходите скорей. Вот здесь у меня стул, присаживайтесь.

Броткин засуетился, уронил на пол книгу Дворецкого, стал зачем-то двигать кресло. Он был весел, и оживлен, и благодушен, и, несомненно, счастлив видеть Кирилла (и в этом счастливом состоянии еще больше напоминал довольного домашнего кота).

– Так вы не на Камской живете, Александр Сергеевич?

– Живу на Камской, Кирилл, но там неудобно. А здесь и вам ближе добираться, и мне спокойнее. Квартирка от маменьки досталась, и у меня тут уж пять лет как организован небольшой кружок единомышленников, тайное, так сказать, общество, ха-ха. Ребята сюда приходят, играют в удовольствие; знают, что Александр Сергеевич не выдаст.

– Ага, извращают шахматы, – с неудовольствием буркнул Кирилл.

– Та-та-та, уж сразу «извращают», – совсем не рассердился Броткин. – Какое же это извращение, если вы только исходную расстановку поменяли, да к тому же с благородной целью – спасти игру от «ничейной смерти»? Это не извращение, это исследование. По-вашему, физики, когда расщепляют молекулы или сталкивают друг с другом элементарные частицы, – тоже перверсиями занимаются? А если хотите знать про настоящие извращения, то поговорите с Борей Брянцевым – уж он вам расскажет во всех подробностях.

– С кем?! С Борей Брянцевым?!

– Боря Брянцев знаток извращений. Вы, дорогой Кирилл, увидели краем глаза игру в шахматы Фишера и уже фраппированы до последней горизонтали, а ведь это детские шалости, если быть в курсе других, хм, изобретений. Например, «марсельские шахматы», в которых каждая сторона должна делать не один, но два хода подряд. Или «итальянские прогрессивные шахматы», когда белые делают ход, потом черные делают два, потом белые три, потом черные четыре и так далее. Или «франкфуртские шахматы», где происходит превращение берущей фигуры: вы взяли конем ладью – и ваш конь становится ладьей; вы взяли ферзем слона – и ваш ферзь становится слоном; вы взяли королем пешку – и ваш король становится пешкой. Каково? О, Брянцев бы вам поведал и про «гексагональные шахматы Глинского» (играемые на шестиугольной доске), и про «медвежьи шахматы Сосновского» (на расширенной доске 10×10), и про «цилиндрические шахматы» (где доска считается разверткой цилиндра, так что вертикаль a оказывается смежной с вертикалью h). А еще существуют «атомные шахматы» (при любом взятии происходит «атомный взрыв» и снимаются все фигуры в квадрате 3×3 клетки), существует «шахматный кригшпиль» (в котором из-за «тумана войны» вы не видите фигур соперника), существует «крейзихаус» (съеденная у партнера фигура меняет цвет и попадает к вам в резерв – потом ее можно поставить на любое поле доски). И что бы вы сказали про «шахматы лорда Дансани», где обычный комплект черных фигур борется с тридцатью двумя белыми пешками?

Кирилл совершенно ошеломлен обрушившимся на него потоком информации, но, пожалуй, куда больше его ошеломила знакомая фамилия, упомянутая Броткиным.

– Александр Сергеевич, что за Брянцев?

– Говорю же, Боря Брянцев.

– Боря??

Броткин на мгновение задумался.

– М-м, это я его по привычке Борей зову. Как же он сейчас? Андрей, кажется. Да, Андрей Брянцев. Очень талантливый молодой человек, тоже сюда приходил регулярно, но шахматы-960 ему быстро наскучили. (Что немудрено после марсельских и атомных.) Ах, жаль, жаль. Он прекрасный историк (Абзалов, говорят, души в нем не чаял) и аналитик; а видели бы вы его переводы с латинского языка. Блестящие! Увы, в какой-то момент в Боре стала расти настоящая ненависть к шахматам; он принялся рассуждать в том духе, что шахматы служат целям порабощения россиян и т. д. Представляете, какая глупость? Я во многом оппонент Уляшова, но у меня нет никаких сомнений в том, что изобретенная Д. А. У. «новейшая шахматная культура» – настоящее спасение для России. А Брянцев так радикализировался, что даже имя сменил – Борисом-то его в честь Спасского назвали.

(Почему-то именно новость об амфонимии Брянцева выбила Кирилла из колеи.

Ладно,

можно было смириться, что Брянцев отлично переводит с латыни и владеет анализом (показывал же он тогда варианты из анти-Грюнфельда); куда труднее было переварить сведения о том, что Брянцев еще и «прекрасный историк», и, видимо, любимый ученик Ивана Галиевича Абзалова, и вообще не светский хлыщ, а… почти гений. Впрочем, и это терпимо, но – два имени? Борис и Андрей? Зачем? (Казалось, что в самом факте наличия у одного человека двух разных имен кроется какая-то изощренная злая насмешка, какой-то очередной брянцевский розыгрыш – направленный лично против Кирилла.))

– Александр Сергеевич, – жалобно сказал Кирилл, – у меня такое чувство, что я не попадаю в квадрат. Все вокруг всех знают, все знают, только я ничего не знаю…

– Ну что вы, мой дорогой, – с горячностью бросился утешать Кирилла Броткин. – Если вы не знаете всех извращений этого мира, это еще не значит, что вы не знаете ничего. Наоборот, вам известно самое главное. В соседней комнате ребята играют в шахматы-960, но они это делают ради «новых впечатлений» и желания «вкусить запретный плод» – даже не догадываясь, в чем заключалась идея Фишера. Идея, которая всех нас спасет.

– Вы опять про борьбу с «ничейной смертью»?

– Разумеется, Кирилл, разумеется. Через тридцать или через пятьдесят лет, но когда-нибудь «ничейная смерть» наступит и классическим шахматам потребуется альтернатива. А готовить людей к альтернативе нужно уже сегодня. Пусть играют, пусть привыкают к тому, что шахматы-960 – это нормально. Я не рассказываю своим юным друзьям всей правды, зачем пугать раньше времени? Только вам, Кирилл, рассказал. Вы – особенный.

– Что значит – особенный?

– Не знаю, трудно сформулировать. Но я же верно понял из нашего телефонного разговора, что вы сумели-таки прочитать ту статью Крамника? Это потрясающе! Должен признаться, я немного слукавил, направляя вас в ЦДШ. То есть я был на 99 процентов уверен, что вам эту статью не выдадут. А вам выдали! Что-то в вас есть необычное, дорогой Кирилл – «отрок, поцелованный Каиссой!». Надеюсь, вы великодушно извините меня за эту хитрость. Зато теперь – ясна вам вся картина? очевидна позиция? Теперь-то вы уже не сомневаетесь в реальности «ничейной смерти» и в необходимости предотвратить ее?

– Эм-м, Александр Сергеевич, на самом деле я не нашел в той статье… – попытался возразить Кирилл, но возбужденный Броткин не услышал его возражений.

– Два человека! Всего два человека в России осознают нависшую над шахматами угрозу. Это вы и я. Что же мы будем делать теперь? Против нас – Д. А. У. и все его ученики; против нас – мощная система сокрытия и замалчивания истины; против нас – предрассудки населения (боящегося поменять местами слона и коня); против нас – сами законы развития шахмат. И все-таки вдвоем легче. Знаете, Кирилл, когда – много лет назад – я впервые ознакомился со статьями Владимира Крамника, когда увидел практически неоспоримые доказательства, когда понял, что опасность чрезвычайно близка, то ощутил себя страшно одиноким. Мне некому было поверить свою тайну. В молчаливом оцепенении исследовал я замкнутую логическую петлю (разыскивая выход, которого, конечно, не было): шахматы тем интереснее, чем больше вы знаете игру, но именно этот рост знания и убивает в итоге шахматы. Надеясь хоть как-нибудь замедлить шахматный прогресс, я даже устроился на кафедру анализа закрытых начал – специально предлагал некорректные варианты в защите Грюнфельда, неверно оценивал позиции, протаскивал ошибочную аналитику в отчеты и монографии. Увы, довольно скоро стало ясно, что такие усилия – капля в море и ничего не меняют. При этом идеи реформирования шахмат, высказанные Крамником, не казались мне убедительными: все эти «торпеды», пешки, которые ходят назад и в сторону, – чепуха (заслуга Владимира Борисовича единственно в том, что он строго обосновал неизбежность «ничейной смерти»). Что же делать? И однажды Каисса смилостивилась; я вдруг осознал, что шахматы-960 – порочное пристрастие к которым лишило меня и семьи, и карьеры, и уважения общества – придуманы Робертом Фишером не ради досужего развлечения, но ради победы над «ничейной смертью»! С тех пор все и навсегда изменилось. Я сделался апостолом девятьсотшестидесятничества; в этом моя цель и мой путь. И вы тоже, Кирилл, вы тоже станете таким апостолом, потому что, узнав правду единожды, уже нельзя…

– Погодите, Александр Сергеевич, да погодите же! – почти в отчаянии закричал Кирилл на экзальтированного Броткина. – Ведь Крамник ничего не обосновал. Ну, боялся он «ничейной смерти», сочинял об этом статьи, бил тревогу, но почему мы должны ему верить? Люди 2020-х вообще любили паниковать по любому поводу: то из-за синих китов, то из-за белых медведей. А ведь достаточно взглянуть на вещи трезво, спокойно посчитать варианты – и наваждение сразу рассеется. Клод Шеннон еще в 1950 году доказал, что минимальное число неповторяющихся шахматных партий – единица со ста двадцатью нулями; столько не сыграть и за миллионы лет. Высохнут океаны, рассыплются в прах горы, перестанет вращаться Земля, потухнет Солнце, а шахматы так и не будут исчерпаны до конца. И значит, нет никакой «ничейной смерти», но только вечная радость игры.

– Кирилл, вы не понимаете, – страстно возразил Броткин. – Вовсе не обязательно играть все возможные партии, чтобы прийти к «ничейной смерти». Вот глядите…

Он потянулся к подоконнику и достал оттуда странную игрушку – маленький пластмассовый кубик, как бы составленный из других кубиков и раскрашенный в шесть разных цветов. Внутри, по всей видимости, имелась какая-то шарнирная конструкция: Броткин быстро поворачивал стороны кубика относительно друг друга так, что маленькие кубики постоянно меняли положение, образуя пестрые причудливые узоры.

– Знаете, что это? – спросил Александр Сергеевич.

– Нет.

– Кубик Рубика. Очень популярная когда-то головоломка. Задача состоит в том, чтобы, вращая грани, «собрать» кубик в исходное состояние, когда каждая сторона окрашена в один цвет. Изобрел эту игрушку в 1975 году венгерский скульптор Эрнё Рубик – для наглядного объяснения некоторых понятий математической теории групп.

– Остроумное изобретение. Но при чем тут «ничейная…»

– А вот при чем, – Броткин нахмурил брови. – Число возможных «состояний», то есть позиций с перемешанными цветами, превышает для классического кубика Рубика сорок три квинтиллиона. Это очень много, однако для успешного решения задачи вам не нужно изучать все сорок три квинтиллиона возможных позиций. Достаточно знать некий алгоритм сборки. Знаменитый математик Джон Конвей назвал этот алгоритм «алгоритмом Бога». Поиски такого алгоритма начались почти сразу же после изобретения головоломки. Его нашли; и что же вы думаете, Кирилл, длинен ли тот алгоритм? Двадцать ходов! Всего двадцать ходов! Математически строго доказано в далеком 2010 году Томасом Рокики, Гербертом Коцембой, Морли Дэвидсоном и Джоном Детриджем. Из любой стартовой позиции кубик Рубика может быть «собран» за двадцать ходов! Вы представляете? Огромная, потрясающая вселенная вариантов, сорок три квинтиллиона возможных состояний – и жалкие двадцать ходов, безотказно приводящие эту вселенную в равновесие, в покой, в симметрию… в смерть. Улавливаете аналогию?

Кирилл неохотно кивнул, а Броткин продолжал:

– Есть одна старинная история, которую якобы рассказывал Александр Алехин. Он прибыл на какой-то шахматный турнир, остановился в гостинице, и вечером к нему в номер постучался незнакомый старичок. Старичок этот уверял, что нашел способ, как выиграть белыми любую партию за двенадцать ходов. Чтобы поскорее отделаться от сумасшедшего, Алехин согласился сыграть, взял черные фигуры – и получил мат на двенадцатом ходу. Он сыграл еще раз, и еще раз, и еще раз – и всякий раз получал от старичка мат на двенадцатом ходу. Тогда он позвал Капабланку, жившего в соседнем номере. Капабланка сел играть против старичка – и тоже на двенадцатом ходу получил мат. «Чем же все кончилось?» – спрашивали Алехина. – «Чем, чем, – отвечал Алехин. – Убили мы того старичка». Этот анекдот – о поисках «алгоритма Бога» в шахматах, хотя самого понятия «алгоритм Бога» тогда еще не существовало. Но существовал вопрос: можно ли «решить» шахматы? (Рихард Рети сказал однажды: «На шахматы следует смотреть как на грандиозный этюд». А ведь у всякого этюда есть решение, не правда ли?) О, Кирилл, на эту тему спорили много и долго, самые лучшие умы пытались доказать или опровергнуть идею о том, что существует некий идеальный порядок ходов, позволяющий гарантированно выигрывать любую партию (как мы можем сегодня гарантированно «собрать» кубик Рубика). Знаменитый Всеволод Раузер был уверен, что преимущества белых, заключающегося в том, что они ходят первыми, должно быть вполне достаточно для победы (и путь к победе начинается ходом 1.e4!). Михаил Ботвинник, наоборот, полагал, что никаких гарантий не существует: «Шахматы – это нестрогая задача», и общее решение отсутствует. Ботвинника поддерживал Сергей Макарычев, говоривший о необходимости «более точно оценить начальную позицию»: «Общеизвестно, что шансы белых в ней лучше, но господствует убеждение, что для выигрыша этого преимущества недостаточно. Стало быть, речь может идти не о решении научной задачи „белые начинают и выигрывают“, а лишь об искусстве поставить перед черными наиболее трудные практические проблемы». С Ботвинником и Макарычевым последовательно спорил Евгений Свешников, считавший, что задача как раз «научная» и «строгая», и тоже (как Раузер) уверенный, что дорога к ответу начинается с 1.e4. Все они ошибались, Кирилл, все зевнули главное. «Алгоритм Бога» для шахмат действительно существует – но итогом его выполнения является вовсе не победа белых, а непременная ничья. Вот что такое «ничейная смерть» – не исчерпание, но решение шахмат.

– Нет! Здесь, должно быть, какая-то неточность, – запротестовал Кирилл.

– В 1962 году Мартин Гарднер придумал мини-шахматы, играющиеся на доске 5×5, – неумолимо продолжал Броткин. – В 2013 году эти шахматы были решены Фредериком Простом и Мхаллой Мехди. Угадайте, каково решение? Гарантированная ничья. Конечно, доска 8×8 значительно больше, чем доска 5×5, но это вопрос времени. Может быть, уже лет через тридцать, к 2110 году, будут решены и классические шахматы. Главное, что принципиальное существование «алгоритма Бога» доказано, остальное – детали.

– Да кем оно доказано, Александр Сергеевич?

– Как это кем? Крамником же!

– Я вас не понимаю.

– Кирилл, это я вас не понимаю! Ведь вы прочли статью Крамника? Там описан его путь к «алгоритму Бога» – через Берлинскую стену, через табию тридцать два, через…

– Берлинскую стену? Александр Сергеевич, в статье ничего не было про Берлинскую стену. И что еще за табия тридцать два? Первый раз слышу о таком.

Лицо Броткина помрачнело.

– Странно… Статья, которую вы читали, написана Крамником?

– Да, Владимиром Крамником.

– И называется «Перепродумать шахматы»?

– Точно, «Перепродумать шахматы».

– И год публикации примерно 2041-й или 2042-й?

– Э-э, нет. Год 2024-й.

– Каисса милосердная, – Броткин даже руками всплеснул. – Кирилл, вы прочитали не ту работу! Нужная статья Крамника написана не ранее 2040-го… Как же так?!

* * *

Какой-то утомительный маятник,

нервная осцилляция, периодические полупанические колебания: Кирилл верил словам Александра Сергеевича, пока слушал его, но стоило остаться одному – и вера куда-то пропадала. В присутствии Броткина аргументы, посвященные «ничейной смерти» шахмат, представлялись убедительными, объяснения – логичными, доказательства – почти несомненными. А потом Кирилл выходил на улицу, встряхивал головой, будто бы отгоняя морок, и со всей ясностью понимал, что все услышанное было фантазией, бредом, не могло иметь никакого отношения к реальности. Но тем не менее идеи Броткина постепенно проникали в сознание молодого человека (как диагональные фигуры проникают на ослабленные черные или белые поля), и где-то в глубине души Кирилл уже чувствовал, что его поймали, что от услышанного не отмахнуться, что рано или поздно желание раскопать правду, внести окончательную ясность всецело овладеет им (и только Каиссе известно, к каким подтолкнет поступкам). И, чем более отчетливым делалось это глубинное чувство – тем страшнее становилось Кириллу; тем сильнее он сопротивлялся неизбежному, тем больше радовался любой возможности отвлечься от одолевавших его размышлений. (Особенно тяготила его мысль о возможности существования другой статьи Крамника. Уж не совершил ли Кирилл ошибки? Ведь в алфавитном каталоге в ЦДШ было две библиотечные карточки со статьей «Перепродумать шахматы». Но на обеих стояла одинаковая дата – 2024 год. Вот только зачем заводить две карточки на ту же самую статью? Бонклауд! Что, если на второй карточке значился именно 2042 год – и Кирилл недоглядел, зевнул эту неожиданную рокировку? (Не умея остановиться, Кирилл тысячи тысяч раз прокручивал в уме ситуацию поиска, пытался воспроизвести перед мысленным взором изображение второй карточки. 2042? Нет, все-таки 2024. Точно. Или не точно? Или 2042? Число расплывается перед глазами, четверка и двойка пляшут, ловко меняясь местами, оказываясь то слева, то справа друг от друга.

Каисса, как узнать? Как выяснить?

Как успокоить сердце и ум?

Как заснуть посреди ночи?))

Вот почему Кирилл с такой охотой и видимым энтузиазмом отправился на заседание исторического факультета, куда пригласил его по телефону Иван Галиевич. В самом деле, сплошные позиционные плюсы и никаких минусов: a) появлялась реальная возможность переключиться с вопросов «ничейной смерти» на что-то куда более конструктивное, b) интересно было посмотреть, как вообще проходят подобные мероприятия, c) должности ассистента преподавателя, обещанной Уляшовым и так заманчиво мерцавшей впереди, следовало соответствовать уже сейчас (не дожидаясь сентября). Только Майя почти обиделась, и сказала, что ей скучно дома одной и что она хотела пригласить Кирилла в гости, а он вместо этого предпочитает идти на какое-то заседание, и чья это вообще идея – созывать факультет в июне? (Кирилл должен был принести извинения и клятвы вечной любви, и все равно переживал, считая себя виноватым, пока не получил от подруги СМС-сообщение: «Ya e2 ne rasstroilas’, no ladno. Poydu guliat’ na Karpovku. Lublu tebia».)

Когда Кирилл пришел, конференц-зал был уже полон.

Народу человек пятьдесят; Иван Галиевич Абзалов сосредоточенно записывал что-то в блокнотик, Борис Сергеевич Зименко, смеясь и болтая с соседями, доедал бутерброд. А возле самых дверей на Кирилла наткнулся Д. А. У.: «Ага, дорогой Кирилл, здравствуйте! Ну, как движется работа? Много уже успели написать про нашу тишайшую Итальянскую партию?» (Как обычно, ответов Д. А. У. не дожидался; вместо этого он почти сразу попросил Кирилла о помощи. – Вы же бываете в доме Саслиных? – Да, бываю (здесь Кирилл слегка покраснел). – Отлично! Я тут собрал для Феди… то есть для Фридриха Ивановича… небольшую стопочку книг, он просил. Вы могли бы передать их, если вам не трудно? – Разумеется, Дмитрий Александрович!) Кириллу хотелось бы поговорить с Уляшовым подольше, но зазвенел колокольчик, и на кафедру поднялся Заур Рафикович Аминов – декан исторического факультета, член-корр. Академии наук (и тоже ученик Д. А. У.).

– Коллеги, – Аминов поправил клетчатый галстук, – я прошу прощения, что был вынужден побеспокоить вас в этих числах, и выражаю признательность всем, кто смог прийти; дело в том, что у нас на повестке дня образовались два срочных вопроса, один из которых внушает, скорее, радость, а второй, увы – тревогу. Начну со второго, так как речь идет, ни много ни мало, об эвентуальном нарушении постулатов Уляшова.

Кириллу показалось, что при словах о «нарушении постулатов Уляшова» публика в зале натурально ахнула. Сначала суть дела разъяснял Аминов, потом на кафедру вышел сам Дмитрий Александрович, принялся грохотать мощным басом. (Позиция из этих разъяснений вырисовывалась весьма любопытная. До сих пор «четыре постулата Уляшова» представлялись Кириллу почти святынями, покуситься на которые мог бы только безумец (и такая точка зрения разделялась всеми на историческом факультете СПбГУ). Однако в действительности систему «четырех постулатов» регулярно пытались разрушить; кто-то искренне считал, что она мешает развитию страны, кто-то слишком далеко заходил в научных исследованиях, а кому-то, по-видимому, не давали покоя слава и влияние Д. А. У. Сравнительно недавно, напоминал Аминов, Уляшову пришлось бороться с историками-ревизионистами. Они называли себя последователями Сергея Воронкова, в начале XXI века разоблачавшего «культ Ботвинника»; но Воронков все-таки был мэтром исторической науки и высоким профессионалом, а его якобы наследники вместо серьезных работ смогли породить лишь серию злобных брошюрок: «Спасский без глянца», «Широв без глянца», «Карякин без глянца». Подобные действия нарушали сразу третий и четвертый постулаты Уляшова, и на срочно созванном заседании Совета по науке и культуре при Правительстве РФ историки-ревизионисты были разгромлены. Теперь же явилась другая опасность: некий профессор Алексей Федин из МГУ (аналитик по образованию, сначала занимавшийся легкофигурными эндшпилями, а затем поиском усиления Английской атаки против варианта Найдорфа в Сицилианской защите) написал работу в жанре контрфактической истории – то есть попытался реконструировать исторические события, которые никогда не происходили. Предшественником такого подхода Федин объявил самого Тита Ливия, в IX книге Ab urbe condĭta[53] подробно разбиравшего вопрос об исходе гипотетической войны между Древним Римом и Александром Македонским. Федина же интересовало, как мог бы развиваться матч между Фишером и Карповым в 1975 году, не откажись Фишер играть. Опираясь на глубокий анализ других партий Карпова и Фишера, учитывая стилистические особенности игры двух великих чемпионов, принимая во внимание дебютные новинки, позднее примененные Карповым, и используя сложный математический аппарат, Федин сгенерировал все партии возможного матча (по мнению профессора, победу одержал бы Карпов: + 10 – 8 = 36) и попытался продумать, как это событие повлияло бы на дальнейший ход шахматной истории и на творческую эволюцию следующего поколения игроков (включая Каспарова, который в контрфактическом прогнозе Федина становился чемпионом мира на целых пять лет позже). Книга Федина произвела фурор и крайне обеспокоила всех шахматных историков. Во-первых, это выглядело наглостью и откровенным нарушением демаркационных линий – в историческую науку лез аналитик! Во-вторых, Федин не думал останавливаться и обещал теперь реконструировать матч 1946 года Алехин – Ботвинник (не состоявшийся из-за смерти Алехина); куда мог завести подобный волюнтаризм? В-третьих, скандальная слава профессора грозила смутить множество молодых умов. Уляшов считал, что Федин открывает ящик Пандоры; Аминов считал, что Федин специально атакует постулаты Уляшова; все считали, что Федин разрушает стабильность российской шахматной культуры. Консенсус был налицо; оставалось решить, как быстрее справиться с поветрием контрфактической истории (у которой уже нашлась масса поклонников).)

После бурного обсуждения «зарвавшихся аналитиков» перешли к более приятному вопросу: 17 августа исполнялось сто семьдесят лет со дня рождения Ботвинника, в связи с чем организовывались масштабные празднования – и университету поручалось провести научную конференцию, посвященную идейному наследию классика. По словам Аминова, другие факультеты уже представили список докладов, и только коллеги с истфака до сих пор медлят. «Программа получается любопытная, мультидисциплинарная, – говорил Аминов, – заявлены сообщения о работе Ботвинника на Иовской ГЭС, где был установлен созданный им асинхронный генератор, о патенте на конструкцию „прыгающего танка“, полученном Ботвинником в 1940 году, о статье „Возможна ли социалистическая революция на Западе без Третьей мировой войны“, направленной в 1954 году в Политбюро (и как считается, повлиявшей в дальнейшем на идеи академика Сахарова), о книге „Шахматный метод решения переборных задач“, описывающей успешное применение компьютерного алгоритма поиска наилучших шахматных ходов (программа „Пионер“) для планирования ремонтов электростанций в СССР в середине восьмидесятых годов, и многое другое; и от вас, коллеги, я тоже жду предложений; только давайте обойдемся в этот раз без вечных рассказов о „марше пешки g“ и об использовании защиты Каро – Канн против Таля».

Собрав урожай заверений, что доклады будут представлены, удовлетворенный Аминов завершил заседание; профессора и доценты, доктора и кандидаты наук потянулись в стороны. Кирилл же отправился на кафедру новейшей истории шахмат, чтобы забрать книги, предназначенные для Фридриха Ивановича. «Небольшая стопочка», как выразился Д. А. У., оказалась многотомной колонной весом килограмм в пятнадцать, Кирилл даже ахнул. (Возможно, такому богатырю, как Дмитрий Александрович, она действительно представлялась «небольшой», но обычному человеку…) Как же ее транспортировать?

Обливаясь потом, Кирилл потащил книги к автобусной остановке. (Э-э, он-то думал захватить «небольшую стопочку» домой, а потом передать Майе при очередной встрече, да вот поди ж ты! Такую тяжесть не захватишь, не передашь. Надо сразу же ехать к Саслиным. Майя не отвечает на телефонные звонки (ушла гулять на Карповку?), но в квартире точно должны быть Левушка и, может быть, Ксения Александровна. Кто-нибудь откроет. (После юбилея Фридриха Ивановича Кирилл стал в семействе Саслиных своим человеком.)

Оу, а если и Майя все-таки дома (просто выключила звук на телефоне)?

Как она обрадуется Кириллу!

Скорее же, скорей – на Петровскую набережную!)

Увы, дверь открыл Левушка (Майя, значит, отсутствовала). Кирилл поставил стопку книг в коридоре, объяснил, что это посылка лично Фридриху Ивановичу от Уляшова, и собрался уже уходить, но зачем-то (сам не зная зачем) спросил вдруг у мальчика:

– Майя гулять ушла?

– Нет, сидит в комнате у себя.

– Ого! Чего же она не выходит? Спит, что ли? Пойду к ней.

И Кирилл поспешил, как говорится, «на крыльях любви», жалея только, что не купил по дороге бутылку вина или чего-нибудь еще, и надеясь удивить, обрадовать, обнять, – но вдруг услышал голос, доносивийся из Майиной комнаты; какой-то знакомый голос, мужской голос, но не Фридриха Ивановича, кого-то другого… Кого именно? «Только сумасшедший мог бы поверить, что Западной коалиции нужны кающиеся, посыпающие голову пеплом, рефлексирующие о собственной вине россияне, – серьезно и одновременно насмешливо вещал голос. – Ха! Доказано, что пребывающая в депрессии нация приносит гораздо меньше дохода: люди хуже работают, рано умирают, спиваются и кончают с собой. Не слишком интересный источник прибыли. Вот почему любой побежденной и порабощенной стране необходимо дать оптимистическую идеологию (лишь таким образом победители смогут извлечь выгоду из победы). В Переучрежденной России благодаря Уляшову такой оптимистической идеологией – обещающей торжество разума, быстрый рост экономики и скорейшее снятие Карантина – стали шахматы. Майка, я ведь все варианты посчитал! В чем величие Д. А. У.? В том, что после Кризиса Россия сделалась не просто колонией, но – высокоэффективной колонией. Э-э, ты, пожалуй, даже не сможешь вообразить, сколько дополнительных доходов извлекает из нашей страны Запад благодаря тому, что дети в российских школах изучают книги Нимцовича, партии Карпова и задачи Куббеля. Мы все здесь – оптимистичные дураки, подпитывающие своим оптимизмом отнюдь не российскую жизнь, но благосостояние Европы и США». Каисса, что за бред? Но ведь Кирилл уже слышал похожие соображения – и знает, от кого именно слышал! «И ты вообрази, Майка, ты только подумай, – продолжал мерзкий голос. – Вместо того, чтобы гнать Уляшова поганой метлой, его объявляют спасителем России! И он рад стараться. Проблема в том, что Д. А. У. и его ученики влюблены в сороковые и пятидесятые годы ХХ века, когда СССР был гегемоном в шахматах, а гроссмейстеры жили как боги по сравнению с остальной страной, только выползавшей из разрухи. Я уверен: сегодняшняя ситуация повсеместной бедности, нищенских зарплат, продуктовых талонов и жестких ограничений личного потребления создана специально, так как соответствует эстетическим и теоретическим воззрениям Уляшова. Д. А. У. натурально пытается воспроизвести, mutatis mutandis[54], условный 1948 год, считая его началом „золотого века“ шахмат. А ведь какие-то ресурсы у России имеются, и уж продуктовые талоны можно было бы отменить. Кстати, ты замечала когда-нибудь, что торжественные новости о сокращении сроков Карантина структурно сходны с ежегодными снижениями цен в сталинском СССР?»

Пересиливая поднимающийся гнев, Кирилл вежливо постучал и только потом вошел в комнату. Растерянное лицо Майи. Круглая и насмешливая физиономия Брянцева.

– Салют, homo subitus[55]! – как ни в чем не бывало сказал Брянцев.

Кирилл проигнорировал приветствие и посмотрел на Майю.

– Кирилл, привет… – залепетала она. – Как ты неожиданно… А вот Андрей к нам пришел в гости, помочь Левушке с задачей Эйлера, знаешь, обойти шахматным конем всю доску, ни разу не становясь на одно и то же поле, Левушка пытался по правилу Варнсдорфа решать, им в школе объяснили, но оно же не всегда работает, а есть еще мнемоническое стихотворение, «Алеет осень ценными дарами, / Еще один животворящий день»…

– Вижу ваши ценные дары! – мрачно усмехнулся Кирилл, бросив взгляд на открытую бутылку белого вина, которую, очевидно, вместе распивали Майя и Брянцев.

– Я попросила Андрея купить, раз он ко мне, то есть к Левушке…

– К Левушке? – зло повторил Кирилл.

– Чего ты разволновался, homo exaestuans[56]? – спросил Брянцев. – Пусть даже и не к Левушке. Захотелось мне в кои-то веки навестить бывшую одноклассницу, что такого?

– Одноклассницу? – Кирилл почувствовал, что перестает понимать происходящее. – Майя… ты же мне говорила, что видела Андрея всего три-четыре раза в жизни?

– Майка, правда?! – громко захохотал Брянцев. – Вот это ход конем!

Майя кусала губы.

– Ничего не хочешь объяснить? – тихо спросил ее Кирилл.

(О, если бы она стала объяснять!

Если бы она ответила хоть что-нибудь. Если бы как-то попыталась выправить эту невозможную, невыносимую позицию. Если бы… Но она молчала, а значит, все было решено. Кирилл развернулся и, не говоря больше ни слова, ушел из дома Саслиных —

на-все-гда.)

* * *

На рассвете Кириллу приснился сон:

высокий Троицкий мост через Неву, и Кирилл идет по нему, спешит в общежитие, оставляя за спиной Петровскую набережную, Майю, Брянцева, их смех и их вино, их обман и их подлые тайны, торопится на другой берег, но мост все никак не кончается, все длится и тянется, все тянется и длится, разматывается вдаль, оказывается не мостом, но сложной задачей (подобной задачам самого Троицкого, этого величайшего из композиторов).

Ах, уж Алексей Алексеевич сумел бы найти решение!

Впрочем, что тут решать? Все и без Троицкого ясно.

Майя состояла в романтических отношениях с Брянцевым, и, вероятно, давно, и не собиралась прекращать их из-за Кирилла – конечно, кто такой Кирилл, никто, ничто, убогий провинциал, очередной аспирантик, ковыряющий чего-то в Итальянской партии и почему-то поверивший в возможность счастья. Глупость, наивность! Неточность. (Но как хорошо было; эти беседы и эти прогулки, эти поцелуи. Увы, tout passé, tout cassé, tout lassé[57]. Теперь, дорогой Кирилл Геннадьевич, ты совсем один (в чужом городе, без друзей и без близких; без понимания, как жить дальше). А как жить дальше? Вероятно, читать; исследовать; работать над диссертацией; не отвлекаться на развлечения; не соблазняться призраками dolce vita (всегда так охотно летевшими на Майин смех); трудиться. Пусть не осталось любви; есть наука, есть шахматы, есть, как говорил Тартаковер, слон с надеждами на будущее, два коня для маневров и три удобных поля между слабыми пешками.

Инда еще поскачем.)

Именно в таком настроении пребывал Кирилл, когда обдумывал свое положение, когда чувствовал, что не может терпеть Петербург, когда осознавал острую необходимость забыться в каких угодно делах. И именно это настроение подтолкнуло его к простой идее – взять билеты и поехать опять в Москву: выяснить вопрос о второй статье Крамника, увидеть собственными глазами, какой год стоит на библиотечной карточке – 2024-й или 2042-й? Пожалуй, такое решение могло показаться импульсивным (Кирилл, вы же недавно из Москвы?), и не слишком обоснованным (Кирилл, вы же не верите всерьез россказням Броткина?), и вообще почти глупым (Кирилл, вы в самом деле готовы терять темпы на эту поездку?) – и все же оно было лучшим из всех возможных решений в данной неблестящей позиции.

И вот он ехал в ночном поезде и ему снился Троицкий мост.

……

Вообще спалось Кириллу плохо. Сначала студенты в соседнем купе долго пили чай, о чем-то спорили, громко пересказывали друг другу старинные анекдоты («– Однажды Алехина спросили: „Вы знаете русский, немецкий, французский, испанский и английский языки; на каком из этих языков вы думаете, когда играете в шахматы?“ Алехин в ответ: „Если я, играя в шахматы, иногда и думаю, то только на русском“, – А-ха-ха, отлично! – А такую слышали: однажды Фишер давал сеанс одновременной игры для заключенных, и один из его партнеров попытался украсть фигуру. Фишер говорит: „Сделаете так еще раз, и я попрошу начальника тюрьмы, чтобы вам прибавили срок“. Заключенный в ответ: „А у меня пожизненное!“»); потом проводница бегала туда-сюда, гремела ведрами; потом состав принялся каждые двадцать минут останавливаться (и трогаться, и снова останавливаться), и какие-то люди в оранжевых робах светили фонарями за окном, в светло-серых июньских сумерках, в зарослях исполинского борщевика. Какой уж тут отдых. В итоге на площадь трех вокзалов Кирилл вышел сонным и сердитым, с помятым лицом и с пухом в нечесаных волосах. Хотелось есть, но да ладно; хотелось выпить чего-нибудь горячего, но в вагоне под утро сломался бойлер (или это студенты выхлебали за анекдотами весь кипяток?). Присев на лавочку, Кирилл принялся сосредоточенно скручивать папиросу. Идти в ЦДШ было рано – девять утра, а читальный зал начинал работать только в полдень.

Казалось бы, не слишком удачный дебют, однако…

Однако Москва в самом деле оказывала на Кирилла благотворное влияние. Он покурил, он купил у торговки на Чистых прудах два пирожка с капустой, он пошел гулять по бульварам; он вспомнил прошлую поездку, и счастливые глаза Шуши, и утреннюю беседу с Капитолиной Изосифовной в Староданиловском – и как-то сразу повеселел. (Прав великий Рихард Рети: труднее всего рассчитывать одноходовые комбинации. Ох, жизнь представлялась такой запутанной, мрачные мысли одолевали, обстановка угнетала и не виделось никакого решения, а всего-то надо было – поехать на день в Москву!)

Сейчас мы дождемся двенадцати часов, доберемся до Смысловского бульвара и все наконец узнаем; скорее всего, Кирилл ошибается, и вторая карточка относится к той же самой статье, а навязчивые идеи Броткина обусловлены психическим расстройством, наверняка Александр Сергеевич все придумал про эту табию тридцать два, Кирилл правильно тогда сделал, что даже слушать не стал, ушел скорее домой, еще не хватало ввязываться в обсуждение безумных легенд, захвативших воображение Броткина. (Но вообще довольно странная линия! Ведь шахматы всегда были искусством разума, теперь же, стараниями Александра Сергеевича, они кажутся пристанищем иррациональных страхов и пугающих тайн: темная угроза «ничейной смерти», тайные разработки Фишера, эзотерические доказательства от Крамника.) Ладно, совсем скоро истина раскроется – несколько кварталов до нее, пара ящичков алфавитного каталога. Всего два варианта: a) на второй карточке указана та же статья 2024 года (и тогда мы спокойно закрываем вопрос); b) на карточке указана другая статья, действительно написанная в 2042 году (и тогда история продолжается, и надо будет, вероятно, опять просить помощи Капитолины Изосифовны для повторного проникновения в спецхран ЦДШ). Ведь поможет Капитолина Изосифовна? Ну, конечно, поможет (какие сомнения)! Это такая замечательная дама, такая великая женщина. (Собственно, без разницы, что написано в той карточке; лишний раз увидеть Капитолину Изосифовну – само по себе событие и большая радость.) Вспомнив о Капитолине Изосифовне, Кирилл неизбежно вспомнил и о Шуше. Милая Шуша! И почему он так редко видится с ней? И почему только в библиотеке? Ничего, уже в сентябре Кирилл начнет работать ассистентом преподавателя, получать хорошую зарплату; тогда можно будет пригласить Шушу куда-нибудь (говорят, как раз в эту осень выйдет обновленный мюзикл Chess, настоящая классика. «One night in Bangkok and the world’s your oyster / The bars are temples but the pearls ain’t free»; Шуша же вроде любит музыку, театры?). Да, все еще образуется, жизнь еще начнется заново (а с Майей давно надо было развязаться).

Стрелки часов, висевших в фойе ЦДШ, показывали только две минуты первого, когда исполненный оптимизма Кирилл, подмигнув портрету Александра Петрова (кисти Григория Мясоедова), бодро промчался по лестнице, ведущей на второй этаж, победоносно оглядел читальный зал и направился к алфавитному каталогу. Так, Каймер, Камский, Карякин… Керес, Кизерицкий, Кляцкин… Колиш, Корчной, Котов…

Вот он – Крамник. Вот он – момент истины.

Что будет, какая дата окажется на карточке?

Но… позвольте, где же сама карточка?

Карточки отсутствовали – не только вторая, но и первая. Кирилл сначала даже не поверил собственным глазам. Очевидно, вкралась какая-то ошибка. Тот ли это ящичек? (Все верно, литера «К»). Тот ли это каталог? (Все верно, алфавитный.) Тот ли это читальный зал? (Все верно, читальный зал Центрального дома шахмат). Карточки отсутствовали. (И вторая, с гипотетическим 2042 годом. И первая – с несомненным 2024 годом.) Никаких свидетельств существования статьи Крамника «Перепродумать шахматы».

Карточки отсутствовали.

Но ведь всего две недели назад они были?!

(Ведь Кирилл сам их видел.)

Возможно, какая-то реорганизация, или библиотечные работники затеяли ревизию каталогов (пока лето и мало приходит посетителей), или что-то еще? Узнать сейчас же! Кирилл поспешил к стойке заказа книг, стал спрашивать, выяснять, уточнять, подробно (слишком подробно) и путано (слишком путано) излагая суть дела. Увы – его почти не слушали, отвечали очень сухо и не изъявляли ни малейшего намерения помочь.

– Две недели назад тут было две карточки на статьи Крамника, – горячился Кирилл.

– Молодой человек, с алфавитным каталогом ничего не делали. Если библиотечные карточки находились там две недели назад, то они должны быть на месте и сегодня.

– Но их нет!

– Значит, их и не было.

– Как же не было, когда я собственными глазами видел.

– Наверное, вы их видели в другой библиотеке.

– Вместо помощи вы отправляете меня в другую библиотеку?

– А какая вам нужна помощь?

– Не знаю… У вас есть компьютерный поиск?

– Компьютерного поиска у нас нет, однако в алфавитных каталогах информация абсолютно достоверная. В предметных иногда случаются ошибки, да. Но, если какая-то статья отсутствует в алфавитном каталоге, значит, она отсутствует и в библиотеке.

– Каисса, ну как же…

И тут сердце Кирилла радостно подпрыгнуло: он увидел девушку (тоже работницу библиотеки), наверняка все прекрасно помнившую: в прошлый раз именно она отказалась выдать Кириллу статью, сославшись на необходимость «специального разрешения».

– Девушка, милая, помогите разобраться! Вы помните, я приносил вам требование на статью Крамника «Перепродумать шахматы», а вы сказали, что статья внесена в Реестр МПИ и нужно оформить разрешение для чтения. Можно ли как-то проверить…

– Вы что-то путаете, молодой человек, – девушка удивленно смотрела на Кирилла. – У нас нет никакого Реестра МПИ. И вас я тоже вижу первый раз в жизни, извините.

Совершенно потрясенный таким заявлением, Кирилл замолчал. Потом он вновь пошел к алфавитному каталогу, вновь достал нужный ящичек – и задумчиво уставился внутрь. (Что же это такое? Как это можно объяснить? ЦДШ явно был непростым местом; и Кирилла явно держали за дурака. Кто-то вырвал обе эти карточки! Вероятно, вскоре после первого визита Кирилла. А теперь все делают вид, что никаких статей не существовало. Каисса, что все это значит? К чему этот спектакль? Неужели Броткин в чем-то прав?

Но если Броткин прав, то тем более необходимо прочитать статью.

Как же пробить эту библиотечную блокаду?

Что делать?)

Да понятно, что! (Кирилл хлопнул себя по лбу.) Надо сейчас же обратиться за помощью к Капитолине Изосифовне. Пойти с ней этой же ночью в спецхран и все проверить.

Выскочив на Смысловский бульвар, Кирилл позвонил Шуше.

– Шуша, привет! Скажи, ты могла бы дать мне телефонный номер твоей бабушки, Капитолины Изосифовны? В прошлый раз она очень выручила меня, помогла прочесть одну статью в читальном зале ЦДШ, ну ты помнишь, и вот теперь похожая ситуация…

Он принялся объяснять, но вдруг остановился, вслушиваясь.

Ему показалось – или Шуша действительно плакала на том конце провода?

– Шуша, с тобой все нормально?

– Кирилл, извини, пожалуйста, – тихо всхлипнула в трубку Шуша. – Ничего не получится, Кирилл. Десять дней назад бабулечку Толечку уволили из ЦДШ.

* * *

Сколько Кирилл себя помнил, ему всегда нравилось искать (измышлять?) тайные связи между явлениями, соединять в единую сеть разнородные, на первый взгляд очень далекие друг от друга события и факты. До сих пор столь странная склонность ума, скорее, помогала ему (в научной работе, в исторических штудиях – позволяя обнаружить что-то новое среди массивов уже известного), однако теперь совершенно точно стала мешать.

После фиаско в Москве Кирилл только и делал, что пытался понять: связано ли внезапное увольнение Капитолины Изосифовны из ЦДШ с нелегальным проникновением в спецхран? связано ли содержание второй (гипотетической) статьи Владимира Крамника с исчезновением библиотечных карточек? связано ли существование «Реестра МПИ» с реальностью «ничейной смерти» шахмат? Эти стратегические вопрошания обрастали множеством более частных, тактических загадок: кто вообще мог знать, что Капитолина Изосифовна и Кирилл были в ЦДШ ночью? Кто мог сообщить (в инстанции, достаточно могущественные, чтобы одним днем увольнять людей и изымать из библиотек любые материалы) об интересе Кирилла к статьям Крамника? Кто решил, что Кириллу не следует читать эти статьи? (Для начала следовало очертить круг подозреваемых. Понятно, что Александр Сергеевич никому ничего не рассказывал. И Капитолина Изосифовна. И Шуша (Шуша вообще не в курсе, если только бабушка не хвасталась ей ночной прогулкой со взломом; впрочем, в любом случае внучка не выдала бы «бабулечку Толечку»). Майя знала, что Кирилл ищет статьи Крамника, но ничего больше. Зато о желании Кирилла познакомиться с Броткиным осведомлен Брянцев. И отец Майи тоже в курсе. В свою очередь, Фридрих Иванович – старинный друг Ивана Галиевича («Что вы делали на кафедре анализа закрытых начал?» – вспомнился Кириллу вопрос Абзалова), а где Абзалов – там и Уляшов. Но в таком случае Кириллу никогда бы не предложили должность ассистента преподавателя – наоборот, разгневанный Д. А. У. прогнал бы иуду-аспиранта из университета. Или это хитрая комбинация, маневр по завлечению? Вряд ли. (Наконец, нельзя исключать работу сторонних, незнакомых Кириллу фигур: скажем, условный майор МВД ведет разработку секты извращенцев-девятьсотшестидесятников, собирающихся на улице Рубинштейна, и Кирилл попал в его поле зрения, и теперь за Кириллом следят (и, возможно, скоро возьмут тепленьким, предъявят обвинения: играл в шахматы Фишера; а Крамник, «ничейная смерть» и прочие фантазии Броткина тут вообще ни при чем).

Каисса! Вот эта линия выглядела вполне реальной.))

Ах, какие неприятные варианты.

А казалось бы, самое время работать над диссертацией: Майя ушла навсегда (вместе с неожиданными СМС-сообщениями «Priezjay skoree ko mne», и амурными развлечениями, и предложениями выпить вина или пойти гулять под дождем), Ян и Толян уехали на лето из города (до сентября комната в полном распоряжении Кирилла), даже кастелянша Надежда Андреевна взяла в кои-то веки отпуск (и не надоедает просьбами помочь с мытьем клопов, травлей окон и чего там еще) – покой; тишина; аскеза; увы, вместо Итальянской партии голова молодого человека была занята бесплодным сочинением возможных связей.

Наконец, не в силах справиться с лавиной мыслей, Кирилл позвонил Броткину и договорился о встрече – но не на Рубинштейна (идти туда было страшновато), а на Камской. (Уж если и арестуют, думал Кирилл, то хотя бы не в компании извращенцев, играющих в шахматы-960; плюс на безлюдной Камской улице легче заметить возможную слежку.)

Броткин, приняв Кирилла, сочувственно выслушал его рассказ:

– Жаль, дорогой Кирилл, очень жаль! Вероятно, ЦДШ оставался последним местом, где можно было прочитать эту статью. А моя копия, увы, пропала много лет назад.

– Что же, Крамник действительно сообщал там что-то новое?

– Та-та-та, новое… Его текст переворачивал все!

– Расскажете, Александр Сергеевич?

– Постараюсь. Собственно, статья Крамника посвящена вопросу, который мы с вами уже начинали обсуждать: решению шахмат. Работа эта велась шахматными аналитиками с двух противоположных сторон: во-первых, все глубже изучались начала партий (к моменту установления Карантина многие дебюты были рассчитаны на глубину до 30 ходов); во-вторых, исследовались типовые окончания – эндшпили. В 1998 году ваш, Кирилл, земляк, новосибирский программист Евгений Налимов, создал алгоритм, позволивший методом ретроспективного анализа рассчитать результаты всех возможных эндшпилей с шестью фигурами: теперь, добравшись до такого эндшпиля, достаточно было заглянуть в таблицу Налимова и узнать результат (при сильнейшей игре партнеров). В 2012 году подобные таблицы рассчитали для всех семифигурных окончаний, в 2021 году – для большей части восьмифигурных. Шаг за шагом теоретики раскрывали тайны первых и последних ходов, находили оптимальный порядок; но, хвала Каиссе, оставалась еще середина партии. Именно она мешала увязать найденные решения дебюта с найденными решениями эндшпиля, защищала шахматы от бесповоротной, безнадежной гибели. Именно она была тем недостающим, разорванным звеном в общем решении нашей любимой игры.

– И что же Крамник?

– Крамник утверждал, что нашел «недостающее звено» решения и что якобы это звено известно людям с очень давних времен, с эпохи арабского шатранджа.

– Каисса, при чем тут арабы?

– Арабы повлияли на современную игру тремя основными путями. Во-первых, это внешний вид шахмат: из-за запрета на изображения, принятого в исламе, натуралистичные фигуры индийской чатуранги, попав к арабам, сделались гораздо более абстрактными. (И именно как абстракции были переняты европейцами. Сегодня облик шахматного слона ничем не напоминает о настоящем слоне: англичане называют его bishop – «епископ», французы fou – «шут». И фигура шахматной ладьи не похожа на лодку; для итальянцев, например, это «башня» – torre, откуда и русское слово «тура».) Во-вторых, арабам принадлежит идея мансубы – то есть шахматной задачи; с мансуб, которые составлял в IX веке Абу Наим аль-Хадим, начинается история шахматной композиции, этой совершенно особой области знания, ничуть не менее сложной, чем сама шахматная игра (кстати, Кирилл, кто ваш любимый композитор? Чеховер, может быть? или Троицкий? Но, надеюсь, не Леонид Куббель (Куббель слишком вульгарен)). И, наконец, третье арабское влияние – концепция табии. В шатрандже отсутствовали дебюты – игра начиналась с табий, заранее оговоренных позиций с уже расставленными пешками и фигурами. Всего до нашего времени дошла тридцать одна табия (из партий арабских шатранджистов Аль-Адли и Абу Бакра ас-Сули). У каждой табии свое название: аль-мувашшах («богато опоясанная»), аль-муджаннах («крылатая»), аль-кирмани («из провинции Кирман»), аль-ибт («плечо»), ас-саиф («меч»), ас-сайяла («поток») и т. д. Простите, Кирилл, мой арабский (я только читаю сносно, а говорю с трудом). Так вот, Крамник заявляет, что существовала как минимум еще одна табия – тридцать вторая по счету. Она якобы фигурировала в каком-то из древних арабских учебников шатранджа, но не сохранилась в партиях мастеров, так как с нее почти никогда не начинали игру. А знаете, почему не начинали? Потому что любые партии, играемые из этой табии тридцать два, обязательно заканчивались вничью.

– Вот это ход! И что же, Крамник сумел отыскать тот арабский учебник шатранджа и установил, как именно выглядела ведущая к ничьей табия тридцать два?

– Нет, никаких древних текстов Крамник не отыскал, но он, насколько можно судить, всерьез занялся реконструкцией этой табии. Понятно, почему его заинтересовала такая задача. Ведь если в самом деле существует одна особая позиция, к которой сводятся все дебюты, и если вы умеете получать такую позицию, то остается прикрутить к ней данные эндшпильных таблиц Налимова – и шахматы решены целиком. Табия тридцать два – своего рода мост, позволяющий соединить дебют и эндшпиль. Но, Кирилл, долгие годы никто из теоретиков даже и не думал о возможности подобного соединения. Как шутил доктор Тарраш, «между дебютом и эндшпилем боги поставили миттельшпиль». И потому изучали a) связь начала игры с серединой и b) связь середины игры с окончанием; но связь начала и окончания? Бонклауд, нелепость, чушь! Только в 1989 году появилась первая книга, посвященная этой проблеме, – «Контуры эндшпиля» Михаила Шерешевского.

– И в чем там замысел?

– Начинать шахматную партию можно множеством разных способов (сколь угодно экзотических: дебют Гроба, Коготь бобра, Натриевая атака), и развивать фигуры можно по-разному. Ключевая идея Шерешевского в том, что фигуры лишь временно маскируют суть происходящих на доске событий. Если игроки не совершат грубых зевков, то слоны и кони, ферзи и ладьи рано или поздно уйдут, будут разменяны друг на друга – и результат игры определится сформировавшейся в дебюте пешечной структурой. А таких структур гораздо меньше, чем дебютов. Иными словами, Шерешевский показал, что цветущая сложность шахматной партии (с миллионами вариантов взаимного расположения фигур) сводится к нескольким десяткам устойчивых пешечных рисунков: Испанский эндшпиль, Французский эндшпиль, Сицилианский эндшпиль и т. д. (И там уже гораздо проще понять результат: одни окончания всегда будут выгодны для белых, другие для черных, третьи – строго ничейны.) В этом смысле со времен шатранджа мало что изменилось – да, в Европе ускорили слона и ферзя, добавили рокировку, но пешечные структуры остались теми же. В табии тридцать два, вероятно, расположение пешек было таким, что обязательно вело к равенству.

– И Крамник все это описывает в статье?

– Ходы Крамника куда интереснее, Кирилл. Он вспоминает свой практический опыт применения Берлинской стены – построения, позволяющего переходить из дебюта сразу же в Берлинский эндшпиль и делать черными ничью (при любой, сколь угодно сильной, игре белых). Все точно по Шерешевскому. Понимание этого позволило Крамнику выиграть в 2000 году матч за звание чемпиона мира у Каспарова (притом, что Каспаров находился тогда на пике формы, а его рейтинг ЭЛО превышал рейтинг Крамника на 77 единиц). После той неожиданной победы Крамник сделал вывод, что контуры табии тридцать два почти найдены – и ближе всего они именно к пешечной структуре Берлинской стены.

Кирилл в возбуждении вскочил со стула:

– Берлинская стена! Ах, Берлинская стена как табия тридцать два?

– Скорее, как обещание табии тридцать два, мой дорогой Кирилл. Но теперь-то вы понимаете, как я разволновался, когда узнал, что вы изучаете Берлинскую стену? Я сразу подумал, что таких совпадений не бывает, что все не случайно: digitus dei est hic[58]!

– Но ведь я в самом деле случайно…

– Та-та-та, не верю! Так вот, Крамнику оставалось немногое: a) отыскать уже почти найденную ничейную табию и b) понять, каким образом сводить к этой табии любые дебюты. В статье он утверждает, что частично решил данную задачу к лету 2018 года.

– Решил? И спустя 24 года опубликовал решение в статье?

– Нет, Кирилл, не опубликовал.

– Но, Александр Сергеевич… Как же? В чем смысл?

– Крамник говорит, что нашел частичное решение шахмат, позволяющее получать гарантированную ничью в 96 % случаев, но – ради сохранения игры – не хочет его показывать. В то же время он признает, что при поиске в заданном направлении аналитики должны найти полное решение в течение полувека, а если повезет – то и быстрее.

– Ха! А почему мы должны верить Крамнику? Где его доказательства?

– Увы, Кирилл, доказательства косвенные – хотя от того не менее убедительные. Вы вряд ли об этом знаете, но в какой-то период карьеры Крамника дразнили Крамник-Drawnik (то есть «ничейщик»), и вполне оправданно: он делал великое множество ничьих с любыми соперниками. Вероятно, в это время Владимир Борисович как раз испытывал возможности табии тридцать два. Но в какой-то момент все изменилось – и, к удивлению публики, Крамник стал намеренно отказываться от ничьих, заиграл рискованно, агрессивно, даже авантюрно; и, кроме того, принялся регулярно говорить об угрозе «ничейной смерти», о необходимости скорейшей реформы шахмат. Понимаете? Крамник проверил «частичное решение», убедился, что оно работает – и сам ужаснулся ему. И еще: обратите внимание, что предлагаемые Крамником реформы чаще всего связаны с увеличением подвижности пешечных структур – разрешить пешкам ходить назад, или в сторону, или «торпедой» на две клетки с любого поля. Все потому, что путь к «ничейной смерти» лежит через анализ типовых, стандартных, стабильных пешечных построений (прав был Филидор, когда говорил, что именно пешка – «душа шахматной партии»). К сожалению, на призывы Крамника никто не реагировал; спасать и реформировать игру никто не спешил. Я думаю, именно поэтому он решился опубликовать в 2042 году статью о табии тридцать два – это был отчаянный жест для привлечения общественного внимания к проблеме.

– Получается, – стал считать Кирилл, – если в 2042 году аналитики прочли статью и всерьез принялись разыскивать структуру табии тридцать два, то они должны получить решение шахматной игры самое позднее к 2092 году? Всего через десять лет?!

– А о чем я вам твержу в каждую нашу встречу! «Ничейная смерть» шахмат у порога. На самом деле есть подозрение, что Крамник намеренно переоценил позицию (из благих, естественно, побуждений): скорее всего, его решение (на которое он наткнулся случайно, изучая Берлинскую стену) справедливо не для 96 % случаев, а для 86 %, и времени на поиск окончательного ничейного алгоритма требуется больше, лет сто, но суть не в этом. Какая разница, умрут шахматы в 2092, в 2110 или в 2140 году? Важно лишь то, что они умрут обязательно, неизбежно; и здесь нам следует вернуться к вопросу об альтернативах. Вы помните завет Нимцовича: «В каждом здоровом обществе должна быть проходная пешка». Если не мы, Кирилл, то кто еще в России задумается о спасении шахматной игры?

Оу, как умело подводил Броткин своего юного слушателя к мысли о неизбежности и необходимости шахмат-960. Потрясенный Кирилл не знал, что и возразить (как и всегда, в присутствии Александра Сергеевича все аргументы казались ему железными, все доводы – неопровержимыми); он только качал головой и тихонько бормотал под нос:

– Каисса, та самая Берлинская стена…

– К сожалению, Кирилл, – продолжал говорить Броткин, – из-за Карантина мы не знаем, занимаются ли на Западе разработкой пути, найденного Крамником. И если занимаются – то как далеко продвинулись в этой разработке. Вполне возможно, за прошедшие сорок лет обнаружилось что-то новое, интересное. Неожиданное.

– Придется ждать, пока снимут Карантин, – вздохнул Кирилл.

– Нам-то придется, – хмыкнул Броткин. – А вот Д. А. У. наверняка в курсе.

– Что значит: в курсе? Как можно быть в курсе во время Карантина?

– А как, по-вашему, статья 2042 года попала в Россию? Карантин не абсолютно строг, в нем есть налаженные коммуникации, тайные лазейки, особые каналы. Тотальная изоляция нашей страны – сказка для внутреннего пользования; высокопоставленные лица запросто могут выезжать за границу – соответственно, они знают все, что там происходит.

– Позвольте, это уже… Уляшов ничего не говорил мне…

– Кирилл, я хочу предупредить вас, – жарко зашептал Броткин. – Никогда не верьте Уляшову! Он натуральный Макиавелли, он не сообщает и сотой доли того, что знает. О, вы даже не догадываетесь, насколько он хитер, этот старый лис. (Взять хоть инфаркты, которые якобы случаются с ним – каждые пять лет. Ха-ха, его любимая уловка: специально уходит в тень, наблюдает со стороны; на самом деле Д. А. У. здоровее любого из нас.) Я всерьез подозреваю, что за исчезновением статей Крамника из библиотек всей России стоит именно Уляшов. С высокой вероятностью он располагает и какими-то важными сведениями о табии тридцать два, какой-то информацией, которой не располагаем мы.

Кирилл ошеломленно молчал.

За окном что-то зашумело, капли дождя ударили по стеклу, и порыв ветра распахнул форточку, взметнул занавески. Броткин, не обращая внимания, рассказывал:

– Все, что связано с Уляшовым, окутано мраком, Кирилл; никто ничего не знает о его детстве, не осталось в живых никого из людей, помнивших восхождение Д. А. У. к власти в эпоху Переучреждения. Говорят, академик Зырянов, лежа на смертном одре, заклинал друзей остановить Д. А. У., отстранить от дел, отправить на почетную пенсию: «Дима ведет Россию не туда!» Впрочем, может быть, это только слухи. Вокруг имени Уляшова много странных слухов. Вот вы, Кирилл, были в читальном зале ЦДШ, а ведь существует легенда, что там внизу, под землей, вырыт особый бункер, огромное хранилище, куда по прямому распоряжению Д. А. У. прячут опасные статьи и книги. Скажете, бонклауд? Да, я тоже так думаю, но показателен сам факт подобных разговоров. И, кроме того, ведь всегда есть какая-то (пусть мизерная) вероятность, – Александр Сергеевич мечтательно улыбнулся. – Вы только представьте, только вообразите на секунду, вдруг это хранилище действительно существует? Тогда опубликованная в 2042 году статья Крамника, которую вам не выдали, находится сейчас именно там. И любые новые, неизвестные нам материалы о табии тридцать два, поступающие из-за рубежа, тоже должны быть там. Каисса, вся правда о «ничейной смерти» шахмат – в одном шкафу, как гибель Кощея на кончике иглы! Ах, если бы знать наверняка! Если бы иметь возможность – хотя бы один шанс из шестидесяти четырех – как-нибудь попасть в то хранилище, увидеть содержимое того шкафа… Если бы…

Кирилл продолжал молчать,

а Броткин вдруг словно бы опомнился и погрустнел:

– Э-э, размечтался! Простите, Кирилл, старого дурака. Простите. Я сам все эти годы словно бы брожу в огромном лабиринте. И так хочется найти выход, узнать правду…

……

какой бы она ни была.

* * *

«Все слабо или само по себе, или – может быть сделано слабым», – учили в начале ХХ века гипермодернисты. И именно так чувствовал себя Кирилл: его понимание мира, и жизни, и шахмат, и даже собственных целей напоминало теперь позицию, состоящую из одних слабостей, готовую в любой момент развалиться на части. От былой убежденности в том, что избранный путь (аспирантура в СПбГУ, ученичество у Д. А. У., написание исторической диссертации, академическая карьера) является самым лучшим, самым завидным путем в Переучрежденной России, не осталось и следа. Вера в сообщество ученых, бескорыстных и самоотверженных, преданных только науке и чурающихся любых интриг – лежала в руинах. И даже Петербург вызывал приступы омерзения. Хуже того, сознанием Кирилла овладела step by step[59] нездоровая подозрительность. После бесед с Броткиным казалось, что всюду сплошной обман, грандиозная мистификация, что люди вокруг состоят в заговоре, направленном на сокрытие истины. (Наверное, так должен чувствовать себя черный король в задачах на «кооперацию», когда выясняется, что фигуры обоих цветов действуют сообща, подготавливая для него матовую сеть. Bellum omnium contra unum[60]! Майя лгала Кириллу, уверяя, что видела Брянцева три раза в жизни. Брянцев утаивал факт учебы в аспирантуре у Абзалова. Абзалов распространял легенды о тотальной непроницаемости Карантина. Фридрих Иванович дружил с Абзаловым, и тоже говорил о непреодолимом Карантине и, кроме того, покрывал связь Брянцева и Майи. Что же, все они врали (все давно знали друг друга и запросто общались за спиной у Кирилла).

Кооператоры, бл**ь!)

А еще Кирилл чувствовал, что за ним установлено наблюдение.

Первый раз это случилось в тот памятный вечер, когда Броткин рассказал о табии тридцать два; Кирилл шел вдоль по Камской улице (возвращался домой) и внезапно понял (скорее ощутил нутром), что кто-то в отдалении сопровождает его. (Резко обернувшись, Кириллу удалось увидеть приземистую фигуру, которая поспешно свернула в подворотню.

Кто это мог быть? Что ему нужно?)

А через несколько дней с Финского залива подули холодные ветры, небо затянуло низкими серыми облаками, принялся сеять мелкий, скучный, нескончаемый дождь. Дождь усиливает паранойю. В стуке капель угадывались чьи-то крадущиеся шаги, в туманной мороси мерещились странные силуэты, и во время телефонных разговоров раздавались в трубке непонятные щелчки. Нервничая все больше, Кирилл начал передвигаться по городу хитрыми петляющими маршрутами; он завел привычку нырять в проходные дворы, перебегать дорогу в самых неожиданных местах, а еще полюбил сидеть целыми днями в кафе-клубе «Бареев» на углу Невского и Литейного проспектов. Из подвального окошка открывался прекрасный вид на перекресток – прохожие шли мимо под струями дождя, шлепали по огромным лужам, не зная, что за ними наблюдают, и это почему-то успокаивало Кирилла, давало ощущение минимального контроля над ситуацией. Он мог проводить в «Барееве» по шесть, по восемь часов кряду, потягивая дешевое пиво, бросая быстрые взгляды на новых посетителей, пристально всматриваясь в городской пейзаж за окном (надеясь отыскать ту приземистую фигуру, сопровождавшую его на Камской). Увы, дело было не только в том, что «Бареев» хорош как наблюдательный пункт; просто в какой-то момент Кириллу стало страшно оставаться одному в пустой комнате общежития.

Каисса, как завидовал Кирилл публике, веселившейся в кафе!

Эти люди ничего не знали и поэтому ничего не боялись; они наслаждались летней (пусть и дождливой) погодой, радостными (пусть и нелепыми) разговорами; они спорили, хвастались, флиртовали, пили чай и вино, назначали встречи, ждали друзей; они были счастливы. Вот три девушки (судя по всему, студентки кафедры промышленного дизайна) за соседним столиком увлеченно обсуждают художественные стили шахматных фигур («– Все любят стаунтон, но как по мне, он уж слишком отдает викторианской Англией. – О да, пора возрождать стиль режанс! – Селенус ceteris paribus[61] еще лучше режанса. – Не согласна, но вижу прогресс в твоих вкусах; полгода назад ты восхищалась барлейкорном и калвертом»). Чуть дальше, под пыльным фикусом, какой-то десятиклассник с жаром доказывает подруге, что шахматы – самый лучший медиум для изъявления чувств («– Раньше надо было искать слова, а ведь слова всегда врут, и ведут не туда, и, кроме того, стираются от постоянного употребления. Сегодня юноша уже не может сказать девушке: „Люблю тебя безумно“, потому что понимает, что она понимает (а она понимает, что он понимает), что подобные фразы – прерогатива пошляков. Но, хвала Каиссе, у нас есть шахматы. В XIX веке придворные дамы использовали мушки, искусственные родинки, в качестве особого языка: мушка, прилепленная в углу глаза, означала: „Я вами интересуюсь“, мушка на верхней губе: „Я хочу целоваться“. Вот и сейчас то же: если молодой человек на первом свидании играет с девушкой Королевский гамбит – все ясно без слов. – Да… Пожалуй, ты прав! Но что, если эта девушка не отвечает 1…e5, а уходит в полуоткрытые дебюты? – А-ха-ха, зависит от того, какой именно полуоткрытый дебют она выберет. Защита Каро – Канн говорит юноше: „Пойди умойся!“; Французская защита: „Я пока не решила“. – А если Скандинавская? – О, это все равно, что прошептать: „Возьми меня здесь сейчас же“. – М-м, может быть, сыграем партеечку?»). Какая-то странная теория, – думал Кирилл, невольно прислушиваясь, – впрочем, amantes sunt amentes[62]. (И ему стало грустно от собственного одиночества: что там делает теперь Майя? какие выбирает дебюты, играя с Брянцевым?) А время тянулось среди чужих разговоров, чужих лиц, чужого смеха, и Кирилл, вместо того чтобы заниматься чем-то полезным, сидел, смотрел на дождь за окном, размышлял о судьбе шахмат после наступления «ничейной смерти» (ведь и крестики-нолики были когда-то интересной игрой, а теперь все знают, какие делать ходы, чтобы избежать поражения, и любая партия завершается вничью, и все кончено навсегда;

никому больше не нужны эти крестики-нолики).

В один из таких однообразных монотонных дней Кириллу позвонили с незнакомого номера. Он взял трубку – и, к своему изумлению, услышал голос Ксении Александровны.

– Кирилл, здравствуйте! Извините за беспокойство, – Ксения Александровна была явно чем-то взволнована. – Нам с вами нужно поговорить. Я знаю, вы хороший человек, но сейчас вы ведете себя просто непорядочно. Вы понимаете, что так делать нельзя?

Кирилл ничего не понимал.

– Ксения Александровна, что случилось? О чем вообще речь?

– Я говорю о Майе.

– О Майе?

– Да. Вы же получали СМС-сообщения от нее? Почему вы их игнорируете?

Кириллу действительно в последнюю неделю пришло несколько (три? пять? семь?) СМС-сообщений от Майи с просьбами встретиться, поговорить, объясниться – но Кирилл не отвечал; а зачем отвечать, все же ясно. И сейчас он почувствовал себя неловко.

– Да, Ксения Александровна, получал, но…

– Кирилл, Майя места себе не находит! Кто вам позволил так мучать девушку?

– Что?? Это кто кого еще мучает? Я любил Майю, а она меня обманывала, она смеялась надо мной! Или вы не знаете о ее нежной дружбе с Андреем Брянцевым?

– Каисса, вот это новости! – саркастически рассмеялась Ксения Александровна. – Волга впадает в Каспийское море. Газы при нагревании расширяются. Ферзь любит свой цвет. Майя дружит с Андреем Брянцевым. А почему бы им не дружить, если они учились в одном классе? Он иногда помогал ей с математикой, она ему – с биологией. Их дружеским отношениям уже много лет; Андрей считает Майю нареченной сестрой.

– Сестрой?!

– А вы думали, что они спят вместе? Какие глупости! Кирилл, вам не совестно быть таким ревнивцем? Вы всех оскорбляете подобными гадкими предположениями.

– Почему же Майя говорила мне, что видела Брянцева три раза в жизни?

Ксения Александровна замешкалась.

– Не знаю, зачем Майя так сказала. И не одобряю ее поступка. Хм, наверное, она боялась, что вы будете ревновать ее к Андрею. А знакомы они уже лет шесть, с того самого момента, как Андрей пришел учиться в десятый класс гимназии имени А. К. Толуша. Отец Андрея тогда переехал по службе из Москвы в Петербург и перевез всю семью.

– А кто у Андрея отец?

– Вы не в курсе? Очень известный человек, академик Борисов-Клячкин.

– Борисов-Клячкин?! Это тот, который покончил с собой прошлой осенью?

– К сожалению. По-вашему, в чем причина столь вызывающего поведения Андрея последние полгода – этих его постоянных пьянок, эпатажных разговоров? Ведь он таким никогда не был; наоборот, славился как нежнейший, обходительнейший, деликатнейший юноша. Увы, трагическая гибель отца сильно на него повлияла; у Андрея масса знакомых в Петербурге, и все они это подтверждают (а уж как расстраивался Иван Галиевич). Вот почему, хотя Брянцев и куролесит, к нему относятся снисходительно, терпимо – понимают, что у человека тяжелая полоса в жизни. Когда-нибудь он пересилит горе, сделается прежним добрым Андреем, вернется в историческую науку, допишет брошенные работы; но пока мы можем только ждать. Майя на правах лучшей подруги старается как-то помогать Андрею, поддерживать его, чтобы совсем с ума не сошел, – и тут вы, Кирилл, со своими неуместными сценами ревности. Разве можно думать только о себе? Андрею сейчас гораздо хуже.

Кириллу стало очень стыдно.

Ах, он ведь и не подозревал ни о чем подобном!

– Я этого не знал, Ксения Александровна, – просипел он в трубку. – Спасибо большое, что объяснили. Я сегодня же позвоню Майе и попрошу у нее прощения.

– Кирилл, я в вас не сомневалась. Вы умны, вы честны, вы любите Майю. Но прямо сейчас вы находитесь в крайне опасном положении. Федя мне все рассказал. Кирилл, вас совершенно сбил с пути, вам полностью запутал линии этот опасный псих Броткин!

– Но… Э-э… А почему, собственно, «псих»?

– Потому что так и есть. После той прискорбной ссоры с Уляшовым и изгнания с кафедры Броткин на какое-то время угодил в психиатрическую больницу. Натурально повредился умом, забыл, как говорится, мат Легаля. Александр Сергеевич всегда был очень честолюбив, у него масса амбиций – и они сожрали его изнутри. Объективность, ясность мышления, умение делать выводы – все постепенно пропало, утонуло в потемках безумия, в эманациях одной и той же навязчивой идеи. Это же паранойя в чистом виде! Уже много лет Броткин – озлобленный, нелюдимый, физически и душевно больной – пытается вербовать наивных юношей, говорит каждому, что тот «поцелован Каиссой», «избран для великих дел», перстом Бога и самим Проведением направлен к Броткину и единственный достоин знать страшную тайну. «Страшную тайну»! Жуткую чепуху, в которую не поверит никакой здравомыслящий человек! Что-то про «ничейную смерть» шахмат, которая якобы вот-вот наступит, про секретные статьи Крамника, в которых будто бы есть доказательства, про Фишера, который «все понимал» и потому изобрел шахматы-960. Но, заметьте, Кирилл, никто никогда не видел этих статей Крамника! Из библиотек всей страны они, мол, похищены некими загадочными силами, а собственные копии Броткина как раз куда-то подевались. Впрочем, Александр Сергеевич великодушно готов пересказать содержание. Только вам одному. Бонклауд! Знаете, мне иногда даже жаль Сашу; его жизнь целиком состоит из обмана и страха. Он боится Д. А. У. (хотя Д. А. У. и думать забыл о Броткине); он постоянно лжет; он сознательно клевещет и сочиняет небылицы (например, о том, что в Карантине якобы есть прорехи и наши чиновники могут выезжать за рубеж). При этом Броткин не призывает ничего изменить. Вся конспирология нужна ему лишь для того, чтобы втягивать в извращения, в шахматы-960, новых легковерных невежд. И ведь он не задумывается о том, что губит людей! Несчастные, общающиеся с ним, пропадают для науки и для общества, ничем не могут заниматься, тоже постепенно сходят с ума; всем им начинает мерещиться тотальный заговор, обман, даже слежка. И я поэтому беспокоюсь за вас, Кирилл. Надеюсь, вы не поддались болезненным чарам Александра Сергеевича и мои страхи беспочвенны, но послушайте дружеский совет: чем скорее вы разорвете любые отношения с Броткиным, тем лучше. Сделайте это сейчас же – ради себя, ради Майи, ради всех нас (мы вас очень любим, Кирилл; и я, и Федя). Я надеюсь на ваше благоразумие.

Кирилл слушал Ксению Александровну и, кажется, почти физически ощущал, как с его глаз спадает мутная пелена. Ну конечно, все так и было! Морок, наваждение, которое вдруг рассеялось, – и сразу же мир стал простым и понятным. (Каисса, и как Кирилл вообще умудрился принять за чистую монету россказни Броткина? Пуститься на основании этих россказней в безумства, полезть в спецхраны. Поставить на карту собственное будущее – из-за каких-то древних легенд, очевидно бредовых теорий спятившего старика.

Но старик-то хитер!

«Наша встреча не случайна, digitus dei est hic![63]» Значит, один digitus dei указал на Кирилла, второй digitus – на длиннолицего Василия, третий digitus – еще на кого-то; экое многопалое божество, зовущее всех на улицу Рубинштейна, 12! В притон извращенцев. Сыграть партейку в шахматы-960. (Ага, шышел-мышел – random Фишер[64]: первый раз – послушай нас; второй раз – как в первый раз; третий раз, четвертый раз – шахматы от смерти спас!) Значит, Броткин всем собеседникам рассказывает о «ничейной смерти», всем врет про табию тридцать два: «Традиционные шахматы умрут, но есть альтернатива!» Подлый интриган. А Кирилл волновался, не спал ночами, и верил, и не верил, и мучился от этой тягостной неопределенности, и не знал, на что уже решиться, как прояснить ситуацию.

Что ж, теперь зато полная ясность.)

Содрогаясь от гнева, Кирилл выскочил из «Бареева» и стал набирать номер Броткина. Пришла пора Александру Сергеевичу выслушать все, чего он заслуживает.

* * *

От метро «Чигоринская» автобус тащился довольно долго. Сначала по обе стороны дороги виднелись жилые, заселенные людьми здания; потом они стали чередоваться с полупустыми; потом пошли сплошь заброшенные; потом разрушенные. Чем дальше на юг, тем больше руин, битого кирпича, одиноких бетонных блоков; поросшие осокой пустоши, чахлые кое-где деревья и много-много борщевика (вечного русского борщевика).

Когда переехали мост через Волковку, Кирилл попросил водителя остановить – до места назначения было еще минут десять, но хотелось пройтись пешком, прогуляться.

Может быть, немного рассеется туман в голове?

(Туман этот не проходил уже три дня, с того самого момента, как Кирилл, выйдя из кафе-клуба «Бареев», принялся звонить Броткину. Довольно продолжительное время никто не отвечал, но наконец в трубке раздался незнакомый мужской голос: «Слушаю!» Кто бы это мог быть? «Наверное, какой-нибудь очередной юный извращенец, пришедший в гости к Броткину, чтобы сыграть в шахматы-960», – решил Кирилл и сказал очень сухо:

– Будьте добры, позовите Александра Сергеевича.

– Позвать… Александра Сергеевича? – голос отозвался словно бы эхом.

– Да, Александра Сергеевича Броткина.

– Позвать… Александра Сергеевича? – опять повторил голос.

– Если вас не затруднит.

– Х-х-ха-а-а. А кто его спрашивает?

– Я его, хм, старый знакомый, – ответил, начиная раздражаться, Кирилл. – И у меня срочный и серьезный разговор к Александру Сергеевичу, не терпящий отлагательств.

Собеседник умолк, словно бы задумался, потом принялся тихонечко подвывать в трубку (он был очевидно не в себе), а потом как-то очень растерянно спросил:

– А как ваше имя и фамилия?

Тут уж Кирилл не вытерпел:

– Меня зовут Кирилл, а вот как зовут вас? Вам тоже не мешало бы представиться! Кто вы такой? И почему отвечаете по телефону вместо Александра Сергеевича?

Снова повисла тишина, а потом неизвестный, явно делая усилие над собой, сказал:

– Я… сын… Александра Сергеевича. Отец… папа… не сможет… Он погиб.

……

Сын Броткина повесил трубку,

а Кирилл так и остался стоять под дождем с телефоном в руке.

Ошарашенный, сначала он, кажется, просто не осознал услышанного. Когда осознал – не поверил. Когда поверил – бросился перезванивать. Но теперь никто не отвечал.

……

Что было делать?

Мысли разбегались по всем диагоналям.

Ах, разве мог Александр Сергеевич умереть? Не просто умереть – погибнуть? Каким образом, от чего? Ударило током? Попал под автомобиль? Неудачно поскользнулся? Все мы смертны, конечно, и нас подстерегают миллионы случайностей, но… Каисса, а если это была не случайность?! Прежние подозрения вновь стали оживать в сердце Кирилла. Еще и еще набирал он номер Броткина, однако телефон был выключен, абонент недоступен.

Бедный Александр Сергеевич, что же с вами случилось?

На следующий день, отбросив в отчаянии любую осторожность, Кирилл отправился на Рубинштейна, 12. В конце концов, с длиннолицым Василием и остальными ребятами-девятьсотшестидесятниками Броткин общался каждую неделю – они должны располагать какой-то информацией. Дождь не прекращался, под ногами струилась вода, и воскресные толпы людей в дождевиках и ветровках текли по Садовой улице, поворачивая на Сенную площадь (к Фонтанке) или в Спасский переулок (к каналу имени Левенфиша). Когда Кирилл выходил из общежития, ему показалось, что напротив, под вывеской продуктового магазина En passant[65], маячит знакомая уже приземистая фигура (та, что преследовала Кирилла вечером после его беседы с Александром Сергеевичем; последней, увы, беседы!). Впрочем, уже через секунду там никого не было. Или это померещилось? В любом случае бдительность терять нельзя. Поэтому сначала Кирилл отправился сильно в сторону от нужного ему адреса, быстро пересек несколько проходных дворов, оглядываясь, нет ли «хвоста», и только потом свернул на Фонтанку; еще пара зигзагов, пауза в скверике, где памятник Нежметдинову, обратный маневр к набережной, опять проходные дворы, и – улица Рубинштейна. Знакомая подворотня, знакомая лестница, вверх на пятый этаж, знакомая дверь – и здесь Кирилла ждал новый сюрприз (сколько ж можно?).

Дверь была опечатана.

Чувство, подозрительно похожее на панику, охватило Кирилла. И он опять подумал, что ничего не понимает, не попадает в квадрат, опять вспомнил о «кооперативных задачах», опять представил, как множество разнородных событий сплетаются в единую сеть.

(Кого-то ловит эта сеть?)

– Ноги вытирать надо! – раздался над ухом сварливый голос.

– Что? – Кирилл обернулся почти в ужасе.

– Я спрашиваю: Ботвинник за вас ноги вытирать будет? Дождь вторую неделю, грязь по колено, а им лень ноги вытереть, все надо на лестницу тащить. Коврик для кого внизу?

Хмурая женщина с холщовой сумкой сердито смотрела на Кирилла.

– Ой, извините, пожалуйста! Я как-то не подумал…

– Скачут конями, а нам потом убирать. Вы к кому вообще прискакали?

– У меня тут знакомый живет, – сказал Кирилл. – Я давно собирался его навестить, вот пришел, и вижу такое… Вы не знаете, почему дверь опечатана? Что-то случилось?

– Ничего не случилось, – так же сердито отозвалась женщина. – Вчера заявились какие-то фигуры, вскрыли квартиру, копались внутри. Сказали, трубу прорвало.

– Трубу?

– Водопроводные трубы древние, что твой Филидор, а ЖЭК за ними не следит. Я так и заявила этим работничкам: вы, говорю, только опечатывать и умеете, таблички лепить воспрещающие, а ремонтировать кто будет? Ботвинник ремонтировать будет?

– Спасибо, – пробормотал Кирилл, не зная, что и думать.

Где же теперь девятьсотшестидесятники?

Очевидно, позиция запутывалась все больше, и трудно сказать, что предпринял бы далее Кирилл (теряющийся в догадках, в самых невероятных теориях и гипотезах), – скорее всего, поехал бы на Камскую, на последний известный ему адрес Броткина, попытался бы отыскать что-нибудь там, но Каисса смилостивилась. Зазвонил неожиданно телефон, и сын Александра Сергеевича, ничего не объясняя, сообщил, что «похороны будут завтра в 12:00, на Волковском кладбище», что «от Витебского вокзала ходит автобус № 87», что «если вы знали отца, можете прийти», – после чего сразу же дал отбой.)

И теперь Кирилл шел на похороны, нес две траурные гвоздики и отчаянно шмыгал носом, пытаясь не пустить наружу слезы. Александра Сергеевича было жалко, пусть он и манипулировал вниманием Кирилла, рассказывая о «ничейной смерти» («Та-та-та, Кирилл, скоро пробьет последний час классических шахмат! Habent sua fata ludi![66]»), пусть подводил под монастырь, приглашая на квартиру к девятьсотшестидесятникам, пусть. Все же он был добрый, трогательный и великодушный человек (которому страшно не повезло в жизни). А теперь он в гробу, на Волковском кладбище, и скоро будет закопан в землю (с двумя гвоздиками). И все, кто знал когда-то Броткина, кто отважился прийти и проводить его туда (за восьмую горизонталь), всхлипнут пару раз над свежей могилой, выпьют, не чокаясь, теплой водки и поедут в автобусе назад – мимо убогих домов по грязной улице… хм, что это за улица?.. улице имени Салова. (Как символично! Валерий Салов, подобно Броткину, тоже когда-то (в начале 1990-х) считался молодым гением с блестящим будущим: третий по силе гроссмейстер мира после Каспарова и Карпова. И тоже был в одночасье вышвырнут из шахмат после конфликта с мэтром (с Каспаровым), и тоже не пережил этого, совершенно сошел с ума, погрузился, как и Броткин, в дикую конспирологию. Но если Александр Сергеевич помешался на теме «ничейной смерти», то Салову везде мерещился «еврейский заговор»: якобы все партии знаменитых матчей Каспарова с Карповым – фальшивые, и движения фигур на доске нужны совсем не для выявления победителя, но для трансляции в ноосферу зашифрованных каббалистических символов. Какой бред! Впрочем, время все расставило по своим местам; теперь никто не помнит о мрачных чудачествах Салова, зато созданные им шахматные шедевры знакомы каждому школьнику. Вот и улицу (пусть не центральную) в честь Салова назвали. Может быть, и с Броткиным выйдет похожая история? Прискорбное увлечение шахматами-960 (как и абсурдная вера в «ничейную смерть») быстро забудется, а собственно научные работы Александра Сергеевича останутся востребованы и любимы российскими учеными-историками еще много десятилетий.

Ах, если бы! Каисса, пусть все так и произойдет!)

Но вот и кладбище.

С началом Переучреждения стране потребовались сотни новых огромных кладбищ; возле Петербурга уже в 2030-х появились Кудровское, Муринское и Девяткинское, однако Броткина хоронили на старом Волковском, работавшем с XVIII века.

Двое рабочих рыли могилу. Рядом темнел закрытый гроб, чуть поодаль толпилась группа людей. Сын Александра Сергеевича, оказавшийся толстым неопрятным бородачом, этаким weirdo beardo[67], встречал каждого вновь пришедшего, яростно тряс руку, лез обниматься, сморкался, говорил «спасибо» и сразу предлагал выпить. Имени своего он почему-то не называл, представлялся «сын покойного». Вообще желающих проститься с несчастным Броткиным оказалось немного, человек десять-пятнадцать. А ведь если бы не та история с шахматами-960, – подумал Кирилл, – у могилы сейчас стояли бы и Фридрих Иванович Саслин, и Иван Галиевич Абзалов, и Борис Сергеевич Зименко. Но никого нет. Все боятся разгневать Уляшова. Но вот был бы благородный жест, когда бы сам Д. А. У. пришел на похороны лучшего ученика – показал бы, что ненависть не длится postmortem, что есть предел злопамятству, что примирение возможно – хоть и после смерти.

Увы, Уляшова, конечно, нет (совсем никого нет из коллег-историков; да и с кафедры анализа закрытых начал, где столько лет работал Броткин, тоже никто не явился).

Зато… кто это там? Знакомое длинное лицо… Василий.

Неожиданно для себя Кирилл очень обрадовался и поспешил к Василию, хотя тот был занят разговором с каким-то молодым человеком, стоявшим к Кириллу спиной.

– Василий, здравствуйте! – позвал Кирилл, подходя ближе.

Василий резко обернулся, его собеседник тоже —

и Кирилл замер в изумлении.

Толян.

Толян, сосед Кирилла по комнате в общежитии, аспирант кафедры средневековой истории шахмат; Толян, уже две недели как уехавший из Петербурга, отправившийся в какую-то Ухту, то ли Инту, чтобы навестить родных. И этот Толян – здесь, на Волковском кладбище, на похоронах Броткина – беседует о чем-то с длиннолицым Василием.

– Толян?!

– Привет, Кирилл, – быстро сказал Толян, пряча глаза.

– Я думал, ты не в городе.

– Вернулся два дня назад, но пока живу у подруги.

– Что ты здесь делаешь? И откуда ты знаешь Василия?

– Хм, видишь ли…

Толян замялся, но Кириллу все уже было понятно.

– И Броткина ты тоже знал, да? Ты ходил к нему на улицу Рубинштейна?

– Тише, не кричи так, пожалуйста, – прошептал Толян, – давай отойдем в сторону.

Но Кирилл уже не мог успокоиться:

– Ты познакомился с Василием на квартире у Броткина, ведь так? Ты там бывал, Толян! И именно оттуда ты знаешь Брянцева? Каисса, ну конечно, вы все вместе собирались на Рубинштейна. Так что же, получается, ты… Толян… Ты девятьсотшестидесятник?

Несчастный Толян страшно смущен и напуган, и ему даже в голову не приходит задать симметричные вопросы Кириллу («Ты сам-то, Чимахин, откуда всех знаешь?»); нет, он только бледнет, и дрожит, и переминается с ноги на ногу, и просит Кирилла никому ни о чем не рассказывать («У меня мама больная, Кирилл, она не переживет, если узнает, что я играю в шахматы-960»), и с каким-то мрачным ожесточением начинает ругать сам себя («Я все понимаю, Кирилл; я конченый человек; я извращенец»), и говорит, что уже два года знаком с Василием и все это время тайно посещал квартиру Броткина, по четвергам, прячась, как вор, чтобы никто не видел, и именно там, совсем недавно, встретил Брянцева, Брянцев старинный друг Александра Сергеевича, иногда заходил на Рубинштейна, но с Толяном они до того вечера ни разу не пересекались, но это неважно, теперь вообще все неважно, Броткин погиб, Василий скоро уезжает, а ему, Толяну, непонятно, что делать с собой, со своей порочной фигуросмесительной страстью («Ты можешь меня презирать, Кирилл, но это как наркотик, это затягивает, это сильнее меня; ах, если бы я умел вылечиться!»), но вот он хотя бы не испугался (а ведь всю жизнь только и делал, что боялся), пришел на кладбище сказать последнее прости Александру Сергеевичу, хороший был человек, жаль, цветы на грудь уже не положить, хоронят в закрытом гробу.

– Как в закрытом? – удивился Кирилл. – Должны же еще будут открыть?

Он только сейчас увидел, что гроб действительно закрыт.

– Не откроют, – покачал головой Толян.

– ?

– Труп изуродован. Страшно. Череп раскроило, щека разорвана, один глаз вытек…

– Каисса, – Кирилл побледнел, – что же произошло?

– Ты не в курсе?

– Нет.

– Василий рассказал, что ночью соседи Александра Сергеевича услышали за стеной шум, крики, стоны; испугались, вызвали милицию. Когда наряд приехал, все уже стихло. Вскрыли дверь, а там в комнате на полу Броткин мертвый лежит. Говорят, избит кем-то до смерти (около сотни следов от ударов, и все такие мощные – словно кастетом били; в основном по голове). А из квартиры ничего не пропало, хотя у Александра Сергеевича и книги редкие есть, и деньги. Такое впечатление, что это расправа, понимаешь?

– Расправа?!

– Да. Пришли, точно зная, куда идут, и забили насмерть.

Кириллу стало нехорошо.

– Толян, а ты связываешь это с чем-то?

– С чем я могу это связывать, – мрачно усмехнулся Толян, – кроме шахмат-960?

– При чем тут шахматы-960?

– При том. А какие еще могут быть причины убивать Броткина? Ты этого не знаешь, но есть информация, что Правительство России скрыто оплачивает работу особых бригад, так называемых чистильщиков. Главная цель этих «чистильщиков» – находить людей, играющих в шахматы-960, запугивать, избивать. (Иногда дело кончается и убийствами, но «чистильщикам» все сходит с рук – ведь они борются за традиционную культуру.) Кирилл, это страшно, это настоящий тайный террор! Слышал про отца Андрея Брянцева? Там ведь вовсе не суицид был, как думают… А сам Андрей после этого повредился умом…

– Толян, погоди! Я понимаю, что ты сейчас очень расстроен, но… тебе не кажется, что это уже чересчур: «чистильщики», «тайный террор»? Это же не реальность, а какой-то кинодетектив категории «Б» получается. Бонклауд, в жизни такого не бывает.

– Хм, у тебя есть другие версии?

Кирилл ничего не ответил.

(Но не потому, что у него не было версий.

Версия была. Одна.

Связывавшая убийство Броткина с информацией о «ничейной смерти» шахмат и о табии тридцать два; информацией, которую знали во всей России только два человека:

a) покойный Александр Сергеевич и

b) пока еще живой Кирилл Чимахин.)

* * *

В тот самый момент, когда гроб с телом несчастного Александра Сергеевича глухо опустился на дно могилы, и рабочие стали вытягивать веревки, и пришедшие проститься выстроились угрюмой чередой, медленно подходя к краю, бросая комья влажной земли, Кирилл вдруг осознал, что будет делать дальше. «Ах, если бы иметь возможность, если бы когда-то попасть в тайное хранилище под ЦДШ, – вспомнились ему слова Броткина, – если бы увидеть содержимое того шкафа, где собрана вся правда о „ничейной смерти“!»

Тогда Кирилл промолчал, ничего не сказал Александру Сергеевичу.

Но теперь он выполнит волю покойного.

Он проникнет в спецхран.

Пожалуй, в другой ситуации Кирилл поостерегся, побоялся бы. Очевидно, на сцену вышли новые, жестокие, не ведающие жалости силы. Ох, стоило Броткину лишь обмолвиться о табии тридцать два, о «ничейной смерти» шахмат, о статьях Крамника – и кто-то сразу же принял решение: уничтожить. (Что ж, очень стратегично! Как там шутил Нимцович: «многолетний опыт показывает, что съеденная пешка не в состоянии двигаться вперед»; а Броткин именно что двигался вперед, узнавал опасную информацию, подбирался к самим основаниям шахмат – это многим могло не понравиться. Ведь если правда все то, о чем он рассказывал, если через тридцать или сорок лет шахматы действительно будут решены – то ведь надо бить тревогу! Надо искать спасение! Надо как можно быстрее что-то придумывать, изобретать, исправлять. Надо вновь, как в эпоху Переучреждения страны, организовывать общенациональную дискуссию. И надо гнать взашей всех ответственных лиц, министров и экспертов, проспавших эту страшную угрозу игре (угрозу России!).

Э-э, вот кто-то из таких министров наверняка и нанял убийц.

Но Кириллу не было страшно. Наоборот, какая-то мрачная решимость овладела им; ему казалось, что терять все равно уже нечего, что тягостные бесплодные раздумья гораздо быстрее сведут его с ума, что пришла пора рискнуть – и узнать наконец всю правду. Кем был Броткин: гением или сумасшедшим? «Ничейная смерть» – легенда или реальность? И существует ли на самом деле вторая статья Крамника, опубликованная в 2042 году?)

Впрочем, учитывая возможную слежку, сразу же ехать в Москву не стоило.

И Кирилл решил, что называется, «залечь на дно». Несколько дней он рассказывал всем встречным и поперечным (вертикальным и горизонтальным), что собирается домой, в Новосибирск. Он позвонил с этой новостью Ивану Галиевичу, он написал СМС-сообщение Майе («Izvini, ya vinovat pered toboy. Seychas edu v Novosibirsk, vernus’ v avguste. Uvidimsia togda?»), якобы ненароком проболтался бармену в «Барееве» и оставил записку в дверях комнаты – будто бы для соседей («Ян, Толян, если появитесь раньше – я в Новосибирске до августа»), а на самом деле для тех, кто попытается следить за ним. Наведя таким образом туману, Кирилл в один из вечеров покинул общежитие – но вместо вокзала, вместо Новосибирска отправился на заранее подготовленную «конспиративную квартиру». (С квартирой этой, расположенной на Свидлеровской набережной, ему повезло чрезвычайно. До последнего момента Кирилл не знал, куда скрыться, – и просчитывал самые разные варианты: соорудить шалаш в лесу, выкопать землянку на берегу Финского залива, добраться каким-то образом вверх по течению Невы до города Зворыкинска (бывшего Кировска), почти заброшенного, но славящегося сквотами, где обитают радикальные монархисты. Главное было – исчезнуть, замести следы, а уж детали… Каисса с ними… И тут на выручку пришла Шуша (единственный человек, которому Кирилл теперь доверял). Оказалось, что у нее как раз имеется на примете пустующее жилье – Шушин двоюродный брат уехал на целый год в Ярославль (преподавать студентам основы неортодоксальной композиции) и просил кузину приглядывать за его студией в новой десятиэтажке.)

Место было практически идеальным.

Правый, малонаселенный, берег Невы.

Когда-то здесь находился Ленинградский металлический завод, производивший турбины, однако сразу после Переучреждения России его закрыли, а потом и вовсе снесли; на освободившейся территории собирались построить модный жилой район для научных работников СПбГУ, с идеально продуманной планировкой, современной архитектурой и т. д., но денег, как обычно, не хватило – кое-как, с задержками и недоделками, сдали только пятую часть от намеченных изначально объемов («принцип Парето» почему-то опять не сработал). В итоге популярности район не снискал: полупустые дома, бетонные заборы, ржавая арматура, полное отсутствие фонарей и единственный (раз в три часа) автобус до центра. Зато как надежно получилось здесь спрятаться! И пока город шумел и бурлил, преображался, готовился к Международному дню шахмат – главному празднику лета, пока возносились над центральными улицами клетчатые транспаранты и огромные флаги с ладьями, пока вырастали на площадях скульптуры белых слонов и черных коней, а струи фонтанов, пересекаясь, рисовали в воздухе непохожие портреты Петрова, Чигорина и Ботвинника – на Свидлеровской набережной ничего не менялось. Все та же тихая, сонная, поросшая борщевиком глушь. Кирилл целыми днями сидел в квартире, ощущая себя изолированным от мира («Изолированная пешка угнетает настроение по всей доске», – вспоминалась ему bon mot Тартаковера, «Изолированный болезненный пункт есть у всех. Он стержень жизни и ее форма и не дает ей развалиться. Но на нем человек и свихивается. Он и пункт», – вспоминались слова Корчного), и только поздно вечером выходил на улицу пройтись. В шкафу он отыскал прекрасный серый плащ с высоким воротником и гулял в сумерках вдоль реки, старательно заслоняя лицо (будто бы от холодного невского ветра). По вторникам и пятницам приезжала Шуша, привозила Кириллу еды, шутила, глядя на дождь за окном: It’s raining kings and rooks[68]. (Действительно, с неба лило уже две недели; огромный циклон «Каймер» висел, вращаясь, над всей Европейской территорией России. (Отечественные метеорологи почему-то любили называть циклоны именами немецких гроссмейстеров: «Хюбнер», «Ульман», «Земиш» и т. д.; в прошлом сентябре «Шлехтер» наделал дел, погубил половину урожая, так что выросли цены в магазинах.)) Но какими странными получались эти вторники и пятницы! Кирилл и Шуша сидели возле окна (не включая, ради конспирации, свет), пили цикорий и долго-долго смотрели на дождь, на мокрую листву, на ползущие по Неве баржи, на мельтешащих под тучами чаек, а потом Шуша придвигалась ближе к Кириллу, и он вдруг брал ее за руку, и она крепко сжимала его пальцы, и тогда он, и тогда она, и вот уже вместе (не включая, ради конспирации, свет), но, впрочем, ладно, ладно, ладно, сколь темны, как вода в облаках, иные шахматные поля…

(Ах, милая Шуша!

Она не допытывалась, в чем дело, не пыталась переубедить Кирилла, только помогала. Иногда Кирилл мечтал, что все закончится хорошо (хотя и сам не знал, что значит в его позиции «хорошо») и тогда можно будет вернуться к прежней понятной жизни. Или не вернуться, но, наоборот, все поменять? – бросить университет, академические интриги, мрачные тайны, уехать обратно в Новосибирск, позвать Шушу с собой, устроиться работать учителем истории в обычную среднюю школу, спокойно жить и быть счастливым.

Но прежде надо было выяснить правду.)

По просьбе Кирилла Шуша купила ему билет на поезд до Москвы, уходящий поздно вечером 18 июня. План заключался в том, чтобы 19 числа попасть в ЦДШ и, улучив момент, спрятаться в книгохранилище читального зала. Накануне праздника сотрудники уходят домой раньше, а 20-го, в Международный день шахмат, ЦДШ закрыт – у Кирилла будет достаточно времени, чтобы исследовать материалы, находящиеся в спецхране.

В назначенный вечер Кирилл, закутавшись в плащ, вышел из дома, дождался (под мелким дождем) шедшего по Свидлеровской набережной автобуса и отправился на вокзал. Автобус пересекал Неву по Литейному, но дальше ехал вдоль Фонтанки, так что выйти пришлось возле Аничкового моста (два черных и два белых коня работы скульптора Клодта вздымали в воздух бронзовые копыта). Шагая по Невскому проспекту в сторону площади Восстания, Кирилл тайком оглядывался – и правильно делал: в какой-то момент он увидел приземистую фигуру, следовавшую за ним в отдалении. (Оу, несколькими неделями раньше Кирилл подбежал бы к фигуре, схватил бы за грудки, вытряс бы признание. Но теперь ему стало страшно: вдруг это один из «чистильщиков», о которых обмолвился Толян? Ведь они уже убили Броткина. Что, если Кирилл – следующий в их списке? К тому же на этот раз преследователь был не один – рядом с приземистой фигурой шла вторая, более субтильная. Шпионы!) К счастью, Кирилл знал, как поступить. Сначала он свернул на Литейный, затем, двигаясь все быстрее, на улицу Нимцовича. Те двое не отставали, но, наоборот, уже откровенно припустили за Кириллом. Неужели его хотят прирезать в центре города, на глазах у прохожих? Продравшись через толпу молодежи, курящей возле популярного бара «Синий Ботвинник», Кирилл забежал в проходной двор – но вместо того, чтобы выскочить знакомым путем на улицу Алехина, спрятался в подъезде. Через минуту послышались громкие шаги. Кирилл замер за дверью. «Андрей, погоди, я не могу!» – раздался голос. «Нельзя его упускать, Майка, поднажми!» – ответил второй. Сердце Кирилла сжалось.

Преследователи побежали к выходу на Алехина, а Кирилл вернулся назад.

По Нимцовича он прошел до Лиговского проспекта, потом кружным путем – до задов Московского вокзала, отыскал нужную платформу. Посадка уже начиналась.

(Странное чувство! Можно наклониться и потрогать бетон платформы. Протянуть руки и нащупать металл вагона. Оказавшись в купе, прислониться лбом к оконному стеклу. Мир по-прежнему состоит из конкретных материалов, обладает внятными формами, так почему же кажется, что все сейчас поплывет, распадется и сгинет, как морок и туман? Как так вышло, что Кирилл совершенно перестал понимать позицию, отличать белые фигуры от черных, королевский фланг от ферзевого? Кто его враг? Кто друг? Кому верить?

Откуда ждать подвоха?

А что, если прямо сейчас в вагон ввалится толпа милиционеров, ведомая Брянцевым и Майей: «Вот он, держите извращенца!» И задержат, поставят в два хода мат.)

Но ничего не случилось.

Никто не прибежал и не вломился.

Никакой милиции (только старушки, продающие пирожки; только мокрые от дождя толпы встречающих и провожающих, только красные и зеленые глаза семафоров;

стандартный вокзальный дебют).

Поезд отправился точно по расписанию, и все казалось абсолютно нормальным и будничным, и соседи по купе быстро улеглись спать, и короткая летняя железнодорожная ночь прошла без каких-либо сюрпризов, и утром, на подъезде к Москве, можно было бы, сделав определенное усилие, подумать, что все предыдущие события просто приснились Кириллу, что не существовало никогда ни Майи, ни Брянцева, ни Броткина, ни похорон на Волковском, ни конспиративной квартиры на Свидлеровской, ни логова извращенцев на Рубинштейна, ни длиннолицего Василия, ни испуганного Толяна, ни кастелянши Надежды Андреевны, ни Абзалова, ни Уляшова, ни учебы в СПбГУ, ни жизни в Петербурге, что все это лишь причудливый кошмар, возникший от стука колес, от грохота вагона, и Кирилл на самом деле едет в Москву из Новосибирска, месяц назад он получил диплом и теперь хочет поступить в аспирантуру МГУ (его же приглашали тогда в МГУ; ах, зачем он соблазнился общением с Дмитрием Александровичем, зачем отправился в эти страшные балтийские болота, где нет ничего настоящего и надежного, где мираж громоздится на мираже?).

Увы, как ни сладко отрицать реальность – с ней приходилось иметь дело.

(Ведь там, в центре Москвы, ждали его ответы на все вопросы.)

И Кирилл действовал.

Он дождался открытия ЦДШ, он пришел в читальный зал, он взял какую-то книгу (третий, что ли, том «Аналитических и критических работ» Ботвинника), он два часа делал вид, что читает и выписывает цитаты; а потом вернул книгу на стойку, притворился, что идет в уборную, но вместо этого тихо прошел в книгохранилище.

Пространство книгохранилища оказалось достаточно обширным и запутанным, со множеством закутков, где можно было спрятаться, не опасаясь, что тебя обнаружат.

Усевшись на пол, Кирилл терпеливо ждал.

Два, три, четыре, пять часов…

Он слышал, как уходили люди, как директор ЦДШ, заглянув, поздравлял персонал с наступающим праздником, как девушки-библиотекарши расставляли стулья, и обсуждали планы на завтрашний выходной, и хихикали между собой, и сплетничали о руководстве («Наш Леонид Захарович точно докурится до инсульта! Я однажды засекла время, сколько длится его затяжка – получилась тридцать одна секунда!»), и даже негромко пели.

В 19:20 они выключили свет,

захлопнули дверь,

спустились вниз —

и Кирилл остался в здании ЦДШ один.

Что ж, пока комбинация складывалась, как было запланировано.

Подождав на всякий случай еще тридцать минут, Кирилл аккуратно вышел из укрытия, спустился по парадной лестнице в фойе. Везде было темно, тихо и пусто, и только Александр Петров с портрета (кисти Григория Мясоедова) укоризненно взирал на юношу, будто бы догадываясь, что тот задумал. Путь в спецхран Кирилл помнил отлично. Вот нужная дверь в дальней стене, теперь вперед по длинному узкому проходу, еще одна дверь, поворот направо, комната, поворот налево, опять дверь – а за ней лестница, ведущая вниз; раз-два-три этажа, как тут темно и душно, далее прямо по коридору, до таблички «Хранилище Реестра МПИ», лязг двух неработающих замков, окон нет, и потому можно включить освещение. (Как близок момент истины! У Кирилла вдруг пересохло во рту.) Вот и та самая полка, на которой Капитолина Изосифона нашла статью Крамника.

Каисса, Броткин не ошибался.

Прямо под той, первой статьей, лежит вторая, внезапно исчезнувшая, статья 2042 года. Все-таки Крамник ее написал, это не фантазии Александра Сергеевича. Под статьей 2042 года в этой же стопке – еще какие-то материалы, много материалов! «Обзор работ, посвященных проблеме „ничейной смерти“ шахмат», «Шахматный „алгоритм Бога“ может оказаться реальностью», «Kramnik was right!», «Об окончательном решении шахмат».

Глаза разбегаются, читать и читать (всю ночь напролет).

И начинать нужно, разумеется, со статьи про табию тридцать два.

* * *

Освещение в спецхране ЦДШ было достаточно хорошим, но у Кирилла все равно периодически темнело в глазах. Он читал статью Крамника за 2042 год и чувствовал, как сияющий, ослепительный мрак овладевает нутром. (Мрак этот дремал почти сорок лет в черных кириллических и латинских символах, и вот теперь его разбудили, и он сочится сквозь хрусталик, разливается по сетчатке, захватывает мозг, сердце, душу, какие-то там еще печенки и селезенки, эндокринные железы и лимфатические узлы. Ах, Каисса!)

Все оказалось правдой.

И легенда про табию тридцать два.

И алгоритм решения шахмат на основе Берлинской стены.

И угроза наступления «ничейной смерти» в течение ближайшего полувека.

Что же, значит, Броткина убили вовсе не за извращения, не за то, что он поигрывал со студентами в шахматы-960, а за то, что начал рассказывать о «ничейной смерти». Но следует ли отсюда, что и Кирилла теперь могут попытаться убить (те же самые люди)?

В этот момент за дверью послышались тяжелые шаги.

Что это? Как такое возможно?

(Кирилл был настолько растерян, что не успел совершенно ничего предпринять – ни потушить свет, ни спрятаться, ни придумать какого-либо правдоподобного объяснения, что он здесь делает.) Дверь медленно распахнулась, и на пороге появился

Дмитрий Александрович Уляшов.

Великий Д. А. У. Грозный Д. А. У. Страшный во гневе (как говорили) Д. А. У. Но Д. А. У. не кричал, не метал проклятий. Узнав журнал, который Кирилл продолжал держать в руке, Д. А. У. грустно покачал головой и с тихим, едва слышимым стоном уселся на стул.

– Мой бедный мальчик… Вы все-таки прочитали…

Кирилл вздрогнул.

– А вы не хотели, чтобы я прочитал?

– Разумеется, не хотел.

– Почему?

– Потому что теперь вы погибли, Кирилл… Вы сами погубили себя…

– Погубил? Что вы имеете в…

И тут Кирилл осознал.

Страшная грусть охватила его (он давно подозревал такую возможность, но до последнего не хотел в нее верить, гнал прочь; а теперь сомнений не оставалось):

– Так, значит, Дмитрий Александрович, это были вы?! Вы все подстроили? Вы стояли за исчезновением второй статьи Крамника из читального зала? И это по вашему распоряжению вырвали библиотечную карточку из алфавитного каталога, и уволили из ЦДШ Капитолину Изосифовну – за то, что она помогала мне? Вы рассчитывали, что после этого я прекращу свои поиски. Я прав, не так ли? Вы всегда знали о всех моих планах. Интересно, от кого? От Майи (ведь ее отец – ваш ученик)? Или Брянцев шпионил? (Да, я видел, как они бежали за мной, надеялись не пустить в Москву.) О, вы великий стратег, и вы с самого начала понимали, что изучение Берлинской стены может привести к страшным открытиям – открытиям, которые вам совершенно не нужны. Вот почему, узнав, что какой-то мальчик из Новосибирска исследует Берлинский эндшпиль, вы великодушно пригласили этого мальчика к себе – в Петербург, в аспирантуру СПбГУ, – а потом аккуратно стали убеждать отказаться от Берлина в пользу Итальянской партии. Сулили через Ивана Галиевича успешную защиту диссертации, должность на кафедре истории. А когда позиция вдруг вышла из-под контроля, когда мальчик случайно познакомился с опальным ученым, и тот стал рассказывать про табию тридцать два и объяснять, где именно хранятся доказательства, вы прибегли к крайним мерам – приказали убить того ученого. Несчастный Александр Сергеевич! Двадцать лет назад, когда он осмелился заговорить с вами о неизбежности «ничейной смерти», его уничтожили морально – загнали в подполье, сделали нерукопожатным, отменили, вычеркнули отовсюду, чтобы не доставлял проблем (это было легко, ведь вы знали слабое место своего лучшего ученика, его тайную порочную страсть). Но теперь этого оказалось мало – Броткин слишком далеко продвинулся, и пришлось устранять его физически. Что же, вы и меня убьете? Кто там топчется за дверью – те же «чистильщики», что избивали Александра Сергеевича?

– Кирилл, – мягко и удивленно сказал Уляшов.

Кирилл вдруг всхлипнул.

(Каисса, ему так хотелось жить!)

– Я вам всегда верил! – проговорил он сквозь слезы. – Я не слушал Броткина, когда он предупреждал меня. Я думал, что вы спаситель России, а вы… Вы тюремный пахан… Вы манипулятор… Мне казалось, что я действую сам, а в действительности все вокруг уже было спланировано, рассчитано, предопределено. Как у Арона Нимцовича: «Мы дарим иллюзию свободы: принцип больших зоологических садов, примененный к маленькому хищнику – изолированной пешке». Вы знали, что я приду в это проклятое подземелье.

– Кирилл, – вновь очень мягко и очень грустно повторил Уляшов, – что вы такое говорите? Мне рассказывали, конечно, что вам нравится искать связи между несвязанными событиями, но подобных этюдов я от вас, признаться, не ожидал. Послушайте, мы же не в Советском Союзе 1970-х, а в современной свободной Переучрежденной России. Здесь нет и не было никакой тайной полиции, никакого КГБ; здесь никто не преследует диссидентов и не устанавливает слежки. Опомнитесь! Право, ваши речи меня пугают.

Кирилл угрюмо молчал, и Уляшов продолжил:

– Вы вовсе не изолированная пешка и не черный король в задаче на «кооперативный мат», Кирилл. И заговора против вас, естественно, не существует. И единого плана тоже ни у кого нет. Есть только череда случайностей: чаще, увы, грустных, но иногда смешных. Да, Брянцев и Майя действительно гнались за вами вчера вечером – но только потому, что Андрей очень хотел объясниться и извиниться. Они возвращались с доклада, который делал в Библиотеке имени Алехина Иван Галиевич Абзалов, и возле Аничкова моста вдруг увидели вас, обрадовались (и, разумеется, не ожидали, что вы станете убегать). О том, что Капитолина Изосифовна водила вас в спецхран ЦДШ, никто не знал; ее уволили потому, что она не прошла плановый медосмотр (жаль, конечно, но ведь ей уже почти восемьдесят лет). И Броткина никто не убивал – что за глупости? Он полез за книгой и на него рухнул шкаф. Страшное зрелище – огромные фолианты, тяжелые тома (с острыми углами, массивными переплетами), тысячи изданий, под весом которых гнулись полки – все, что Александр Сергеевич собирал в течение долгих лет, добывал у букинистов, выменивал на толкучках – все в одно мгновение посыпалось на него (а он и так был некрепок здоровьем). Что еще? Мое желание поменять тему вашей диссертации? Я искренне считаю, что Итальянская партия гораздо интересней Берлинской стены. Предложение вам должности на кафедре? Нам сейчас крайне не хватает молодых талантливых педагогов. Пропавшие библиотечные карточки? У одного из посетителей читального зала внезапно скрутило живот, а пипифакса, прошу прощения, с собой не было; вот он от отчаяния и выдрал несколько бумажных карточек из алфавитного каталога. Их потом нашли в уборной, в мусорном ведре.

Кирилл слушал, полностью обратившись во внимание. В его сердце вновь оживала надежда. Ведь если Дмитрий Александрович говорит правду, если он… тогда… ах!..

Но как это проверить?

– Вы хотите сказать, что все случившееся – череда случайностей? – спросил Кирилл.

– Именно так. А вы очень любите фантазировать.

– Да, но если это случайности, то почему же они вели меня в совершенно конкретном направлении? Почему они совпадали таким образом, чтобы максимально затруднить мне путь к прочтению статьи о табии тридцать два и о «ничейной смерти» шахмат?

Уляшов задумался.

– Это очень хороший вопрос, Кирилл, и на него пока нет точного ответа. Есть только предположения. Знаете, несколько лет назад мне попал в руки сборник позднесоветской беллетристики и в нем была повесть «За миллиард лет до конца света», написанная неким А. Б. Стругацким, фантастом. Автор выдвигал гипотезу «гомеостатического мироздания», то есть мироздания, пытающегося сохранить статус-кво. Мол, если какой-нибудь ученый оказывался близок к совершению прорывного открытия, потенциально грозящего изменить в будущем облик Вселенной, то на него начинали сыпаться случайные, совершенно бессистемные, стихийно возникающие неприятности – преследующие, однако, общую цель: не дать открытию состояться. Так мироздание защищало себя от перемен. Это в самом деле фантастика, чистая выдумка, когда речь идет о законах природы. Но культура, Кирилл, устроена иначе! Созданная людьми, при достижении некоего уровня сложности она начинает функционировать именно как саморегулирующаяся система, охраняющая собственный гомеостаз. Вы когда-нибудь задумывались, почему какие-то произведения становятся всемирно известными, а какие-то остаются абсолютно незамеченными? Почему одни исследования движутся легко и быстро, а другие буксуют и не доводятся до конца? На каком основании что-то объявляется «шедевром», а что-то «неудачей»? Дело вовсе не в проницательности конкретного ученого и не в чуткости конкретного художника. Просто гомеостатическая система, именуемая культурой, поощряет лишь вещи, способствующие ее выживанию. Если же какой-то текст или фильм, писатель или режиссер начнут вдруг угрожать стабильному существованию культуры – она попробует от них избавиться. И выглядеть это будет так же, как у А. Б. Стругацкого: череда абсурдных случайностей, не связанных друг с другом эксцессов, каким-то загадочным образом ведущих вас в нужную сторону.

– Э-э-э, – потрясенно протянул Кирилл. – То есть новейшая шахматная культура России восприняла мои попытки прочитать статью Крамника в качестве угрозы своему, хм, «гомеостазу» и стала защищаться? Стихийно мешать библиотечным разысканиям?

– Согласен, звучит странно, – задумчиво кивнул Дмитрий Александрович. – Но это единственное работающее объяснение произошедшего с вами. Больше того, у меня ведь тоже был опыт взаимодействия с культурой, защищающей самое себя. Когда я взялся за искоренение русского литературоцентризма, со мной начали происходить странные вещи. Понимаете, литература как будто хотела меня уничтожить. Без метафор, физически. Один раз мне навстречу бросился какой-то мужчина и с криком «Я тебя породил, я тебя и убью» пытался зарубить тупой саблей. (Он был абсолютно пьян.) В другой раз я поскользнулся на разлитом подсолнечном масле и чуть не попал под трамвай. И еще история тогда же: решил я выпить чаю; приготовил свежей заварки, залил кипятком, вдруг чувствую – необычный какой-то запах. Стал смотреть – а в заварнике моем вовсе не чай, но ядовитый анчар.

– Правда?

– Правда, Кирилл. Каким-то образом все, происходящее в культуре, складывается в единый логичный сюжет. Классики правильно учили нас: «Вся шахматная партия – это один замаскированный ход конем»; за движением множества фигур мы не видим этого хода, из мозаики повседневных событий не можем составить общей картины. А если бы могли, то поняли бы, что всякая развитая культура сопротивляется давлению, организует оборону, наносит ответные удары. И есть какое-то жутковатое откровение в том, что Саша Броткин, угрожавший традиционным шахматам, был убит именно шахматными книгами.

– Но если культура так успешно защищает сама себя, то для чего нужны спецхраны, разрешения, реестры материалов, подлежащих изъятию из общего доступа?

– Увы, Кирилл, культура не всесильна. Опять сошлюсь на собственный пример: ведь я, несмотря ни на что, смог отменить русскую литературу. Зная это, мы и установили четыре постулата, призванные уберечь шахматы от судьбы, постигшей изящную словесность. О, теперь-то все согласны с тем, что шахматы изменили Россию к лучшему, хотя поначалу нам оказывалось сильное сопротивление. Сейчас возникла другая проблема: некоторые пылкие интеллектуалы полагают, что постулаты чересчур консервативны. Мол, требование вести исследования аккуратно, чтобы не навредить нашей молодой культуре, мешает полету мыслей и лишает исследователей интеллектуального удовольствия. Что ж, на это мне остается только повторить слова Ботвинника: «Я никогда не занимался шахматами ради удовольствия». Речь идет вовсе не об удовлетворении нашего любопытства, не о приросте чистого теоретического знания, не о поиске лучших ходов в конкретных позициях. Речь о стабильности огромной страны, о благосостоянии государства, о спокойной жизни десятков миллионов людей. Шахматы умиряют темные страсти нашего народа, шахматы не дают нации скатиться в ресентимент, шахматы спасают от империализма и от новых войн. Шахматы – это sine qua non[69] России! И потому мы должны оберегать шахматную культуру, Кирилл. А как это сделать? Я цитировал Ботвинника, но на самом деле Ботвинник сегодня уже и не воспринимается как шахматист, это слишком мелко; он, скорее, Бог плодородия, и Охранитель стад, и Отец народов. Для практической политики важны другие фигуры: Арон Нимцович, Тигран Петросян, Анатолий Карпов. Нимцович, написавший в «Моей системе», что «сущность позиционной игры заключается в энергично и планомерно проводимой профилактике», создал величайшую теорию шахмат. Петросян показал, как применять эту парадоксальную теорию на практике. Карпов же довел «профилактику» до совершенства, до немыслимой виртуозности: тихие ходы, игра на удушение, пресечение в зародыше любой опасной активности соперника (есть партии, в которых Карпов получал абсолютно выигранную позицию, даже не переходя на чужую половину доски). Вот три наших титана. Конечно, и у Каспарова была занятная идея «продвинутой профилактики» (то есть профилактики угроз, которые еще не появились), но все-таки главные достижения Гарри Кимовича связаны с разыгрыванием дебюта и с мастерством матовой атаки.

– Значит, Дмитрий Александрович, ваши четыре постулата – это своего рода перенос шахматного принципа «профилактики» в область государственного управления?

– Именно так. Вам, наверное, известно, что отцы-основатели Соединенных Штатов Америки вдохновлялись трудами Полибия, а создатели Республики Бразилия – работами Огюста Конта. Переучрежденная Россия устроена согласно книгам Арона Нимцовича.

Речь Д. А. У. была торжественной, но Кирилл почувствовал лишь отвращение.

– Что ж, – саркастически усмехнулся он, – у вас хорошо получилось.

– К сожалению, не хорошо, – возразил Уляшов, вновь погрустнев. – И это моя вина. Теперь я вижу, что четырех постулатов недостаточно, требуется еще и пятый.

– Пятый?!

– Увы, полвека назад я беспокоился только о том, что некоторые люди – слишком увлеченные, или слишком авантюрные, или склонные к ревизионизму – могут представлять опасность для молодой шахматной культуры России. Но я совершенно не подумал тогда, что сама эта культура, охраняющая свой гомеостаз, может представлять опасность для людей. Нужно было сделать какое-то предупреждение, знаете, как на электрических щитках пишут: «Не влезай, убьет!» И культура ведь тоже убьет! О, культура способна уничтожить любого, кто, привлеченный ее тайнами, неосторожно полезет внутрь.

– Броткин?

– Что, простите?

– Вы имеете в виду Броткина? Его же убила культура.

Дмитрий Александрович посмотрел на собеседника с явным удивлением.

– Нет, дорогой мой Кирилл. Я имею в виду вас.

* * *

Кирилл молчал, опять ничего не понимая.

(Что значит: «Я имею в виду вас?» Ведь Уляшов говорил, что все произошедшее – череда случайностей, что не существует никаких планов и заговоров, что против Кирилла никто ничего не замышлял, что беспокоиться поэтому совершенно не о чем. Впрочем, здесь была одна странность. Пусть Броткина завалило книгами, пусть Капитолина Изосифовна не прошла медосмотр, пусть библиотечные карточки вырвал случайный читатель; пусть это не имеет никакого отношения к Кириллу – но сам-то Дмитрий Александрович почему оказался в спецхране ЦДШ сегодняшним вечером? Не мимо же он проходил и решил вдруг спуститься? Их встреча была предусмотрена! Д. А. У. явно планировал какую-то игру.)

И, словно бы отвечая на эти вопросы, Уляшов сказал вдруг,

с глубокой глухой тоской:

– Простите меня, Кирилл! Я не сумел вас спасти. Если бы я прибыл сюда на пару часов раньше! Но теперь вы уже прочитали эти материалы, теперь вы в курсе всего…

Кирилл плохо представлял, что именно значит «в курсе всего», и потому, чтобы не выдать себя, только неопределенно хмыкнул, а Дмитрий Александрович продолжал:

– Да, Саша Броткин не обманывал вас, рассказывая о табии тридцать два. Но он, как видите, многого не знал (и даже не догадывался о масштабах проблемы). А мы знали. Когда в 2042 году Владимир Крамник опубликовал статью, в которой говорилось о якобы найденном им (на основании Берлинской стены) ничейном алгоритме и давался прогноз, что «ничейная смерть» шахмат наступит примерно через полвека, мы принялись очень внимательно отслеживать все новости по этой теме. И, пока я укреплял «новейшую шахматную культуру» внутри страны, Иван Галиевич Абзалов раз в полгода ездил за границу: просматривал последние публикации, общался с ведущими шахматистами мира, посещал офисы Google DeepMind и OpenAI. Увы, изменить мы ничего не могли и только бессильно наблюдали за надвигающейся угрозой. Предложенный Крамником путь оказался очень плодотворным; за поиски ничейного алгоритма взялось множество математиков и программистов. Россияне, фактически лишенные компьютеров, могли бы спокойно играть в шахматы еще тысячу лет, но на Западе для расчета табии тридцать два с каждым годом привлекались все новые и новые вычислительные мощности. И шахматы не устояли. Но что за печальная ирония истории. Пессимист Крамник, как выяснилось, был великим оптимистом – ведь он прогнозировал полное решение традиционных шахмат к 2092 году. На самом деле «ничейная смерть» шахмат случилась гораздо раньше, в 2058 году.

Кирилл не поверил собственным ушам.

– В 2058 году?!

– Да. Сначала ее реальность доказали эмпирически – в какой-то момент все партии, играемые продвинутыми нейросетями, стали заканчиваться вничью. А потом, года через три, группа ученых из Уорикского университета опубликовала алгоритм, гарантирующий достижение ничейного результата. Огромная работа, почти на тысячу страниц.

Информация, сообщенная ДАУ, не просто меняла позицию —

она опрокидывала доску

(и фигуры летели на пол).

– То есть… шахматы уже мертвы? Мертвы более двадцати лет?

– Мертвее мертвого. Поначалу оставалась надежда, что найденным алгоритмом не смогут пользоваться – настолько он казался сложным и громоздким. К сожалению, интерес со стороны шахматистов был слишком велик: миллионы игроков по всей планете бросились исследовать уорикский алгоритм – и довольно быстро разработали набор мнемонических правил, позволяющих существенно облегчить запоминание. После этого практически любой человек, потратив примерно полгода на заучивание, мог бы сделать ничью с кем угодно. И буквально за пять лет шахматы умерли по-настоящему. В них перестали играть. А зачем, если и результат, и способ его достижения всем известны? Не играют же люди в крестики-нолики. Неизбежное наконец случилось. Где-то в середине XX века знаменитый советский математик Александр Кронрод назвал шахматы «дрозофилой искусственного интеллекта». В середине XXI века искусственный интеллект убил эту дрозофилу.

Какое-то странное оцепенение охватило Кирилла. Он слушал Д. А. У. и механически перебирал ворох статей, подборку материалов о «ничейной смерти» шахмат. Зловещая дата «2058», зловещая фраза chess is finally solved[70], зловещий вывод chess games will only end in draws due to Tabiya 32[71] в изобилии попадались на множестве страниц.

Каисса, да разве такое может быть?

……

«искусственный интеллект убил эту дрозофилу»

……

Вот так вы и угодили, Кирилл, с похорон Броткина – на похороны шахмат. Истина эта не вмещается в голове, в сердце, в душе; хочется как-то избыть, выкричать ее.

Хочется задавать новые, злые вопросы Уляшову.

Тем более что вопросов много.

– Дмитрий Александрович, но почему тогда… Почему жизнь продолжается как ни в чем ни бывало? Как будто ничего не произошло? Почему вы закрываете глаза?

– А что я, по-вашему, должен сделать? Рассказать всем о «ничейной смерти»?

– Конечно!

– Зачем?

– Нельзя утаивать от людей истину. Они имеют право знать.

– Дорогой Кирилл, я вас не понимаю. Вы рассуждаете как герой Достоевского. Давно доказано, что «истина» – тоталитарный концепт, придуманный для манипуляций. На самом деле нет никакой «истины», есть только удачные и неудачные ходы. И идея «знания» тоже не всегда хороша. Вспомните, что говорил Эмануил Ласкер: «Как это ни печально, знание несет за собой смерть». Да, для нашей великой игры «влечение к знанию» оказалось не чем иным, как «влечением к смерти», о котором писал знакомый Ласкера, Зигмунд Фрейд. Но что ж теперь, такова ситуация. Шахматы умерли, с этим ничего не поделаешь, однако мы не можем, мы не имеем права допустить, чтобы вслед за шахматами умерла Россия. Люди, Кирилл, не должны ничего знать о «ничейной смерти», потому что это знание приведет к мгновенному краху культуры, которая скрепляет сейчас общество. Начнутся брожения и волнения, социальная турбулентность, вместо цветущего ныне сада опять возникнет пустое место, и на это место полезут изо всех углов пушкины и толстые, лермонтовы и тютчевы, потащат на грязных лапках застарелую заразу империализма и шовинизма. Я же не зря говорил с вами о профилактике: если мы заботимся о процветании родины, то наши действия должны диктоваться не поиском «истины» и «знания», но целесообразностью.

– Но ведь шахматы умерли! Умерли! Получается, мы все занимается гальванизацией трупа. Мы сознательно строим счастливое будущее страны на мертвечине. Мы питаемся этой мертвечиной. И весь российский народ превращаем в нацию некрофагов.

Д. А. У. невесело усмехнулся:

– Не вижу в этом ничего плохого. Мало ли что построено на мертвечине. Санкт-Петербург, например, стоит на костях – а какой красивый город. Вам же нравится Петербург? Или углеводороды; мы отапливаемся газом, используем нефть, чтобы ходил транспорт, а ведь нефть и газ – тоже продукты разложения живых существ: водорослей и зоопланктона. Так чем же нам не угодила госпожа Смерть? Вполне щедрая дама! Может быть, именно на смерти и основаны все самые великие культуры – вспомним хоть древних египтян с их загробным культом, хоть христиан, искренне благоговеющих перед убитым богом.

Кирилл все вглядывался в лицо Д. А. У. и не узнавал его.

Перед ним был теперь вовсе не тот добродушный и чуть эксцентричный профессор, рассказывавший о Переучреждении России и блестящих перспективах страны. О нет – в чертах, в жестах, в словах Дмитрия Александровича отчетливо сквозило что-то хищное и безжалостное. («Натуральный Макиавелли», – прозвучал у Кирилла в голове голос Броткина. Неужели и в этом варианте Александр Сергеевич угадал?)

– Ваш план все равно обречен, – мрачно сказал Кирилл. – Пока вам удается скрывать информацию о «ничейной смерти» шахмат, но уже скоро с России будет снят Карантин, и люди начнут ездить за рубеж, и неизбежно узнают, что их обманывали десятки лет.

– А с чего вы взяли, что Карантин будет снят?

– Но ведь ООН планирует его снять?

– ООН может планировать что угодно, дорогой Кирилл. Но это вовсе не значит, что, когда они объявят о снятии Карантина, мы с этим снятием согласимся.

– Нет! Вы не посмеете.

– Увы, это единственный остающийся у нас ход.

– Так вот куда ведет ваша профилактика! – от ярости Кирилл перешел на шепот. – Вот чему вы научились у Нимцовича и Карпова. Единожды соврав людям, скрыв от них факт «ничейной смерти» шахмат, вы принуждены будете врать снова и снова. Через двадцать лет вам придется утаивать снятие Карантина. Утаивать, что мир на самом деле уже открыт. Утаивать, что с той стороны границы нет никаких препон. О, раньше Россия была изолирована волей чужих держав, а теперь должна оказаться в изоляции по воле собственных правителей? А как же прогресс? Движение вперед? Светлое будущее? Вместо этого вы готовите нам тюрьму и резервацию, так, Дмитрий Александрович? Верно? Но что, если я – я! – нарушу ваши построения? Пойду и расскажу всем о «ничейной смерти»?

Кирилла била дрожь.

(И еще ему почему-то вспомнилось, как апрельским днем они с Майей мечтали о скорейшем снятии Карантина. «Я бы так хотела поехать в Линарес», – говорила Майя.

А-ха-ха, «Линарес»!)

– Дорогой мой Кирилл, – тихо, почти ласково сказал Дмитрий Александрович, – есть некие объективные обстоятельства. Чернопольные слоны не ходят по белым полям, пешки двигаются только вперед, и никто из нас никогда не поедет ни в Линарес, ни в Вейк-ан-Зее. Понимаете, положение дел таково, что и всему миру, и самой России будет только лучше, если наша страна останется в Карантине навечно. Вот вам простая метафора: в человеческом организме желчь выполняет важную функцию, но, чтобы не разъедать другие органы, она должна отделяться от них стенками желчного пузыря. Россия сегодня и есть – такой пузырь. Что поделать: россияне – желчь этого мира. Мы слишком опасны для окружающих, и во имя спокойствия на планете Земля нам следует пребывать внутри отведенных нам границ, под бдительным присмотром великого Ботвинника. Но ведь в этом нет ничего плохого! Больше того – наши успехи очевидны. Совсем недавно, каких-то полвека назад, мы вывели страну из Кризиса. Мы вернули стабильность, мы повысили благосостояние, и самое главное – мы создали для людей по-настоящему гуманистическую, прекрасную культуру. И эта культура дает блестящие плоды! Посмотрите на нынешних школьников – насколько они умнее, добрее и терпимее, чем их дедушки и прадедушки в том же возрасте, насколько они сознательнее и рациональнее. Посмотрите, как счастлив народ. Посмотрите, как едино наше общество в любви к старинной шахматной традиции, в уважении к гениям Петрова и Чигорина, Смыслова и Спасского, Карпова и Каспарова. Благодаря массовой культуре шахмат в нашей стране довольно высокий индекс взаимного доверия, почти отсутствует социальная напряженность, растет производительность труда и общая удовлетворенность жизнью. Неужели найдется человек, тем более ученый, готовый все это уничтожить ради некоей отвлеченной «истины»? В мгновение ока разрушить миллионы отнюдь не абстрактных судеб во имя метафизического «права знать»? О, такой человек стал бы настоящим Геростратом, величайшим злодеем отечественной истории! И я не верю, что такие люди могут существовать в России. Ах, Кирилл, и зачем вы сюда полезли?..

– Но ведь я не делал ничего дурного. Я просто люблю шахматы.

– Увы, слишком сильная любовь имеет тенденцию уничтожать свой объект. В этом смысле она является нарушением третьего постулата – и обычно заканчивается трагедией.

– Что ж, Дмитрий Александрович, значит, я преступник?

– Вы просто бедный глупый мальчик, нашедший погибель.

– Погибель? Так вы все-таки…

Д. А. У. покачал головой.

– Кирилл, даже если бы меня не было сейчас здесь, это ничего бы уже не изменило. Ваша судьба внутри вас. Вы узнали о «ничейной смерти» шахмат, и теперь все предрешено. Другой человек, пожалуй, мог бы уехать куда-то в тайгу, дать обет молчания, полностью замкнуться и провести запатованным всю оставшуюся жизнь. Но вы не такой. Вы и в самом деле слишком страстно любите шахматы. А потому любой ход, сделанный вами из этой позиции, приведет к гибели. Это совсем не пат, мой дорогой Кирилл. Это цугцванг.

– Нет! – Кирилл медленно встал и какими-то странными, словно бы деревянными шагами начал аккуратно обходить Дмитрия Александровича, двигаясь к двери. – Нет! Я вам не верю! – Последнее слово Кирилл почти выкрикнул. – Это неправда! Вы лжете!

Открыв дверь и увидев, что в коридоре никого нет, Кирилл захохотал:

– У вас ничего не получится! Прощайте!

Дмитрий Александрович молчал.

По лицу его текли слезы.

А Кирилл, уже не оглядываясь, бросился в темноту, в знакомый узкий коридор, к заветной лестнице, ведущей наверх, на воздух, на свободу, прочь из ЦДШ, из страшного спецхрана, проникновение в который чуть не стоило ему жизни (Кирилл не понимал, как именно, но чувствовал: чуть не стоило жизни), от хитроумных интриг великого Уляшова, от сводящей с ума софистики, «продвинутой профилактики», как звезда вдоль эклиптики, как психоз в нейролептики, в ядовитые лютики (в куриную слепоту), о, прав был Броткин, поворот, еще поворот, теперь в спину уже не выстрелят, вот и фойе, и портрет Александра Петрова (кисти Григория Мясоедова), и выход на теплый ночной бульвар,

и спасен, спасен, спасен.

……

Он бежал по Москве,

куда-то в сторону Пречистенской набережной

и все никак не мог поверить до конца в собственную удачу.

(Да, мы выпутались из подстроенной Д. А. У. ловушки, мы не стали поддаваться на провокации, биться над предложенными парадоксами, теряя время (Уляшов наверняка ждал подмогу, чтобы разделаться с Кириллом), мы просто ушли – и оставили соперника в дураках, опровергли его иезуитские планы; отыскали единственно верный маневр.

Цугцванг, говорите? Не на того напали!)

И в эту самую секунду Кирилл вдруг увидел истинное положение фигур. (Увидел так, как видят сложную комбинацию – уже присутствующую на доске, но скрытую за дремучим лесом вариантов, за десятками и сотнями возможных развилок, и в какой-то момент проявляющуюся, проступающую, дающую ответ на все вопросы позиции.) У него страшно закружилась голова, перехватило дыхание; и пришлось сесть прямо на тротуар.

Коники-слоники, бедные мои братишки…

Выхода – в самом деле – не было.

Ведь Кирилл – не Уляшов; Кирилл не станет скрывать истину от сограждан, не станет держать их в неведении, не станет врать и лицемерить. Кирилл физически не сможет этого сделать. Просто потому, что есть вещи, которые нельзя замалчивать – иначе общество превращается в тоталитарную секту (горстка людей живет в подземелье, и гуру утаивает от них факт существования солнца). Просто потому, что есть вопросы, которые гораздо больше отдельного человека – и не вмещаются в нем, раздирают его изнутри. Вот почему Кирилл завтра же должен сообщить всем о «ничейной смерти» шахмат, наступившей более двадцати лет назад, в 2058 году, о многолетнем обмане, в котором держали россиян. Морок должен развеяться! Но… ведь Кирилл – не Уляшов. В эпоху Переучреждения Д. А. У. без малейших сомнений уничтожил прежнюю, литературоцентричную культуру России; стер ее с лица земли, выбросил на свалку истории, от-ме-нил. И так легко! Готов ли Кирилл с такой же легкостью уничтожить теперь всю российскую культуру шахмат? Стать новым Д. А. У.? Сжечь – действительно, как Герострат – только что отстроенное великолепное здание? Буквально – выйти на трибуну и объявить: «Дорогие россияне! То, что вы так любили, чем так интересовались, чему посвящали массу времени и сил, с чем связывали воспоминания детства, юности и зрелости, – все это давно мертво и не имеет смысла!» Весь этот прекрасный, стройный, строгий мир. Где бабушки читают на ночь внукам книжки Василия Панова и Ильи Майзелиса, где первоклассники идут 1 сентября в школу с учебниками Марка Дворецкого, где будущих друзей узнают по цитатам из Давида Бронштейна («В этой позиции часто встречается фианкетированный… король»), где пылкий студент, не в силах таить чувства, играет с девушкой Королевский гамбит, а пожилой алехиновед, смущаясь, провожает до дома знакомую каспаристку; где встречаются у памятника Ботвиннику и гуляют по улице Нимцовича, где поклонники Троицкого спорят с поклонниками Куббеля, где верят в преимущество двух слонов, в проходные пешки и в пирожное «Эксельсиор». О, это не просто «культура» – это вся жизнь; жизнь как она есть; жизнь в самых лучших, самых сладких, самых незабываемых проявлениях. Так что же: must be canceled[72]? Из-за того, что где-то случилась «ничейная смерть» шахмат? Но ведь она, «ничейная смерть», еще не дошла до России! И никто о ней не знает. Нет, Кирилл не имеет права покушаться на шахматную культуру – единственную, быть может, отраду миллионов людей в этой бедной, холодной, печальной стране. А если покусится, если уничтожит – то будет ничем не лучше Д. А. У. Но ведь если не покусится, ничего никому не расскажет, станет молчать – тоже будет ничем не лучше Д. А. У. И выбор невозможен. Нельзя утаивать истину от людей. И нельзя рассказывать истину людям. Да ведь ты не утаишь (при всем желании), все равно случайно выдашь – словом, жестом, внезапным замешательством в ходе невинного, казалось бы, разговора, ночным бормотанием, горячечным бредом, узором повседневных поступков, рисунком не имеющих отношение к делу фраз. Выдашь – и все сразу рухнет. А люди не должны знать. Но люди должны знать. Как жить с этим? Вот он – цугцванг.

Страшная, чудовищная безнадежность навалилась на Кирилла.

Он почти физически ощущал тяжесть обрушившегося на него знания.

И ему не с кем было разделить это гнетущее знание, некому было рассказать о своей проигранной позиции (да никто бы его и не понял); некого было звать на помощь.

Любой ход вел к гибели.

* * *

Муха села на варенье. Крибле-крабле-бумс. А может быть, нет ничего плохого в «ничейной смерти» шахмат? Кстати, почему сразу «смерть»? Черная ночная вода Москвы-реки. Что, если следует вести речь о «ничейной жизни»? Вдруг наивысшая цель шахматного искусства заключается именно в достижении ничьей? Крабле-крибле. Наверное, не зря в шахматах существует так много способов разойтись миром: соглашение сторон, вечный шах, трехкратное повторение ходов, пятьдесят ходов без взятий фигур и движений пешек, построение крепости, голые короли. Пат, в конце концов. Король с лишним слоном – уже не побеждает (как и король с лишним конем (и с двумя лишними конями)). Вот и все стихотворенье. Что, если шахматы вообще не следует «спасать» от ничьих? А «ничейная смерть» – не кошмарный финал, но «телеологическая причина» существования шахмат? Тихая набережная, теплое железо ограды. Помните, учили в школе этюд Рихарда Рети, самую красивую шахматную задачу всех времен? Там ведь тоже надо было сделать ничью (используя тот парадоксальный факт, что на шахматной доске катет и гипотенуза треугольника имеют одинаковую длину: король успевал за проходной пешкой). Крибле муха на варенье. О, придуманная Рети ничья в тысячу раз эффектнее любых матовых атак. Сильное ли там течение? Каменистое ли дно? (Или песчаное, нежное?) Понятно, кто во всем виноват – спортсмены; это из-за них слова «равенство» и «ничья» считаются ругательными. Крабле все стихотворенье. А квадратные и кубические уравнения математики? – тоже строгие равенства, но от того нам не менее интересно решать их, отыскивать корни. Хорошо, когда карманы глубоки и вместительны. И футбольная ничья со счетом пять – пять гораздо зрелищнее, чем победа один – ноль. Только надо больше камней, больше тяжелых камней. «„Ничейная смерть“ шахмат не должна привести к смерти страны». Так что же делать? Понятно, что: положить камни в карманы. Застегнуть пуговицы. Муха села. Крабле-крибле. Мы с тобою – крупно влипли. Превратиться в птиц ли, в рыб ли? Улететь бы, как колибри. Вот каковы оказались энтелехии прекрасного серого плаща, случайно найденного в квартире на Свидлеровской набережной: это сеть, чтобы запутать ноги и руки, саван, чтобы укрыть тело.

Рассвет.

Тоска.

Река.

И черными белыми полями квадратные круги по воде.

* * *

Дождь закончился, и выглянуло солнце.

Фридрих Иванович и Андрей Брянцев как раз вышли из палаты, где лежала Майя; больничный коридор был озарен мягким сентябрьским светом, и от этого света рождалась уверенность, что все плохое уже позади. Да и лечащий врач говорил то же самое. Главная опасность миновала. Разумеется, от столь сильного нервного срыва невозможно оправиться сразу, но Майя молода, крепка, жизнелюбива; она уже явно выздоравливает, только не надо пока что напоминать ей о Кирилле. Tempus vulnera sanat[73]. Ох, несчастный Кирилл. Когда он пропал, хватились не сразу (все думали, что уехал на каникулы в Новосибирск). Но потом выяснилось, что в Новосибирске его нет (как и в Петербурге, и вообще нигде). Тогда начались поиски, тягостные и тщетные. Ян и Толян обзванивали знакомых, Брянцев бегал по городу, Иван Галиевич написал заявление в милицию, а кастелянша Надежда Андреевна даже отправилась к знакомой ясновидящей (и та объявила, что Кирилл уехал с какой-то певичкой во Владивосток). Только в середине августа страшное, распухшее тело Чимахина (в длинном сером плаще с карманами, полными камней) было обнаружено в одном из омутов Москвы-реки. Судя по всему, оно пролежало в воде более трех недель. Все терялись в догадках, никто ничего не понимал. Что Кирилл делал в Москве? Почему скрыл от всех эту поездку? И что заставило его покончить с собой? Его, которого так любили друзья, которого уже звали работать преподавателем на кафедру истории, которого постоянно хвалил сам Дмитрий Александрович Уляшов. (Откуда всем было знать о кошмарной «вилке», на которую с размаха налетел Кирилл: необходимость рассказать людям правду о «ничейной смерти» vs необходимость эту правду от людей утаивать.) Тогда-то с Майей и случился срыв – да такой, что родители какое-то время всерьез боялись за ее рассудок.

Но все обошлось.

И жизнь продолжалась (уже без Кирилла).

Д. А. У. торжественно открывал новый памятник Ботвиннику.

Дольше всех горевала о Кирилле Шуша.

(Сожалела ли она о сделанном, считала ли себя предательницей – из-за того, что рассказала о планах Кирилла поехать 19 июля в спецхран ЦДШ? Конечно, нет. Просто Борис Сергеевич Зименко был ее любимым преподавателем и научным руководителем ее работы об эволюции гамбитов, и она как-то привыкла поверять ему все свои сомнения.

Ах, кто бы знал, что все так обернется.

Ей ведь просто хотелось найти наилучшее решение в той позиции!)

……

И теперь,

в темной пучине чувств,

в гулких призрачных залах Публичной библиотеки

Шуше иногда начинало казаться, будто бы она только что видела Кирилла.

Будто бы опять светлело апрельское утро, и желтели лампы, и спал на подоконнике местный кот по кличке Кипергань, и висела на стене «Задача Петрова о белых конях», и в читальный зал входил вдруг тощий, нескладный, лохматый и очень застенчивый молодой человек в бесформенной клетчатой кофте, и спешил к алфавитному каталогу, и начинал что-то искать в ящичке с литерой «К», и тогда Шуша вставала из-за библиотечной стойки, и медленно приближалась к этому молодому человеку, и аккуратно протягивала руку, едва касаясь его плеча, и смущенно улыбалась, и тихонечко звала: «Кирилл Геннадьевич!»

……

Но никакого Кирилла Геннадьевича не было.

Сноски

1

Искусство любви (лат.).

2

Не совсем всерьез (лат.).

3

Строгая экономия (англ.).

4

Горе побежденным (лат.).

5

Кому это выгодно? (лат.).

6

«Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену» (Дж. Остин, «Гордость и предубеждение». Пер. с англ. И. Маршака).

7

«Когда мы готовили уроки, к нам вошел директор, ведя за собой одетого по-домашнему „новичка“ и служителя, тащившего огромную парту. Некоторые из нас дремали, но тут все мы очнулись и вскочили с таким видом, точно нас неожиданно оторвали от занятий» (Г. Флобер, «Госпожа Бовари». Пер. с фр. Н. Любимова.).

8

Способ мышления (лат.).

9

Признан в РФ иноагентом, а также включен в перечень экстремистов и террористов. – Прим. ред.

10

В гущу событий (лат.).

11

«Новый анализ начал шахматной игры» (фр.).

12

Флаг вам в руки (англ.).

13

Способ преподавания (лат.).

14

Тишайшая игра (итал.).

15

Проклятая доля (фр.).

16

Люди радующиеся (лат.).

17

Люди заблуждающиеся (лат.).

18

Она должна быть выпита (лат.).

19

Человек молчащий (лат.).

20

«Об игре в шахматы» (лат.).

21

Многие знания – многие печали (лат.).

22

Взгляд эпохи (англ.).

23

Рептилоиды (англ.).

24

Марк Цукерберг, Билл Гейтс, Джордж Буш, Дональд Рамсфелд, Дик Чейни, Елизавета II.

25

Маленькая комбинация (фр.).

26

Отсутствующие всегда неправы (фр.).

27

«Шахматы любви» (валенс.).

28

«Геттингенская рукопись» (лат.).

29

Защита Пирца (англ.).

30

«Тишайшая игра» (итал.).

31

«Тихая игра» (итал.).

32

К делу (лат.).

33

К человеку (лат.).

34

Празднуйте, а не воздерживайтесь! (англ.).

35

«Побеждаем с Тишайшей (но ядовитой!) Итальянкой» (англ.).

36

К анусу (лат.).

37

«Энциклопедия шахматных дебютов» (англ.).

38

«Отомщенные женщины, или притворные измены» (фр.).

39

Мы играем в подобие войны (лат.).

40

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

41

Не умеющий пить (англ.)

42

Шутка (фр.).

43

«Теория жертвы» (нем.).

44

Так проходит слава игры (лат.).

45

Со щитом или на щите (лат.).

46

Бездвижный, безобидный, бездонный, бесчисленный, бесценный, безосновательный, бесполезный (англ.).

47

Бабушка (фр.).

48

Она должна быть прочитана (лат.).

49

Иду читать (лат.).

50

«Крамник и AlphaZero: как перепродумать шахматы?» (англ.).

51

«Оценка игрового баланса с помощью AlphaZero: исследование альтернативных правил игры в шахматах» (англ.).

52

Смысл существования (фр.).

53

«История от основания города» (лат.).

54

С необходимыми изменениями (лат.).

55

Человек внезапный (лат.).

56

Человек волнующийся (лат.).

57

Все проходит, все разрушается, все надоедает (фр.).

58

Это перст Божий (лат.).

59

Шаг за шагом (англ.).

60

Война всех против одного (лат.).

61

При прочих равных (лат.).

62

Влюбленные – безумны (лат.).

63

Это перст Божий (лат.).

64

Fisher random chess – «случайные шахматы Фишера» (англ.), еще одно название шахмат-960.

65

«На проходе» (фр.).

66

Игры имеют свою судьбу (лат.).

67

Странный бородач (англ.).

68

Льет как из ведра (англ.).

69

То, без чего нет (лат.).

70

«Шахматы наконец решены» (англ.).

71

«Из-за табии тридцать два шахматные партии будут заканчиваться только вничью» (англ.).

72

Подлежит отмене (англ.).

73

Время лечит раны (лат.).

Content

Алексей Конаков
Табия тридцать два

Сноски