Ю. М. Антонян

Страдание и его роль в культуре

Так, не из праха выходит горе, и не из земли вырастает беда; но человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх.

Иов, 5:6–7

Узнала я, как опадают лица, Как из-под век выглядывает страх, Как клинописи жесткие страницы Страдание выводит на щеках, Как локоны из пепельных и черных Серебряными делаются вдруг, Улыбка вянет на губах покорных, И в сухоньком смешке дрожит испуг.

А. Ахматова. Реквием

Введение

Почему человек обречен на страдание? В чем его смысл и назначение? Каковы его функции? Что такое вообще страдание? Эти извечные вопросы, имеющие высокобытийное значение, человек в той или иной форме, с той или иной степенью осознанности ставил всегда, искал и находил на них ответы. Это были именно бытийные вопросы, которые человек рассматривал, чтобы понять самого себя, свое назначение в мире и заглянуть в вечность, объяснить окружающий мир.

Всегда находились мудрецы, готовые сформулировать не только необходимые вопросы, но и ответы на них: от жрецов, шаманов до философов, от доморощенных филистеров до создателей глобальных теорий спасения человечества. Естественно, что на протяжении тысячелетий впереди всех в решении проблем страдания, особенно в связи с жизнью после жизни, была религия, неизменно готовая ставить и решать вопросы любой сложности, но столь же неизменно ее решения были самыми простыми, чаще упрощенными, если не сказать примитивными. То, что сейчас в связи с накоплением человечеством знаний и их качественным изменением такие вопросы почти не принимаются всерьез, является одной из главных причин утраты религией своего прежнего социального значения.

Люди всегда знали, что будут страдать, и к тому их лучше всего готовят повседневный опыт и полученные знания, а в христианском мире — религия. У каждого конкретного человека есть предчувствие страдания, которое очень часто совсем не осознается им, но всегда связано с инстинктом его избегания. Названные предчувствие и инстинкт относятся к важнейшим характеристикам человека как живого существа, причем именно христианство, о чем я обстоятельно скажу ниже, всегда стремилось убедить, что страдание является необходимым и неизбежным уделом. Между тем бессознательная способность предчувствовать его и противостоять ему представляет собой естественное преимущество человека, которое следует назвать витальным. Вот почему человек ищет причины страданий и объяснения их природы, пути и способы их минимизации и предотвращения. Эти поиски идут в трех основных направлениях: первое связано с природой человека, второе — с природными катаклизмами, третье — с социальными явлениями и процессами.

Страдание есть неотъемлемая часть многообразия и даже богатства человеческой жизни. Оно нашло отражение в искусстве, литературе, языке, символах и архетипах и, конечно, в мифах. Мир мифа, как писал Э. Кассирер, это драматический мир: мир действий, усилий, борющихся сил. Схватка таких сил усматривается во всех явлениях природы. Все, что находится в поле зрения или чувства, окутано атмосферой радости или горя, муки, волнения, ликования или уныния. Здесь нельзя говорить о вещах как о мертвом, безразличном веществе. Все объекты доброжелательны или зловредны, дружественны или враждебны, привычны или страшны, привлекательно очаровательны или отталкивающе угрожающи[1]. Чтобы ослабить тревогу по поводу страданий, человек переводил ее в мифы.

Страдания занимали и занимают столь заметное место в жизни людей, что обойти эту проблему невозможно. О ней высказывались очень многие мыслители, философы, писатели, деятели искусства, политики и др., словом, все те, кто пытается понять жизнь и ее истоки; хотя научных работ, посвященных только собственно теме страдания, очень мало.

А. Франс писал, что страданию мы обязаны всем, что есть в нас доброго, А. Эйнштейн — что путь к величию проходит через страдание, Л. Фейхтвангер — что оно делает сильного сильнее. Между тем из сказанного непонятно, о каком страдании идет речь и каким образом оно играет столь положительную роль. Неужели преждевременная смерть близкого делает нас добрее, приводит к величию или помогает сильному стать еще сильнее? Поэтому очень важно иметь в виду, о каком именно страдании идет речь, ведь как бы нам ни хотелось величия и силы, мы не желаем любимому человеку тяжкой болезни или смерти! Другое дело, если человека заставляют страдать в застенке, пытают там, но он все-таки остается в живых. Но разве только таким путем могут быть достигнуты величие, доброта, мудрость, сила и т. д.? Франс, Эйнштейн, Фейхтвангер и многочисленные православные религиозные философы, восхвалявшие страдания, — они-то сами страдали?

Я убежден, что страдание всегда есть зло, хотя и неизбежное. Прав был А. С. Пушкин, говоривший, что если несчастье — хорошая школа, то счастье — лучший университет.

Работы православных философов я очень редко подвергаю критическому анализу, потому что это бесполезно. Однако, исследуя такую крайне болезненную проблему, как страдание, трудно пройти мимо некоторых религиозных положений о ней. Например, русский религиозный философ Н. С. Арсеньев написал о нем в книге «О жизни переизбыточествующей» следующее.

Оказывается, страдание допущено Богом-Творцом, но оно «примиряется» (?) фактом Его близости в нашем страдании. Такая близость — это не объяснение страдания, но его преображение. При этом открывается нечто новое, распахиваются двери в глубинную сущность бытия, страдание освящается. В полном соответствии с духом русского православия Арсеньев утверждает, что есть огромное достоинство в страдании, нищете и лишениях, которые со смирением и с послушностью принимаются из рук Божьих. Есть якобы радость в наготе от всякого имущества, в утрате всего земного достояния, поскольку чем больше они выражены, тем сильнее ощущается и понимается, что ты — единственное достояние и сокровище. Как ни странно это звучит, но распятие Христа вовсе не жестокая кара (а именно так, по моему мнению, и воспринимал ее Сам распятый), а проявление любви Бога-Отца к Своему Сыну.

Можно было бы продолжить изложение Н. С. Арсеньева. Что за близость Бога в страдании? К кому? К тому, кто терзаем в концентрационном лагере или кого пытают разбойники, чтобы он выдал им свои ценности? Испытывает ли близость к Богу тот, чьих родных подвергают пыткам на его глазах? Бедный Иов не только был близок к Богу, но даже вступил с Ним в диалог, но это совсем не смягчило его страдания, ведь были уничтожены все его дети и жена, правда, потом ему «послали» других.

Особенно кощунственно и антисоциально звучат слова Арсеньева о том, что есть огромное достоинство в страдании, нищете и лишениях, есть радость в наготе от всякого имущества и в утрате всего земного достояния. Именно такие утверждения, более чем характерные для Русской православной церкви, оправдывают нужду и даже нищету народов России, которые оказалось невозможно преодолеть в течение веков и которые были просто ужасающими в годы коммунистической диктатуры. Гимн нищете и лишениям парализует волю людей, они перестают работать, теряют смысл деятельности, не проявляют инициативу и не стремятся к выгоде, чтобы улучшить свое материальное положение и поднять экономику страны, преодолеть ее вековечное отставание от ведущих стран.

Разумеется, тяжело, даже неизлечимо больной человек вполне может искать утешение в Боге, стремиться к Нему, чувствовать Его близость, но все это диктуется страхом смерти и надеждой (правда, не абсолютной), что душа его бессмертна. Стремление же к страданиям есть не что иное, как мазохизм. Однако далеко не все христианские учения призывают к нужде, лишениям и страданиям. Прямо противоположную позицию занимают католицизм и (особенно) протестантизм, которые всеми силами стимулировали предпринимательство и упорный труд, тем самым создавая материальное процветание стран и отдельных людей, исповедующих эти направления, при этом не ущемляя религиозную духовность.

Религиозная мысль должна всемерно помогать социальному, экономическому и техническому прогрессу, попросту говоря — человеческому счастью, а не быть препятствием, причем непреодолимым, для них.

Воспевание Н. С. Арсеньевым страданий не является единичным эпизодом в русском православии. Так, Е. Н. Трубецкой считал, что страдания младенца, о которых писал Ф. М. Достоевский, ничто в сравнении со страданиями Богочеловека[2], но думается, что Христос Сам не согласился бы с таким утверждением. Еще Трубецкой полагал, что «страдание может быть оправдано лишь постольку, поскольку между ним и благим смыслом жизни есть не только внешняя, но и внутренняя связь, т. е. поскольку величайшее страдание жизни просветляется и озаряется до дна всею полнотою мирового смысла»[3].

Во-первых, оправдать страдание можно лишь в том случае, если оно переживается ради близкого человека или великой цели. Во-вторых, миллионы людей пережили величайшие страдания в гитлеровских и ленинско-сталинских концентрационных лагерях, но эти страдания отнюдь не просветляли. Люди там думали не об озарении и не о просветлении, а лишь о том, как бы не умереть от голода и болезней, не попасть в газовую камеру. Впрочем, никакого оправдания страданию, чинимому чужой злой волей, быть не может.

Несмотря на всю важность изучения страданий, эта проблема недостаточно исследована наукой, в том числе философией, которая часто обходит ее, практически полностью отдав ее на откуп религии. Религия же никогда не игнорировала эту вечную тему; бесчисленное множество религиозных и философско-религиозных сочинений посвящено именно ей. Тем самым страдание было мистифицировано, что не преодолено и в настоящее время, а это не может не препятствовать действительному познанию данного явления. Отсутствие к нему должного внимания науки весьма существенно компенсировано тем, что искусство и художественная литература всегда уделяли страданию первостепенное, неослабевающее внимание.

Разумеется, я далек от мысли, что в настоящей книге мне удалось открыть все тайны страдания, все его причины и последствия, все особенности его природы. Этого не удалось сделать никому и, наверное, никому никогда не удастся. Я лишь надеюсь, что смог приблизиться к этим тайнам.

Люди страдали во все времена. Но в XX в. тоталитарные режимы с их массовыми репрессиями и лагерями уничтожения, Первая и особенно Вторая мировые войны со всей остротой поставили перед человечеством новые гуманитарные задачи, которые необходимо решать и на практическом, и на теоретическом уровнях. Помня об Освенциме, мы ни в коем случае не можем ограничивать эту острейшую проблему рассуждениями о страдании, которое возникает, например, при воспрепятствовании воле человека (А. Шопенгауэр, В. С. Соловьев).

Помня об Освенциме, мы не можем замыкаться рамками трагедии, которая может разыграться между человеком и Богом, говоря при этом о слепоте оторванного от Бога человека. Необходим самый широкий социальный и психологический анализ.

Человеку практически невозможно прожить без страданий, это удается лишь ничтожному числу людей, но некоторые из них просто не поняли, что на них обрушилась судьба, поскольку были защищены непробиваемым щитом бесчувствия. Многие живут в состоянии постоянного боязливого ожидания внешних угроз или ударов со стороны собственного организма. Человек, живущий в зловещем мире грубого насилия, может ответить на него только насилием, но на базе иной морали. Здесь задабривание или умиротворение не поможет. Он обязан решить задачу устранения ужасов природы, которая особенно сказывается в совершенно непознаваемом факте смерти, а также вознаградить себя за страдания и лишения, налагаемые культурой.

Задача человека состоит в том, чтобы предотвращать изъяны культуры, влекущие страдания, которые люди причиняют друг другу в совместной жизни, даже в рамках одной культуры, контролировать выполнение ее предписаний. Последние всегда плохо исполнялись, но плохое исполнение надо анализировать и на индивидуальном, и на групповом уровнях. Сейчас с изъянами в культуре, в первую очередь с тоталитаризмом, можно бороться и с помощью христианства, которое в своей долгой истории прошло сложный путь от насаждения жестокости и решения своих проблем путем грубого насилия до функционирования в качестве социального института сострадания и помощи. Христианские догмы о любви к ближнему в ходе десакрализации общества очистились от скверны сверхчастого причинения страданий, что придавало всей религии невообразимо циничный вид. Эти глубинные преобразования ни в коем случае не следует считать достижением самого христианства, они есть результат социального развития общества. Но, конечно, последнее тем самым не избавляется от страданий.

Страдание может настичь каждого: рабочего-гастарбайтера на стройке в Москве; преуспевающего бизнесмена; богатую и уверенную в себе светскую львицу; прославленного актера; начинающего научного сотрудника; крестьянина с его узким набором жизненных благ, особенно в России; первобытного охотника в Африке или Океании; оперную диву; калеку-гармониста; старушку, продающую зелень недалеко от своего дома; школьника, ничем не примечательного, по тем не менее строящего грандиозные планы; директора его школы; ведущего политического деятеля; любимца и признанного лидера своей страны…

Страдание есть прелюдия к смерти.

Глава I. Понятие страдания

1. Сущность страдания

Страдание представляет собой претерпевание, переживание боли, в том числе очень острой, болезни, горя, печали, страха, тоски и тревоги. Страдание так же неизбежно, как и его противоположности: счастье, удовольствие наслаждение, радость. Страдание — это конечно горе, но не только, поскольку оно способно приносить очищение, новое видение мира и себя в нем; оно указывает человеку на зло и его источники, разоблачая то, что раньше виделось как радость, удача, достижение.

В рамках иудео-христианской религиозной традиции страдание относится к числу основных понятий с необыкновенно глубоким содержанием. Оно оценивается как Божественное наказание за грехи и как некий гарант того, что в загробном мире страдавшего ожидает только счастье, поскольку искупительная жертва Христа делает страдание залогом спасения. Самое страшное зло — мученическая смерть Спасителя — сердцевина христианской надежды, а искупительным является то страдание, которое отдано Христу, т. е. сострадание, так как Он соединил муки всех людей. Об искупительной сущности страдания писал и А. Шопенгауэр. Экзистенциалист видел в нем возможность открытия структуры «подлинного бытия».

Понимание человеком страдания развивалось со становлением личности, ее психологии в меняющемся мире, трансформациях в материальных и социально-психологических условиях, а также с развитием мысли, в первую очередь философской и религиозной. Первобытный человек знал страдание главным образом в виде физической боли от ран и болезней, мук от голода, холода, усталости. Чем более разумным он становился, тем все более мифологизировалось, получало сакральную окраску его отношение к страданию; достойное перенесение боли становилось доблестью, как, например, при мучительных инициациях мальчиков, когда они переходили в число воинов племени.

Страдание, как ни парадоксально, привлекает к себе несравненно больше внимания, чем его противоположности — радость и счастье. Это определяется разными причинами. Во-первых, человек воспринимает страдание как нечто из ряда вон выходящее, необычное, чрезвычайное, чего не должно быть, и поэтому акцентирует на нем восприятие. Во-вторых, страдание всячески поощряется религией. Здесь я имею в виду, главным образом, западную цивилизацию, вскормленную христианством, которое создало его культ. Не случайно фигура распятого на кресте, т. е. страдающего, Христа относится к числу главных символов западной цивилизации даже и в современном мире. Особенной приверженностью к страданию отличается русское православие, постоянно призывающее еще и к лишениям. Страдание глубоко проникло в психологию и идеологию народов России.

Причины страданий человек гораздо чаще, чем источники благополучия и довольства, ищет в потусторонней сфере. Поэтому страдание намного крепче связано со сверхъестественным миром, чем счастье. Эта связь тем сильнее, чем более конкретный человек причины наступивших и не-прекращающихся несчастий видит не в самом себе, а в чем-то ином — том, что лежит вне его и его возможностей и что он далеко не всегда способен понять и четко определить. Тем более что он приходит к выводу о причинах страданий не путем хладнокровных и рациональных размышлений, а посредством эмоций. Естественно, что внутреннее, субъективное далеко не всегда просто отделить от внешнего, в том числе потому, что первое во многом определяется вторым.

Г. Гегель рассматривал страдание как борьбу зла и добра. Борьба есть объективация страдания, это процесс, протекающий в конечности и субъективно ощущаемый как сокрушение души. Этот процесс — страдание, борьба, победа — составляет момент в природе духа, и он не может отсутствовать в сфере, где мощь определяет себя как духовная свобода[4].

Если иметь в виду страдание как атрибут бытия, то отношение к нему во многом определяет сущность человека: желательность, приемлемость страданий, даже их поиск может свидетельствовать как о стремлении очищения через мучения, так и о мазохистских тенденциях или об особенностях рабской души. Две последние установки способны вызвать ряд неблагоприятных последствий, если они господствуют в сообществах с низким человеческим самосознанием, низкой самооценкой, а также с тяжелыми материальными условиями существования. Но вполне возможно, что человек считает страдание несправедливым и в то же время чувствует себя неспособным что-либо изменить. Тогда он вынужден или бунтовать, или терпеливо относиться к своему положению, но это не имеет ничего общего с мазохизмом, особенно если индивид пытается найти и осмыслить истоки и причины мучений и катастроф, чтобы устранить их. Конечно, подобный разумный подход — удел немногих.

Значительная часть людей вообще не задумываются над тем, страдают они или нет, почему страдают, в чем смысл и назначение страданий и т. д. У другой части терпение выступает непременным уделом их жизненной адаптации.

Даже постижение смысла и назначения страдания не должно подразумевать отрицание существования зла, несправедливости и необходимости борьбы с ними. Жизнь любого живого существа от природы ориентирована на избегание страдания, и это является неотъемлемой частью основ этики, хотя мы далеко не всегда это осознаем. Стремление мазохистов к страданию нельзя расценивать в качестве исключения, поскольку оно для них вовсе не страдание, а получение удовольствия и удовлетворения. То же самое можно сказать о религиозных или политических фанатиках, которые (особенно первые) подвергают себя, казалось бы, самым немыслимым лишениям и мукам. Они по своему внутреннему убеждению остаются в выигрыше, и немалом, спасая собственную душу или верность политическому идеалу.

Человеку очень трудно смириться и принять несправедливое и бессмысленное страдание. Поэтому люди возмущаются против них, не могут принять их и понять, почему именно на их долю выпали мучительные болезни, нужда, тюремное заточение без вины и другие социальные несправедливости, неудачи, измены, непризнание. Их мучения подчас невозможно рационализировать и объективировать, понизив их уровень и остроту, а тем более согласиться с ними. Они этого не примут, особенно в случаях, когда сами виноваты в наступлении столь неблагоприятных для них последствий. Такой крест легче нести верующим людям, которые могут расценивать страдания как справедливую и заслуженную кару за собственные грехи. Подобный человек на психологическом уровне способен освобождаться от страдания, постигая его духовное для себя значение. Это значение вполне способна принять и неверующая личность, если для нее естественны тонкие эмоции, если она склонна к духовным исканиям и поискам высших ценностей, если она в силу чувства вины готова видеть причины наступивших бед в себе самой. Тогда и она, подобно глубоко верующему, увидит путь от темного состояния к светлому очищению.

Но очень часто отношение человека к своему страданию абсолютно превратно, когда он исходит только из своих интересов, извращенных представлений о добре и зле, забыв о собственной вине и возможности покаяния. Так бывает с самыми опасными преступниками, неоднократно обагрявшими свои руки кровью несчастных жертв, даже детей. Они обычно возмущаются, что их так сурово наказали. Их невозможно исправить, лишь читая нотации, здесь нужна кропотливая психотерапевтическая работа, но и в этом случае, несмотря на все усилия, далеко не все осознают заслуженность наказания. Между тем, если бы преступники поняли и приняли наказание, оно не показалось бы им столь суровым и они стали бы на путь просветления и очищения. Более того, такие личности могли бы почувствовать себя относительно свободными в самых суровых тюрьмах, даже победителями в духовном, психологическом смысле — победителями самих себя. Но преступники, которых я имею в виду, слишком детерминированы своим прошлым, зажаты в тиски своей жизнью, собственными представлениями о ней и ее бесперспективностью в бесконечных тюремных годах.

Полемизируя с А. Шопенгауэром, В. С. Соловьев писал следующее. То, что этот философ так красноречиво говорит о страдании воли, в действительности относится исключительно к страданию «ограниченных хотящих субъектов», поскольку они ограничены. В самом деле, всякое отдельное существо, утверждая свою особость, полагает вне себя целый мир, относящийся к нему и действующий па него по собственным законам, внешним для этого существа как такового и противоречащим его внутреннему стремлению, а между тем необходимо его определяющим, так как оно уже само в себе имеет свою внешность и границу — собственное тело. Соловьев считал аксиомой, что каждое отдельное хотящее существо вследствие своей реальной определенности неизбежно страдает[5].

Соловьев полагал, что освободиться от внешности, внешнего мира, которые сильнее человека, он может, лишь соединяясь внутренне с тем, что само по себе, по самому своему существу свободно от всякой внешности, заключая в себе все и, следовательно, не имея ничего вне себя. Другими словами, человек может быть действительно свободен только во внутреннем соединении с истинно сущим, т. е. в истинной религии. Это освобождение человека от внешности и связанных с нею зол и страданий, это соединение со всецело сущим и есть реальная цель любой нормальной человеческой деятельности, а следовательно, и истинной философии[6].

Однако Соловьев не разъясняет, какую религию можно назвать истинной (скорее всего это должно быть христианство), а также какую философию следует обозначить как истинную. Поэтому лишь в общих чертах понятно, что представляет собой истинно сущее и как человеку соединиться с ним. Более того, даже если допустить, что он определил для себя истинную религию, освободит ли это его от страданий, например в связи с войной или тяжкой болезнью.

Я постараюсь доказать, что страдания столь же неизбежны, как болезнь или смерть.

На протяжении истории человечества не раз предпринимались попытки избавиться от страданий, но это никогда не получалось, а в отдельных случаях от этого даже становилось хуже.

Даже богослову (В. С. Соловьев в первую очередь богослов, а уже затем философ) должно быть ясно, что, если человек страдает под пыткой или в результате острых болей при тяжком заболевании, скорее всего он не будет в состоянии соединиться с «истинно сущим». Самая глубокая религиозная вера, соединение (по Соловьеву) с «истинно сущим» не могут облегчить страданий от физических болей, мучений из-за холода, голода и других крайне болезненных лишений. Богословам надо понять, что кроме терзаний, связанных с верой, есть и другие страдания, имеющие для конкретной личности витальное значение.

Вообще, верующему человеку, тем более богослову, легче всего объяснить, что такое страдание. Так, К. С. Льюис пишет, что страдания — мегафон Божий. Бог кричит, попуская страдания. Но мегафон — страшное орудие. Оно может привести к полному и бесповоротному мятежу. В то же время другой возможности исправиться у «плохого человека» нет. Боль срывает покров, водружает флаг истины в крепости мятежной души. Однако Льюис плохо знает людей, ему неведомо, что те, кто испытывает боль за свои проступки, вовсе не допускает флаг истины в свою душу. Боль они вынуждены переносить, но от покаяния чаще всего весьма далеки. Названный автор утверждает, что негодовать при виде чужих страданий благородно, но и опасно, поскольку это может умалить терпение и смирение страдающего, поселить в нем ненависть и цинизм. Но здесь Льюис совершенно не учитывает, кто страдает и за что. Если в застенке страдает невиновный, просто обязательно негодовать по этому поводу и, если возможно, принимать меры к пресечению страданий. Но виновный страдает заслуженно, хотя кара не должна быть жестокой и циничной, соответствуя содеянному, что обеспечивается современными моральными воззрениями.

Все-таки Льюис признается, что страдание само по себе не благо. «Хорошо в нем лишь то, что страдающего оно иногда подчиняет Божьей воле, а в других порождает жалость и деятельную доброту. В падшем и частично искупленном мире дело обстоит так: а) от Бога исходит чистое добро; б) чистое зло — от Его мятежных созданий; в) Бог использует это зло в Своих целях; г) возникает новое, производное добро, которому способствуют принятое страдание и сокрушение о грехе»[7]. То, что в этих положениях имеются глубокие противоречия, Льюису, видимо, и не приходит в голову.

В современном мире страдание укрывается, чаще обозначается его «техническая» сторона (например, информация о несчастных случаях и катастрофах ограничивается перечнем числа погибших и изувеченных), что сейчас становится неотъемлемой частью культуры. Точно так же скрывается смерть (что отмечал и Ф. Арьес) — за цветами, пышными погребальными обрядами и надгробиями. Но все это вовсе не говорит о том, что современное западное общество закрывает глаза на страдание и безразлично к нему. Напротив, демонстрируемое им отрицание страдания означает его отказ от некоторых основных постулатов христианства, имеющих, если можно так сказать, первородный, первобытный характер, и свидетельствует о процессах десакрализации. Напротив, культ страдания любого уровня, как, например, в сегодняшней России, говорит о регрессивных тенденциях в обществе.

Человечество показало, что оно способно бороться и с таким страшным источником страданий, как смерть. Эта борьба осуществляется по трем основным направлениям. Во-первых, смерть почти «приручена», поскольку утверждается, что в ней человек отнюдь не исчезает и его душа продолжает жить после смерти. Поэтому учение о душе стало едва ли не главным утешителем человечества и создано специально для того, чтобы существенно снизить страх смерти. Во-вторых, люди постепенно выработали иронически-саркастическое, даже несколько пренебрежительное отношение к смерти; оно стало усиливаться с началом десакрализации, получив особенное распространение среди атеистов, но не миновало и верующих. В-третьих, научные успехи в преодолении болезней и реализация концепции здорового образа жизни существенно продлили жизнь людей в развитых странах, что породило небезосновательные надежды на еще более длительные ее сроки и даже на то, что смерть будет отодвинута в неопределенное будущее.

Религиозные верования вообще не располагают к веселью, за исключением, пожалуй, тех, в структуру которых прочно и органично вошла фигура трикстера. Религии, в основе которых лежит страдание, особенно строго запрещают своим последователям самонадеянность, скептицизм, оптимизм, иронию. Юмор — это такое состояние ума и души, которое говорит природе и ее Создателю, что люди не воспринимают их более серьезно, чем они — людей. Здесь обе эти стороны равны, и люди относительно свободны. Но Божественное по большей части означает такую реальность, в которой сочетаются торжественность, величие и всеохватность с глубокой интимностью. Поэтому страдание воспринимается как вполне приемлемая плата даже за самые трагические переживания и ощущения.

Страдание может быть порождено конфликтами в сфере ценностей или невозможностью принятия либо реализации решения. Другим его источником является столкновение желаемого и должного, т. е. слепой природной необходимости, которая способна губить и развращать личность. Но для глубоко верующего в справедливость Божьего выбора здесь может и не быть проблем. В самом подчинении этому выбору можно обнаружить свободное предпочтение, поскольку такого предпочтения могло бы и не быть. В целом жизнь начинается тогда, когда есть возможность свободного выбора, даже если он приносит страдание.

Страдание может оказывать положительное, неопределенное (нейтральное) или отрицательное воздействие на физическое, нравственное, психическое и (или) духовное состояние человека в зависимости от того, как оно переносится, какой ущерб наносит, к каким выводам либо позициям приводит и чем мотивируется, если оно принимается добровольно. Оно способно разрушить личность, даже полностью, вызывая психические и соматические заболевания, породить гнев и стремление отомстить, иногда озлобление на всю жизнь, но способно и вызвать ощущение очищения и приобщения к высшим ценностям, в том числе у верующих, когда человек как бы становится над миром с его радостями и горестями, и т. д. Поэтому не следует думать, что страдание только очищает и возвышает, вполне возможно, что чем длительнее и болезненнее муки, тем хуже становится человек, но он может сдаться только в предвидении мук.

Страданиям не надо придавать примитивный юридический или духовный смысл, что часто оборачивается торгашеским отношением к ним. Так, не могут быть искуплением грехов бесчеловечное отношение к военнопленным и мирному населению во время войны, геноцид, пытки и т. д. У всех этих явлений совсем другие — социальные, а отнюдь не Божественные истоки. Человек должен страдать за свои преступления и иные тяжкие проступки, но только заслуженно, хотя представления об адекватности наказания еще никогда не принимались всеми единогласно и этого никогда не будет. Если верующий внушил себе, что он виновен перед своим Богом и поэтому должен страдать, то это его личное дело, в него он не должен втягивать остальных.

Страдание ни в коем случае не является проблемой только духа и духовной жизни, хотя нет никаких сомнений в том, что оно весьма значимо для духовного и нравственного очищения и совершенствования человека. Но будет банальным утверждение, что страдание может иметь чисто социальную природу, происходить вследствие разного рода насилия и террора, собственных заблуждений и проступков, несправедливого социального устройства. В равной мере оно может иметь место по причине соматических и психических болезней, утраты любимых и близких, страха смерти и т. д. Но страдания не являются атрибутом каждого человека. Во-первых, многие люди в жизни почти никогда не страдали, потому что так складывалась их жизнь, у них просто не было причин страдать. Например, так было у гоголевских старосветских помещиков, которые жили без волнений и потрясений и мирно закончили свой век. Конечно, их могли коснуться и потрясти войны или какие-нибудь иные катастрофы, в которые они могли быть вовлечены. Но этого не случилось. Во-вторых, некоторые люди по своей природе не подпускают к себе страдания близко и отвергают, субъективно не воспринимают те внешние события, которые могли бы их вызвать; они вряд ли способны к состраданию. Прямой противоположностью являются те, кто сам ищет зло и возможность страдать, находит в этом удовлетворение и считает своим уделом. Не будет, наверное, преувеличением сказать, что среди них много мазохистов.

Ощущения бессмысленности жизни могут стать страданиями, если они будут острыми, довлеющими, глобальными. Они могут возникать и в условиях вполне спокойной и внешне упорядоченной жизни, но болезненнее всего проявляются при тяжелых заболеваниях и в тюремных условиях (что наблюдается среди пожизненно осужденных), особенно в лагерях уничтожения (гитлеровских, ленинско-сталинских и др.). Об этом весьма убедительно пишет В. Франкл, прошедший немецко-фашистские концлагеря: «Один из важнейших уроков, которые я усвоил в Освенциме и Дахау, заключается в том, что в нечеловеческих условиях способен выжить лишь тот, кто устремлен в будущее, кто верит в свое призвание и мечтает выполнить свое предназначение. Американские психиатры убедились в этом при работе с бывшими заключенными японских, северовьетнамских и северокорейских лагерей для военнопленных»[8].

Наверное, все это верно и очень важно в отношении тех, кто «просто» находится в концлагере или другом аналогичном месте. Однако трудно представить себе устремление в будущее и веру в свое призвание тех, кого пытают в застенках, кто теряет в лагерях родных и близких, терзается болями при отсутствии медицинской помощи, становится жертвами чудовищных медицинских экспериментов, голодает, страдает от холода и т. д. В литературе довольно много примеров утраты веры в Бога у тех людей, у кого на глазах убивают их родственников или совершают иное чудовищное злодеяние. Здесь человек теряет все и, наверное, никакие самые искренние и благие советы ему не помогут. Все, что мы в этих случаях можем, оказать помощь и участие, что тоже не всегда возможно.

Н. А. Бердяев отмечал, что трудно человеку примириться с несправедливостью и бессмысленностью выпадающих на его долю страданий. Человек может очень многое вынести, в том числе страдания, которые ему самому казались непереносимыми. Но труднее всего вынести бессмысленные и невыносимые страдания; против них возмущается все существо человека. Слишком многие люди на земле считают свои страдания несправедливыми, не понимают, почему именно на их долю выпадают мучительные болезни, горькая нужда, неудачи, измены, почему им приходится страдать более, чем людям, которые не лучше их, даже намного хуже[9]. Бердяев, несмотря на весь свой оптимизм, не смог найти выхода из таких ситуаций, скорее всего по той причине, что никаких выходов просто нет.

В. Франкл, осмысливая свои переживания в Освенциме, несомненно, прав, говоря что коль скоро судьба возложила на человека страдания, он должен увидеть в этих страданиях, в способности перенести их собственную неповторимую задачу. Он должен осознать уникальность своего страдания — ведь во всей Вселенной нет ничего подобного; никто не может лишить его этих страданий, никто не может испытать их вместо него. Однако в том, как тот, кому дана эта судьба, вынесет свое страдание, заключается уникальная возможность неповторимого подвига.

Франкл пишет, что в концлагере все эти положения отнюдь не были отвлеченными рассуждениями, наоборот, такие мысли были единственным, что еще помогало держаться и не впадать в отчаяние даже тогда, когда уже не оставалось почти никаких шансов выжить. «Для нас вопрос о смысле жизни давно уже был далек от того распространенного наивного взгляда, который сводит его к реализации творчески поставленной цели. Нет, речь шла о жизни в ее цельности, включавшей в себя также и смерть, а под смыслом мы понимали не только «смысл жизни», но и смысл страдания и умирания. За этот смысл мы боролись!.. После того как нам открылся смысл страдания, мы перестали преуменьшать, приукрашивать их, то есть «вытеснять» их и скрывать их от себя, например путем дешевого, навязчивого оптимизма. Смысл страдания открылся нам, оно стало задачей, покровы с него были сняты. И мы увидели, что страдание может стать нравственным трудом и подвигом»[10].

Франкл (как он считает, с полным на то правом) утверждает, что жизнь всегда и для всех имеет смысл, поскольку человек способен черпать силы даже в безысходности. Вот почему и страдания дают нам шанс постигнуть смысл жизни. Разумеется, отмечает Франкл, речь идет лишь о неизбежных, неискоренимых страданиях, с которыми невозможно покончить. Это прежде всего неизлечимые болезни, связанные, например, с развитием злокачественных опухолей, не поддающихся оперативному лечению[11].

Наверное, очень многих людей, даже безнадежно больных, можно убедить в том, что в жизни и (особенно) в смерти есть смысл, не доходя при этом до абсурда. В связи с этим невольно вспоминается вольтеровский персонаж, который даже на эшафоте сказал палачу, что все складывается хорошо. Я не думаю, что Франкл прав, считая, что нет совершенно бессмысленных ситуаций, и даже в таких негативных аспектах жизни, как страдания, чувство вины и смерть, которые составляют своеобразную трагическую триаду, можно усмотреть нечто позитивное, жизнеутверждающее, если «выбрать правильный ракурс»[12]. Во-первых, бессмысленность и безысходность совсем не одно и то же, именно последнее скорее, чем первое, способно приводить к страданию. Во-вторых, трудно сказать, что жизнеутверждающего может быть в смерти для неверующего человека, а смерть, по словам Франкла, входит в трагическую человеческую триаду. В-третьих, из рассуждений Франкла выпадает физическое страдание, которое может сопровождать болезнь или пребывание в концлагере.

В. Франкл приводит слова некоего И. Бэкона, который еще ребенком попал в Освенцим: «В детстве я думал, что расскажу всем о том, что мне довелось пережить в Освенциме, и тогда мир изменится. Но мир не изменился, а об Освенциме никто и знать ничего не хотел. Прошло много времени, прежде чем я понял, в чем заключается истинный смысл страданий. Страдания имеют смысл, если благодаря им меняешься ты сам»[13]. Эти слова нуждаются в комментариях. Прежде всего скажу, что об Освенциме мир не забыл и это место надолго, может быть на столетия, останется кровоточащей раной человечества. К тому же отнюдь не самоочевидно, что, пережив Освенцим, человек становится лучше. В любом страдании может быть нечто, что калечит личность, хотя я не сомневаюсь, что оно также способно очищать и возвышать. В. Т. Шаламов крайне отрицательно относился к лагерному опыту, с чем нельзя не согласиться.

2. Смысл и назначение страдания

Если смотреть на предназначение человека очень и даже излишне оптимистично, то можно сказать, что жизнь должна быть наполнена деятельностью и радостью, а страдание — устранено. Но к сожалению, действительность не такова. Из-за особенностей биологической природы человека и созданного им общества он от рождения обречен на болезни, страдания, преступления и смерть. Поэтому страдание — его неизбежный и неизменный спутник, оно ему необходимо для духовного очищения, осознания своих прегрешений, точного понимания зла, принуждения его к должному поведению и т. д. От него, как и от смерти, невозможно избавиться. Можно лишь сократить его масштабы, избежать сопутствующей ему жестокости, придавая ей цивилизованные формы, минимизировать последствия, дать возможность осмыслить муки и даже попытаться по возможности найти в них смысл.

Естественно, что в разных культурах само страдание понимается по-разному, особенно если оно связано с честью и достоинством личности или отношением к Родине. Исключение на первый взгляд составляют переживания в форме страха смерти, но и в этом случае для большинства культур архетип смерти содержательно примерно одинаков. Однако для некоторых примитивных народов и древнейших религий смерть представляется лишь переходом в иное состояние и продолжением там жизни. Но все-таки и для этих народов и религий, как показывают некоторые антропологические исследования, смерть страшна.

Не снижают страха смерти даже имеющиеся в разных культурах духовные сочинения о движении души после смерти (в русском православии, египетской «Книге мертвых», тибетской «Книге мертвых»). Они представляют собой мистические фантазии, основная, хотя и неназываемая цель которых состоит в снятии или уменьшении страха смерти. Вместе с тем в тибетской «Книге мертвых», которая по своему психологическому содержанию стоит намного выше других аналогичных сочинений, имеются поразительные психологические открытия, по достоинству оцененные К. Г. Юнгом[14].

Не только в разных культурах страдание понимается по-разному, но и, что не менее важно, отношение к нему различно, и это отражается в различных сферах жизни, например в уголовном законодательстве и исполнении наказаний, постановке и решении различных нравственных проблем. Если раннехристианским сообществом страдание воспринималось как средство спасения души и соумирание с Христом, то в современных десакрализованных западных культурах оно считается совершенно неприемлемым. Это вовсе не означает, что оно изжито.

Возможно выделение страдания в качестве самостоятельного объекта научного познания с широким привлечением достижений философии, социологии, психологии, этики, религиоведения, теологии, медицины и т. д. Достижения здесь могут быть весьма значительными, оказывать влияние на общественное сознание, принятие законов и практику их исполнения, а также на тех людей, которые страдают, не осознавая этого. Очень часто, когда у человека происходит несчастье, он рассматривает это как случайность, удар судьбы, предназначенный именно ему, как бедствие чисто личное, настолько же несуразное, насколько и нежелательное; при этом человек часто не замечает или недостаточно принимает во внимание, что от такого же бедствия одновременно страдают тысячи других людей.

Можно полагать, что страдание не должно определяться как «не-радость» или как «не-счастье». К тому же видов страданий множество, но они не бесчисленны и среди них можно выделить основные как биологического, так и социального характера. Впечатление о множественном характере бедствий во многом складывается в результате беспрестанного и повседневного повторения одних и тех же видов и множества их комбинаций. Если смерть непознаваема в принципе, страдание очень трудно определить, и даже, казалось бы, самая полная и удачная дефиниция всегда окажется отнюдь не такой.

П. Тиллих писал, что страх смерти вносит элемент тревоги в любой другой вид страха. Тревога, на которую повлиял страх перед конкретным объектом, тревога «во всей своей наготе» — это всегда тревога предельного небытия. Тревога по поводу любой определенной ситуации подразумевает тревогу по поводу человеческой ситуации как таковой[15]. Однако смерть ни в коем случае нельзя назвать определенной ситуацией, смерть страшит как раз своей неопределенностью и непонятностью, а поэтому порождает страдание. Тиллих правильно отмечает, что когда душой человека правит «голая тревога», прежние объекты страха перестают быть определенными объектами. Понятие смерти для человека вполне определенно только в качестве абстрактного термина, в связи с которым у него не возникает ни страха, ни страдания. Но когда этот термин теряет абстрактность и обозначается в качестве непосредственно угрожающего будущего, определенность отражаемого им явления сразу же исчезает. Ж. Кальвин назвал человеческую душу фабрикой идолов, но она также является фабрикой страданий и страхов.

В чем смысл и назначение страдания? Недостаточно сказать, что ироничная природа наделила им все живые существа, чтобы они знали о своей бренной природе и могли ему противопоставить радости и счастье. Однако и в этом примитивном утверждении уже есть нечто, позволяющее выявить смысл и назначение страдания, а именно то, что оно есть предтеча смерти, один из путей к ней, ее маленькая модель. Но и такое толкование односторонне, поскольку страдание многолико и в очень многих случаях отнюдь не связано со смертью, обладая не только биологическим, но и социальным потенциалом. Так, страдание возникает и тогда, когда один человек становится объектом, с помощью агрессии в отношении которого достигается удовлетворение потребности другого человека. Таким образом, страдание не только является указанием на физическую уязвимость и неизбежную смертность индивида, но и включает мощный социальный слой — отношения между людьми.

Страдание вырывает личность из незамечаемой ею серой повседневности, указывает ей на ценность счастья и благополучия, делается средством духовного и нравственного очищения, интеллектуального, художественного и эмоционального развития, в конечном счете познания себя и окружающего мира. Оно может стать постоянным фактором жизни, подчиняя себе человека и тем самым изматывая его, выхолащивая из него человечность, все то, что сделало из него личность. Так бывает даже в случаях религиозного фанатизма. Иногда, испытывая страдание, человек может научиться избегать его, делая свою жизнь более благополучной, но при этом велика опасность развития эгоизма и игнорирования страданий других. Страдание способно закалить личность и уже следующее испытание она будет переносить более стойко и с достоинством.

Когда человек страдает, особенно физически, это часто ощущается им как нечто несовместимое с жизнью, и поэтому его может захватить страх смерти, который способен усилиться из-за чувства беспомощности. Длительное, изматывающее страдание вырывает индивида из привычного мира вещей, переносит его на иной, незнакомый, иногда внушающий ужас уровень, он начинает смотреть на мир другими глазами, да и само окружающее подчас бывает совсем иным, выступая источником мучений. В редких случаях и только отдельным людям открывается некий новый глубинный смысл событий, происходящих вокруг и с ними самими. Они могут отрекаться от всего своего прошлого и понимать, что уже потеряли его и никогда не вернутся к нему.

Почему люди должны страдать? Полагаю, что причина этого кроется в том, что они смертны, а их физическая и психическая природа, как и практически у всех других живых существ, чрезвычайно уязвима. Смертность и уязвимость составляют неразлучную пару, неизменно сопровождающую жизнь на земле. Значение и функции страдания стали объектом познавательных усилий человека, по-видимому, сразу же, как только оно обнаружилось; уже тогда ему стал придаваться смысл, который позже стал называться сакральным. Наше нынешнее понимание страдания постепенно освобождается от сверхъестественности в русле десакрализации, ставшей одной из важнейших дорог человечества.

Страдание очень часто предшествует смерти, в том числе насильственной. Как предвестник смерти оно порождает страх, тревогу, ужас.

Возникает оно потому, что не удовлетворяются, блокируются какие-то потребности, но не просто в чем-то незначительном, а, напротив, только в очень значимом для данного человека — в людях, их взаимности, занятиях, свободе, безопасности, охране здоровья, вещах и т. д. Отождествляя же свое бытие с другими, выражая им свое сочувствие, личность приходит к состраданию. Оно в зависимости от его силы и возможностей конкретного человека или группы людей может быть глобальным и мощным, включая не только призывы, приказы, воззвания, но и практические деяния. В качестве самого яркого примера можно привести великую Мать Терезу, для которой чужие страдания были источником ее более чем активной воли и вызывали у нее потребность в сострадании. Она признавала своими страдания всего живого, все были ей одинаково близки и собственными действиями она пыталась утолить скорбь всего мира.

Уже давно высказана мысль, что если бытие по своей сущности есть страдание, то небытие есть благо. Но само приближение к небытию часто оборачивается страданием, придумать же более простое и даже примитивное решение проблемы страдания как ухода в небытие просто невозможно. Ясно, что совсем исключить его из жизни нельзя, всегда останутся такие его виды, как физические муки или переживания из-за потери близких. Но вполне в человеческих силах решительно сузить круг страданий, возникающих вследствие войн, военных конфликтов, нищеты, бесправия, техногенных катастроф, несчастных случаев, преступлений, болезней, одним словом, всего того, что лежит в области социальной жизни и людских возможностей.

Хотя капризы истории могут определять моменты, когда уровень страданий повышается или понижается, вполне возможно обнаружить лежащие в их основе заблуждения и предостерегать от них. Вся человеческая история показывает, до какой степени людская ограниченность и социальная запрограммированность приводят к причинению страданий.

Можно предположить, что страдание является следствием конфликтов, часто острейших, между различными структурами личности (между бессознательными влечениями и социальными нормами, между различными взаимоисключающими влечениями, между желаниями и субъективными возможностями, в том числе между стремлением к величию и собственным ничтожеством, своим опытом достижений и т. д.), а также результатом воздействий внешней среды. Искать причины страданий нужно не только во внутренней психической сфере, но и во внешней культуре. Безнравственное давление среды на личность, вызывающее страдание, корнями уходит именно в культуру. Достижения глубинной психологии, как бы велики они ни были, без поиска социальных причин могут не дать всех необходимых ответов. С другой стороны, нельзя ограничиваться только анализом и оценкой лишь социальных условий, не поняв, как они воспринимаются индивидуальной психологией и преломляются в ней. Не следует допускать, чтобы за рамками поиска оставались патологические, болезненные факторы, которые сами по себе, вне социума могут стать причиной страданий. Эти факторы могут спровоцировать конфликты и применение насилия, которые затем породят страдание.

Одних людей страдание парализует, но других оно способно сделать более мужественными, сильными, собранными, активными. Оно может мотивировать месть подлинным или надуманным его причинителям. Страдание, особенно если оно связано с тревогой и страхом, выполняет и охранные функции, указывая человеку, откуда, когда, от кого или чего ему следует ждать опасности. Это, в принципе, должно подготовить его к сопротивлению и защите. Таким образом, биологически и психологически самоутверждаясь, человек становится способным принимать на себя нужды, тяготы, лишения, даже новые страдания ради сохранения своей целостности. Такую особенность можно назвать витальностью, т. е. утверждением жизни.

Страдание является своеобразным экзаменом, испытанием личности. В зависимости от его результатов уточняется ее самоприятие и Я-концепция, ей становится понятнее, на что она способна и от чего ей следует отказаться. Соответственно формируется (укрепляется, изменяется) отношение к ней окружающих. В зависимости от содержания и причин страдания, силы своих личностных предрасположенностей и потенциалов индивид может прийти к вере в Бога, укрепиться в ней или, напротив, отказаться от нее. Уход к Богу означает не только подчинение высшей силе и надежду на ее заступничество, но и стремление преодолеть свою конечность при помощи трансцендентного мира.

Отчаяние в результате страданий способно привести к уходу от мира: затворничеству, резкому сужению сферы общения, монашеству и даже самоубийству, что довольно характерно для случаев разочарования в жизни и утраты ее смысла. Как следует из изысканий В. Франкла, чаще всего страдают из-за утраты смысла жизни молодые люди, что неудивительно, поскольку именно они больше, чем люди других возрастов, ищут этот смысл. «Посторонний» А. Камю не мог прийти в отчаяние, он не искал смысла жизни и не страдал именно потому, что был посторонним. У него не было психологических связей ни с самим собой, ни с окружающими, у него не было чувства вины, он не нуждался в прощении или любви, а поэтому просто не способен был страдать.

Страдания могут иметь чисто психологические корни.

В повседневной и внешне, казалось бы, ничем не примечательной жизни постоянно случаются большие и маленькие трагедии, многие из которых воспринимаются конкретными людьми как глобальные катастрофы. Люди могут тяжко страдать, задыхаясь в затхлой обывательской среде, где их жизнь лишена смысла, как было с гетевским Вертером. Весьма болезненна фрустрация единственного устремления, для реализации которого нет условий или которому препятствуют конфликтующие мотивации самого индивида. К. Хорни отмечает, что невротические люди иногда показывают любопытную с точки зрения своей односторонности целеустремленность. Так, мужчины могут жертвовать всем, включая собственное достоинство, ради своего честолюбия. Недостижение честолюбивых целей, я полагаю, может вызывать страдания. Такие же последствия могут наступать у женщин, которым ничего не надо от жизни, кроме любви, если их усилия не будут вознаграждены. Родители могут посвящать своим детям все собственные интересы, всю свою жизнь, а если дети не оправдают их надежд, родители будут мучиться. Хорни считает, что, хотя такие люди производят впечатление искренних и цельных, в действительности они гонятся за миражом, в котором видят решение всех своих конфликтов. То, что внешне выглядит как полная отдача чему-то, идет скорее от отчаяния, чем от внутренней целостности[16]. Присоединяясь к этой позиции, хотелось бы добавить, что недостижение названных выше целей может восприниматься человеком как его личная трагедия — ведь этой цели было подчинено все. Постановка единственной цели жизни и подчинение ей всей энергии имеют место в ущерб самоутверждению, сотрудничеству и полноценной адаптации.

Хорни обстоятельно анализирует притворное страдание у невротиков. Она критикует тех аналитиков, которые утверждают, что невротик хочет страдать. Авторы, которые выдвигают эту теорию, не могут в должной мере, пишет Хорни, оценить тот факт, что невротик страдает намного сильнее, чем знает об этом, и что он обычно начинает осознавать свое страдание лишь тогда, когда начинает выздоравливать. Существенно, что страдание от неразрешенных конфликтов неизбежно и абсолютно независимо от чьих-либо личных желаний. Если невротик позволяет себе разрываться и гибнуть, он, конечно, вредит себе не потому, что хочет этого, а потому, что в силу внутренней необходимости вынужден это сделать. Если он всячески старается держаться в тени и занимать непротивленческую позицию, ему, по крайней мере бессознательно, ненавистно так делать и он презирает себя за это; но он испытывает такой сильный ужас перед собственной агрессивностью, что должен прибегать к противоположной крайности и так или иначе подставлять себя обидам и оскорблениям.

Предрасположенность невротика к страданию — это тенденция преувеличивать или драматизировать любое огорчение, пишет Хорни. В страдании могут выражаться скрытые мотивы. Оно может быть мольбой о внимании или всепрощении; его можно использовать в целях эксплуатации; оно может быть выражением вытесненной мстительности и применяться только как средство избежать санкций. Невротик часто приписывает своему страданию ложные причины и поэтому производит впечатление человека, погрязшего в страдании без какой-либо видимой причины. Чувствуя себя несчастным, он может считать это следствием своей «виновности», хотя в действительности страдает из-за несоответствия собственному идеализированному образу. Так, расставшись с любимым человеком, он может страдать, приписывая это глубокой любви, а на самом деле ему просто невыносимо быть одному[17]. Невротик может страдать из-за того что любимая женщина перестала ему писать, объясняя это себе угасанием чувств к нему. На самом деле он уязвлен пренебрежением к своей персоне, унижением его как мужчины, отходом женщины от предписанного ей поведения.

Все подобные проявления Хорни называет притворным страданием. С этим трудно согласиться безоговорочно, поскольку человек все-таки страдает, другое дело, что он не понимает подлинных причин соответствующих переживаний. Я неоднократно сталкивался с психотравмирующими переживаниями сексуальных преступников, которые нападали на женщин, считая их виновными в собственных сексуальных провалах и неудачах, но не желая именно на себя возложить вину. Если бы такой преступник осознал собственную вину, разрушились бы его Я-концепция, его идеализированный самообраз. Тем не менее такие люди действительно страдали от того, что были «сексуальными банкротами».

Многие преступления насыщены страданиями их участников, в первую очередь жертв, но иногда страдают и преступники. Как правило, это насильственные преступления, совершенные по мотивам ревности, зависти, самоутверждения, отстаивания своих биологических и социальных статусов, удовлетворения других актуальных потребностей, конфликта интересов в семье, быту, политике, экономической деятельности и т. д. Уголовный закон выделяет убийство, совершенное с особой жестокостью, когда жертве причиняются чрезмерные мучения, причем особая жестокость может выражаться в причинении не только физических, но и психических страданий (например, когда выкапывается могила на глазах у того, кого намереваются убить).

Страдания могут быть причинены тому, кто привлекается к уголовной ответственности, а их причинитель оказывается тем, кого юридически признают потерпевшим. В этом случае преступник обычно вызывает симпатию, а потерпевший — нравственное осуждение, даже презрение. Такие преступления не столь уж редки, например, в тюрьме и армии, когда тот, кого подвергают систематическим мучениям и издевательствам, вдруг обрушивается на своих преследователей.

Здесь я не останавливаюсь на таких преступлениях, как пытки и незаконные репрессии против населения тоталитарных государств. Виновные в таком насилии действуют с особой жестокостью и причиняют чрезвычайные страдания. В застенках и лагерях уничтожения гитлеровского и ленинско-сталинского режимов работали люди, для которых пытки, мучения, издевательства были ведущей потребностью.

Истории известны и другие, так сказать, запредельные преступники, которые, будучи садистами, причиняли чрезвычайные страдания своим многочисленным жертвам, как правило, беззащитным. Это были те, кто в наши дни получил название маньяков, например, маршал Франции Жиль де Рэ, казненный в ХП в., отечественный монстр А. Р. Чикатило.

Страдание может возникнуть как реакция на острую аномию, включая резкий разрыв с привычной и признанной нормативной структурой и установившимися социальными отношениями (например, в семье или на работе), особенно когда попавшие в новые условия люди считают, что это их состояние будет продолжаться неопределенно долго. Выпавшие из привычных отношений переживают чувства своей изоляции и отчуждения, ненужности и выброшенности. Поэтому они стараются убежать из настоящего, проявляя по отношению к нему апатию и в то же время эмоционально возвращаясь в прошлое. Они могут сопротивляться вхождению в новые социальные отношения с другими и избегать их, даже если это чревато дальнейшей дезадаптацией.

Человек может тяжело переживать утрату своего членства в референтной группе, особенно если у него там был более или менее заметный статус. Хуже всего, когда его оттуда выталкивают: это может вызывать шок, особенно у юных и пожилых людей. Но если первые еще вполне способны надеяться на вхождение в другую понравившуюся им группу, то вторым в силу возраста, состояния здоровья и общей ограниченности социальных контактов грозит психотравмирующее одиночество. Болезненным может быть выталкивание из группы мигрантов и недавних жителей, равно как и их непринятие в объединения, которые им представляются престижными. Как отмечал Р. Мертон, особый случай — это образец маргинального человека в относительно закрытой социальной системе, в которой члены одной группы принимают в качестве позитивных ориентиров нормы группы, из которой они принципиально исключены. Внутри такой социальной структуры ожидаемая социализация становится дисфункциональной для человека, ставшего жертвой стремлений, которые он не может претворить в жизнь, и надежд, которые он не может реализовать[18].

Страдать могут:

один человек;

малая социальная группа, формальная или неформальная;

большая социальная группа, выделяемая по национальному, религиозному, сословному или иным признакам;

вся страна, все общество, например при тоталитарном режиме.

Страдающий (из-за болезни и др.) человек вызывает сострадание, иногда очень сильное и эмоционально выраженное, у своих родных и близких.

3. Типология страданий

В научной литературе лишь очень редко предпринимались попытки классифицировать (или типологизировать) страдания, наверное, по той простой причине, что вообще проблема страданий изолированно, без связи с другими явлениями исследовалась тоже очень редко. Одна из немногих попыток такого рода была осуществлена в начале XX в. Ф. Мюллер-Лиером. Он разделил страдания на два больших класса в зависимости от того, чем они порождены: конфликтами, происходящими от человеческих учреждений, или влиянием «внешней природы», т. е. естественными причинами. «Внешней природой» им почему-то названы болезни, старость, смерть, голод, землетрясения, уродство и пожары; впрочем, пожары действительно относятся к «внешней природе». Мюллер-Лиер особо выделил некие мильезы — повреждение человека средой, окружающим миром (например, намеренное изменение его внешности в сторону уродства), а также сексуальные и семейные конфликты, которые в свою очередь разделил на подклассы[19].

Я не могу признать предложенную Мюллер-Лиером классификацию (на самом деле она является типологией) удачной, в первую очередь потому, что здесь в собственно страдания включены причины, их породившие.

Хотя классификаций и типологий страданий в литературе очень мало, они представляют немалый интерес хотя бы потому, что выступают способами познания этого явления.

В лекции «Четыре благородные истины» в Вашингтонском университете далай-лама XIV выделяет три вида: 1) страдание от боли, 2) страдание от перемены и 3) ложное, распространяющееся повсюду страдание.

Первый вид — это то, что мы обычно принимаем за телесное или умственное мучение, например головная боль. Желание освободиться от такого вида страдания свойственно не только людям, но и животным. Существуют способы избегать некоторых форм такого страдания, например прием лекарственных препаратов, облачение в теплые одежды, устранение источника заболевания.

Второй вид — это то, что мы поверхностно воспринимаем как удовольствие, но, приглядевшись, понимаем подлинную суть страдания. Возьмем в качестве примера то, что обычно считается приятным, — покупку нового автомобиля. Приобретая его, вы чрезвычайно счастливы, восхищены и удовлетворены, но по мере пользования им у вас возникают проблемы. Если бы причины наслаждения были внутренними, тогда, чем больше бы вы пользовались причиной удовлетворения, тем, соответственно, больше должно было бы увеличиваться ваше наслаждение, но этого не происходит. Привыкая все больше, вы начинаете испытывать неудовольствие. Следовательно, в страдании от перемены тоже проявляется сущность страдания.

Третий вид — основание первых двух. Он отображает наши собственные ментальные и физические загрязненные совокупности. Его называют сложным, распространяющимся повсюду страданием, поскольку он, как считают буддисты, наполняет собой и прилагается ко всем типам перерождения существ, входит в состав базиса нынешнего страдания, а также вызывает будущее страдание. Нет никакого способа выбраться из этого типа страдания, кроме как прекратить череду перерождений[20].

Разумеется, это рассуждения верующего буддиста. Правда, не очень понятно, каким образом страдания связаны с покупкой и использованием нового автомобиля и следует ли в принципе связывать с ним страдания. Третий вид страдания вообще не очень понятен.

Можно предположить наличие следующих основных типов страданий:

связанные с религиозными переживаниями, духовными поисками;

вызванные муками совести, раскаянием, покаянием;

порожденные межличностными или межгрупповыми отношениями, в том числе конфликтами;

в связи с недугами, болезнями, инвалидностью, старостью;

вследствие социальной несправедливости, преследований, гонений, пыток;

в результате совершенного преступления, чаще всего насильственного;

из-за войны и военных действий, всех связанных с ними ситуаций;

определяемые бедностью, материальной необеспеченностью;

в виде страха смерти.

Это самый приблизительный перечень типов страданий. Понятно, что отдельные его виды могут сочетаться друг с другом. Например, страдания в связи с бедностью вполне способны вплетаться в межличностные отношения и обострять их. Общество и государство в зависимости от своего уровня культуры, конкретного наполнения культурных норм по-разному реагируют на человеческие страдания.

Перечень преступлений, приносящих страдания, к сожалению, весьма обширен. Сюда следует отнести и физическое, и психическое насилие, не только совершаемое в семье или на улице, но и возникающие в результате преступных войн и военных конфликтов, уничтожения мирного населения и военнопленных, геноцида, а также в лагерях уничтожения людей, лагеря содержания невинно репрессированных, при пытках, опытах над людьми и т. д. Преступное насилие всегда было чрезвычайно широко распространено в мире, люди прибегали и прибегают к нему довольно легко, в том числе из чистой потребности в разрушении; истинные сыны Каина много раз захватывали государственную власть.

Иногда человек и сам не представляет, как он может причинить мучения кому-либо, но вдруг оказывается, что это приносит ему удовлетворение. Тогда он способен стать зависимым от собственного поведения. При формировании зависимого, в том числе компульсивного, поведения, приносящего боль и мучения другим, очень активно действуют факторы биологического порядка, определяющие неспособность или явно пониженную способность удовлетворять физиологические потребности, имеющие витальное значение. Вместе с тем при исследовании такого поведения нужно уделять максимальное внимание личностным особенностям и жизненному опыту. Изучение конкретных личностей с зависимым поведением показывает, что у многих из них были провалы в интимной жизни, которые вызвали болезненные переживания. Последние никак не компенсировались успехами в иных областях, зачастую таких успехов вообще не было, что в сочетании с ригидностью и повышенной тревожностью активно способствовало формированию жесткой зависимости человека от своих влечений. Как правило, лица с такой зависимостью, совершившие жестокие преступления, были плохо социально адаптированы.

Такие личности не могли даже схематично объяснить причины своего зависимого поведения, сказать, почему их так властно влечет к совершению жестоких поступков, признавали свою беспомощность. В ряде случаев они ощущали себя субъектами собственной же деятельности, некоторые ощущали за своей спиной непонятные существа, определяющие их действия. Они даже словно бы наблюдали себя со стороны. Поэтому не все они осознавали себя в качестве активного существа и хозяина положения, многие смутно ощущали внутренний распад своего единства.

Исследования показывают, что в большинстве случаев люди творят насилие по мотивам, которые не охватываются их сознанием. Создается стойкое впечатление, что самой своей природой человек как бы приговорен к такому насилию, и оно является одной из форм его бытия, защиты и самоутверждения. Поэтому всегда были и будут люди, готовые причинять страдания другим.

Случай тоже может стать причиной страдания, особенно в наш век бурного развития техники. В случае, рождающем муки и несчастья и вообще играющем огромную роль в человеческой судьбе, не следует видеть промысел неких высших сил, которые испытывают человека. Случай — это объективное и закономерное стечение обстоятельств в данный момент в данном месте, актуальное или даже чрезвычайно актуальное для данного человека. Наступление случая не означает какой-либо целесообразности, преодоление его тяжких последствий часто требует мобилизации всех психических и духовных сил человека, может стать мерилом его нравственности. Случай способен перечеркнуть все прошлые представления индивида о справедливом и упорядоченном устройстве мира и его собственной жизни.

Происшествия, имеющие случайный характер, чаще можно наблюдать в развитых, урбанизированных культурах, чем в традиционных обществах. В последних вообще меньше событий, а если они и происходят, то являются предсказуемыми, поэтому человек вполне способен подготовиться к ним, тем самым избегая страданий. В этих сообществах меньше техники и связанных с нею ситуаций, в которых могут пострадать люди (дорожно-транспортные происшествия, техногенные катастрофы, неосторожное или неквалифицированное обращение с техникой и т. д.).

Страдание из-за страха смерти относится к числу самых распространенных, особенно в военные годы, в ситуациях стихийных бедствий, тяжелых болезней или в районах эпидемии. Такое страдание может выматывать человека, иногда даже не осознающего природу своих мучений. Это фундаментальное переживание, имеющее бытийное значение. Объектом страдания здесь, как считали стоики, является сам страх. Со сказанным можно согласиться, но лишь отчасти. Страх смерти на самом деле есть страх перед совершенно непонятным, необратимым, но необходимым, перед небытием, когда все, сразу и навсегда обрывается.

О самой смерти написано неизмеримо много, в том числе очень мудро и даже остроумно, но все сказанное нисколько не приближает к ее пониманию. Поэтому, в первую очередь, учитывая достижения биологии, физики и химии, можно утверждать, что смерть является принципиально непознаваемой. Религиозные учения о душе, которая якобы продолжает жизнь после смерти, сделали душу главным утешителем человечества. Однако, как оказалось, эти учения все-таки не убедили его; сильнее оказался биологически обусловленный страх уничтожения смертью. Не случайно самым суровым наказанием всегда была смертная казнь.

Смерть — то, что настигает каждое существо, которое мгновение назад было живым. Это не нарушение созданного природой естественного хода вещей, а, напротив, его подтверждение. Отсутствие смерти было бы его нарушением, в отличие от бессмертия она представляет собой явление хотя и необъяснимое, но необходимое. Однако смертный так и привыкает к тому, что гибель наступит, а потому содрогается при ее упоминании или мысли о ней, особенно когда она близка к нему. Так бывает, например, на войне, здесь смерть как бы обволакивает человека, постоянно убеждая в своей реальности. Однако и здесь человек все-таки надеется, что она обойдет, минует его, хотя способен из-за этого переживать панических страх, даже ужас, толкающий к побегу с поля боя. Реально осознать в такой ситуации близость смерти значит не только пережить ее угрозу как действительную и близкую, но и почувствовать себя лично тронутым этой угрозой.

Война одна из немногих жизненных ситуаций, когда человек начинает осознавать смысл смерти по той простой причине, что он очень близок к ней. Он может верить в то, что знает, за что должен умереть. Однако даже вера в свой священный долг перед Родиной не спасает его от страданий, когда он предчувствует гибель или иной ущерб себе.

Бытие и небытие органически связаны между собой, так же как, например, добро со злом. Что в данном случае означает небытие, т. е. смерть, неизвестно и скорее всего не будет известно. Небытие-смерть не следует называть пустотой, ничто, мраком и др., опять-таки потому, что мы не знаем, что это такое. Мы можем только сказать, что небытие означает отрицание бытия, с которым составляет единое целое. П. Тиллих по поводу тревоги в связи со страхом смерти писал, что тревога — это экзистенциальное осознание небытия. Но данное определение не очень точно, поскольку об осознании можно говорить далеко не всегда, чаще это ИНСТИНКТ, предчувствие. «Страх смерти вносит элемент тревоги в любой другой вид страха. Тревога, на которую не повлиял страх перед конкретным объектом, тревога во всей своей наготе — это всегда тревога предельного небытия… Именно тревога неспособности сохранить собственное бытие лежит в основе всякого страха и создает страшное в страхе»[21].

Если о бытии мы знаем довольно много, то о небытии мы не знаем ничего, и это незнание в решающей степени определяет наше отношение к нему, точнее, страх перед ним. Не было бы никакого отрицания, если бы не существовало утверждения, которое можно отрицать. Бытие — это что-то, небытие — совершенно неизвестное; бытие также есть отрицание небытия. Судьба далеко не всегда воспринимается в качестве дороги, ведущей к смерти, особенно если самим субъектом судьба оценивается как счастливая. Страх смерти порождается не небытием как объектом тревоги, а предчувствием или (и) пониманием человеческой природы. Тиллих утверждает, что небытие вездесуще, оно порождает тревогу даже там, где нет непосредственной угрозы смерти. Небытие стоит за нашим опытом, ненадежностью и бесприютностью нашего социального и индивидуального состояния, теми ударами, которые слабость, болезни и несчастные случаи наносят по нашей телесной и душевной силе бытия.

Глубокие страдания человек может испытывать в состоянии отчаяния, которое способно наступить по самым различным мотивам: тяжелой, неизлечимой болезни, провалов в работе (карьере) или личной жизни, таких катастроф, как арест и помещение в места лишения свободы, и т. д. Отчаяние — это субъективное ощущение тупика, когда дальнейшее движение невозможно, когда во многих случаях видят впереди только смерть, которой нет сил сопротивляться. Уход из жизни видится как единственный возможный выход, избавляющий от тревог и страданий, но их логика часто такова, что их истоком оказывается опять-таки небытие. Оно же избавляет от переживаний чувства вины, которое иным путем не может быть снято, а оно способно давить бесконечным грузом.

В состоянии отчаяния человек может почувствовать, что небытие восторжествовало, а бытие отступило, страдание же не приносит облегчения. Торжество небытия достигает своего предела, но бытия еще хватает на то, чтобы почувствовать неодолимую силу небытия, а это создает своего рода отчаяние внутри отчаяния. Самоубийство может избавить человека от страданий в связи с переживаниями судьбы и смерти, вины и осуждения, но верящий в бессмертие души может полагать, что вина и осуждение не оставят его и после гибели.

Страдания, причем самые жестокие, можно намеренно причинять для достижения чисто прагматических целей, и это тоже отдельный вид страданий. Они имеют место при применении пыток во время следствия для получения желаемых показаний. Массовые страдания могут использоваться и для достижения более широких социальных целей, в первую очередь подчинения и порабощения. Так было в ленинско-сталинские годы в СССР, когда людей принуждали к покорности путем голода и массовых репрессий, так было в Китае при Мао Цзэдуне и в Камбодже при «красных кхмерах».

Это прекрасно выразил Д. Оруэлл в знаменитом романе «1984»: «Человек утверждает свою власть над другими, заставляя их страдать. Если человек не страдает, как вы можете быть уверены, что он исполняет вашу волю, а не свою собственную? Власть состоит в том, чтобы причинять боль и унижать. В том, чтобы разорвать сознание людей на куски и составить снова в таком виде, в каком вам угодно… Мир страха, предательства и мучений, мир топчущих и растоптанных, мир, который, совершенствуясь, будет становиться не менее, а более безжалостным; прогресс в нашем мире будет направлен к росту страданий. Прежние цивилизации утверждали, что они основаны на любви и справедливости. Наша основана на ненависти».

Страдания способен причинить другим человек (или группа людей), фанатически преданный своей идее, особенно если она для него витальна. Составить перечень таких идей невозможно, поскольку их чрезвычайно много, но главные из них — те, посредством которым личность рассчитывает улучшить свою жизнь на земле или загробную на небесах. Нацистские и коммунистические идеи в XX в. буквально потрясли человечество, принеся ему неимоверные мучения. После них затишье было недолгим, терроризм вновь вытолкнул на авансцену людей, которые из фанатичной, нерассуждающей, даже безумной преданности своей Родине, своему народу или своей религии посягают на жизнь, здоровье и достоинство ни в чем не повинных людей. Впрочем, и религиозные фанатики всегда были чрезвычайно опасны и ни перед чем не останавливались.

Большая часть зла в мировой истории пытается принять лицемерное обличье добра, тем самым вовлекая в него многих людей. Так было всегда, и в Средневековье с его инквизицией и преследованием еретиков, и в Новейшей истории, когда нацисты и большевики, совершая тягчайшие преступления, привлекали на свою сторону миллионы обманутых и одураченных людей, которым с помощью лживой риторики внушали, что они борются и страдают за великие идеи. Например, идея коммунизма — вечнозеленая, но вера в нее людей и тем более попытка внедрить ее в жизнь всегда игнорируют самый важный фактор — природу человека. Теория и практика этой идеи подобны врачу, который прописывает больному лекарство не просто бесполезное, но такое, которое ему абсолютно противопоказано.

История доказывает, что меньше всего страданий — в странах с развитой демократией, в центре которой находится человек с его правами и интересами. Такая демократия и создаваемый ею менталитет не провозглашают духовность как выход из социальной обыденности в бесконечное и вечное против зла, к чему призывали русские религиозные философы, в частности Н. А. Бердяев. Такие демократии принимают реальные меры к ограждению человека от страданий, исходя из того, что духовность и добро должны основываться на экономическом процветании общества и личности.

Одно из главных зол России, которую никак нельзя считать подлинно демократической страной, заключается в довлеющей у нас идее, что духовность и гуманное отношение к человеку возможны только в бедности и воздержании. Эта идея идет от Русской православной церкви и является причиной страданий миллионов людей, преграждает дорогу состраданию и жалости, препятствует желанию взять на себя крест ближнего, развязывает самые грязные инстинкты, в итоге противоречит исконным ценностям христианства, которое есть религия любви, милосердия и жалости.

Страдание всегда связано с личной трагедией различной степени тяжести, которую поэтому следует оценивать как нечто исключительно субъективное, т. е. то, что для одних трагично, непереносимо, весьма болезненно, для других вообще ничего не значит, а для третьих является источником выгоды. Все это относимо как к внешним событиям, так и к тому, что имеет сугубо внутренний характер. Например, даже близость смерти может быть принята совершенно спокойно человеком, глубоко верующим. Но чем меньше внешних трагедий, социальных притеснений и несправедливостий, чем менее системны надругательства над человеком, тем меньше будет отдельных конкретных страданий. Например, чем больше человек свободен от притеснений, тем меньше у него будет социальных причин страдать, но при этом несомненными остаются внутренние соматические и нравственно-психологические факторы как вполне определенные источники страданий. Ни в коем случае не может быть принято и одобрено причинение человеку страданий средой, даже если это способствует его духовному совершенствованию.

Особенно болезненно воспринимается незаслуженное, безвинное страдание, например причиненное населению войнами или жертвам — тоталитарными преследованиями. Но страдания очень часто порождаются заслуженной виной, причем социальная оценка соответствующего деяния дается на базе общечеловеческих ценностей и оно очень часто порицается всегда и везде. В этом случае страдание наступает в результате собственной ошибки или преступления, хотя далеко не все достойно ведут себя при этом и готовы признать свою вину, поэтому многие неспособны к покаянию и очищению. Такой неспособный человек как бы создает вокруг себя море страданий, которые, например, в тюремных условиях могут принимать материализованный вид — особого рода запах. В подобных ситуациях в страдании чаще всего бывает трудно увидеть что-то благородное и очищающее, а тем более духовный рост, особенно если оно связано с превалированием примитивных потребностей. Соответствующие переживания могут быть грязны и порочны, а поэтому не ведут к совершенствованию личности.

Подводя некоторые предварительные итоги рассмотрения страдания как объекта научного познания можно вы-делить следующие основные функции страдания в культуре.

1. Страдание как культ. Оно представляет собой прославление страдания в религиозной мифологии и обрядах как одного из центров данной религиозной системы, способа спасения души и приобщения к высшим духовным ценностям, подвижнической мученической смерти мифологических героев. Частью культа являются различного рода аскетические подвиги ради достижения духовного совершенства, а также терпение и кротость перед лицом суровых испытаний, даже пыток и унижений. В современных условиях культ страдания смещается в сторону стойкости человека перед лицом суровых жизненных испытаний, перенесения им мучений ради нравственного долга.

2. Страдание как угроза. В таком качестве оно становится регулятором общественных отношений, страх перед ее наступлением способен удержать человека от безнравственных поступков, в том числе нарушающих религиозные запреты. Самой страшной угрозой является смерть, которой тоже может предшествовать страдание. В отдельных случаях такие переживания способны направлять поведение.

3. Страдание как следствие собственного поведения. Чаще всего оно встречается у преступников, лишенных свободы, как неизбежное следствие их изоляции от общества, поскольку лишает возможности удовлетворять многие жизненно важные потребности. Страдания таких людей можно использовать в педагогических целях, т. е. для их исправления. Собственный неверный шаг в личной жизни или трудовой деятельности тоже способен породить страдание.

4. Страдание вследствие болезни. Такое страдание, казалось бы, имеет сугубо личный, даже интимный характер. Однако оно создает колоссальные социальные проблемы, влияя на формирование медицины, определяя деятельность медицинских учреждений, врачей и др. Этот вид страданий проверяет на прочность и эффективность всю систему гуманистических представлений общества и их реализации. Существуют специальные способы снижения страданий от болезней.

5. Страдание как страх смерти. Он, конечно, встречается не у всех. Под влиянием такого страха могут совершаться самые страшные преступления, чтобы приблизить смерть к себе, опредметить ее как источник страха и тем самым снизить страх перед ней. Вместе с тем под воздействием страха смерти создаются великие произведения литературы, живописи, скульптуры, зодчества, музыки, технического творчества и др., причем соответствующие переживания могут протекать бессознательно.

6. Страдание как источник сострадания. Страдание может вызвать могучий общественный поток сострадания в виде пожертвований, массовых благотворительных движений и других крупных мероприятий, в которых принимают участие отдельные граждане, общественные организации или правительства (например, направление гуманитарной помощи населению в район бедствия). Но сострадание может быть совсем незаметным, когда помогают страдающим родственникам, соседям, друзьям, просто знакомым или незнакомым.

Нужно четко различать виды страданий в зависимости от их характера (природы) и в связи с этим выделять страдания:

духовные или религиозные — порождаемые ощущением своей греховности, несовершенства перед лицом Бога, отъединенности от Него, недостаточности веры и т. д.;

психические — возникающие в связи с жизненными катастрофами, крушением надежд, отвержением, лишением свободы, оскорблениями, унижениями, потерей чести и т. п.;

физические (соматические) — возникающие вследствие болезни самого разного генеза либо жестокого обращения, пыток, избиений и иного бесчеловечного обращения, а также неосторожности.

Духовные страдания протекают как психологические, но могут сопровождаться физическими, например в случае грубого умерщвления своей плоти ради духовных целей; психические и физические нередко переплетаются, что имеет место при совершении преступлений и проч. Без такого различения видов страданий приступать к серьезному исследованию этого явления не следует. Типология здесь, как и всегда, выступает в качестве непременного условия достижения достоверного научного результата.

Религия и теология, естественно, в основном сосредоточены на духовных страданиях, называя в качестве их глобальной причины отъединение от Бога, природную, изначальную греховность человека, несовершенство его помыслов. Психические и физические страдания обычно выводятся из тех же причин и нередко объясняются грехами и несовершенством личности.

Особый интерес вызывает религиозное мученичество, потому что его трудно однозначно отнести к страданиям, в какой бы форме оно ни осуществлялось. Но главное здесь, видимо, в том, кто решается на мученическую долю: если это мазохист, то скорее всего он не страдает либо переносит страдания в расчете на то, что они ему зачтутся в загробном мире, что Бог его примет, простит грехи и т. д.

Такой религиозный фанатик является нонконформистом даже в том случае, если его мученическое поведение одобряется религиозной общиной. Он — нонконформист в широком смысле слова, поскольку умерщвляет плоть и утверждает смерть и разрушение.

Р. Мертон считал, что нонконформист с точки зрения социальной структуры, культуры и личности представляет собой особый тип социально-девиантной личности. Следуя древнему изречению «природа каждой вещи лучше всего познается в крайних проявлениях», мы должны обратить особое внимание на крайних нонконформистов, которые вступают на этот путь, хорошо зная, что они рискуют (риск настолько велик, что это знание перерастает в уверенность) и могут быть жестоко наказаны за свое поведение в группе. В самом точном смысле слова такой тип человека является типом мученика, который жертвует собой из принципа. Придерживаясь ценностей и норм какой-либо иной референтной группы, а не той, чьим ожиданиям он не соответствует, он готов принять, если не приветствовать, почти неизбежные и притом болезненные последствия разногласий.

По Мертону, психологические причины мученического поведения — это одно, а его социологическая природа — совсем иное. Мотивы мученика могут быть самыми разнообразными: нарциссизм, или потребность в наказании, или стремление овладеть на первый взгляд неподатливой внешней реальностью ради любимых людей. Возможно, и так. Однако в социальном контексте этот тип нонконформизма обязательно включает публичный отказ от некоторых установленных ценностей и действий, а также верность альтернативным ценностям и действиям, за что человек навлекает на себя почти неизбежное наказание со стороны других людей. В функциональном отношении такой нонконформизм может содействовать социальным и культурным переменам. В связи с этим следует заметить, что реакции других людей на данную разновидность нонконформизма могут быть гораздо более сложными, чем можно предположить, если судить о них только по чисто внешней враждебности.

Признанный нонконформист хочет, чтобы к нему относились со смешанным чувством ненависти, восхищения и любви даже те, кто все еще сохраняет верность оспариваемым им ценностям и поступкам. Действуя открыто, а не тайно, и, очевидно, сознавая, что навлекает на себя суровые санкции со стороны группы, нонконформист стремится в какой-то мере заручиться уважением людей, даже если оно похоронено под толстым слоем открытой враждебности и ненависти со стороны тех, кто испытывает ощущение, что их чувствам, интересам и статусу угрожают слова и действия нонконформиста. Должное воздаяние за бескорыстное поведение образует позитивный компонент этого двойственного отношения. У нонконформиста достаточно смелости, чтобы пойти на большой риск (он, так сказать, демонстрирует эту способность), особенно ради бескорыстных целей. В какой-то мере (хотя, по-видимому, в гораздо меньшей, чем в предыдущем случае) смелость, очевидно, проявляется и тогда, когда человек рискует даже ради узколичных, эгоистичных или, наоборот, чуждых ему целей, как в известных случаях «бесстрашного преступника» и «отважного врага», которыми восхищаются даже тогда, когда их проклинают[22].

Богословие особо выделяет искупительные страдания Бога. По этому поводу М. Бубер писал, например, что искупить бесконечную вину не может никто, кроме самого Бога, когда Он велит Своему Сыну, Христу, взять на Себя искупительное страдание, чтобы все верующие в Христа спаслись через Него. Это была одна из главных (если не сама главная) идей апостола Павла. Тем самым Павел заложил основы учения, возникшего после него и помимо его собственной борьбы, учения, в котором Христос объявляется Божественной личностью: Бог страдает как Сын ради спасения мира, который Он как Отец сотворил, писал Бубер. Идея пророков о человеке, страдающем ради Бога, уступает здесь место идее Бога, страдающего ради человека. Таким образом, воздвигается новый образ Бога. Однако вопрос о смысле безвинного страдания отброшен вспять к точке зрения друзей Иова: безвинного страдания нет; только теперь учат о том, что каждый человек абсолютно виновен и заслуживает страдания, тем не менее он может все искупить, уверовав в страдание Бога[23].

В этих утверждениях целый сгусток религиозных и, разумеется, общечеловеческих проблем.

Во-первых, все верующие в Христа могут спастись, т. е. будут жить после жизни. Только в этом можно видеть спасение, в земной жизни никакого спасения христианство не обещает, даже не ставит об этом вопрос.

Во-вторых, христианство никогда не объясняло, каким образом страдание одного искупает грехи других, как и почему это происходит, подразумевая, что это невозможно объяснить в принципе. Зато идея Бога, страдающего ради людей, была религии чрезвычайно дорога и поэтому стремительно завоевывала сторонников.

В-третьих, абсолютная виновность всех является краеугольным камнем христианства. Без этой идеи не могут существовать искупительная жертва Бога и идея о спасении после смерти верующих — основные постулаты христианства. Считается, что виновными нужно признать и новорожденных. Сколько-нибудь внятного объяснения этой полной несуразицы богословов мы не найдем. Утверждение же, что человек грешен от природы — совершеннейшая бессмыслица, поскольку природа не рождает ничего ни грешного, ни безгрешного, а грех, порок, добродетель, преступление и т. д. представляют собой не что иное, как клейма, которые ставит только общество. Первородный грех и «греховность» новорожденного совсем не одно и то же.

Можно согласиться с 3. Фрейдом, что привязанность человека к Богу в силу инфантильности повторяет отношение к отцу. Но тут же возникает вопрос: к какому именно Богу занимает он такую позицию — к Отцу или Сыну? Думается, что к Сыну, поскольку христианин вообще редко думает о Боге-Отце и чаще знает лишь Христа. Однако остается неясным, почему человек должен страдать так же, как избранный им Бог, который призван примирять людей с жестокостью судьбы, особенно со смертью, и компенсировать им их страдания и лишения в этом мире, защищать и облегчать чувство вины. Главное же в том, что страдать верующему предписывает его религия.

Поток христианства, излившийся на мир из израильского источника, подкрепленный мощными притоками, в особенности из Ирана и Греции, в своей сердцевине пронес образ страдающего Бога. Этот образ не может быть ни иранским, ни греческим, он чисто израильский, вобравший образ жизни, лишения и тяготы еврейского народа на протяжении веков. Христианство тем не менее не иудоистично, поскольку отказывается от концепции избранного народа и знает лишь одну, Божественную святость, обращенную на каждого. Индивидуальная религиозность приобретает вследствие этого прежде невиданную интенсивность и обращенность внутрь человека, образ Христа оказывается с ним тесно связан. Отсюда и склонность личности не просто верить в Него, но и стремиться повторить Его судьбу, в том числе Его страдания. Страдающий Бог из мира религиозных фантазий был намного ближе людям, чем любой другой спаситель, счастливый и преуспевающий. К тому же Христа родила вполне земная мать. Вера в Христа стала и протестом против высших сил, которые обрекали евреев на нищету и страдания, т. е. вера в человека, ставшего Богом, стала выражением неосознанного желания свергнуть подавлявшую их демоническую и злобную власть. Верующие идентифицировали себя с Христом, потому что Он был такой же страдающий человек, как и они сами, и этот человек был полубогом и в конце концов вознесся к Богу. Только с таким страдающим существом могли соединиться верующие. Ведь до Него были подвергнуты пыткам и распяли на крестах тысячи людей, но поверили только этому.

Итак, мессией нуждающихся и унижаемых народных масс Израиля, а затем и всего средиземноморского ареала мог быть только страдающий спаситель; они поверили Ему еще и по той очень важной причине, что Он Своей смертью искупал их грехи, а они их чувствовали с тех самых пор, как стали личностями, т. е. безмерно давно. Еще они хотели поменять Бога, поскольку прежний, жестокий и беспощадный, ничего не прощающий Яхве не хотел или не мог защитить их. Признав Христа, они тем самым отрекались от Яхве, сколько бы сам Христос скромно ни говорил о Себе, что Он лишь посланец Своего Отца. Как только человек стал верить в страдающего Христа, перед ним возникла возможность создания такой жизни, в которой была бы справедливость, а после смерти ждал бы рай: надежда на это виделась в искупительной гибели Мессии. Отречение же от Яхве представляет собой отрицание Отца, если все эти события рассматривать в свете фрейдизма.

Торжество христианства означает изгнание Яхве, но агрессивные импульсы не могли исчезнуть. Они, как полагал Э. Фромм, уже не были направлены, как ранее, на отцов и власти, а повернулись назад, на индивидуальное Я. Идентификация со страдающим, распятым Иисусом давала такую возможность, поэтому в более поздней христианской доктрине акцент ставился не на свершение Отца, а на самоуничижение Сына, что обеспечивало безвредный для стабильности общества выход. Уже не нужно было обвинять правителей за нищету и страдания, поскольку сами страждущие были виновными. Только посредством постоянного искупления и личного страдания они могли загладить личную вину и снискать прощение своего Бога. С этими утверждениями Фромма можно согласиться, особенно если вспомнить постоянную убежденность средневекового человека в своей греховности и виновности. Но агрессия человека того времени была направлена не только против самого себя, но и против христианской церкви, которая ему виделась виновницей его бед, обманувшей его ожидания. Отсюда яростное уничтожение церквей и священников во время так называемой Великой французской революции, Мексиканской революции и особенно сразу после Октябрьского большевистского переворота. Не щадили церковь и ее служителей в годы революций в Китае и Камбодже.

Отрицаемая церковь, в которой видели отца, тем более, что она постепенно слилась с государственной властью, была отделена от фигуры Христа, добровольные страдания которого расценивались как указание верующим пережить подобное. На этом фоне постоянно, но неуклонно возрастал культ Богоматери, которая затем также стала полновластной богиней, окончательно похоронив христианство как монотеистическую религию. Мать стала доминирующей фигурой средневекового христианства, причем именно на Нее была возложена обязанность оберегать людей от страданий. Таким образом, Она стала их защитницей от своего же сына. Его превратили в маленького ребенка на коленях у Матери и у ее груди, естественно, совсем не страшного. Эта весьма распространенная композиция должна была стимулировать протест против страданий лишь в пассивной инфантильной форме.

Ф. К. Мюллер-Лиер писал, что все бедствия и страдания закономерны. Судьба ежегодно готовит человеческому обществу массу печальных жребиев определенного вида и числа. Одному человеку удается избежать бедствий, но другого они настигают: сегодня — ты, а завтра — я. Закон с железной необходимостью требует определенного количества жертв. Отдельный человек ничего не может поделать против данных статистики. Но когда общество станет действовать солидарно, оно будет бороться с силами рока. И обществу удастся подрезать зло на корню и изменить ужасные данные статистики в свою пользу. Тогда можно будет надеяться, что один за другим будут разбиты все жертвенники, на которых столько тысяч и миллионов людей подвергаются пыткам и смертям.

Можно согласиться с тем, что есть некая средняя величина страданий, но она зависит от многих переменных. Одна средняя величина характерна для «спокойного» демократического общества, и совсем другая — для общества времен войны или революции. Надо ориентироваться на предложенные здесь типологии, хотя, конечно, они отнюдь не являются безупречными. Разные люди в одних и тех же условиях ведут себя различно — это аксиома, которую не нужно доказывать. В целом же трудно согласиться с утверждением Мюллера-Лиера, что большая часть страданий — проявление социальных болезней, трудно потому, что никто и не пытался определить генезис разных страданий, да и весьма сомнительно, что это вообще возможно сделать.

В связи с этим сошлюсь на книгу В. Франкла «Сказать жизни «Да». Он писал, что в «концлагере можно отнять у человека все, кроме последнего — человеческой свободы… И каждый день, каждый час в лагере давал тысячу возможностей осуществить выбор, отречься или не отречься от того самого сокровенного, что окружающая действительность грозила отнять, — от внутренней свободы. А отречься от свободы и достоинства значило превратиться в объект воздействия внешних условий, позволить им вылепить из тебя типичного лагерника… То, что происходит внутри человека, то, что лагерь из него якобы делает — результат внутреннего решения самого человека»[24]. Но тот, кто в лагере уничтожения не смог отстоять внутреннюю свободу, не достоин порицания: этот лагерь представлял крайнюю опасность для жизни, и надо было иметь особую силу воли, чтобы преодолеть ее.

Можно выделить еще одну группу — страдания, связанные с их последствиями. Речь о самоубийствах: то, что человек сам добровольно лишает себя жизни, во многих случаях, хотя и не всегда, означает его горький упрек себе, самообвинение. Это бывает тогда, когда он считает себя виновным в каких-то аморальных, весьма неблаговидных действиях, неких отрицательных последствиях для себя и других, особенно близких и дорогих ему. Так поступают самые совестливые люди с развитым чувством вины[25].

Но суицид может быть вызван и другими видами страданий, например связанных с утратой смысла жизни и неизлечимой болезнью. Возможно самоубийство и потому, что смерть страшна, и человек идет к ней, тем самым преодолевая свой страх. Франкл писал, что неповторимость и своеобразие являются основными составляющими смысла человеческой жизни. В то же время эти два фактора ее существования заставляют остро чувствовать конечность своего бытия. Следовательно, эта конечность должна являться тем, что придает человеческой жизни смысл, а не тем, что лишает ее этого смысла. Перед лицом смерти, рассуждает Франкл, мы обязаны максимально использовать отведенное нам время жизни и не имеем права упускать ни единой из возможностей, сумма которых в результате делает нашу жизнь действительно полной смысла.

Однако очень многие люди считают, что смерть в конечном счете делает жизнь полностью бессмысленной и что все творения человека в итоге не имеют смысла, коль скоро смерть разрушает их. Конечно, не существует способа победить смерть, хотя люди иногда стремятся обрести бессмертие путем продолжения своего рода или создания таких продуктов своего творчества, которые надолго переживут их. Но те, кто постоянно переживает конечность своего существования, могут впадать в отчаяние от осознания такого непобедимого конца. Они не понимают, что смерть, ограничивая жизнь во времени, не лишает ее смысла, а скорее является тем самым, что стимулирует на поиски смысла и составляет смысл жизни. Это, разумеется, ни в коем случае не упрек подобным людям, которые воспринимают жизнь совсем не так, а иначе, отчего впадают в отчаяние, страдают и способны решиться на самоубийство.

А. Г. Амбрумова типологизировала всех людей по принципу устойчивости и глубины социализации. Она выделила и описала семь типов, отмечая суицидоопасность каждого. Только первый из них (интегрированный) не суицидоопасен, поскольку составляющие его лица в полной мере владеют навыками спокойного и уравновешенного контакта, оказываются в большинстве ситуаций терпимыми, внимательными, серьезными и доброжелательными к окружающим, предъявляя к себе несколько более строгие требования, чем к другим. Представители всех остальных типов более или менее склонны к самоубийству[26].

Особое внимание А. Г. Амбрумова уделяет суицидному потенциалу одиночества. Она справедливо указывает на то, что наиболее интенсивное и субъективно тягостное переживание одиночества, с окраской тоскливости, безнадежности, нанесенной обиды, несправедливости, обычно связано со случаями, когда в разряд основных ценностей человека попадают интимные переживания, сексуальные ощущения, родственные связи, дружеские взаимоотношения и привязанности. Переживание одиночества при этом оказывается пассивной эмоцией, провоцирующей изоляцию, уход, отказ от действительности, растерянность, безнадежность. Это едва ли не самый суицидоопасный из всех типов переживания одиночества, поскольку он в наибольшей степени выключает человека из жизни[27].

Острые страдания некоторые люди склонны испытывать при утрате любовных отношений и вследствие супружеских конфликтов. А. М. Полеев по этому поводу писал, что наиболее общей чертой изученных им женщин является их повышенная потребность в любви лица противоположного пола; они отличались крайне низкой толерантностью даже к кратковременному эмоциональному одиночеству и воспринимали свою психологическую зависимость от объекта привязанности как «способность к истинной любви», положительную черту собственного характера. Утрату любовных отношений и супружеские конфликты Полеев рассматривает в аспекте самоубийств[28].

Весьма специфическими и в то же время явными выступают факторы, толкающие на суицид осужденных, лишенных свободы. Известно, что некоторые из них, особенно рецидивисты, очень неплохо адаптируются к тюремным условиям, совсем не страдая от того, что лишены свободы. Другие же испытывают острые мучения только потому, что теперь несвободны. Но есть еще и другие причины страданий, приводящие к самоубийствам. Их исследовал и перечислил И. Б. Бойко: произвол администрации исправительного учреждения; негативное отношение других осужденных; вовлечение в недозволенную деятельность, чаще всего в азартные игры; принудительные гомосексуальные отношения; смерть близких; болезнь, повлекшая длительное расстройство здоровья или инвалидность; страх перед перспективой длительного срока отбывания наказания; несогласие с приговором суда[29].

4. Чувство вины, страдание, смерть

Религия — один из самых мощных источников появления чувства вины. Оно формируется и учением о врожденной греховности человека, и утверждением, что люди никогда в надлежащей мере не исполняют предписания и требования, диктуемые богами (Богом). Следовательно, он всегда виноват перед Создателем. Чувство вины появляется и у ребенка, когда отец начинает бранить его, а он лишь внешне высказывает послушание. В чувстве вины перед Богом очень много инфантильного, что не может быть преодолено даже достижениями современной цивилизации.

Оспаривание того, что чувство вины активно формируется религией, равносильно отрицанию выдающейся роли религии в формировании нравственности, которая не появилась бы, если бы не было чувства вины. Закономерно, что в тех культурах, где отсутствует разработанная концепция греха, нет аскетизма в его наиболее резких формах и тем более мученичества. Чувство вины порождает стремление подавить желания собственного тела, этого «сосуда греха», а мирские соблазны можно легко объяснить происками дьявола. Когда же удается самому наказать эту проклятую физическую оболочку, рождается надежда на прощение Отцом всего сущего.

В том, что у крайних аскетов грех ассоциируется с жилищем, едой, питьем, сексуальным удовольствием и другими земными радостями, нет ничего странного. Эти радости есть сама жизнь, ее утверждение, ее обеспечение. Поскольку среди мучеников и аскетов много некрофильских личностей, они не могут не выступать против того, что идентифицируется с самой жизнью.

Мученичество и крайний аскетизм есть проявления агрессии, но скрытой и обращенной на себя. Агрессия эта оказывается тесно связанной и со стремлением к смерти, и с потребностью в утверждении, и с чувством вины. Вот почему нужно отметить, что некоторые известные в истории мученики были агрессивны не только по отношению к себе, но и по отношению к другим. То, что они в итоге погибали жестокой смертью, иногда даже после пыток, во многом провоцировалось их же агрессивным поведением. Это общее свойство человеческой натуры: например, некоторые русские террористы просто жаждали быть «распятыми».

Здесь, на мой взгляд, присутствует еще и мазохизм, если под ним понимать не только вид сексуального извращения, при котором половое удовлетворение возникает лишь при условии причинения партнером физических или моральных страданий, но и желание безраздельного господства другого над собой (над душой и телом), чувство собственной покорности и беспомощности. Страдание, аскезу, особенно суровую, можно, на мой взгляд, назвать религиозным мазохизмом, смыслом которого является безраздельное, безропотное, слепое подчинение высшей силе — Богу и другим потусторонним силам, не вызывающая сомнений покорность им, чтобы заслужить их одобрение и защиту. Мазохизм можно понимать в еще более широком социальном плане, когда покорность, беспрекословное подчинение, тяжкое унижение имеют адресатом не небесных, а земных властителей, которым отдают тело и душу, подчиняют все помыслы и стремления, когда психическое и даже физическое насилие, нанесение увечий воспринимаются как великое благо. В ответ ожидают защиту и исполнение желаний.

Исток культа страдания, его исходная модель в христианстве — Христос и Его смерть на кресте. В качестве одной из формул христианского страдания можно считать такие библейские строки: «Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе; мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии. Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу и побои, и скитаемся. И трудимся, работая своими руками. Злословят нас, мы благословляем; гонят нас, мы терпим; хулят нас, мы молим; мы как сор для мира, как прах, всеми попираемый доныне» (1 Кор., 4:10–13).

Христианство всегда формировало жертвенно-страдальческую концепцию, которую человек должен реализовать в отношении как религии, так и самого себя. Это очень близко к суициду, хотя больше удерживается в мазохистских рамках. Возможно, именно поэтому христианство всегда осуждало мазохизм, не желая признаваться в восхвалении того, что им же порождалось. Христос христианства удовлетворил некоторые важные бессознательные мазохистские влечения человека, и в этом можно усмотреть одну из причин Его притягательности.

Христианство утверждает необходимость, неотвратимость и полезность страдания. Н. О. Лосский писал, что «первый и основной смысл страданий состоит в том, что оно есть справедливое возмездие за нравственное отъединение от Бога и ближних. Речь идет здесь прежде всего о возмездии, возникающем как естественное следствие разобщения, затем о возмездии как муках совести и лишь на последнем месте о возмездии в форме внешнего наказания, налагаемого государством, воспитателем и т. п. Несправедливо было бы строение мира, в котором виновник нравственного зла испытывал бы полное благополучие»[30]. мнение Лосского разделяют многие богословы и религиозные философы. Практически все они исходят из того, что человек, конечно, мог бы поступать иначе, но не хочет вести себя должным образом. Лосский, например, прямо называет человека «виновником нравственного зла», а наказание виновника вполне справедливо. Вина людей перед Богом необозрима.

Лосский ставил смертность в вину человеку. Так, он писал, что «смерть — одно из самых страшных бедствий, есть зло, творимое не Богом, а человеком»[31]. Таким образом, христианство постоянно воссоздает и поддерживает чувство вины в первую очередь перед Богом, а затем и перед другими сверхъестественными существами, причем с несомненно большей эффективностью, чем делали это предшествовавшие ей верования и религии. Чувство вины настолько въелось в людскую плоть, что дало возможность О. Ранку говорить о наличии в личности «биологического чувства вины», которое отвечает потребностям рода. Не думаю, чтобы это чувство имело биологический характер, скорее всего оно передается с помощью воспитания и архетипических психологических механизмов, но трудно переоценить его значение в формировании цивилизации, особенно нравственности, а также в консолидации сообществ. Я, конечно, не имею здесь в виду возникновение чувства вины в результате восстания сыновей против деспотического отца, его убийства и пожирания согласно довольно упрощенной гипотезе 3. Фрейда. Напротив, есть основания полагать, что названное чувство формировалось очень длительное время, включая всю праисторию человечества. Первобытные верования и религии играли в этом главенствующую роль.

В аспекте рассматриваемых проблем следует подчеркнуть амбивалентность отношения человека к Богу, божествам: с одной стороны, это любовь к ним и поклонение, а с другой — страх, вражда, даже ненависть и гнев за ниспосланные страдания и лишения, о чем роптал и вольнодумец Иов. В возникновении и закреплении чувства вины основная роль принадлежит божествам, но и человек усиливает психологическую зависимость от божественных существ, делая ее крайне жесткой. Подобная зависимость может существовать лишь до определенного предела, после которого начинаются бунт богоборчества и отрицание самой идеи Бога.

Человек вообще всегда в безвыходном положении, он во всем виноват уже с момента рождения, точнее, даже с момента зачатия, а поэтому всегда должен страдать. Мы, отмечал А. Шопенгауэр вслед тысячам богословов, как дети греховных отцов уже греховными приходим в мир и наше существование бедственно и кончается смертью только потому, что мы обречены постоянно искупать грех. Это именно то, что в христианстве называется греховной природой человека. Поэтому жизнь человека есть постоянное искупление вины, а этот мир — место покаяния наподобие исправительных учреждений, о чем писали еще древние философы, а из христианских отцов церкви — Ориген. В христианстве наше существование понимается как следствие вины, проступка, греха[32].

Разумеется, никаких доказательств исконной, внутренне присущей виновности человека нет и не может быть. Взгляд на жизнь человека как на постоянное пребывание в исправительном учреждении крайне унизителен для него. Но если разделять эту точку зрения, то следует признать страдание вполне заслуженным совершенно независимо от того, совершал ли человек проступки или преступления. Более того, теряет смысл само понятие чувства вины, и без того довольно относительное, поскольку его могут внушить людям, которые никогда не нарушали духовных, нравственных и правовых запретов. Если страдать должны все, то каждый имеет право нарушать эти запреты.

Наличие в бессознательном чувств вины, стыда и страха заставляет человека все время страдать, многократно пытаться что-то сделать для искупления этих чувств. Вина напрямую связана с подавлением гнева, что можно видеть на примере отношений с богами: люди, которые испытывают по отношению к ним гнев, не могут в то же время не переживать из-за этого чувство вины. По наблюдениям Л. Лоуэна, подавление гнева подрывает в теле добрые чувства и приятные ощущения. Вместо них человек испытывает смутное беспокойство и ощущение того, что все идет не так, как надо. Наличие у человека чувства, что дела идут плохо или неправильно, — психологическая основа для возникновения у него чувства вины. Невозможно чувствовать себя в чем-то виноватым, если человек «внутри», в глубине своего Я ощущает себя хорошо. У многих людей, особенно депрессивно-мнительного и ригидного склада, ведущих отчужденный образ жизни, вера в Бога очень часто сопровождается непреходящим чувством вины.

Но нет, конечно, никакой изначальной виновности, вины: ни вины самого наличного бытия, ни вины просто потому, что человек живет, вступая с окружающими в самые разнообразные отношения. Вину человека обоснованно можно констатировать лишь в случае совершения им проступка, но он может испытывать это чувство, даже не допустив такого проступка, например, если субъект не уверен в моральной безупречности своего поведения, и оно вызывает у него сомнения, если его посещают мысли и желания, осуждаемые нравственностью, или если он по своему психологическому складу очень тревожен и склонен везде усматривать собственную вину. Некоторые люди, совершив тягчайшие преступления, не испытывают никакого чувства вины, они вообще не склонны ставить перед собой нравственные проблемы, в частности потому, что из-за этого разрушается их система самоприятия и самозащиты, даже в целом их самость, которая включает сознательный и бессознательный компоненты психической субстанции.

Будучи наказанными, они могут страдать, но не потому, что осознают свою вину, а потому, что наказаны. Наши тюрьмы наполнены как раз такими людьми.

Сказанное совсем не означает, что чувство вины не играет важной роли в формировании нравственности (в онтогенезе и филогенезе) и регуляции поведения людей. Однако Г. Маркузе полагал, что «материальный и интеллектуальный прогресс ослабил силу религии настолько, что она не может быть достаточным объяснением чувства вины. Агрессивность, повернутая против «Я», угрожает стать бессмысленной: индивид, лишенный возможности уединения и, следовательно, способности сопротивляться манипулированию, не обладает достаточным «мыслительным пространством», для того чтобы развить в себе противостояние своему чувству вины, чтобы жить с собственной совестью. Его «Я» сжалось до такой степени, что многообразные антагонистические процессы между «Оно», «Я» и «Сверх-Я» не могут развернуться в их классической форме. Тем не менее вина остается; нам кажется, что она становится качеством скорее целого, чем индивидов, — коллективной виной за подвластность казенной системе, которая расходует и сберегает материальные и человеческие ресурсы по своему усмотрению»[33].

Эти важные положения нуждаются в некоторых комментариях.

Во-первых, соглашаясь в принципе с тем, что материальный и интеллектуальный прогресс действительно ослабил силу религии, все-таки нужно отметить наличие даже в западном мире весьма значительный группы верующего населения. Чувство вины у них может детерминироваться их верой в Бога. Кроме того, не следует забывать, что это чувство изначально создано именно религиозными представлениями и поэтому несет на себе их печать.

Во-вторых, представляется важным указание Г. Маркузе, что противостояние чувству вины есть собственная совесть. Однако последняя есть в том числе продукт чувства вины. Этим чувством проделан извилистый путь, оно распространялось и распространяется не только на Бога, божеств и т. д, но и на родных, близких, Родину, усопших и др. Можно предположить, что чувство вины по отношению ко всем крепло наряду с таким же чувством по отношению к божественным персонажам. Но именно последним принадлежала ведущая роль, поскольку от высших сил зависели счастье и благополучие родных и близких, Родины, посмертное существование умерших и т. д.

В-третьих, Г. Маркузе, по-видимому, прав, говоря, что существует коллективная вина за подвластность казенной системе, она же может возникнуть за действия данной социальной группы, например национальной пли религиозной. Но если есть коллективная вина, то существует и индивидуальная, и нужно знать, в чем заключаются та и другая. Наверное, обе представляют собой негативные переживания того, что человек или группа подчиняются внешним социальным институтам (системам) в ущерб себе, в силу чего не могут в должной мере реализовывать себя, делают то, что не следовало бы делать. Коллективную вину за подвластность казенной системе можно понимать и как общественную ответственность за ситуацию в обществе. Все это следует рассматривать в качестве дальнейшего развития учения о чувстве вины. В некоторых случаях подчинение казенной системе может причинять страдание, если ради этого приходится, например, поступаться своей честью и личным достоинством.

В-четвертых, вопреки мнению Маркузе, современный человек совсем не настолько лишен возможности уединения, что не способен сопротивляться манипулированию. Жизнь предоставляет обильный материал, позволяющий говорить об интенсивном противодействии внешнему управлению и активной позиции личности. Если иметь в виду сопротивление государственным и общественным институтам, то возможности для этого человеку дает, как ни парадоксально, в том числе идея Бога и вера в Него.

Культ страдания в христианстве берет начало в страданиях и смерти Иисуса. Это один из отправных пунктов данной религии, во многом определяющий ее этику и эстетику, духовные и мирские искания, ее значимость в религиозной и светской жизни, жизненные позиции личности и ее отношения с окружающим миром. Страдание становится стигматизацией христианина. Утвердившись в первых веках христианства, названный культ стал неотъемлемой частью западной цивилизации и в таком качестве постоянно воспроизводится. Православие не составляет здесь никакого исключения, напротив, очень усиливает его.

С ослаблением значимости религии в жизни западного общества роль страдания тоже стала уменьшаться, воплощаясь сейчас больше в символы и традиции.

О страданиях Иисуса говорится почти во всех книгах Нового Завета, но глубинный смысл культа страдания заключается не в том, чтобы знать о Его страданиях, а в сострадании как проявлении смерти с ним. Именно так, и совершенно обоснованно, поставил проблему А. Швейцер, отмечая особый вклад в этот культ апостола Павла. Кстати сказать, апостол Павел много и часто страдал: иудеи пятикратно бичевали его, трижды он претерпевал палочные удары, много раз сидел в тюрьме, трижды попадал в кораблекрушения, причем один раз провел в море день и ночь, страдал от голода, жажды и наготы, подвергался опасностям в пустыне и при встречах с разбойниками.

Швейцер полагает, что на основании своих мистических взглядов апостол Павел должен утверждать смерть и воскресение даже тогда, когда и то, и другое не очевидно, но можно сослаться на их признаки. Смерть, которую верующий переживает с Христом, проявляется как страдание. Состояние воскресения обнаруживает себя в наличии Духа как сверхприродного жизненного принципа. Умаление природной жизни и проявление в ней сверхприродной (т. е. сверхъестественной) выступают как исходные пункты процесса вытеснения природного статуса бытия сверхприродным. Исходя из этого, апостол Павел расценивает всякое страдание как смерть. Этим объясняется то, что идея страдания с Христом либо переходит в идею соумирания с Ним, либо (чаще всего) просто вытесняется ею. Вплоть до отправления 12 апостолов на проповедь Иисус учит, что должно страдать с Ним и быть верным до смерти для того, чтобы быть признанным Сыном человеческим как сопричастным мессианскому царству[34].

А. Камю писал, что «решение Христа состояло прежде всего в том, что Он принял на себя и зло, и смерть. Богочеловек тоже смиренно терпит страдания. Истерзанный, отданный во власть зла и смерти, Он умирает. В человеческой истории ночь, проведенная Христом на Голгофе, имеет столь глубокое значение потому, что Бог, подчеркнуто лишенный своих традиционных привилегий, пережил во тьме до конца отчаяние и даже ужас смерти. Этим объясняется упрек Христа, адресованный Отцу. И его страшное сомнение. Агония была бы далеко не столь мучительной, если бы его поддерживала надежда на жизнь вечную. Богу нужно отчаяться, чтобы стать человеком»[35]. Следовательно, Камю сомневается, что Христос верил в вечную жизнь, однако для этого нет никаких оснований.

Очень важным для понимания роли страдания в христианстве представляется рассуждение А. Швейцера об искупительной смерти Иисуса. После отцов апостольского века «вся последующая динамика не в состоянии дать логичный и удовлетворительный ответ на вопрос, каким образом могло переходить на других то, что завоевал в Своем страдании Иисус. Она не в силах достаточным образом обосновать единение, требующееся для такого перенесения, так как для этого в ее распоряжении имеются лишь понятия веры и понятие Церкви, утратившие первоначальную жизненность своего содержания. Однако раннему христианству знакома и живая, зримо возникающая связь страданий Христа и верующих. То, что Он обрел в страданиях, переходит на тех, кто Его страдания разделяет. В этом представлении о разделении страданий христовых, которое было заложено в идее предмессианских гонений и предшествующей Церкви и сохранило свою живость благодаря действительно имевшим место преследованиям, коренится вся непосредственность первохристианской веры в отпущение грехов»[36].

Не вызывает сомнений наличие традиций страдания в христианстве. Однако остается нерешенной очень важная проблема: почему именно страдание так значимо в христианстве? К высказанным выше соображениям можно добавить следующие:

страдание, особенно связанное со смертью, ведущее к ней, всегда очень сильная, даже сильнейшая эмоция, оказывающая проникающее воздействие на психику как страдающего, так и сопричастных ему;

страдание в таком качестве объединяет людей как общая участь и общая судьба, как нечто определяющее мировосприятие;

страдание очищает от греха, а соответствующее стремление относится к числу исконных для верующего сознания;

страдание ассоциируется со смертью, даже сливается с ней, а проблема смерти относится к числу центральных практически во всех религиях. Поскольку последние обещают загробную жизнь, то страдание приобретает особое значение как некая гарантия на нее. Думается, что этот фактор является наиболее существенным.

На поставленный Швейцером вопрос о том, каким образом могло распространяться на других завоеванное в результате страданий Иисусом, ответ может быть дан только на психологическом уровне: никакого иного способа передачи, распространения не существует. Другое дело, что страдание и смерть Иисуса не могут искупить грехи людей (если согласиться с религиозной позицией об их наличии) в принципе. Это не более чем сакральная догма, чрезвычайно устойчивая и не подвергаемая сомнению ни церковью, ни богословием. Свое мнение о психологических механизмах закрепления и передачи всем последующим поколениям верующих я высказал выше. Возможно, первые христиане острее сопереживали Христу, скорее всего по причинам пространственной и временной близости. Подчеркну, что с помощью социально-психологических механизмов передается лишь представление о том, что Иисус Своими страданиями искупил так называемые грехи людей, а вовсе не нечто, что якобы является их искуплением. Это искупление, обретя в религиозном сознании статус непререкаемой нормы, обрело автономное существование, оказывая подчас исключительное влияние на другие сакральные атрибуты.

Уместно поставить вопросы: почему вообще возникла потребность в том, чтобы некто, а не сам человек (человечество) искупил грехи? Что такое само искупление?

Постоянный поиск и определение кого-то сверхъестественного, трансцендентного, могущественного и в то же время милосердного, кто поможет в решении самых главных проблем жизни и смерти, а точнее, сделает это сам, — исконная и, по-видимому, неистребимая тенденция человека, доказывающая, что себе он в столь важных делах совсем не доверяет. На это у него, конечно, есть веские основания, смутно предугадываемые или чаще лежащие вне сознания. Личность сначала как бы делегирует божеству соответствующие права и возможности, причем последние — чрезвычайно широкие, лежащие за пределами человеческих, а затем (таким сложнейшим путем) этим божеством совершается то, что представляется совсем непосильным анемичному разуму человека. Грех в религиозном понимании есть не что иное, как способ объяснения несчастий, поэтому нетрудно убедить себя в собственной греховности. Проблема греха и его искупления — это проблема, которая вызывает особенно острую тревогу, главным образом потому, что без искупления греха, т. е. его снятия, устранения, невозможно обеспечить себе загробное существование.

В аспекте культа страдания необходимо исследовать культ смерти, которая буквально воспета христианами. Тема смерти давно стала центральной у множества христианских богословов самых разных направлений, которые, конечно, всегда опирались на Бога. Очень много внимания ей уделил С. Кьеркегор. Согласно его учению христианско-экзистенциалистская концепция свободы послужила обоснованием неизбежного трагизма человеческой жизни, открытие которого должно стать решающим стимулом к вере. Негативные состояния человека (страх, тревога), вызывающие страдание, имеют решающее значение для становления христианина. Они важны потому, что формируют ощущение неустойчивости бытия, способствуя тем самым постижению действительного смысла существования — временности. Страх и тревога приводят человека в исступление и отчаяние, он уже не может положиться на рассудок и здравый смысл, но именно в таких состояниях открывается для него дорога к Богу. Следовательно, разум является главным препятствием к обретению религиозной веры.

Восприятие разума в качестве препятствия на пути к Богу приводит к непреодолимому противоречию: если разум — преграда, то ее нужно устранить, т. е. лишить человека сознания, «отменить» личность; но если исчезнет сознание, сама собой отпадет необходимость в Боге, в вере в Него. Разумеется, Кьеркегор не призывал к «упразднению» разума, однако он не осмыслил этого противоречия.

Игнорируя тысячелетний религиозный опыт, который оказался совершенно бессилен убедить человека, что смерть есть благо, потому что собственная человеческая природа вопиет о совершенно обратном, Кьеркегор писал: «…на языке людей смерть — это конец всего, и, как они говорят, пока есть жизнь, есть надежда. Однако для христианина смерть — вовсе не конец всего и не простой эпизод в единственной реальности, каковой является вечная жизнь; и она вмещает бесконечно больше надежды, чем несет нам жизнь, даже наполненная здоровьем и силой. Таким образом, для христианина даже смерть не выступает «смертельной болезнью», а уж тем более не выступает таким все, что вытекает из временных страданий: боль, болезнь, нищета, горе, враждебность, недуги телесные или душевные, огорчения и траур»[37].

Даже надежда на жизнь после жизни и вечное блаженство не смогут заставить человека поверить в желательность и полезность страдания и смерти. Дело здесь не только в том, что их некрофильский культ угрожает исчезновению человеческой жизни. Каждый конкретный индивид в этом аспекте вряд ли думает обо всем роде людском. Его ужасают возможность собственных мучений и неизбежность смерти, и этот страх является общим для всех. Он возник очень давно — тогда, когда некое человекоподобное существо только начало выпрямлять спину и становиться на ноги; он появляется с первого крика ребенка и исчезает лишь у края могилы; он надежно хранится во всех клеточках организма. Но человек научился преодолевать страх смерти путем создания материальных и духовных, в том числе художественных, ценностей, воспитания детей и внуков, преданности радостям жизни. Нерукотворные памятники, воздвигаемые поэтами, художниками, композиторами и др., наряду с эстетической ценностью являются свидетельством торжества над страхом смерти. В этом же ряду — вера в Бога и загробную жизнь, что, однако, должно исключать культ смерти. Настало время перестать воспринимать веру в Бога лишь как способ достижения выгод (пусть и чрезвычайно важных) и тем самым очистить религию от корыстных напластований. Она достаточно богата, чтобы не бояться подобной операции.

В христианском гимне страданию и смерти нет ни малейшего намека на неприятие того, что может приводить личность в отчаяние. Напротив, отчаяние становится необходимым условием обращения к Богу, полная безысходность может оказаться импульсом к акту веры. Эти положения С. Кьеркегора многократно становились объектом критического анализа, но надо признать, что датский мыслитель выступает здесь как тонкий знаток человеческой психологии: абсолютное отчаяние действительно «выводит» на Бога, который может стать единственным утешением, когда тебя окружают враждебные силы, а также в случае страшного личного горя, тяжелой болезни и т. д. Уточним: у человека может даже отсутствовать твердо выраженная вера в Бога, он просто надеется на Него как на нечто таинственное, непостижимое и трансцендентное, но всемогущее. В подобной надежде, стимулируемой отчаянием или страхом, заключен порыв к иному бытию, измерению, покою, наконец. Такой страх может быть особенно силен у людей старческого возраста или опасно больных.

Если страдание и отчаяние приводят к вере, то вера, следовательно, на психологическом уровне дает возможность освободиться от того, что порабощает, угнетает. Но великий соблазн не только в этом: полный уход к Богу дарует надежду, даже уверенность в посмертном существовании. Тем самым реализуется мощный рывок в будущее, настоящее становится будущим, а прошлое вытесняется. Будущее оказывается определяющим все, в нем робко, едва слышно пробивается протест против профанного времени. Рамки актуальных психотравмирующих ситуаций на субъективном уровне оказываются разрушенными, причем это относится не только к духовной свободе, свободе веры, но и к свободе от внешних негативных обстоятельств. Сложнее обстоит вопрос о зависимости личности от ее внутренних проблем и противоречий, поскольку если они есть, если они связаны с витальными интимными переживаниями, избавиться от них будет намного сложнее.

Нетрудно заметить, что абсолютизация пути к Богу через страдание, отчаяние и страх по существу исключает привычные радости бытия, необходимость достижения трудовых, творческих и иных успехов; любовь, дружба, преданность, самопожертвование, подвиг и другие благородные проявления личности становятся не столь важными, во всяком случае они не выступают залогом человеческою счастья. Рыцарю веры, озабоченному одним-единственным вопросом — о личном спасении, нет дела до таких «мелочей», мотивы же его преданности Создателю весьма корыстны, а поэтому не имеют этической ценности. Трагическое мироощущение, порожденное самоуничтожением и страданием, покоится на буквальной трактовке (довольно мазохистской) писания: «Ибо всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится» (Лк., 14:11).

В духовном плане глубоко верующий христианин не более свободен, чем первобытный субъект: и тот и другой психологически намертво привязаны в некой трансцендентной мощи. Вообще человек, как учит христианство, изначально виновен из-за первородного греха, причем такая виновность универсальна, она относима даже к ребенку; иначе говоря, личность виновна еще до того, как стала виновной. Однако, по моему мнению, за почти два тысячелетия официального признания христианства еще никто не смог объяснить, в чем же, собственно, вина, как и почему она наступает, каков механизм ее передачи всем поколениям и какие принципы здесь действуют. Сами же такие утверждения могут привести кого-то в полное отчаяние, стать причиной тяжких переживаний.

Кьеркегор полагал, что существует два вида отчаяния: первое связано с нежеланием человека быть самим собой, со стремлением избавиться от своего Я; второе — напротив, с его стремлением быть самим собой. Датский мыслитель, констатируя непримиримость этих тенденций, считал, что обе они идут от Бога и только в Нем могут быть разрешены. Очень важным является утверждение, что «отчаяние — это безнадежность, состоящая в невозможности умереть»[38].

Отношение к себе есть одновременно и отношение к другим, ко всему окружающему миру. Аналогично отношение к другим есть отношение к себе. Таким образом, Я оказывается в центре всех ориентаций и позиций. Амбивалентные, на первый взгляд, тенденции — нежелание быть самим собой, стремление избавиться от своего Я и «отчаянное» (по Кьеркегору) желание быть самим собой — в сущности соответствуют одной и той же концепции Я. Поясню свою позицию. Нежелание быть самим собой — это попытка отделить от себя какие-то психологические подструктуры, ощущаемые как вредные, ненужные, травмирующие, даже позорные и отвратительные. Такие подструктуры могут быть обусловлены социальным статусом, социальным опытом, межличностной (внутригрупповой) позицией, неприятием лицами другого пола, жизненными катастрофами, особенностями характера, включая акцентуации и психические расстройства, неудовлетворенными потребностями, в том числе духовного порядка, и т. д. В совокупности отношение к таким подструктурам может предощущаться как желание вообще избавиться от Я, во всяком случае в том виде, в каком это Я в данное время существует. Такое желание вполне понятно, поскольку личность может принимать себя лишь при определенных субъективных условиях — если она по собственным ощущениям и представлениям соответствует предъявляемым к себе требованиям, которые, в свою очередь, бывают проекцией отношения других к данному лицу, его межличностной позицией. В случае приятия себя в дальнейшем не исключены внутриличностные противоречия, но они уже не столь болезненны.

Выше я перечислил некоторые наиболее важные, на мой взгляд, причины возможного отчаяния, приводящего к страданию. Нет никаких оснований полагать, что человек не может жить без отчаяния. Другое дело, что истоки его страданий, если они имеют бессознательный характер, ему могут быть неизвестны.

Возможно и такое отчаяние, когда человек готов полностью отречься от себя, а не только отдалить от себя какие-то болезненно воспринимаемые атрибуты. Это, по-видимому, высший уровень отчаяния, глобальное страдание, выход из которого вероятен и путем суицида. По нельзя забывать и того, что многие люди живут, не испытывая отчаяния и больших страданий, в полном ладу сами с собой и со всем миром. Нужно ли ввергать их в отчаяние, чтобы привести к Богу, пообещав иллюзорное вечное спасение?

Нет оснований думать, что культ страдания начинается только с Иисуса. Страдальческая позиция человека характерна для религии вообще, но в разной степени, иногда даже не достигающей уровня глобального культа, как в христианстве. Особое отношение в христианстве к страданию объясняется не только тем, что первоначально эта вера зародилась и начала развиваться в наиболее обездоленных слоях населения, для которых невзгоды и несчастья были привычным и понятным делом. Страдание довольно активно проповедовал иудаизм, из недр которого вышло учение Христа: можно вспомнить многочисленные беды и казни избранного народа. Тем самым постоянно формировались страдальческая позиция людей и, что очень важно, чувство вины у них. Таким образом, люди, можно сказать, с рождения ощущали и даже были уверены, что они в чем-то виноваты, они все время делают что-то не так, как следовало бы, как от них ожидает высшая сила. Чувство вины есть превосходная психологическая база для приятия идеи страдания.

В рамках научной проблемы христианского культа страдания необходимо сказать об отношении этой религии к сексуальной жизни (болезнью первозданного брака назвал эту связь С. Н. Булгаков). Осуждение сексуальной жизни, которая приносит людям радость и является основанием и естественным условием бессмертия человека, в христианстве может принимать самые крайние, даже уродливые и преступные, формы, приводить к нелепым выводам, например, к каким пришел Л. Н. Толстой в «Крейцеровой сонате». Если христианство сексуальную жизнь осуждает, то ее антипод — страдание, наоборот, восхваляет, хотя практически все живые существа размножаются сексуальным путем. Такова природа, но это не снимает вопроса о том, почему христианством все-таки так сурово осуждается сексуальная жизнь.

Думается, что эта принципиальная позиция христианства представляет собой проявление инфантилизма, который наиболее свойствен психопатии вообще и истерической в частности, т. е. религиозное осуждение сексуальной жизни является проявлением инфантильных психопатических тенденций. Полиморфность инфантилизма, как известно в психиатрии, указывает на то, что различные структуры личности претерпевают неодинаковые воздействия и уровень ретардации в них различен.

Ретардированные структуры личности оказываются наименее устойчивыми при столкновении с жизненными трудностями и с ними связана наиболее выраженная патология. В сексопатологических установках христианства зафиксирован пубертатный период сексуального развития личности, когда вопросы секса вызывают, с одной стороны, острое и даже болезненное любопытство, а с другой — страх и отвращение, боязнь испачкаться, прикоснуться к чему-то нехорошему, чем-то заразиться. При ненормальной ретардации и ригидности соответствующие негативные эмоции навсегда закрепляются в личности и начинают определять весь спектр ее отношений к лицам противоположного пола и сексуальной жизни в целом. У некоторых людей названные переживания при блокировании потребностей способны детерминировать совершение сексуальных преступлений и преступлений по сексуальным мотивам, но это лишь один из возможных выходов из ситуации.

Психотравмирующие сексуальные переживания возникают в том случае, если соответствующие физические и психологические потребности по разным причинам остаются неудовлетворенными. Подобные переживания возникли в ранних христианских (иудео-христианских) общинах с их аскетизмом и постепенно приобрели форму четкой религиозной позиции о грехопадении и греховности человека. Названные неудовлетворенные потребности не могли не вызывать страданий (которые, конечно, возникали и по другим причинам), полностью заслонивших естественные радости бытия, в том числе связанные с сексуальными отношениями. Страдание заместило радости и стало культом.

Казалось бы, христианство можно было бы назвать антиэротическим, однако это верно лишь частично. Для него эрос — как маяк в безбрежном мазохистском море, который очень манит и в то же время отталкивает. Если первое имеет естественные истоки, то второе искусственно взращено. В таком состоянии сознание всегда эгоцентрично и ничего, кроме себя, не осознает, что способствует постоянной концентрации внимания на определенного рода объектах, образах и переживаниях. Казалось бы, этим сознание неизбежно обрекает себя на уничтожение, но это совсем не так: осуждение эроса и влечение к нему, равно как и тесно сплетенный с ними культ страдания, властно заявляют о себе на протяжении многих веков.

Культ страдания изначально сложился в иудаизме, а в христианстве стал формироваться с момента распятия Христа, с того времени, когда Творец решил отправить на землю и на заклание своего собственного Сына (кстати, единственного), что вызывает потребность защитить радости жизни. «Христианство с самого начала по существу и в основе было отвращением к жизни и пресыщением жизнью, которое только маскировалось, только пряталось, только наряжалось верою в «другую» и «лучшую» жизнь. Ненависть к «миру», проклятие аффектов, страх перед красотой и чувственностью, потусторонний мир, изобретенный лишь для того, чтобы лучше оклеветать этот, на деле же стремление к ничто, к концу, к успокоению, к «субботе суббот» — все это всегда казалось мне, всегда с безусловной волей христианства признавать лишь моральные ценности, самой опасной и жуткой из всех возможных форм «воли к гибели» или, по крайней мере, признаком глубочайшей болезни, усталости, угрюмости, истощения, оскудения жизни, ибо перед моралью (в особенности христианской, т. е. безусловной моралью) жизнь постоянно и неизбежно должна оставаться неправой, так как жизнь по своей сущности есть нечто неморальное; она должна, наконец, раздавленная тяжестью презрения и вечного «нет», ощущаться как нечто недостойное желания, недостойное само по себе. И сама мораль — что если она есть «воля к отрицанию жизни», скрытый инстинкт уничтожения, принцип упадка, унижения, клеветы, начало конца?!»[39].

Христианская религия есть бесконечная боль и плач человека о себе, своих смертной доле, ничтожестве, неискупаемых грехах, вечной вине. Он, и только он — носитель зла, не только абстрактный человек вообще, но и каждый конкретный.

В этом аспекте знаменательны слова А. Камю о том, что как только христианство миновало свой триумфальный период, оно подверглось критике со стороны разума. Точно в той мере, в какой отрицалась Божественность Христа, муки снова стали участью человека. Обездоленный Христос лишь один невинный среди многих, которых представители ветхозаветного Бога прилюдно казнили[40]. Камю прав: критика христианства, конечно, была, более того, предпринимались попытки вообще изгнать христианство. Но муки человека наступили не в этот период, они всегда имели место. Христианство делало все от него зависящее, чтобы уменьшить страдания, связанные со страхом смерти, но одновременно прибегало к жесточайшим пыткам в отношении тех, кто хотя бы немного вызывал подозрения, что он не верит в единственно правильного Бога и во все догмы учения о Нем.

Камю, несомненно, прав, утверждая, что на протяжении двух столетий, когда подготавливались общественные потрясения конца XVIII в., одновременно революционные и святотатственные, все усилия вольнодумства были направлены на превращение Христа то ли в блаженного, то ли в глупца, чтобы вернуть Его в мир людей с их благородством или ничтожеством. Так был подготовлен плацдарм для наступления против враждебного неба. Плацдарм был создан, но оказалось, что его создатели, эти святотатцы — большевики и нацисты — ненавидят род людской гораздо яростнее, чем любые инквизиции. Поэтому страдания людей вышли за все мыслимые границы.

Главной причиной трагизма человека является время, которым он не может овладеть и которое постоянно грозит его существованию, особенно если иметь в виду каждое конкретное лицо. За время своей истории он узнал очень много, ему иногда даже кажется, что все известно о времени даже после смерти. Но от этого страх перед временем отнюдь не ослабевает, тем более, что он одерживает победы над пространством, в том числе в космосе. Поэтому, если поставить вопрос, кто господствует над человеком — время или пространство, несомненно, преимущество надо отдать первому. Человек реже страдает из-за того, что ему не удается расширить свое физическое или психологическое пространство, но гораздо чаще по причинам невозможности преодолеть время, хотя это осознается им далеко не каждый раз.

Именно пытаясь овладеть временем и пространством и вырваться из трагического круга рождения и распада, человеческая мысль ушла в мистицизм и виртуальный мир. Но в итоге даже мистицизм не дал реальной возможности вырваться из-под актуальной власти времени и пространства, поэтому мистические поиски никогда не иссякнут. Мистика есть форма ухода от психотравмирующей действительности.

Уже древний человек искал возможность преодолеть свою смертную природу, в том числе с помощью выхода из профанного времени в священное. М. Элиаде вывел общую формулу: человек, «живущий» в мифе, выходит из профанного хронологического времени и входит во время с другими свойствами — священное время, являющееся одновременно изначальным и неопределенно часто повторяющимся. То, что оно неопределенно часто повторялось, вероятно, открывало захватывающие дух перспективы — все время возрождаться и возвращаться. Человек вполне мог предполагать, точнее, предчувствовать, что в священном времени не будет испытывать изматывающее чувство вины и страдать, а то, что оно неопределенно часто повторяется, вселяло надежду на возвращение ему силы и молодости.

Страдание можно рассматривать как следствие хаоса и разрушения, а также как сами хаос и разрушение, или, иначе, как нечто, включенное в их рамки. Если понимать страдание таким образом, то можно сказать, что «Герника» П. Пикассо представляет собой средоточие хаоса и разрушения, т. е. само страдание. П. Тиллих же полагал, что эта картина проникнута духом протестантизма, точнее, духом протестантского вопроса. Он имел в виду, что протестантизм делает акцент на бесконечной дистанции, разделяющей Бога и человека; подчеркивает конечность человеческого существования, его подвластность смерти, но прежде всего отчуждение человека от его подлинного бытия и рабскую зависимость от демонических сил — сил саморазрушения. Неспособность человека освободиться от этой зависимости побудила деятелей Реформации создать учение о воссоединении человека с Богом, когда действует только Бог, человек же только принимает. Если рассматривать «Гернику» как выдающийся пример художественного выражения человеческого удела в наше время, станет очевидным, считает Тиллих, негативный пафос этого произведения, его протестантский характер. Вопрос о человеке в мире, полном вины, тревоги и отчаяния, встает перед нами с потрясающей силой[41].

Не очень понятно, почему внутренний смысл «Герники» наполнен именно протестантизмом, почему вопрос о человеке в мире, полном вины, тревоги и отчаяния, поставлен именно этим направлением. Такие сложнейшие проблемы крайне волновали и многие другие религиозные культуры, но несомненно, что «Герника» потрясает сосредоточением в ней вины, тревоги и отчаяния. Они и, следовательно, страдание возникают в первую очередь вследствие наличия в мире могучих сил разрушения. Вину могут переживать и те, которые не смогли его предотвратить, но прежде всего те, кто разрушает, тревогу же и отчаяние испытывают те, кто видит хаос и разрушение, а поэтому страдает. «Герника» выражает все это в крайней степени страстно и трагично. Можно полагать, она еще выносит обвинительный приговор человечеству, утверждая, что оно никогда не излечится от желания убивать и разрушать. Я склонен присоединиться к этому приговору.

Но не следует забывать и непосредственный повод к созданию «Герники» — беспощадную бомбардировку гитлеровской авиацией небольшого испанского города. Этой картиной П. Пикассо протестовал против фашистского варварства, т. е. имел в виду и конкретные события, и конкретных адресатов.

О смерти, как и о связанных с нею страданиях, написано очень много, даже невообразимо много. Поэтому считать, что мы о ней ничего не знаем, ни в коем случае нельзя, хотя пишут о ней в подавляющем большинстве случаев те, кто не приближался к ней вплотную ни на войне, ни в мирной жизни. Несомненно, что страдание появляется из-за смерти другого человека, дорогого и близкого, и это очень распространенный путь познания смерти и ее цены. Здесь не нужно ссылаться на то, что это обыденный и ненаучный путь, хотя бы потому, что он может стать объектом научного познания. Для «обыденного» человека это такая же ноша, как камень для Сизифа.

Поистине бесценен опыт познания смерти на войне, когда смерть буквально рядом с тобой, материализуется в смертях товарищей и собственных страданиях из-за страха уйти вслед за ними. Этот страх нередко достигает уровня отчаяния, даже независимо оттого, во имя чего ведется война.

Глава II. Проблемы страдания в религии

1. Культ страдания в христианстве

Поиск причин страданий в потустороннем вполне логично приводит к мифологическому религиозному творчеству, которое с этой точки зрения представляет собой описание, анализ и объяснение человеческих бед посредством явлений и процессов внереального мира. Странствия в нем обычно именуют духовностью, но очень часто источником бед и катастроф выступает центр такой духовности — сам Бог. Так было с великим страдальцем Иовом, за свои муки бросившим вызов Богу, который обрушил их на него и даже «завел судебное дело». В апокалипсических сочинениях катастрофы ниспосылаются на людей богами и другими божественными силами.

На мистическом уровне страдание может быть понято как проявление смерти с Христом. Именно так определяет А. Швейцер, комментируя тексты апостола Павла. Идея страдания с Христом либо переходит в идею соумирания с ним, либо чаще всего просто вытесняется этой идеей. Как бы следуя некоему внутреннему побуждению, Павел обычно позволяет мыслям о страдании переходить в мысли о смерти. Он, как правило, не идет окольными путями рассуждений о страдании и говорит о смерти там, где, повинуясь голосу разума, должен бы говорить лишь о страдании[42].

Такое отношение к страданию, точнее, такое максимальное сближение страдания и смерти Христа говорит о фанатической, предельной преданности Павла Учителю, в котором он как бы растворяется и не видит иной смерти, кроме Его. Для Павла это означает сопричастность к мессианскому царству, а его страдания продолжают страдания Иисуса. Подобные чувства тогда проповедовал не только Павел. В Первом послании Петра изложена идея преемственности страдания наряду с идеей общего страдания, что. по-видимому, должно было укреплять представления об искупительной смерти Мессии. Однако ни тогдашние, ни позднейшие, ни современные религиозные догматики были не в состоянии дать логичный и удовлетворительный ответ на вопрос о том, каким образом могло переходить на других то, что завоевал в своем страдании Иисус. Иными словами, каким образом Его смерть оказалась способной искупить чужие грехи. Однако для верующего таких сомнений быть не должно, для него вполне зримы и жертва Христа, и разделение его страданий. Петром сформулирована очень важная мысль: «…страдающий плотью перестает грешить» (1 Петр. 4:1). Эта мысль наряду с другими положена в основу культа страданий. Из числа таких мыслей следует выделить идею о том, что искупление последующих прегрешений все-таки достигается одним только страданием с Христом.

Необходимо подчеркнуть, что сам Павел многократно и тяжко страдал: его бичевали, наказывали палочными ударами, он трижды попадал в кораблекрушения, мучился от голода, жажды и наготы, подвергался опасности при встрече с разбойниками и т. д. К тому же, по некоторым данным, он был тяжело болен и, возможно, подвержен эпилептическим припадкам. Такой его личный опыт не мог не отразиться на его особом отношении к страданию, на ощущении того, что он их претерпел во имя Христа. Это явственно звучит в его посланиях. Я не говорю уже о том, что далеко не все его проповеди находили отклик и одобрение, он часто бывал разочарован в своих слушателях. Но и это, как следует из посланий Павла, не только не поколебало его веру в Учителя, но еще больше привязывало к Нему и толкало на новые страдания ради единения с Ним.

Можно было бы смириться с тем, что Иов невинно страдал, поскольку он, можно сказать, существовал лишь в религиозном учении. Но в реальности со дня появления человека мир заполнили безвинные страдальцы, число которых обычно резко умножается в дни войн и военных конфликтов. Вторая мировая война, фашистская и коммунистическая диктатуры ярко продемонстрировали, что безвинных страданий может быть даже больше, чем показано в Откровении Иоанна Богослова. Гитлеровская Германия и ленинско-сталинский СССР надолго стали зонами тягчайших страданий. Страдания всегда наступали и сейчас наступают в силу действия не каких-то таинственных потусторонних сил или некоего мистического всемирного зла, а вполне реальных, анализируемых и доказываемых обстоятельств. Такое понимание происхождения страданий и зла ориентирует на предупреждение (блокирование) названных обстоятельств, а не на поиск их источников только в самом человеке, его вине за несуществующие грехи перед Богом. Бытие не должно быть страданием, поскольку тогда само бытие теряет смысл и означает конец человечества. Предупреждение страданий не следует ориентировать лишь на изменение отношения к событиям жизни, как у стоиков, а именно на борьбу с теми событиями, которые есть зло и источник страданий. Бесстрастие ко всему, что может привести к этому, малоэффективно и неразумно, тем более, что не защищает других.

Столь же непродуктивен, на мой взгляд, путь, указываемый христианством и состоящий в том, чтобы воспринимать страдание как законную кару каждого и пытаться преодолеть зло, отказываясь от материи в пользу духа, что и вообще малопонятно, тем более если считать, что в области духа господствует свобода, как предполагал Н. А. Бердяев.

Тяжко страдал из-за своей греховности, недостаточной преданности Творцу, своих духовных ошибок и блужданий Аврелий Августин. Однако вознося Богу в «Исповеди» наивысшую хвалу, признавая Его безусловным Повелителем мира, он тем не менее все время продолжал искать и сомневаться, находя в Боге (причем в Боге-Отце, а не в Боге-Сыне) и Его творениях разные противоречия. С ними он был не в состоянии разобраться, и в поисках выхода вступал в новые противоречия, а это приносило ему новые страдания. Вследствие этого вся «Исповедь» пронизана высоким эмоциональным накалом мятущейся и ищущей души. Сомнения Августина звучат в такой, например, фразе: «И для Тебя вовсе нет зла, не только для Тебя, но и для всего творения Твоего, ибо нет ничего, что извне вломилось бы и сломало порядок, Тобой установленный», причем все это следует за утверждением, что «все Бог наш «создал весьма хорошо»[43].

Христианская тема страданий глубинными корнями уходит в иудаизм, приверженцы которого всегда были гонимы и обижаемы, на них лежала печать отверженности, незаслуженной вытесненности на обочину жизни. Поэтому христианство, которое вначале настойчиво подчеркивало именно эту особенность и своей религии, получило широкое распространение среди низших слоев населения Средиземноморья. В отличие от иудаизма в христианстве не было столько боли, обиды и гнева, сколько в иудаизме. Однако постоянные призывы христианства к прощению врагов говорят как раз о том, что враги и преследователи оставались в фокусе внимания, истинные христиане должны были их прощать, но это не означает, что так же обязаны поступать высшие небесные силы. Поэтому есть основания думать, что иудаистская идея воздаяния сохранилась и в христианстве, но в весьма замаскированном и иносказательном виде. Воздаянию всегда должно предшествовать страдание.

Иудаизм и буддизм исходят из того, что страдания заслуживает сам человек, иудеи же все свои беды видят в греховности и неправедности богатых и чужаков, всех тех, которые верят в других, «неправильных» богов. Христианство, если иметь в виду не только священные тексты Нового Завета, но и (обязательно) сочинения отцов церкви и более поздних теологических мыслителей, тоже стояло на позициях греховности индивида. Но вместе с тем оно «предписывало» страдания как средство очищения от греха и обретения благости.

В «Социологии религии» М. Вебер писал, что ни в одной религии мира нет единого Бога с такой неслыханной жаждой мести, как та, которую приписывают Яхве. Это, безусловно, так, но не следует забывать, что Яхве — Бог не только иудеев, но и христиан. Поэтому Он «должен» мстить притеснителям и врагам христиан, а также им самим. Об этом свидетельствует Откровение Иоанна Богослова, самая жестокая книга Библии, при этом не очень ясно, неистов там Яхве или Его Сын — Христос.

Одним словом, в мире всегда было много тех, кто заставлял страдать, и среди них были те, кто призывал к милосердию и прощению обидчиков. Право наказывать, мстить, убивать, разрушать всегда казалось естественным в концепции надмирного Бога, создавшего из небытия мир, которым Он правит. Идея мести понадобилась как раз для того, чтобы «исправить» ошибки и промахи единого и всесильного Бога. Можно сказать, что Мессия был спасителем не только людей, но и Бога, отсюда и страстная вера в Него, чтобы не пошатнулась вера в Бога, которая была стержнем и основанием всего мировосприятия.

Верховное божество Яхве может быть смягчено страданием, особенно если оно добровольное. Такое страдание способно обеспечить блаженство в мире ином. Но как бы ни страдал человек, иудео-христианство приводит его к мысли, что все его этические представления совершенно неприменимы к Богу. Он не может поступать справедливо или несправедливо, Его решения непостижимы для человеческого ума, равно как и Его цели. Он абсолютно суверенен. Поэтому проблему теодицеи вообще не следует ставить, если строго придерживаться приведенной здесь точки зрения. Можно всю вину возложить на человека, в том числе страдания, тяжкий труд, отсутствие любви, бедность и тиранию, даже болезни и смерть, если считать их следствием первородного греха либо врожденной греховности.

Культ страдания в христианстве в значительной мере сложился и по той причине, что оно само в первый период своего существования подвергалось жестоким гонениям, хотя, видимо, масштабы их позднее были преувеличены. Поскольку христиане страдали за свою веру, верность ей, страдание незаметно и спонтанно стало атрибутом этой религии. Страдания за нее стали нормой, в ранг святых возводились те, кто претерпел мучения и смерть за верность вере, невзирая на то, какие именно еще заслуги перед религией были у данных людей. При этом церковь утверждала, что посредством приятия страдания и смерти человек соумирал с Христом, а это давало смертному огромные преимущества в том смысле, что гарантировало воскресение и победу над смертью. Кровь мучеников христианства, особенно в ранний период его развития, была тем семенем, которое давало обильные всходы.

Таким образом страдание стало понятным и психологически близким способом, с помощью которого можно было попытаться решить многие проблемы. Поэтому христианская церковь, став господствующей, широко и повсеместно прибегала к причинению страданий в рамках инквизиции, в борьбе с инаковерием, инакомыслием и действиями, наносящими ей ущерб. Конечно, к виновным применялась жестокость, очень часто особая, неимоверная, изощренная. Образно говоря, христианство вначале получало мазохистское, а затем садистское удовлетворение в борьбе за свои интересы.

Окрепнув, став государственной, христианская церковь начала постоянно прибегать к исключительной жестокости и причинению невероятных страданий всем инаковерующим и инакомыслящим. Особенно в этом было активно католичество. Созданные им инквизиция и иные репрессивные церковные учреждения навсегда остались в исторической памяти человечества как одни из самых кровожадных. Никакая другая мировая церковь не прибегала к насилию жестокому, в таких масштабах и с такой последовательностью по отношению к своим «врагам», как католическая. Нет никакого сомнения в том, что в инквизиционных учреждениях работали не просто религиозные фанатики, но те, для кого само насилие, жестокость были смыслом их поведенческой активности. Их жертвы, конечно, не возводились в ранг великомучеников и святых, они были лишь безвинными жертвами религиозной нетерпимости, в современной терминологии — экстремизма, способом (спонтанным!) реализации жестокой агрессии, которая лишь ждет повода, чтобы злобно проявить себя. Здесь христианство начисто забывало, что оно есть религия любви, милосердия и прощения.

В связи с этим выдающийся исследователь христианства Э. Ренан писал, что во имя Иисуса в течение веков будут подвергать пыткам и смерти мыслителей столь же благородных, как и Он. И до сих пор в странах, называющих себя христианскими, религиозные проступки подвергаются карам. Иисус не может быть ответственным за подобные заблуждения. Он не мог предвидеть, что тот или другой народ с расстроенным воображением в один прекрасный день увидит в нем Молоха, алчущего жареного мяса. Христианство страдало нетерпимостью, но нетерпимость не составляет его сущности. Это, как ошибочно полагал Ренан, еврейское свойство: иудаизм впервые создал теорию абсолютизма в вопросах веры и установил, что каждый провинившийся в совращении народа из истинной религии, должен быть побит камнями, побит руками всего народа, без суда[44].

Обвинение здесь евреев и иудаизма звучит смехотворно, а поэтому критика просто неуместна. Тем более что далеко не все христианские народы проявляли кровожадную религиозную нетерпимость, например русский народ и православная церковь. Возможно, им просто не грозили религиозный раскол и разобщение, либо религия не играла в их жизни настолько значимой роли, как в Западной Европе. Конечно и в России страдали за веру, но далеко не в таких масштабах, как в другой части Европы.

Жестокость и насилие, приносящие страдание, были восприняты христианством и взяты им на вооружение не только потому, что к нему самому применялись римлянами и верными иудаизму евреями, но и потому, что Сам Иисус был бунтарем. Так, Он говорил Своим сторонникам: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф., 10:34); «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! Крещением должен Я креститься; и как Я томлюсь, пока сие совершится. Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение…» (Лк., 49:51).

К. Каутский убедительно комментировал известный библейский рассказ об изгнании Иисусом торговцев и мытарей из храма. Это было невозможно, считал он, сделать одному человеку, необходимо было насильственное вмешательство большой народной толпы, возбужденной Его речами. Каутский полагал, что казнь Иисуса была вызвана предпринятым Им восстанием, и это предположение подтверждается намеками, имеющимися в евангелиях, а также соответствует особенностям времени и места[45].

Очень важно, что Иисус принес Себя в жертву: это совершенно очевидно, поскольку Ему было весьма просто скрыться от преследователей, но Он этого не сделал, хотя и страшился страданий и смерти, о чем горько говорил. Следовательно, Он пересилил, переборол Себя, проявил чудовищную силу воли. Ради чего? Ответ самоочевиден: Мессия должен был принести Себя в жертву, погибнуть, подвергнув Себя жестоким страданиям даже до распятия на кресте. Христианская догма утверждает, что это было сделано Им для искупления человеческих грехов, но непонятно, каким образом этот Богочеловек, погибнув, мог искупить грехи людей, тем более что они продолжали грешить. Если же предположить, что имело место жертвоприношение, точнее самопожертвование, то действия Иисуса становятся понятными. Нет такого предмета или начинания, ради которого нельзя было бы устроить жертвоприношение, замечает Р. Жирар, особенно с того момента, когда социальный характер этого института начинает затушевываться[46].

Можно представить страдания и искупительную жертву Христа как возложение на Него всех грехов. Этой точки зрения придерживаются ряд авторов, в том числе К. Хюбнер. Однако не со всеми его предположениями можно согласиться. Так, он полагает, что посредством некоего нуминозного акта в Иисусе сосредоточивается греховная субстанция человечества, и после его искупительной жертвы она превращается в субстанцию Божественную[47].

Прежде всего совершенно непонятно, через какой именно нуминозный акт в Христе сосредоточивается греховная субстанция человечества. В Новом Завете нет ничего, что дало бы основание так думать об Иисусе, само христианство не может не отрицать какую-либо греховность своего Спасителя в принципе. Согласно догме, Он был носителем Божественной субстанции с первого дня Своей жизни, даже еще раньше, в момент сверхъестественного зачатия. И тем не менее Христа, пострадавшего за человечество, можно считать жертвой, но без приписывания Ему греховной субстанции.

Необходимо пояснить, почему, с точки зрения религии, Бог-Отец допускал, чтобы в жертву себя принес Его же Сын. Прежде всего, иудейская идеология вполне допускала это, и мы можем найти не одно подтверждение этого в Ветхом Завете. Так, Бог потребовал, чтобы Авраам принес в жертву своего сына Исаака. Эта история привела в восторг С. Кьеркегора. Библейский судья Иеффай сделал жертвой свою дочь. Впрочем, так относились к собственным детям не только древние евреи, но и многие другие народы, их современники. Здесь действовал принцип: чем дороже приносимое в жертву, тем оно угоднее Богу. Иисус был жертвой рока, он родился для того, чтобы кончить жизнь на кресте. Таким образом, Иисус, на мой взгляд, был для мифологии спасения наиболее удобной и эффективной жертвой.

Иисус, как приносимый в жертву персонаж сравним с королями в древнеафриканских сообществах, которых тоже иногда приносили в жертву. Такой король одинок, он психологически изолирован от сообщества, в равной степени обособлен от своего же ближнего круга, как Иисус Своей избранностью, значимостью, статусом учителя и, главное, Мессии. Поэтому никто не мог даже приблизиться к Нему. При таких обстоятельствах естественно, что именно этот Богочеловек стал желаемой жертвой, тем более что Он для этого родился.

Молитва не более чем просьба, мольба, а жертва уже есть прямое вмешательство в дела Божества, указание ему, как и что делать, даже если для этого надо прибегнуть к насилию и причинить страдание. Иисус не является жертвой уже по Своим масштабам и еще потому, что тяжко страдал, а страдание не является характерной чертой таких жертв. Иисус страдал и умер для того, чтобы люди обрели новую жизнь в обществе с обновленной культурой. Своим учением Он определенным образом разобщил людей, но принес им иную этику и укрепил веру в загробное существование. Его не сочли бы Мессией, если бы Он принес Себя в жертву, но не дал бы людям подобные блага. При этом Он должен был обязательно страдать по причине того, что по представлениям людей той эпохи без страданий ничего исключительно нового и значимого просто не могло произойти. Страдание, как сказали бы сейчас, было фирменным знаком Спасителя. За исключением довольно редких случаев (например, во время сталинских репрессий в СССР) люди открыто не поклонялись насилию как таковому, но могли его широко практиковать, подразумевая, что ничто очень важное без него не обойдется.

Главным символом христианства является крест, причем не только самой религии в целом, но и страданий, поскольку на нем страдал и погиб ее основатель. Крест многие столетия говорил верующим, что жизнь есть лишения, страдания и смерть, что только через это можно достигнуть спасения. На латинском кресте (продольная перекладина длиннее поперечной) делали пять красных отметин или драгоценных камней, символизирующих пять ран Христа, полученных Им во время распятия. Согласно мифу Христос был распят на латинском кресте. Еще одна известная форма креста — это крест Святого Андрея, который состоит из диагонально расположенных скрещенных перекладин, образующих угол, отличный от прямого, т. е. в виде буквы X. Происхождение этой формы креста приписывают св. Андрею, который предпочел быть распятым на кресте, отличном от того, на котором был распят Христос. Андрей считал себя недостойным даже в муках уподобиться Иисусу. Поэтому крест св. Андрея признается символом смирения и страдания.

Крест стал средоточием веры в Христа как Бога-Спасителя, соединенный с состраданием к Нему и признанием креста собственным уделом. Крест всесилен и чрезвычайно красноречив, поэтому совсем не обязательно изображать его вместе с распятым Христом. В этом смысле крест предстает в качестве идола, притягивающего к себе духовные, нравственные, психические и иные силы верующих. Вместе с тем крест как символ и идол, являясь архетипом, объединяет всех верующих в Спасителя, которого порой очень трудно отделить от креста, особенно в массовом сознании и на символическом уровне.

Крест не только символизирует физические и иные страдания, но и является синонимом тяжкой судьбы. Поэтому, когда на долю человека выпадают лишения, мучительные невзгоды или когда он предвидит их неизбежность, он говорит: «Это мой крест». Также крест напрямую связан со смертью и с посмертным существованием, поэтому на всех христианских кладбищах и захоронениях есть кресты. Можно отметить, что в первые годы христианства крест не имел такой символической силы, а Христос на нем вообще не изображался. Это следует объяснить тем, что в те далекие годы христианская доктрина еще не была разработана до конца, а культ страдания еще не сложился.

Символом христианства считается также кровь, поскольку ее пролил Христос для искупления человеческих грехов. В силу этого красный цвет стал общим символом мучеников за веру. Между тем кровь является символом жизни. Интересно, что красный цвет был излюбленным цветом коммунистов, символизируя не только их агрессивность и готовность принять страдания, но и память о тех мучениках, которые пролили кровь за коммунистические идеи. Этот их культ, как и в христианстве, почитался особо.

Адресатом культа страдания в христианстве (как и в коммунизме) была толпа, точнее, человек толпы, имманентно и насквозь пропитанный незнанием и покорностью, но не осознающий этого, как старушка, подбросившая хворост в костер, на котором сжигали Яна Гуса. Таких старушек в любом тоталитарном обществе, в том числе религиозном, великое множество, и они по причине своей слепоты охотно присоединяются к жестокостям, приносящим страдания.

Понятно, что претерпеть страдания не мог Бог-Творец. Мучеником мог стать только человек, хотя бы и Божественного происхождения. То, что Он страдал и погиб на кресте, придает Его подвигу и всему тому, что Он проповедовал, большую эмоциональную силу и положительную убедительность. Муки Спасителя неизбежно вызывали еще и сострадание, и чувство вины, чем также притягивали к Нему. Поэтому молитвы наполнялись названными интимными чувствами, но при этом в обращениях к Христу была еще мольба о том, чтобы больше не страдать, не повторять Его судьбу. Таким образом Христос еще более превратился в абсолютный центр уверенности и преданности, ведь и Он страдал и в мучениях ушел из жизни.

В восприятии большинства людей христианских стран крест никогда не был символом жизни, хотя именно им он и должен был бы быть, поскольку путем трения двух палок добывался огонь. Крест стал символом страданий не потому, что был орудием казни в Римской империи, а потому, что на нем распяли Христа.

Давно и справедливо отмечено, что идея коммунизма сходна с идеей христианского спасения, более того, первая позаимствована из второй. К этому следует добавить, что коммунизм взял у христианства не только идею спасения, но и идею страдания. Оба учения ориентированы на страдание, одно — ради спасения души, второе — ради построения светлого будущего. Такое совпадение не случайно: одним из символов христианства выступает кровь, но она же символизирует коммунизм, поэтому в нем так популярен красный цвет. Марксизм, на мой взгляд, как и христианство, постоянно стремится познать зло, его глубины и истоки, порождающие страдания. Ответы на свои вопросы марксизм находит в истории человечества, поведении отдельных социальных групп и их конфликтах, что во многом близко результатам поисков христианства. Поэтому они оба страдают катастрофизмами (в христианстве это особенно ярко запечатлел Апокалипсис), что совершенно чуждо господствующим настроениям современной культуры и поэтому определило гибель марксизма и существенное ослабление христианства.

Слабость марксистского апокалипсиса выражается в том, что он, с одной стороны, утопает в немыслимых и нелепых фантазиях, а с другой — прибегает к невероятной жестокости для претворения их в жизнь.

Когда человек принимал аскезу, страдая от нее или нет, он тем самым бессознательно признавал, что мир, все его радости, все его институты имеют для него чрезвычайно важное значение. В этом он резко отличался от простого смертного, который «просто» пользовался всеми благами тварного существования, обычно не задумываясь о том, каковы их ценность и смысл. М. Вебер отмечал, что для аскета уход от мира на самом деле не уход, а беспрерывная победа над все новыми искушениями, с которыми он все время должен решительно бороться. Отвергающий мир аскет все-таки сохраняет внутреннее отношение к миру, хотя и отрицательное — в виде предполагаемой борьбы с ним[48]. Понятно, что только в том случае, если мир очень ценен, победа над влечением к нему может быть также ценна.

Сейчас в христианском мире практически нет аскетизма, особенно в наиболее суровых его проявлениях, поскольку для его существования необходимы очень высокий уровень сакрализации общества и фанатичное отношение к религии. Среди аскетов было немало людей с глубокими нарушениями психики, но это отдельная тема, не связанная с проблемами настоящей книги.

Культ страдания проявляется, в частности, в исключительном почитании великомучеников и великомучениц. Так церковь называет страдальцев и страдалиц, претерпевших за Христа особо тяжкие и продолжительные муки. Совершаемые в их честь службы обставляются высокой торжественностью. Выделяются так называемые страстные евангелия, повествующие о страданиях и смерти Христа, выбранные из всех евангелий и разделенные на 12 чтений по числу часов ночи, чем указывается, что верующие должны всю ночь провести в слушании евангелий подобно апостолам, сопровождавшим своего Учителя в Гефсиманский сад.

Как считает А. Донини, слово «мученик» в романских языках происходит из христианской латыни — martyr (мартир) и от греческого marturos (мартюрос), где оно означало «свидетель (Бога)». Заимствованное из судебного обихода классической эпохи слово получило в языке христиан религиозное значение и оформление в сборниках «Деяний» («Актов») и «Страстей» («Пассионов», от позднелатинского passuo (пассио) — страдание, мука, страсть). В первоначальном смысле слово «мартир» («мученик») применено в Новом Завете по отношению к Иисусу как самому высокому свидетелю, или гаранту, драмы спасения. Но уже в середине 11 в. н. э. оно стало применяться ко всем, кто пролил свою кровь за веру, а через несколько десятилетий оно получило латинскую форму в общинах Северной Африки в трактате Тертуллиана «К мученикам»[49].

Вслед за окончанием преследований христиан почитание мучеников становится одним из основных элементов религиозного культа. Годовщина смерти мученика отмечается торжествами, а день его мученической кончины в церковной традиции считается подлинной датой. Мученикам и святым постепенно, с годами передана большая часть чудотворных способностей и мифических атрибутов языческих божеств, особенно в сельских районах, в соответствии с той же линией развития, которая ранее сделала греческого Диониса (Вакха) римским богом, а племенные божества кельтов и германцев превратила в персонификации Юпитера, Марса, Меркурия и Геракла[50].

Поэтому нет ничего удивительного в том, что христианство с его новой этикой любви и прощения тем не менее громогласно объявило и утвердило, что страдание является его ценностью и мировоззренческой установкой. Если ориентироваться на священные тексты, сделано это было уже в самом начале формирования этой религии в других основных значениях: в мученической смерти Христа на кресте и в ужасах Апокалипсиса. На долгие столетия это стало практикой христианства: в исповедании самой веры и отношении к жизни, в религиозных судилищах, религиозных войнах и религиозных казнях, отшельничестве, лишениях и тяжких страданиях религиозных фанатиков, призывах к лишениям и страданиям, даже в церковных благословениях чудовищных войн, юродстве и т. д. Всегда прославлялись и те мученики, которые погибли не потому, что от них требовали отречения от христианства, а безо всякой на то вины.

Древний человек представить себе не мог, что его спаситель, его Мессия не будет встречен в этом мире со всей возможной жестокостью. Поэтому уже в Книге Пророка Исаии мы можем прочитать: «Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих» (Ис., 53:7). Поскольку это говорилось в эпоху всеобщей жестокости, то, конечно, и с противниками Мессии и утверждаемым новым порядком следовало обращаться со всей возможной жестокостью, что подтверждают Апокалипсис, книги Еноха (например, «Эфиопский текст»), а позднее большевики и нацисты, все другие тираны, захватившие власть.

К страданию призывали теологи и религиозные философы. Так, М. Экхарт писал: «…воздай себе узел из всяческих страданий твоего Господа и Бога, и пусть он пребудет всегда между грудей твоих… Он не посылает нам ничего такого, чего бы Сам прежде не сделал или не выстрадал. Поэтому мы должны питать большую любовь к страданию, ибо Бог ничего иного и не делал, пока был на земле, лишь страдал!»[51]. Разумеется, это не так, поскольку Иисус еще активно пропагандировал Свое учение, собирал и организовывал единомышленников и т. д. Если бы Он только страдал, никто не увидел бы в Нем своего Бога. Экхарт утверждал обратное только по той причине, что, оставаясь в жестких границах культа страданий, нужно было еще раз затвердить этот культ.

О. Хаксли писал: «Божество бессмертно; ибо там, где есть совершенство и единство, не может быть никакого страдания»[52]. Это совершенно неверно. Страдали античные божества, например греческая Деметра из-за Персефоны, египетская Исида из-за Осириса. Можно возразить, что в те древние годы боги психологически были ближе к людям, как бы находились среди них, что и было причиной наделения божеств чисто человеческими чертами. Другое дело — несравненно более абстрактные Боги-творцы вроде единовластных Яхве или Аллаха. Но и на них мифотворцы спроецировали собственные качества, поэтому Яхве, в частности, был неистов. Христос был само совершенство, но и Он тяжко страдал, видя несовершенство и страдания людей; Он страдал перед казнью и во время ее исполнения. Правда, это были не только страдания. Тот же Христос был более чем неистов в Апокалипсисе.

Вот почему неприемлемо утверждение Хаксли о том, что «там, где есть совершенство и единство, не может быть никакого страдания. Способность к страданию возникает из несовершенства, разобщенности и обособленности от всеобъемлющей совокупности»[53]. Разумеется, это чисто теологическое суждение, не имеющее ничего общего с наукой. Хаксли под всеобъемлющей совокупностью понимает религиозное единство и всеобщую принадлежность к Богу. Но, конечно, чем больше человек нравственно несовершенен, обособлен, отчужден от людей, тем более вероятно, что он совершит преступление, причинив другому (или другим) страдание, а потом сам будет страдать, отбывая наказание за это. Тем не менее он может стать объектом сострадания как всякий терпящий бедствие. В иных (очень многих) случаях страдание одного человека, особенно если оно возникло как конкретное проявление общего бедствия и как следствие преступления, не является его частным делом. Духовные страдания тоже могут стать общественным делом и быть разрешены с помощью духовных пастырей.

В мировой теологии и религиозной философии тема страдания тесно и весьма обоснованно увязана с проблемой зла, при этом многие авторы выделяют ее в качестве самостоятельного объекта рассмотрения. Однако со многими религиозными суждениями о сущности и значении зла трудно согласиться. Так, С. Н. Булгаков писал, что «все сущее происходит из добра, а не из зла, потому и зло не есть вполне зло, но участвует в добре»[54]. Во-первых, неверно, что все сущее происходит из добра; во-вторых, более чем возможно, чтобы зло было вполне злом.

Булгаковская мысль о зле, не новая вообще, разделялась многими русскими религиозными мыслителями.

Н. О. Лосский, например, утверждал, что «в отличие от добра зло никогда не бывает абсолютным: в нем всегда есть какой-либо аспект добра, и в следствиях его также всегда рано или поздно появляется какое-либо добро»[55]. Это написано до того, как были созданы Освенцим и другие лагеря уничтожения, которые стали, так сказать, абсолютными проявлениями зла. Но из мировой истории Лосскому должны были быть известны бесчисленные факты безжалостного уничтожении народов и их культур. В освенцимах нет и ни в коем случае не может быть никаких аспектов добра. Кощунственно утверждать, что после уничтожения ни в чем не повинных людей, человечество как бы одумывалось, и это есть проявление добра как следствия зла. В этом случае зло находит оправдание в себе самом, как бы указывая на полезность творимого им страдания, что абсолютно неприемлемо. К добру нужно приходить иным путем, а не с помощью зла, иначе можно оправдать любое злодеяние, самое кровавое преступление. Нюрнбергские преступники, очевидно, были бы очень рады, если бы мы утверждали, что их деяния привели к тому, что люди одумались, заглянув в бездну человеческих страданий, и поэтому дали клятву не допускать впредь такого.

Вершиной страдания в канонической христианской литературе является Апокалипсис. Эта книга есть сосредоточение безмерных жестокостей и страданий, и не случайно она стала их синонимом. Она вполне встраивается в общую цепь гонений и мучений, которые претерпели первые христиане, а затем в еще больших масштабах и яростью христианская церковь сама прибегала к ним. Поэтому можно рассматривать Апокалипсис и как способ утверждения новой религии, причем весьма радикальный, и как ответ на прежние репрессии, и как развернутую программу на будущее.

В христианстве страдания человека, на мой взгляд, в значительной степени связаны с полным отрицанием его каких бы то ни было партнерских отношений с Богом и ощущением своей несостоятельности рядом с гигантской фигурой Вседержителя. В эсхатологическом описании Божьего суда индивид заранее мирится с любым приговором и тем самым лишает себя всякой свободы. Отсюда и неизбежное распадение гуманистических установок и тщетность любых форм созидательной деятельности, равно как и ненужность различных социальных институтов. Очень важным назначением жизни становится страдание как способ заслужить хотя бы некоторое снисхождение. На этом фоне особое значение приобретает фигура Христа-Спасителя, поскольку Он обеспечивает связь с верховным Творцом, Сам являясь Богом и искупая человеческие грехи. Между тем Спаситель символизирует страдание и призыв к «настоящей» жизни, к той, которая будет после земной жизни. Личность, если она желает избежать страдания, ничего не может сделать, но если она обретает веру, то психологический выигрыш для нее несомненен, поскольку Бог, спасение души и др. становятся реальностью.

Тяжким является путь тех людей, кто подобно Христу знает об уготованных ему мучениях, но не способен их избежать. Для них это рок. Но думается, все-таки глубоко ошибаются те, кто считает, что Христос безусловно и безропотно принимает страдания по воле Отца и ради исполнения Своей высочайшей Миссии. Напротив, все поведение Спасителя перед казнью и во время ее, по моему мнению, говорит об обратном. Другое дело, что Его протест против страшной доли не мог изменить предначертанного, и Он полностью остался во власти рока.

Авторы евангелий и более поздние их толкователи и комментаторы, особенно первые богословы, были разными людьми. Если иметь в виду мировосприятие тех и других, книги Нового Завета по сравнению с трудами большинства богословов, в первую очередь православных, отличает значительно более светлый, иногда даже радостный тон. В этих священных книгах трудно найти воспевание смерти, страданий, пыток, что составляет одну из характерных черт христианского богословия, в том числе православной литературы. Христос излучает свет и вовсе не олицетворяет мрак и страхи; Он оплакивал мертвых, а значит, совсем не считал, что смерть есть наилучший удел человечества. Исключение составляет Откровение Иоанна Богослова. Автор (авторы?) Откровения предлагал те же самые жестокие и бессердечные средства борьбы, которые ранее использовались против христианства.

Можно прийти к выводу, что более поздний образ Христа, кроткого и терпеливо сносящего несправедливости и мучения, не совсем соответствует евангелической фигуре этого Бога. Названный образ сформировался, с одной стороны, под впечатлением от кровавых преследований первых христиан (отчасти, видимо, преувеличенных), а с другой — в силу того, что первые христиане составляли самые попранные слои населения Римской империи, для которых страдания были привычным и понятным делом. Весь последующий культ мучений, олицетворяемый Христом, строился на этом неверном фундаменте, а не только на исконном евангелическом материале, а следовательно, первообраз был во многом искажен. Нельзя не учитывать и того, что насилие, влекущее страдание, всегда было самым распространенным способом решения религиозных, политических, социальных и иных проблем. Поскольку имелся культ страдания, христианство не могло оставаться безразличным к тому, что его вызвало, — к насилию, агрессии. Вот почему такой способ, хотя и осуждаемый религиозной доктриной, был успешно освоен этой религией, что ясно проявилось в Откровении Иоанна Богослова.

Новый Завет строго придерживался традиций страдания в иудаизме. Древние израильские пророки объясняли причины несчастий тем, что гнев Бога не мог не быть справедливым, а его справедливость — абсолютной. Более того, пророки выдвинули идею неизбежности наказания a priori, так сказать, в профилактических целях. Иными словами, оказывалось, что человек всегда виновен, потому что он человек. Здесь люди творили Бога, дав Ему безмерную власть над собой, как и Он творил людей, формируя их образы, а также символы и смыслы путем применения к ним наказаний.

Христос, как известно, был Сыном Бога-демиурга. Возникает вопрос: почему принесенный Им в жертву единственный Сын был рожден земной женщиной, а не богиней? Видимо, таким путем достигается максимальная психологическая близость Христа к людям, что делает Его образ весьма человечным и понятным. Этим же достоинством обладают многие античные мифологические герои, рожденные от богов смертными женщинами. Но не менее важен и вопрос о том, почему Бог принес в жертву именно Своего Сына, а не кого-нибудь другого, чтобы спасти человечество и наставить его на истинный путь. Можно полагать, что жертвоприношение сына (или дочери) есть древняя, активно поддерживаемая мифологией традиция; так поступали многие люди, стремившиеся снискать милость богов и иных высших сил, склониться перед ними.

Вместе с тем сын Бога, даже рожденный земной женщиной, сам не мог не быть Богом, хотя бы частично. Поэтому принесение его в жертву исключительно ценно. Как раз по этой причине Бог-Сын способен выступить и в качестве спасителя. Им не мог быть обычный земной человек. А вот его-то, земного, распинали всегда, не видя в том ничего необычного или злодейского. Так было принято, так было установлено природой, богами, людьми. Это дало право П. Ф. Лагерквисту писать: «Думаешь, Тебя одного постигла такая судьба, один Ты страдал и был распят? Нет, Ты знаешь, что не Ты один. Ты лишь один из многих в бесконечной веренице… Страдания и жертвы испокон веков — доля людей на всей земле, хотя Тебя одного называют Распятым, лишь Ты один из всех страдавших стал им, хотя, думая о боли, мучениях и несправедливости, люди думают о Тебе. Будто в мире есть лишь Твоя боль, будто несправедливость испытал лишь Ты один. Но кто позволил Тебя распять, кто назначил Тебе страдания и смерть?.. Ты должен знать, каков Он, Тот, Кого Ты упорно называешь «Бог-Отец», хотя Он никогда не жалел Тебя, никогда не выказывал Тебе Свою любовь, позволил Тебе висеть на кресте, когда Ты в глубоком отчаянии крикнул Ему: «За что Ты оставил Меня?»[56].

Христианство особо выделяет распятие Христа и признает Его «главным распятым» именно по той причине, что такие же страдания претерпевают все люди. Здесь нет парадокса, поскольку вся людская боль и все муки должны концентрироваться в одном лице, которое выступает единым символом всеобщего страдания. Как раз перед этим символом и склоняет свою голову христианская часть человечесва, причем каждый бессознательно предощущает в нем свои несчастья, обиды, боль. Поклонение Христу как центральному носителю страданий есть отделение последних от людей и придание им некоторой самостоятельности. На Спасителя люди смотрят как в зеркало, и то, что они там видят, постоянно убеждает: муки есть неизбежный их удел. Отношение человека к своим тяжким испытаниям амбивалентно: он стремится избежать их и в то же время устремлен к ним, в частности в олицетворении Христа. Наверное, в людях изначально заложено нечто мазохистское, что заставляет их упиваться собственными горестями. Хотя фигура Христа есть несомненный свет, она заслоняет радость, а поэтому внутренне противоречива. Неслучайно в христианстве предметом особого поклонения являются мученики. «Заслуги» многих святых сводятся исключительно к тому, что они были убиты.

Полное принятие страданий от Бога происходит из бесспорного Его права делать так, как Он считает необходимым. Именно эта концепция изложена в Книге Иова: человек обязан признать свою полную неосведомленность и совершенную неспособность понять смысл и цели Божественных действий, он должен без колебаний подчиниться воле Всевышнего и решительно отказаться от своей, не имея возможности выбирать, поскольку он ничто по сравнению с Творцом.

Вместе с тем «ни один из исповедующих религию Яхве не принял бы идею, что человек был таким с самого начала: Бог не был бы самим собой, если бы не создал все хорошим, совершенным и безупречным. После того как в природе человека произошли негативные изменения и она стала подвержена «земным» несчастьям, Он, рожденный совершенным, теперь вошел в мир начальником над самим собой… В результате необдуманного поступка, горделивого желания изменить свою судьбу и стать подобным Богу (в глазах древних семитов, хранивших в своих душах чрезвычайно живое чувство дистанции между Божественным и человеческим, последний мотив выглядел особенно непростительным) человек утратил свою первородную чистоту, заразился злыми инстинктами и тягостной склонностью к совершению злых поступков и в качестве наказания за отказ от своей первой природы был обречен на низменное, мучительное существование»[57].

Один из глубинных смыслов страданий Христа в том, что Он не просто дал образ человеческих страданий, но и показал, что, вспоминая его мученическую судьбу и крестную смерть, сопереживая Ему, человек быстрее утешится, поймет, что хотя смерть и страдания невозможно победить, они приведут его, как и Спасителя, к воскрешению и окончательному торжеству.

2. Страдание в других мировых религиях

В отличие от Спасителя-Иисуса Спаситель-Мухаммад не претерпел никаких страданий, за исключением того, что в самом начале проповедничества подвергался гонениям. Впрочем, они совсем не были суровыми и его не мучили, а после этого он сам довольно жестоко расправлялся со своими противниками. Те факты, что арабский народ не страдал от чужеземных завоевателей и нападок собственной элиты, что исламисты не подвергались жестоким гонениям, а Пророк (как центральная фигура ислама) не страдал, не подвергался мучительным и унизительным истязаниям, сыграли решающую роль в том, что в этой религии не образовался культ страдания, духовным истоком которого является страдание божества. Тем не менее ислам знает мучеников, например внуков Мухаммада Хасана и Хусейна; были и другие мученики, по большей части мифологизированные персонажи из числа погибших за веру и в конкурентной борьбе за власть, а также убитые без вины. Перенесших же страдания именно за веру, особенно по сравнению с христианством, очень мало.

Ислам — это религия победы, в том числе военной, именно такая религия дала толчок арабским завоеваниям и стремительному росту арабской культуры. Евреи, из среды которых вышло христианство, не могли не смотреть на себя как на вечно страдающих, поскольку такова была их история: их угоняли в плен в Вавилон и Египет, затем их страна была захвачена римлянами. Арабы же ничего подобного не испытали. Этим (в особенности) тоже объясняется отсутствие в их религии культа страдания.

Но есть исключения: я имею в виду шиитский обряд шахсей-вахсей, представляющий собой оплакивание смерти имама Хусейна. Во время этого обряда разыгрывается поистине трагическое представление: правоверные шииты истязают себя до полусмерти, а иногда и до смерти, обычно побивая себя цепями. Это происходит на глазах массы зрителей с целью возбудить в них экстатическое чувство самоотречения и беспредельной веры в Аллаха, массовый религиозный психоз.

Постоянная психологическая близость к смерти является непременным требованием радикального ислама.

Так, по мнению имама аль-Газали, разумным человеком является тот, кто постоянно думает и размышляет о смерти, всегда говорит о ней, занят лишь приготовлением к смерти и тому, что ждет после нее, а потому принимает необходимые меры. Нужно проявлять рвение в деле изучения всего, что необходимо знать в связи со смертью, и обращать внимание на то, чтобы двигаться вперед в этом направлении. Во всех раздумьях мысли должны вращаться только вокруг нее. Главным является то, что человек должен ставить себя на место умершего и стараться представить его состояние в могиле[58]. Надо полагать, что постоянные раздумья о смерти могут приводить к жестоким страданиям и даже угрожать психическому здоровью. К тому же аль-Газали утверждает, что существует благо в том, чтобы человек всегда упоминал о смерти в разговоре, причем все эти суждения основаны на священных текстах, приводимых данным автором[59].

Индивид, постоянно думающий и говорящий о смерти, вполне может стать некрофилом, который не ценит жизнь ни свою, ни чью-либо другую. Поэтому он относительно легко способен лишить жизни себя и (или) иного человека. Такие крайние суждения правоверного мусульманина, да еще священнослужителя, практически ничем не отличаются от сочинений многих православных теологов. Это, разумеется, крайняя позиция.

Одна из главных религиозных идей ислама — это идея Страшного суда и загробного воздаяния, в том числе мучений и страданий грешников. Это, как и в других религиях, средство страхом наказания заставить соблюдать все требования ислама, заставить вернуться к якобы изначальным нормам морали, Божественной правде и Божественному образу поведения, прежде всего к изначальной форме культа, якобы нарушенной и извращенной последующими поколениями.

Тема страданий обозначена в различных исламских сектах и течениях, в частности в суфизме — мусульманской мистике. Исследователи суфизма (Р. Николсон, Л. Массиньен) отмечают, что в раннем суфизме можно наблюдать выраженное христианское влияние. Например, уединение, обеты молчания и другие аскетические подвиги явно были заимствованы у христианских монахов.

Несколько иначе, чем в христианстве и исламе, решаются проблемы страданий в буддизме, прежде всего в опыте и проповедях самого Будды.

В буддистском источнике «Мадждхиманикайя» («Махасиханада-сутра») рассказывается, как Будда поведал одному из своих учеников — Сарипутте — о своем аскетическом опыте: «…был я аскетом из аскетов… До того доходил я в аскезе своей, что наг был я, презирал благопристойность, облизывал пальцы после трапезы, не обращал внимания на тех, кто кричал мне идти или остановиться, никогда не принимал пищу, принесенную мне до прогулки или для меня одного состряпанную…

Я ел всего раз в день или раз в два дня, а то и раз в семь или даже четырнадцать дней, строжайше смиряя голод. Я питался одними зелеными травами, семенами дикого проса и риса, кусочками шкуры, водными растениями, крохами истолченного риса пополам с шелухой, накипью рисового отвара, мукой мистичного семени, травой или коровьим навозом…

Одеянием моим были конопляные или пеньковые лоскуты, холстина, пыльные лохмотья, кора, шкура.

Самыми различными способами пытал и истязал я свое тело — до такой аскезы я доходил. До того доходил я в омерзительности своей, что на теле своем много лет собирал я грязь и нечистоты, пока они не отваливались сами… до такой мерзости я доходил…

Как олень при виде человека скачет через холм и долину, так и я убегал при одном виде пастуха, чтобы не увидели меня, а я их, — до такого одиночества я доходил.

Когда пастухи выгоняли свои стада из хлева, я пробирался ползком, чтобы питаться выделениями отелившихся коров. Пока были во мне экскременты и моча, был я сыт. Вот такой дрянью я питался…

Тогда-то и пришли мне в голову эти строки, до тех пор не произнесенные никем:

То на жаре, то на холоде, в глухом лесу, в одиночку, Нагой, без огня, исполненный решимости, Борется отшельник с чистотой, чтобы победить.

В склепе ложусь я на ночь, подкладывая под голову обугленные кости.

Когда мимо проходят мальчики-пастухи, они плюют и мочатся на меня, забрасывают грязью и втыкают мне в уши деревяшки. Но — заявляю я — никогда во мне не возникла злоба против них. Столь уравновешен был я в своем равнодушии…

…и тело мое иссохло… и члены мои — большие и малые — уподобились угловатым сочленениям увядших ползучих растений…

Но никогда эти упражнения, этот пост и эта суровая аскеза не приносили мне облагораживающих даров сверхчеловеческого знания и прозрения. А почему? — Потому что не приводят они к тому благородному постижению, которое, будучи обретено, приводит к Избавлению и достигшего его направляет к полному угасанию всякого недуга»[60].

Суровый аскетизм, умерщвление плоти на самом деле означают отделение тела от личности, отрицание своего тела, ощущение в нем источников всех бед, что можно назвать десоматизацией. Тело перестает быть носителем жизни, эта функция переходит к душе или духу, которые дают надежду на бессмертие. Поэтому десоматизацию можно рассматривать как одно из весьма скрытых проявлений страха смерти. Вместе с тем умерщвление своей плоти и тем самым причинение себе страданий прокладывают психологическую дорогу причинению страданий другим, и на примере христианства это отлично видно. Но не следует считать, что все христианские, буддийские и другие отшельники-аскеты были мазохистами, напротив, на первых порах отказа от земных благ и самоистязаний они, наверное, не раз испытывали мучения. Фанатики-самобичеватели тоже не могли не страдать, но на пике религиозного экстаза, т. е. высшего эмоционального напряжения, скорее всего, не чувствовали боли от наносимых себе ударов.

Ссылаясь на ряд источников, К. Меннингер отмечает, что религиозное самопожертвование можно трактовать как эксгибиционизм по отношению к Богу[61]. Между тем данное сексопатологическое явление (влечение к обнажению половых органов перед представителями своего или иного пола) здесь не очень явно просматривается. Однако можно говорить об эксгибиционизме не в сексуальном аспекте, а как о стремлении мученичеством и аскетизмом обнажить перед Создателем всего себя — и тело, и душу. Точно так же нарциссизм названных лиц следует понимать не в смысле направленности полового влечения на самого себя, а как любование своей жертвенностью, желанием и способностью страдать ради Бога и обретения вечного спасения. Поэтому здесь уместно говорить не только о нарциссизме, но и о мазохизме, который у некоторых мучеников вполне может иметь эротический подтекст. Религиозное мученичество в иных случаях сходно с переживаниями наказанного отцом ребенка, который воспринимает свои страдания как залог безусловного родительского прощения. Можно предположить, что мученичество иногда имеет инфантильную природу.

Многие мученики, как пишет Меннингер, тешат себя надеждой на то, что их молитвы обладают чудодейственной силой и являются более эффективными, чем молитвы других людей. Существует немало свидетельств тому, что сны и видения интерпретировались с наивной верой в собственную исключительность. Неуемная жажда власти (пусть и не земной) приводит к тому, что степень страдания соотносится с силой экзальтации. Тайная жажда власти угадывается в том, что люди получают удовлетворение от демонстрации силы духа, проявленной в экстремальных обстоятельствах. Эротические корни эксгибиционизма очевидны. Неприкрытое тщеславие (нарциссизм) осуждается обществом и, возможно, не столько из-за асоциальности этого явления, сколько вследствие его ярко выраженной сексуальной окраски. Выставление себя напоказ, демонстрация обнаженного тела запрещены законом, а неприкрытый личный эгоизм является предметом всеобщего порицания. Популярность актера ощутимо падает, когда под маской лицедея начинает угадываться склонность к самолюбованию. Однако скрытые формы эксгибиционизма, мотивы которых не так очевидны, являются наиболее эффективными формами такой маскировки, но их внешнее проявление окрашено страданием, порой принимающим неправдоподобный, гипертрофированный характер[62].

Джайнизм тоже считал главными победу над стремлением к деятельности, обуздание чувств и воспрепятствование таким образом «накоплению» кармы (санскр. karma — деяние). Но этого еще недостаточно: чтобы уничтожить остающуюся от прежних существований карму, нужно вести аскетический образ жизни. Этот аскетизм применялся по брахманскому образцу и имел по преимуществу отрицательный характер, состоя в разного рода подавлениях органической деятельности, а также в настоящем самоистязании. Для джайнистской секты характерны двоякого рода приемы: во-первых, ее приверженцы часто ходили без одежды; во-вторых, когда приближалась смерть, они способствовали наступлению ее посредством добровольного отказа от пищи. В обоих отношениях они имели прообраз в лице своего учителя, который после первого года аскезы сбросил с себя одежду и в конце жизни отказался от всякого питания. Вопрос же о том, следует ли также ходить голыми, привел к распаду джайнизма на две ветви: дигамбаров («одетых воздухом»), которые действительно всегда ходили нагими, и светамбаров («одетых в белое»), которые считали возможным даже и в одежде достигнуть высшей цели.

Впрочем, не все приверженцы джайнизма были аскетами. Бо́льшая часть его последователей — миряне, которые должны были нести более легкие обязанности, но за это могли ожидать только меньшей награды. Между тем аскеты должны были посвящать себя исполнению священных обязанностей, мирянин мог продолжать свою мирскую жизнь, так что пять святых обетов — «не обижать», «не говорить неправды», «ничего не брать без позволения», «сохранять целомудрие» и «упражняться в отречении», — исполнение которых в самой крайней строгости предписывалось аскету, для мирянина имели значение этических правил, в которых, например, целомудрие обозначало супружескую верность. Впрочем, добровольная голодная смерть рекомендовалась даже мирянину как похвальное деяние.

В отличие от Иисуса и Мухаммада Будда подверг себя крайне суровой аскезе и, судя по его же словам, которые приведены выше, страдал. Но страдания не привели его к желаемому результату, поэтому он отказался от аскезы и выбрал срединный путь. Такой образ действий центрального персонажа этой религии, отражающий его религиозные позиции, восприятие себя и всего мира, миропонимание, не могли не служить ориентиром для его последователей. Это одна из важных причин, почему культ страданий отсутствует в буддизме, хотя сами страдания буддизм не отрицает[63].

Будда объясняет, что жизнь, «преданная удовольствиям, посвященная удовольствиям и похоти, — унижающая, чувственная, пошлая, низкая и невыгодная; и жизнь, посвященная умерщвлениям, — мучительная, низкая и невыгодная. Избегая этих двух крайностей, Татхагата обрел знание Срединного Пути, ведущего к озарению, ведущего к мудрости, приводящего к покою, знанию, нирване… Благородная истина о Пути, ведущем к прекращению страдания: правильный взгляд, правильное намерение, правильная речь, правильное поведение, правильные средства к жизни, правильное усилие, правильное памятование, правильное сосредоточение»[64].

В Бенаресской проповеди Будды, особо ценимой последователями этой религии, кратко изложены основные положения его учения, в частности, отношение к страданию.

Сансара (санскр. sãnsãra — странствование, течение жизни, блуждание, переход через различные состояния, круговорот, бесконечный круг перерождений и смертей, материальный мир) — это круговорот мирских перерождений, осуществляющийся в материальном мире, где царят страдания и смерть. Этот мир иллюзорен.

Вот «четыре великие истины», названные в Проповеди.

1. Жизнь в буддизме объявляется страданием.

2. Причиной страдания называется жажда бытия (стремление к наслаждениям, созиданию, власти, вечной жизни, любви и т. д.).

3. Уничтожение человеческих страстей, желаний, отрешение от земной суетности — единственный путь к уничтожению страданий.

4. Полное освобождение от мирской суетности — нирвана (санскр. nirvãna — ничто, небытие, угасание, превращение, исчезновение), которая понимается как главная цель развития души, определяющая задачи правильного земного существования. Стремление к нирване в буддизме означает цель и смысл жизни человека. Душа, достойная нирваны, покидает мир страданий и материальных перевоплощений. Нирвана — полное освобождение из сансары, высшее состояние души, в котором преодолены все страдания, желания и привязанности. В брахманизме и индуизме под нирваной понимается слияние с Брахмой. В буддизме нирвана также означает ничто, небытие, конец перерождений.

Согласно другому переводу в буддизме выделяются следующие «Четыре Благородные Истины».

1. Существование есть страдание.

2. Страдание имеет причину.

3. Если страдание имеет причину, то оно может быть прекращено.

4. Есть Путь, ведущий к прекращению страдания[65].

Существование души объясняется с помощью понятий «карма», «дхарма», «перевоплощение». Окружающий мир (и сам человек) рассматривается как иллюзия. Мир кажется человеку реальным, так как он воспринимается им сквозь призму личных ощущений. Эти ощущения есть следствие волнения дхарм, частиц мироздания. Слово «дхарма», или «дхамма» (санскр. dharma, dhamma — страдание, волнение, долг), многозначно. Оно используется для обозначения: 1) учения в целом, 2) буддистского закона, 3) первочастиц мироздания. Существуют дхармы чистого сознания, дхармы чувственные (рупа — связанные со зрительными, слуховыми и другими ощущениями и восприятием), дхармы психики (рождают эмоции) и др. В различных учениях буддизма выделяют от 75 до 100 видов дхарм.

Все существующее в мире состоит из живых, движущихся дхарм. Жизнь, сансара — это вечное волнение дхарм. Понимание этого должно вызывать у человека стремление успокоить волнение дхарм, добиться покоя — нирваны.

Главный тезис буддизма о жизни как страдании, связанном с узловым моментом биографии Гаутамы — его уходом от мирской суеты под влиянием зрелища телесных страданий людей, относится не столько к душе, сколько к плоти. Тем не менее в дальнейшем формировании учения Будды все большую роль начинает играть проблема спасения духовной сущности человека. Оно находит выражение в учении о нирване.

Содержание этого учения, считает И. А. Крывелев, остается загадочным. Слово «нирвана» на санскрите означает «угасание», в буддийских текстах о смерти Будды говорится как о нирване. Следовательно, под нирваной надо понимать уход из жизни. Но какая религия может базироваться на абсолютизации небытия? Крывелев полагает, что культ смерти может охватывать лишь незначительные социальные группировки, причем в периоды острой безысходности под воздействием сильных природных или социальных катастроф. Поэтому нирвану следует понимать в прямо противоположном смысле, а именно как наполненное блаженством бытие[66]. Это тоже уход от страданий, причем любых, здесь буддизм не делает исключения. Другой путь избавления от них — бхавана, углубление в самого себя, свой внутренний мир в целях сосредоточенного размышления об истинах веры. Углубляться в себя могли не все, но лишь истинные аристократы духа, монахи, достигшие способности внутреннего отвлечения от мира.

Буддизм отказался от кровавых жертвоприношений, являвшихся одной из основ брахманистского, иудаистского и многих других религиозных культов. Будде приписываются слова о том, что он не одобряет жертвоприношений, поскольку не верит в счастье, добытое ценой страдания других. Буддизм исключительно веротерпим. X. Л. Борхес отмечал, что праведный буддист может быть лютеранином, методистом, пресвитерианцем, кальвинистом, синтоистом, даосом, католиком, последователем ислама или иудейской религии без всяких ограничений. Напротив, ни христианину, ни иудею не дозволяется быть буддистом. Терпимость буддизма — это не его слабость, а сама его сущность. Важны спасение и четыре благородные истины: страдание, истоки страдания, излечение и путь к излечению. В конце достигается нирвана. Порядок истин не имеет значения[67].

В той же Бенаресской проповеди, в которой Будда приобрел своих учеников, он, обращаясь к монахам, коротко и определенно высказал основную мысль своего учения: «Отверзите ваши уши, монахи; избавление от смерти найдено! Я поучаю вас, я проповедую учение. Если вы будете поступать сообразно с моим поучением, то еще в этой жизни сами познаете мудрость и узрите ее лицом к лицу… Существуют две крайности, о монахи, от которых человек, ведущий духовную жизнь, должен оставаться вдали. Какие же это две крайности? Одна — жизнь наслаждений, преданная похотям и удовольствиям; это жизнь низменная, неблагородная, противная духу, недостойная, ничтожная. Другая крайность — жизнь добровольных страданий; это жизнь мрачная, недостойная, ничтожная. Совершенный стоит далеко от обеих этих крайностей; он познал путь, который лежит посредине, путь, который открывает глаза, открывает и ум, который ведет к покою, к познанию, к просвещению, к нирване! Это есть святой восьмичленный путь, который называется так: праведная вера, праведное решение, праведное слово, праведное деяние, праведная жизнь, праведное стремление, праведное воспоминание, праведное самоуглубление. Вот это, монахи, есть тот срединный путь, который познал совершенный и который ведет к покою, к познанию, к нирване. Святая истина о страдании такова: рождение есть страдание, старость есть страдание, болезнь есть страдание; соединение с немилым есть страдание, разлука с милым есть страдание; недостижение желаемого есть страдание; короче говоря, пятикратная привязанность (к земному) есть страдание.

Святая истина об источнике страдания такова: это есть жажда (стремление к бытию), которая ведет от возрождения к возрождению, вместе с наслаждением и страстью, которая то тут, то там находит свое наслаждение; жажда наслаждений, жажда бытия, жажда могущества. Святая истина о прекращении страданий такова: устранение этой жажды через полное уничтожение желания, чтобы оно совсем ушло, через отчуждение от него, через освобождение от него, через лишение его всякой опоры. Вот святая истина о пути к прекращению страдания, о монахи: это святой, восемь раз святой путь, он называется так: праведная вера, праведное решение, праведное слово, праведное дело, праведная жизнь, праведное стремление, праведное воспоминание, праведное самоуглубление. С тех пор, как я, монахи, обладаю этим познанием четырех святых истин в их полной ясности, с тех пор я знаю, что в этом мире, а также и в мире богов, в мире Мары и Брамы, среди всех существ, аскетов и брахманов, богов и людей я достиг высшего достоинства Будды. И я познал это и созерцал это: искупление уже не может быть потеряно; это мое последнее рождение; впереди для меня нет уже новых рождений»[68].

Вокруг этих четырех святых истин концентрируется учение Будды. Он даже с особенным ударением говорит в одной притче, что он ничему другому не желает учить: насколько меньше число листьев, которые Возвышенный захватил в горсть, сидя в Синапском лесу, числа остальных листьев, которые были в лесу, настолько и то, что он сам познал и не возвестил, гораздо больше того, что он возвестил. Так как все это не приносит никакой пользы, не способствует святой жизни, не приводит к отвращению от земного, к миру, просвещению, нирване, то Возвышенный и не возвестил этого, но учил только истине о страдании; Он стремился принести только то, что нужно, — избавление от этих страданий: «Подобно тому, как великое море проникнуто одним вкусом — вкусом соли, точно так же и это учение и эти правила проникнуты одним только духом — духом искупления».

Согласно космологии буддистов она не имеет непосредственной связи с учением, но столь отлична от западного представления о мире, что нам необходимо вкратце сказать о ней, поскольку она связана со страданиями. На Земле, представляющей собой цилиндрический диск, возвышается как срединный пункт из глубины моря гора Меру, в 300 тыс. миль в высоту и глубину, окруженная семью концентрическими кольцеобразными морями и столькими же кругами гор, разделяющими моря (колоссальными «золотыми горами»). Снаружи находится то море, которое доступно взорам людей; на нем лежат четыре мировых острова. Срединный пункт «треугольного острова», к которому принадлежит Индия, — дерево Будды. В недрах Земли, которая держится на пустом пространстве, находится восемь адских пещер (Naraka), обитатели которых, живущие по меньшей мере 1,6 млн лет, беспрестанно и страшно мучаются, терзаются, раздробляются, кипятятся, поджариваются и все-таки трепещут от страха смерти. Над Землей возвышаются шесть небес, принадлежащие богам (Devaloka), выше них — 20 небес Брамы; чем выше небесная сфера, тем легче и духовнее в ней жизнь, тем меньше там находится материи, представлений и способностей человеческой жизни. В последних четырех уровнях бытия (Brahmaloka) нет больше никаких образов (тел) и возрождений; здесь блаженные уже находятся в нирване. Такая система небес, Земли и преисподних образует в совокупности Вселенную (Cakravala), и таких вселенных в неизмеримом пространстве существует бесконечно много[69].

Пессимизм первой истины — все есть страдание — коренится в признании непостоянства и преходимости всех вещей. Все вокруг — это только образы, которые постоянно созидаются, чтобы затем опять уничтожаться, это безотрадное «πάντα ρεί» («все течет») всех существований — вот источник буддийского страдания. Поэтому пессимизм этот универсален и радикален. Он скорбит не о злополучии в сфере существования, но о самом существовании как о злополучии; не только болезнь, старость и смерть, но и самое рождение и подчинение закону рождения есть страдания. Так как существование всегда есть нечто преходящее, лишенное субстанции, само себя пожирающее, то в буддизме оно обозначалось в образе пламени. «Все, — говорит Будда в «Проповеди огня», — пребывает в пламени. Глаза и все чувства находятся в пламени, зажженном огнем любви, огнем ненависти, огнем соблазна; он зажигается рождением, старостью и смертью, скорбью и воплями печали, заботой, страданием и отчаянием. Весь мир стоит в пламени; весь мир окутан дымом, весь мир пожрется огнем; весь мир содрогается». Из такого мирового пламени можно вынести только скорбь. «Как вы думаете, ученики, чего больше: воды, находящейся в четырех великих морях, или слез, которые пролиты и вами забыты, когда вы на этом широком пути блуждаете, странствуете и скорбите и плачете о том, что вам досталось в удел то, что вы ненавидите, и не досталось того, что вы любите?»

Вторая истина — о происхождении страдания — подводит нас к характерной буддийской сфере. Страдание возникает в человеке, потому что люди привязаны к бытию. Человеку присуща жажда (санскр. tanhâ) не только жизненных наслаждений, но и самой жизни, существования. Так как существование само по себе исполнено скорби, то страдание будет возникать до тех пор, пока люди желают жизни и стремятся к возобновлению существований; они не только стремятся к существованию, но и производят его, совершая различные поступки, из которых возникает существование. Привязанность к жизни состоит как в наслаждениях и страданиях, так и в аскетизме, а, кроме того, в еретических мыслях, в числе которых в особенности упоминается аттавада — признание того, что Я существует само по себе.

Искусство жизни состоит, следовательно, в освобождении от привязанности к жизни, когда она утрачивает могущество и не влечет нас от существования к существованию. Каким образом это становится возможным, учит теория, которую Будда считал самой важной, но и самой трудной во всем своем учении, — теория последовательного ряда причинностей, или 12 причин (нидана), вводящих в бедствия жизни. Во главе этого ряда как главное зло стоит незнание (незнание четырех истин), потому что оно приводит к санкарам (или карману, поступку, делу), а эти опять к сознанию. В индивиде же действуют чувства, которые через соприкосновение с внешним миром производят ощущения. Из последних возникает танха — жажда; из нее — привязанность (упадана), в силу которой мы остаемся связанными с процессом переселения душ (сансара). Переселение же душ приводит к рождению, а с рождением приходят болезни, старость, смерть и другие страдания. Если из этого ряда устранить незнание, то все прочие звенья распадутся и вместе с ними уничтожится страдание. Поэтому надо усвоить в совершенстве четыре истины; тогда появится возможность освободиться от сансары и тем самым победить страдание.

На вопрос относительно субъекта этих состояний существует самый простой ответ: формула нидан распространяется на три рождения. Первое рождение состоит из санкар и происходит из незнания; второе — из восьми последующих членов ряда до рождения и страдания; последним обозначается третье рождение[70].

Состояние, в котором прекращается страдание, есть нирвана (пали — ниббана). Нирвану, которая в брахманизме является лишь гипнотическим состоянием покоя, в джайнизме — бессознательным продолжением жизни, в буддизме следует понимать как «угасание» танхи — страстей. Так описывается уничтожение страдания в третьей истине. Но прекращение «жажды» достигается только с погашением винньяны — сознания, и нирвана становится, следовательно, после этого прекращением сознательного состояния духа. Но вопрос в том, есть ли она в то же время и прекращение жизни. Против положительного ответа на данный вопрос говорит то, что нирвана может быть достигнута уже при жизни, а также то, что сам Будда, находящийся в нирване, представляется живущим и теперь. Между тем естественная последовательность буддизма требовала бы представления о нирване как об окончательном уничтожении существования, поскольку уже даже в самом факте существования заключается зло, от которого нужно освободиться, — страдание. Но Будда не сделал такого последовательного вывода. Он избегал всякого решительного ответа на вопрос о том, есть нирвана бытие или небытие, и теология заклеймила именем ереси как то учение, что нирвана есть уничтожение, так и то учение, что она не есть уничтожение. Нирвану можно определить лишь отрицательно: это не-желание и не-сознание, не-жизнь, а также не-смерть; положительного о ней можно сказать лишь то, что это есть такое состояние, в котором освобождаются от переселения душ; и лишь с точки зрения бесконечных возрождений с их последовательным рядом смертей и жизней является возможно связать какое-нибудь понятие со словом «нирвана»[71].

Нетрудно заметить, что буддийское учение уделяет страданию особое внимание, однако это учение, по моему мнению, противоречиво, многое в нем недосказано. Буддизм признает неизбежность страдания, однако не создает из него культа, т. е. в целом относится к нему отрицательно, тем самым существенно отличаясь от христианства. Последнее в этом вопросе тоже весьма противоречиво: то возвышает его, то отрицает его посредством этики.

Идея необходимости и важности страдания получила поддержку многих русских философов-богословов. Так, Е. Н. Трубецкой считал, что страдание может быть оправдано лишь постольку, поскольку между ним и благим смыслом жизни есть не только внешняя, но и внутренняя связь, т. е. поскольку величайшее страдание жизни просветляется и озаряется до дна всею полнотою мирового смысла. Страдание есть ощущение задержки жизненного стремления, неполноты жизни и, наконец, ее уничтожения — смерти. Это показывает непосредственную связь между страданием и смыслом, страданием и блаженством. Мировой смысл есть именно полнота жизни, наполняющей собой все. Блаженство заключается в обладании этой полнотой, а страдание обусловливается ее отсутствием. Духовный смысл страданий — в том, чтобы подняться духом над житейской суетой к полноте вечного смысла и вечной жизни. Нужно ощутить всем существом весь этот ужас мира, покинутого Богом, всю глубину скорби распятия. Поворот человеческой воли от мира к Богу, без которого не может совершиться всеобщий, космический переворот преображения твари, не может быть безболезненным.

Одно из величайших препятствий, задерживающих духовный подъем, заключается, по мнению Трубецкого, в том призрачном наполнении жизни, которое дает житейское благополучие. Комфорт, удобство, сытость и весь обман исчезающей, смертной красоты — вот те элементы, из которых слагается пленительный мираж, усыпляющий и парализующий духовные силы. Чем больше человек удовлетворен здешним, тем меньше он ощущает влечение к запредельному. Вот почему для пробуждения бывают нужны те страдания и бедствия, которые разрушают иллюзию достигнутого смысла. Глубочайшие откровения мирового смысла связываются с теми величайшими страданиями, которыми пробуждается и закрепляется сила духа[72].

Итак, только страдания открывают смысл жизни и доступ к настоящим нетленным ценностям, дают возможность подняться над житейской суетой к вечному блаженству. Повседневные блага и удобства оказываются в числе главных врагов просветления, и в этих словах слышится прямой отголосок страданий десятков миллионов российских людей, закабаленных, задавленных, бесправных, лишенных элементарных жизненных удобств и земных радостей, а потому ищущих их в посмертном существовании, многопоколенных рабов, не знающих надежды. Но если следовать логике Трубецкого, они и должны быть очищены страданием, обретя таким путем всю полноту духовного света. Между тем именно лишения и нищета широких народных масс привели к катаклизмам начала XX в., которые преградили путь цивилизации. Здесь особенно следует упомянуть, что в то время начался разгром религии.

Е. Н. Трубецкой ссылается на Ф. М. Достоевского, который указывал, что самым сильным возражением против всякой веры в смысл жизни являются страдания невинных младенцев. По этому поводу Трубецкой кощунственно спрашивает: «Но что значит отрицательная сила этого довода по сравнению со страданиями Богочеловека?»[73]. Получается, что страдания ребенка ничто в сравнении со страданиями Спасителя. Думаю, что Сам Христос с таким утверждением Трубецкого решительно бы не согласился.

Разумеемся, пресыщенность, мещанское довольство, превалирование материальных интересов над духовными и интеллектуальными, игнорирование духовных проблем обедняют личность, снижают уровень ее развития и эффективность творческой деятельности, затрудняют социальный прогресс в целом. Речь не может идти только об обеспечении жизненного достатка или богатства, но они являются необходимым условием и духовного процветания, которое отнюдь не равнозначно религиозности, а значительно шире ее. Именно при этом можно стремиться к гармоническому сочетанию материальных и духовных потребностей.

Культ страдания имеет исключительное историческое значение, в основном негативное, для России, всех населяющих ее народов. Именно из-за этого культа она намного позже европейских стран освободилась от крепостного рабства, охотно восприняла коммунизм, который бесконечными и мучительными десятилетиями уверенно покоился на самом прочном фундаменте — добровольном подчинении страданию, унижении, нужде. Характерным было поведение в годы сталинских репрессий большевистских функционеров из числа принявших идею: ради партии они безропотно, с безмерным мазохистским наслаждением принимали страдание и смерть. Культ страдания не исчез и сейчас, о чем убедительно свидетельствует тот факт, что значительное число людей искренне продолжают отстаивать идеи и идеалы бедности и убожества. Они активно выступают против материального процветания страны, утверждая, что для нас якобы неприемлемы западные стандарты и цели, ориентированные на максимальное удовлетворение потребностей при активной защите достоинства человека. Их взгляды усиленно питают левую российскую оппозицию и существенно тормозят развитие общества.

Особое почитание страдания в российском православии не могло не отразиться на национальном характере русского и некоторых других народов России. Лишения, невзгоды, неустроенность, низкий уровень достатка уже давно стали рассматриваться как естественное и присущее этим народам состояние; более того, как выгодное отличие этих народов от западных, а следовательно, как духовные и нравственные ценности. Коммунистическая идеология и практика были успешны, в частности, по той причине, что насаждали убогость, необеспеченность, серость. Большевистские главари, залившие страну кровью, почитались (многими почитаются и сейчас) чуть ли не как святые. Даже в начале XXI в. в секуляризированном российском обществе, одной из главных забот которого является повышение материального благосостояния народа, все время раздаются голоса неумных ревнителей национальной чистоты, нелепо отождествляющих духовность с нищетой и страданиями. Эти представления имеют глубокие религиозные корни: представители иудео-христианства сетовали на то, что люди живут хорошо, в достатке, без войн и повальных болезней. Такое благоприятное для человека существование божеству совсем невыгодно, поскольку его забывают, он оказывается не нужен. Войны, захваты, эпидемии, голод — вот что заставляет этих неблагодарных обратить свои взоры и мольбы к нему, вот тогда он и востребован. Следовательно, близость к божеству напрямую зависит от личного неблагополучия людей.

В России поклонение страданию и нищете не полностью, но во многом идет от православия. Д. Ранкур-Лаферрьер, написавший небезынтересную книгу о нравственном мазохизме и культе страдания под оскорбительным для русского народа названием «Рабская душа России», утверждает, что традиционное смирение и саморазрушение, конституирующие рабский менталитет русских, являются формами мазохизма, но не все русские подвержены им. Можно сказать, что в России существует культура нравственного мазохизма, однако ее носителями, как считает Д. Ранкур-Лаферрьер, являются не все, но отдельные личности. Наша страна формирует много причин для страдания, но все же воспринимают эту «культуру страдания» лишь отдельные личности (будь то даже вымышленные персонажи, например Ставрогин или Иван-дурак)[74].

Д. Ранкур-Лаферрьер приводит множество фактов религиозного мазохизма. Например, «Измарагд» (рукопись XIV в.) характеризует унижение как «матерь добродетели». Традиция религиозного аскетизма, которая возникла в славянских землях еще в X в. и сохраняется до наших дней, дает бесчисленные примеры действенных поисков страдания многих святых и подвижников православия. Мазохистская практика монахов, стремящихся к праведности, сопровождалась видениями и галлюцинациями. Эта практика в названной сфере не могла не сужаться, поскольку в 1700 г., до реформ Петра, в России было 1200 монастырей, а в 1900 г. их было 800 (300 из них — женские), в них проживали 17 тыс. монахов и около 30 тыс. послушников обоего пола.

Мазохизм — конечная цель мучеников, хотя нельзя отрицать и другие цели. Монашеский аскетизм обычно имеет целью духовное совершенствование и единение с Богом. Проникновенные произведения Нила Сорского, Серафима Саровского и некоторых других свидетельствуют, что достижению мистического экстаза иногда могут содействовать самоотречение и самонаказание. С русским монашеским аскетизмом психологически тесно связана традиция юродства. Юродивый был обычной фигурой повсюду на Руси вплоть до Октябрьской революции и в отдельных случаях после нее. Русские испытывали особую любовь к юродивым. Как говорил философ И. В. Киреевский, «русский человек больше золотой парчи придворного уважал лохмотья юродивого». Если смотреть с психоаналитической точки зрения, то юродивые были мучениками, мазохизм которых имел отчасти и провокационный или эксгибиционистский характер. Своим скандальным поведением юродивые всеми силами провоцировали агрессию против себя: они сидели в навозных кучах, подолгу не умывались, ходили почти или совсем голыми, постоянно пританцовывали, выкрикивали непристойности или нечто бессвязное, ломали вещи. Во всем этом безошибочно угадывается садистские импульсы, но провокационно-мазохистская тенденция перекрывает их. В русской художественной литературе описано множество юродивых, а также героев, которые их напоминают. В русской православной церкви канонизировано 36 юродивых[75].

После крушения коммунизма юродство в России вновь получило распространение; появились прославляющие его богословские труды.

Культ страдания естественно предполагает отказ от земных наслаждений, в том числе сексуальных. Здесь христианству весьма созвучны установки тоталитарной идеологии. Так, Б. Муссолини в «Доктрине фашизма» (1932) писал: «Для фашизма человек — это индивид, единый с нацией, Отечеством, подчиняющийся моральному закону, связующему индивидов через традицию, через историческую миссию и парализующему жизненный инстинкт, ограниченный кругом кратковременного наслаждения, чтобы в сознании долга создать высшую жизнь, свободную от границ времени и пространства. В этой жизни индивид через посредство самоотрицания, жертвы частными интересами, даже подвигом смерти осуществляет чисто духовное бытие, в чем и заключается его человеческая ценность».

Отказ от наслаждений и аскетизм культивировались большевистской пропагандой вплоть до смерти И. В. Сталина. Эту реальность отразил в сатирическом «Антисексусе» (1925–1926) А. П. Платонов.

Глава III. Садизм, жестокость, страдание

1. Понятие садизма

Многие особенности человека имеют прямое отношение к страданию, в том числе его мазохистское стремление терпеть муку, иногда даже ради того, что объективно никак нельзя назвать жизненной ценностью. Но здесь я имею в виду другое — потребность, влечение, желание причинить другому (другим) страдание, даже тяжкое, чрезмерное страдание. Я подразумеваю садизм, но, конечно, не только садисты причиняют другим людям страдания. Это могут делать те, кто равнодушен к чужой судьбе, кому безразличны честь, достоинство, здоровье и даже жизнь других. Но самые опасные — некросадисты, поэтому им ниже будет уделено особое внимание.

Термин «садизм» предложен Р. фон Крафт-Эбингом, выдающимся немецким сексопатологом, и назван по имени французского писателя маркиза де Сада. Сад в своих словообильных и, на мой взгляд, тошнотворных произведениях описал множество способов истязаний полового партнера и утверждал право человека на ничем не ограниченное сексуальное поведение. Стержнем позиции Сада было получение полового удовлетворения путем причинения страданий и унижений сексуальному партнеру.

Диапазон действий садиста весьма широк: от нанесения оскорблений до причинения телесных повреждений разной степени тяжести, даже убийства. Садистами могут быть гомосексуалисты, педофилы и геронтофилы, а также зоофилы. Некоторые исследователи относят к садизму и некрофилию — половое совокупление с трупами, но с этим нельзя согласиться, поскольку никаких страданий трупу невозможно причинить. Аналогом некрофилии является бертранизм, названный по имени описанного Крафт-Эбингом сержанта Бертрана, который выкапывал трупы женщин и совершал с ними половые акты. Термин «некрофилия» тоже был предложен Крафт-Эбингом. В настоящее время этот термин используется для обозначения более широких социально опасных явлений.

Появившись для обозначения сексуальных перверсий, термин «садизм», как и «некрофилия», впоследствии вышел за рамки сексологической теории и практики и стал обозначать более широкий спектр социальных явлений, связанных с жестокостью, ее самыми разнообразными проявлениями, прежде всего особой жестокостью.

Садизм существовал во все времена, поскольку всегда были люди, которые могли решать свои проблемы только путем грубого, даже жестокого насилия. Они должны были мучить других, чтобы утвердиться самим, удержать и укрепить свою власть, причем не обязательно политическую, государственную, но и, например, власть в семье, общине или иной малой группе. Они должны были иметь власть над другим, лучше — другими, чтобы обеспечить свою безопасность и создать условия для достижения стоящих перед ними целей. Поэтому, на мой взгляд, садизм представляет собой способ преодоления, подавления своей глубинной тревоги, причем прибегание к этому способу происходит бессознательно. Наверное, никто не сомневается в том, что Нерон, Калигула, Тамерлан, Иван Грозный и другие кровавые тираны были садистами. Их «род» никогда не вымрет, о чем свидетельствуют жизни И. В. Сталина, А. Гитлера, Г. Гиммлера и нескончаемая череда других большевистских и нацистских палачей и мучителей помельче, нынешних террористов и убийц.

Э. Фромм связывал рост насилия с крушением надежд. «Именно потому, что люди не могут жить без надежды, тот, чья жизнь полностью разрушена, ненавидит жизнь. Поскольку он не может сотворить жизнь, он хочет уничтожить ее, что лишь немногим менее чудесно, но что гораздо легче выполнить. Он хочет отомстить за свою несостоявшуюся жизнь и делает это ввергая себя в тотальную деструктивность, так что не имеет особого значения, разрушает ли он других или сам подвергается разрушению»[76]. Эти мысли Фромма важны, в частности, в том отношении, что массовое крушение надежд создает особую нравственно-психологическую атмосферу в обществе, когда ослабевают или отвергаются вековечные моральные нормы и воцаряется вседозволенность, когда невозможно найти защиту. Именно такая атмосфера возникла в России после Октябрьского переворота и в Германии после прихода к власти А. Гитлера, а в Камбодже — Пол Пота. Однако небезупречным выглядит утверждение Фромма, что не имеет особого значения, разрушает человек других или сам подвергается разрушению. Думается, что в первом случае опасность намного выше. Но Фромм несомненно прав, что первопричиной ненависти и насилия, являются не экономические неурядицы, а безнадежность положения, повторный крах перспектив.

Произведения Сада не имеют, на мой взгляд, художественной ценности, а поэтому называть его писателем очень мало оснований. Его так называемые романы и повести представляют собой психологическую компенсацию (замещение) его болезненных сексуальных влечений. Их сюжеты примитивны и однообразны, а сексуальные похождения героев и героинь порой весьма неправдоподобны[77]. Он не является философом, его рассуждения не поднимаются выше обыденных представлений. Зато порнографии в самом непристойном виде в них более чем достаточно. Ж. Делез назвал Сада великим антропологом, но если согласиться с этим мнением, то следует признать порнографические фильмы, фотографии, рисунки и т. д. серьезными антропологическими трудами.

Чтобы понять, почему Крафт-Эбинг назвал по фамилии Сада столь распространенный ныне термин, означающий крайнюю степень жестокости, приведу несколько выдержек из садовского романа «Жюльетта»[78].

«Уберите угрозу наказания, измените понятия, отмените уголовный кодекс или переселите преступника из одной страны в другую, и дурное деяние, конечно, останется дурным, но тот, кто его совершает, больше не будет испытывать чувства вины за него. Следовательно, чувство вины — это всего лишь неприятная ассоциация, она вырастает из обычаев и условностей, которые мы принимаем за абсолют, но она никогда, никоим образом не связана с характером поступка, который мы совершаем» (с. 16).

«Стоит найти в себе силы и безболезненно избавиться от всех предрассудков, набраться мудрости и понять, что в сущности все преступления одинаковы, и ты научишься управлять своим чувством вины в зависимости от конкретных обстоятельств… Научившись справляться с чувством вины по поводу незначительных проступков, ты скоро научишься подавлять в себе неловкость при совершении довольно жестокого поступка, а потом творить любую жестокость, как большую, так и малую, с неизменным спокойствием» (с. 17).

«Сожалеть о той боли, которую ваш поступок может кому-то доставить, значит любить того другого больше, чем самого себя, и нелепо сочувствовать страданиям других, если эти страдания доставляют вам удовольствие, если принесли вам какую-то пользу, если каким-то образом щекотали, возбуждали, наполняли вас радостью и блаженством. Следовательно, в этом случае для угрызений не существует никаких реальных причин» (с. 18).

«Если мое Богатство, влияние или положение позволяют мне употребить власть над вами или подавить ваше сопротивление, тогда без жалоб покоритесь всему, что мне вздумается вам предложить, ибо свое удовольствие я должен получить непременно, а получить его я могу, только подвергнув вас мучениям и созерцая ваши горькие слезы» (с. 242).

В произведениях Сада много сцен запредельной жестокости. Так, в одном из его романов для разжигания похоти на медленном огне поджаривают двух девочек-подростков. Описаний самого омерзительного разврата просто не счесть. Например, в нескольких его романах рассказывается о поедании экскрементов одним из случайных (впрочем, у него почти все случайные) сексуальных партнеров у другого.

Между тем, произведения Сада получили однозначную положительную оценку у некоторых философов и филологов. Так, Ж. Батай писал, что язык Сада, видите ли, по сути есть язык жертвы. Лишь жертвы могут описать истязания — палачи с необходимостью пользуются лицемерным языком господствующих строя и власти. Как правило, объясняет Батай, «палач пользуется не языком насилия, чинимого им от имени господствующей власти, но языком этой власти, которая явным образом его извиняет, оправдывает и придает его существованию какой-то возвышенный смысл… Позиция Сада противопоставлена позиции палача, являясь ее полной противоположностью. Как писатель, отвергая жульничество, Сад заставляет встать на свою позицию таких персонажей, которые в действительности могли бы только молчать, но он прибегает к их услугам, чтобы обратиться к другим людям со своим парадоксальным дискурсом»[79].

Здесь Батай сам прибегает к явному жульничеству, поскольку зверское насилие в сочинениях Сада учиняют не люди, действующие от имени господствующего строя и власти, а частные лица. Палач может быть только у государства, во всех остальных случаях это просто убийца; садовские убийцы никогда не говорят от имени власти, они выражают только собственные желания и говорят своим языком. Язык Сада не есть язык жертвы хотя бы потому, что ни в одном его произведении ей не выражается никакого сочувствия. Вряд ли какое-нибудь государство одобрило бы поджаривание девочек на медленном огне.

Делез, дающий весьма высокую оценку работам Сада, опирается, в частности, на его роман «Сто двадцать дней содома». В нем один из персонажей объясняет, что его возбуждают не «присутствующие здесь объекты», но Объект, которого тут нет, т. е. «идея зла». Но это идея того, чего нет, это идея Нет, которая не дается и не может быть дана в опыте, поясняет Делез. Вот почему садовские герои приходят в отчаяние и ярость от своих реальных преступлений — столь жалких по сравнению с этой идеей, достигнуть которую по силам лишь всемогуществу рассуждения. Они грезят о каком-то универсальном и безличном преступлении, которое продолжалось бы непрестанно. Даже тогда, «когда я уже перестала действовать сама, — мечтает одна из садовских героинь, — чтобы в моей жизни не осталось бы ни единого мгновения, когда я, даже во сне, не служила бы причиной какого-то беспорядка». Садом ставится вопрос: при каких условиях страдание некоего человека могло бы воспроизводиться до бесконечности? Ускорение насилия достигается путем умножения жертв и их страданий. Насилие не распыляется под действием вдохновений и порывов, не руководствуется даже теми удовольствиями, которых от него ожидают, но вершится и направляется с хладнокровием, сгущаясь под действием последнего[80].

Садисту необходима количественная и качественная тщательность описания. Эта точность, по Делезу, должна относиться к жестоким и тошнотворным актам, которые превращаются в источники удовольствия. В садовской «Жюстине» монах Климент говорит: «В нашей среде тебя уже поразили два непотребства: ты удивляешься тому, что иные из наших собратьев испытывают столь острое удовольствие от таких вещей, которые обычно полагаются нечистыми и зловонными, и ты также изумляешься, что наше любострастие могут разжечь такие действия, которые, по-твоему, несут на себе печать зверства, и только…» Из этого явствует, что наличие непристойных описаний у Сада, делает вывод Делез, обосновывается всей его концепцией отрицания[81].

У Сада практически невозможно выявить отрицание или порицание зверской жестокости и грязной похоти. То, что он постоянно пишет об этом, то и дело повторяя практически одни и те же сцены, вовсе не свидетельствует о каком-то отрицании. Данные сцены говорят о том, что этот человек с серьезными психическими нарушениями, просто получал сексуальное удовлетворение от постоянного повторения разврата и насилия, он как бы жил в них и не мог жить без этого. Известно, что жестокое насилие может приносить удовлетворение не только тогда, когда оно творится наяву, но и в сновидениях и фантазиях. Сад облекал свои фантазии в сочинения, которые потом были признаны художественными, и это стало существенной, возможно, самой существенной частью его бытия. Он не мог жить без такого сочинительства.

Восторженные поклонники Сада имеются не только во Франции, но и в других западных странах, в частности в России. Так, В. Г. Бабенко считает, что Сад «изготовил поразительные зеркала. В них человек эпохи Великой революции, рядившийся в одежды то ли борца за демократию, то ли народного страдальца, то ли мстителя, то ли хранителя христианских и дворянских устоев, представал одинаково обнаженным. То были зеркала, не отражавшие одежд, грима, масок. Они отражали одно лишь голое естество. Да еще — в особые минуты его и нашей творческой жизни — вспышки боли оголенной совести, молнии электрического тока, пробегающие по нервам»[82].

Сказано красиво. Но во-первых, почему Бабенко решил, что в садовских «поразительных зеркалах» отражен человек лишь эпохи Великой революции? По-моему, Сад говорил о человеке вообще. Во-вторых, почему «голое естество» включает лишь отвратительный разврат и зверскую жестокость? Есть и другие, очень важные, даже важнейшие характеристики человека, делающие его человеком, личностью, но я их не называю, поскольку они достаточно хорошо известны. В-третьих, «вспышки боли оголенной совести» в творениях Сада обнаружить очень трудно, если не невозможно, равно как и то, что, по мнению Бабенко, он принял «в себя огромную нашу боль». Скорее, Сад дал более или менее полный реестр самых порочных человеческих влечений и преступных дел, но только самых крайних и самых порицаемых. Однако есть еще и другие, менее грубые и жестокие.

Возможно, Делез как философ мог обнаружить в сочинениях Сада некоторые изыски, важные для философии, но кроме них, есть общечеловеческие этические нормы, а также требования к произведениям художественной литературы.

Вместе с тем Делез совершенно точно подмечает сообщничество, взаимодополнительность маркиза де Сада и Л. фон Захер-Мазоха. Садо-мазохистское единство не было изобретено 3. Фрейдом; его можно найти в работах Р. фон Крафт-Эбинга, X. Эллиса, К. де Фере. О странной связи между удовольствием от причинения зла и удовольствием от его претерпевания догадывались очень многие мемуаристы и врачи. Более того, пишет Делез, «встреча» садизма и мазохизма, призыв, бросаемый ими друг другу, кажутся ясно вписанными как в труд Сада, так и в труд Захер-Мазоха. Персонажи Сада выказывают своего рода мазохизм: «Сто двадцать дней содома» детально описывают пытки и унижения, которые дают себе причинить либертены (персонажи Сада, унижающие, мучающие и развращающие других). Садисту нравится быть бичуемым не меньше, чем бичевать самому; Сен-Фон в «Жюльетте» устраивает, чтобы на него напали люди, которым он поручил избить себя; Боргезе восклицает: «Хотел бы я, чтобы мои беспутства увлекли меня, как последнюю тварь, к тому жребию, который ей приносит ее отверженность — даже плаха была бы мне престолом сладострастия». И наоборот, мазохизм выказывает своего рода садизм: в конце своих испытаний Северин, герой «Венеры в мехах», объявляет себя исцеленным, начинает бить и мучить женщин, желает быть «молотом», вместо того чтобы быть «наковальней».

Но уже сразу бросается в глаза, что в случаях садизма и мазохизма обращение из состояния «наковальни» в состояние «молота» наступает лишь на исходе начинания. Садизм Северина представляет собой завершение: мазохистский герой, можно сказать, в силу своего искупления, удовлетворив потребность в искуплении, в конце концов, позволяет себе то, что должны были давать ему те наказания, которым он подвергся. В таком контексте страдания и наказания дают возможность вершить то зло, которое они призваны были запрещать[83].

Садомазохизм не часто встречается в криминальной практике. Несколько лет тому назад я обследовал мужчину, который, страдая сексуальной недостаточностью, попросил свою любовницу нанести ему телесные повреждения ради достижения эрекции. Затем, после совершения полового акта, он убил ее с особой жестокостью. Полагаю, что он ощутил себя униженным ею, а потому уничтожил ее как объект, демонстрирующий ему его биологическую несостоятельность как мужчины.

Но в целом я не хотел бы давать однозначно негативную оценку Саду и его произведениям. По-моему, он был глубоко несчастным человеком, несмотря на чрезвычайный эгоизм, а может быть, и вследствие его.

Его желания и влечения были необычны, они выходили за пределы повсеместно принятой морали. Но его не следует называть открывателем чего-то особенно нового, о чем люди до него и не догадывались. О том, что существует жестокость, даже крайняя жестокость, они знали всегда, но Сад показал ее в весьма концентрированном виде, что и произвело столь ошеломляющее впечатление. Не случайно Ш. Бодлер писал, что человеку время от времени следует обращаться к Саду, чтобы видеть человечество в его естестве и понимать суть зла. Не знаю, что именно вкладывал поэт в понятие «суть зла», но Сад, по-моему, не раскрывал ее; из его работ не следует, что она собой представляет, каковы причины зла, он лишь описывал, рассматривал его, иногда с дотошностью хирурга, производящего вскрытие. Природа и детерминанты зла находились вне сферы интересов маркиза (он, кстати, никогда не был маркизом, а был графом), об этом он просто не задумывался[84].

Склонность к жестокости, достигающая уровня потребности, может быть у очень многих людей, которые и не догадываются об этом. Она лежит в глубинах психики как один из способов утвердиться в жизни и побороть размытый, смутный, беспредметный страх. Эта потребность может реализоваться при определенных обстоятельствах, особенно если они дают возможность избежать ответственности. Садисты, которые зверствовали в гитлеровских и ленинско-сталинских концлагерях, могли быть хорошими гражданами и примерными семьянинами. Очень плохо, что и после службы там они, если им удавалось избежать тюрьмы, вновь обретали прежние социальные статусы. Это по большей части те люди, которые обычно не испытывают угрызений совести, что, впрочем, часто характерно для преступников.

Большое внимание садизму как социально-психологическому явлению уделили психоаналитики. Именно они стали рассматривать садизм не в рамках сексопатологии, а в широком социальном контксте.

К. Хорни сосредоточивает внимание на садистских видах отношений, прослеживая их в лицах, которые не испытывают никаких внутренних запретов в выражении своих садистских наклонностей по отношению к другим людям независимо от того, осознают они эти свои наклонности или нет. Способы, с помощью которых садист удерживает партнера в порабощении, варьируются в пределах сравнительно ограниченного диапазона и зависят от структуры личностей обоих членов пары.

Не всякое садистское стремление направлено на порабощение. Садист может находить удовлетворение в том, чтобы играть на чувствах другого человека. Другая особенность состоит, по Хорни, в эксплуатации партнера. Для садиста эксплуатация становится разновидностью страсти, на которую он имеет право, а главным становится переживание торжества от использования других людей. Специфически садистская окраска этой страсти проявляется в средствах, применяемых для эксплуатации. Прямо или косвенно партнеру предъявляются все возрастающие требования, его заставляют испытывать вину или унижение, если он не выполняет их. Природа эксплуатации станет еще яснее, если мы поймем, что одновременно с ней существует тенденция разрушать планы и надежды других людей, вводить их в фрустрацию. Для садизма характерна не скаредность в смысле придерживания или утаивания, а намного более активный, хотя и бессознательный импульс: во всем действовать наперекор другим — убивать их радость и разочаровывать в их надеждах.

Существенна и фиксируемая Хорни тенденция садиста унижать и третировать других людей. Он не только акцентирует внимание на действительных изъянах других, которые он точно улавливает, но и использует экстернализацию (перенос) собственных недостатков на них и таким образом возводит напраслину на этих людей.

Многие садистские проявления сопровождаются определенным возбуждением, некой всепоглощающей страстью. Однако нет оснований считать, полагает Хорни, что садистские аффекты, доходящие до нервной дрожи, имеют сексуальную природу; такие предположения основываются лишь на том, что всякое возбуждение само по себе является сексуальным. Но никаких данных в пользу этой гипотезы нет. Объяснение нельзя найти и в инфантильном характере таких переживаний. Если мы рассматриваем садизм как невротический симптом, надо начинать с попытки не объяснить этот симптом, а понять ту структуру личности, в рамках которой он развивается. С таких позиций можно установить, что садистские наклонности не развиваются у тех, кому не свойственно глубокое чувство тщетности своей жизни. Если же такое чувство есть, человек оказывается во власти обиды и негодования, он чувствует себя отверженным. Как следствие — он начинает ненавидеть жизнь и все, что в ней есть позитивного. Но он ненавидит, испытывая жгучую зависть человека, которому отказано в том, чего он страстно желает.

Понимание внутренней борьбы садиста позволяет глубже понять другой, более общий фактор, внутренне присущий садистским симптомам: мстительность, которая зачастую подобно яду проникает в каждую клеточку личности садиста. Все свое яростное презрение к себе он обращает вовне. Делая других несчастными, он пытается смягчить собственное несчастье. Обладать садистскими наклонностями означает жить агрессивно и, по большей части деструктивно, реализуя все свои отношения к себе и окружающему миру через других людей. Следствием деструкции выступает тревога. Это отчасти страх возмездия: человек опасается, что другие будут относиться к нему так, как он относится к ним или как он хотел бы относиться к ним. Поэтому он должен быть бдительным, предвидеть и предупреждать любую возможную атаку. Его тревога отчасти представляет собой страх перед взрывными, деструктивными элементами, заключенными в нем самом[85].

Разумеется, садистом может быть человек, который не сам причиняет боль и страдание другим людям непосредственно, но может это делать через других людей, подчиненных ему. Иными словами, такой садист руководит социальной, чаще государственной машиной, чтобы удовлетворить свое влечение к причинению мучений другим. И в этом случае он мстителен, но объектом его мщения становится не конкретный человек, а люди вообще либо какая-то их социальная группа. Так, нацисты преследовали евреев, а большевики — контрреволюционеров и антисоветчиков. Подобные ненавистники опаснее всех других, даже тех, кто очень жестоко измывается над одним человеком.

Э. Фромм указывал, что человек садистского типа не хочет губить того человека, к которому он привязан, но так как он не может жить собственной жизнью, то должен использовать партнера для симбиотического существования[86]. Вообще Фромм принадлежит к числу тех мыслителей, которые внесли наиболее существенный вклад в разработку теории садизма и некрофилии.

Так, он считал, что «сердцевину садизма, которая присуща всем его проявлениям, составляет страсть, или жажда власти, абсолютной и неограниченной власти над живым существом, будь то животное, ребенок, мужчина или женщина. Заставить кого-либо испытывать боль или унижение, когда этот кто-то не имеет возможности защищаться, — это проявление абсолютного господства… Тот, кто владеет каким-либо живым существом, превращает его в свою вещь, свое имущество, а сам становится его господином, повелителем, его Богом… Садизм — это злокачественное образование. Абсолютное обладание живым человеком не дает ему нормально развиваться, делает из него калеку, инвалида, душит его личность… В большинстве общественных систем представители даже самых низших ступеней социальной лестницы имеют возможность властвовать над более слабым. У каждого в распоряжении есть дети, жены, собаки; всегда есть беззащитные существа: заключенные, бедные обитатели больниц (особенно душевнобольные), школьники и мелкие чиновники»[87]. Кроме них, существуют представители национальных и религиозных меньшинств, которые тоже могут стать объектом издевательств и притеснений, а иногда и убийств. Садистское отношение к ним имеет распространение особенно в тех странах, где не развита демократия.

В любом случае садизм порицаем, а в наиболее жестоких проявлениях уголовно наказуем. В обыденных своих проявлениях он создает лишь иллюзию всемогущества, но когда садист захватывает высшую государственную власть, это уже не иллюзия, а зловещая (и преступная) реальность, при которой возможность творить зло поистине безгранична. Фромм несомненно прав, что все садисты — это духовные уроды. Такими были Калигула, де Рэ, Сталин и другие фигуры из бесконечного ряда садистских личностей, обладающих властью, такими же являются домашние и чиновные тираны, получающие наслаждение от унижений и преследований других людей.

Фромм справедливо предупреждал, что было бы опасным упрощением выделять только две группы — садистских дьяволов и несадистских святых. Все дело в интенсивности садистских наклонностей в структуре характера каждого индивида. Есть много людей, в характере которых можно найти садистские элементы, но которые в результате сильных жизнеутверждающих тенденций остаются уравновешенными; таких людей нельзя причислять к садистскому типу. Нередко внутренний конфликт между обеими ориентациями приводит к особенно острому неприятию садизма, формированию «аллергической» установки против любых видов унижения и насилия. Существуют и другие типы садистического характера. Например, люди, у которых садистические наклонности, так или иначе уравновешиваются противоположными влечениями; они могут получать определенное удовольствие от власти над слабым существом, но при этом не принимают участия в настоящих пытках[88].

У лиц, полностью захваченных садистской агрессией, нет морали, есть лишь правила жизни, обеспечивающие достижение их целей. Садист представляет собой полное отрицание морали, у него есть некие побуждения, он вроде бы знает, что́ должен делать, но даже не подозревает, ради чего. Он отвечает только перед самим собой, другие для него существуют лишь постольку, поскольку они способны удовлетворять его агрессивные стремления или способствовать их реализации. Он издевается над ценностями других людей и вообще над моралью, являясь самым циничным и активным ее отрицателем. В каком состоянии находится общество — для него, на первый взгляд, безразлично, но на самом деле это далеко не так. Ему нужны беспорядок и (особенно) такая атмосфера, когда, казалось бы, незыблемые ценности и нормы решительно отброшены, декларируется новая нравственность. Поэтому он так любит революции, перевороты, катастрофы и войны, при которых можно в полной мере проявить агрессивность и жестокость, в застенках или концлагере, в разбоях или убийствах. Садизм — это особое состояние личности, управляющее ею. Для садиста все другие живые существа есть лишь вещи, которые находятся в его полном подчинении либо над которыми он хотел бы властвовать.

Для понимания садизма и связанных с ним других явлений очень важна позиция Э. Фромма относительно отличий садизма от некрофилии. Он пишет, что садист хочет стать хозяином жизни и поэтому для него нужно, чтобы его жертва оставалась живой. Как раз это отличает его от некрофильно-деструктивных людей, которые стремятся уничтожить свою жертву, растоптать саму жизнь. Садист же стремится испытать чувство своего превосходства над жизнью, которая зависит от него. Некрофилию Фромм определяет «как страстное влечение ко всему мертвому, больному, гнилостному, разлагающемуся; одновременно это страстное желание превратить все живое в неживое, страсть к разрушению ради разрушения, а также исключительный интерес ко всему чисто механическому (небиологическому). Плюс к тому это страсть к насильственному разрыву естественных биологических связей»[89].

Следовало бы добавить, что некрофил ощущает в смерти, чужой и даже своей, решение актуальных для него проблем, а поэтому смерть становится для него лишь способом, лишаясь нравственного содержания. Некрофилия, если видеть в ней только влечение к мертвому, особый интерес к ней, вполне может быть доброкачественной. Я имею в виду патологоанатомов, служителей моргов, чья деятельность заслуживает социального одобрения.

Термин «некрофилия» в научный оборот ввел, как указывалось выше, Р. фон Крафт-Эбинг. В качестве социального понятия в широком смысле этот термин впервые был использован выдающимся испанским философом М. де Унамуно в его выступлении против генерала М. Астрая в 1936 г. Окончательно закрепил термин Э. Фромм в «Анатомии человеческой деструктивности», особенно в блестящем анализе личности А. Гитлера. Вместе с тем некоторые элементы позиции этого мыслителя относительно некрофилии вызывают сомнение. Я имею в виду отстаиваемое им отличие садизма от некрофилии, хотя и согласен с тем, что садист заинтересован в сохранении жизни мучимого им человека, которого некрофил убил бы. Это верно относительно, например, семейного тирана, который действительно заинтересован в том, чтобы жена и дети, страдающие от его агрессии, оставались живы, иначе он лишится объектов своих садистских устремлений. Но по-другому обстояло дело у освенцимского палача Франка: он мог заставлять страдать кого угодно и сколько угодно, а потом убивал их, поскольку был хозяином жизни и смерти многих тысяч других людей. Поэтому считаю вполне обоснованным использование понятия «некросадист» для обозначения людей, склонных и к садизму, и к некрофилии. Типичным некросадистом был Сталин, которому доставляло удовольствие и заставлять страдать других людей, и убивать их, создавая ощущение всемогущества. И он на самом деле был всемогущ, вызывая восторг у своего «духовного собрата» Гитлера. Некросадистами, несомненно, являются сексуальные маньяки, которые сначала мучают, а затем убивают свои жертвы.

Итак, садизм есть причинение страданий другому ради получения удовольствия. Страдания могут причиняться при совершении корыстных преступлений, будучи способом достижения желаемого результата, но обязательно должен быть умысел относительно страдания. Если умысла нет, то садизм исключается.

Понятие садизма имеет важное значение для уголовного закона и его применения. Уголовный кодекс РФ в качестве квалифицирующего обстоятельства предусматривает совершение убийства, умышленного причинения тяжкого и средней тяжести вреда здоровью с особой жестокостью. Особая жестокость, по мнению отечественных исследователей, представляет собой причинение чрезмерных страданий потерпевшему. Она может проявляться в отношении как самого потерпевшего, так и иных лиц, в том числе его родственников и знакомых. В первом случае такая жестокость может быть способом убийства (пытки, истязания, нанесение множества ранений, использование длительно действующего яда, сожжение заживо, лишение пищи и воды на долгое время, использование погодных условий, например оставление в связанном состоянии на морозе с целью таким способом лишить жизни, запрещение оказать помощь лицу, истекающему кровью, либо неоказание помощи).

Судебно-следственная практика знает потрясающие случаи совершения убийств с особой жестокостью. Так, С. А. Головкин, последний казненный в нашей стране, совершил убийства 10 мальчиков с поразительной жестокостью. Перед лишением жизни он пытал их, наслаждаясь картиной их мучений. Последних трех он привел в специально оборудованный им бункер и пытал на глазах друг у друга. Особую жестокость проявлял при совершении сексуальных убийств известный преступник А. Р. Чикатило.

Маршал Франции Ж. де Рэ в течение трех (по другим данным — четырех) лет убил несколько десятков, а может быть, сотен детей и подростков обоего пола, до этого подвергая их чудовищным пыткам и издевательствам, от чего получал удовлетворение. С некоторыми из них вступал в гомосексуальные отношения. Жертв де Рэ разными способами заманивал в свои замки, где расправлялся с ними практически беспрепятственно, тем более что ему помогали его слуги. Деяния маршала, казалось бы, воскрешали страницы романов Сада. Можно предположить, что все это совершалось на сексуальной почве.

Следует обратить внимание на то, что садизм и особая жестокость не равнозначные, хотя и очень близкие явления: садизм не всегда может достигать уровня особой жестокости и в таком качестве выступать как отягчающие обстоятельства; в то же время особая жестокость как юридическое понятие всегда является садизмом.

Такая жестокость проявляется при совершении не только сексуальных, но и любых других убийств. Так, некие Кузьмин, Лунев и Тубин организовали устойчивую преступную группу в целях совершения убийств. Они заранее выслеживали жертву, а затем убивали ее с особой жестокостью. Их жертвами стали трое мужчин. Одного из них они убили потому, что он был негр, а двух других — потому, что им «просто» хотелось убить. Это были типичные убийства ради убийства. Совсем не удивительно поэтому, что они были столь жестоки.

Садизм и особая жестокость могут иметь место при истязаниях, нанесении побоев, клевете, оскорблениях, надругательствах над телами умерших и местами их захоронения, а также при жестоком обращении с животными. Не исключен садизм при совершении краж, грабежей и разбоев, если при этом намеренно похищаются предметы, имеющие особое значение для потерпевшего как память об усопшем близком или о значимой дате в его жизни.

Садизм неискореним. Он был и будет всегда, но его масштабы, степень пораженности им общества всегда будут меньше, даже значительно меньше при демократическом строе, безусловном уважении прав, свобод, чести и достоинства личности, взаимном доверии между людьми, их уверенности в том, что они непременно будут защищены законом, государством, общественными организациями, что они всегда смогут найти правду в суде. Когда страна превращается в гигантский концлагерь, садизм и самые дурные и отвратительные влечения просто неизбежны.

Важно отметить, что садист боится неожиданных поворотов в своей жизни, поскольку они грозят потерей объекта его агрессии. Он жестко привязан к этому объекту и одновременно боится всего нового и чужого, как боится и того, кто стоит выше его по служебной лестнице или в неформальной групповой иерархии. Поэтому потребность в садизме и возможность ее удовлетворения являются едва ли не единственными способами связи с жизнью, которую такой человек боится. Иными словами, садист является зависимой личностью. Точнее, он зависит от собственного поведения, а поведенческая зависимость, как положительная, так и отрицательная, вообще не редкое явление. Если человек зависит только от собственного поведения, а оно порицаемо, это приводит его к отчуждению, причем очень значительному.

Обычно сами садисты не могут объяснить, почему они совершали свои чудовищные преступления. Об этом говорит мой клинический опыт исследования садистских убийц, в том числе сексуальных маньяков, а их было много десятков. Об этом говорят и материалы судебного процесса над маршалом де Рэ во Франции. На вопросы судьи о том, исходя из каких мотивов, с какими намерениями и с какой целью он убивал своих жертв, обвиняемый мог только пояснить, что совершил эти преступления, следуя своему воображению, а не чьим-то советам, согласно собственному рассудку, стремясь лишь к наслаждениям и плотским утехам. Ж. Батай комментирует эти слова де Рэ так: виновному не нужно было постигать или открывать источники своих преступлений, его преступления были тем, чем был он сам — в глубине своей, трагически, до такой степени, что он не помышлял ни о чем другом. Никаких объяснений[90]. Де Рэ был повешен, а затем сожжен.

2. Индивидуальные причины жестокости, приводящей к страданию

Объяснение субъективных причин жестокости (прежде всего особой) и садизма, приводящих к страданию, чрезвычайно сложная для науки задача. Она определяется тем, что надо выявить криминогенные детерминанты в глубинах психики, в которые человек обычно не заглядывает. Он не пытается это сделать потому, что никогда не ставит перед собой такой задачи или его просто страшит подобное проникновение в себя. Действительно, там он может встретить чудищ и злобных дьяволов, которые постепенно, от самой колыбели накапливались во тьме его души, рожденные страхами, разочарованиями, обидами, завистью. Как правило, ему ничего о них не известно, он лишь ощущает смутную, неясную опасность, чувствует, что они есть, но их лучше «не трогать». Для того чтобы попытаться их выявить и оценить, требуется не только и не столько умение, сколько мужество и честность (в первую очередь перед самим собой).

Поставленная здесь проблема осложняется тем, что индивидуальная жестокость, приводящая к страданиям, может исходить от самых разных людей: семейных тиранов, государственных деспотов, солдат, учиняющих разбой, концлагерных охранников, сотрудников так называемых специальных служб, особенно тайной полиции, сексуальных убийц, «простых» бандитов и др. Задача исследователя поэтому заключается, прежде всего, в том, чтобы установить, имеют злодеяния во всех случаях один источник или каждый тип жестокости детерминируется своими причинными комплексами.

Однако наука не может ограничиваться лишь констатацией того, что жестокие и особо жестокие действия совершают жестокие люди или садисты. Это было бы слишком просто, даже примитивно. Поэтому возникает архисложная задача: установить, почему данное лицо проявляет жестокость и садизм, почему эти личностные особенности вообще существуют, почему природа и общество породили эти опасные явления. Понятно, что жестокость всегда агрессивна, а агрессия является одной из главных форм человеческой активности, но агрессивность далеко не всегда порицаема, а во многих случаях она необходима и приветствуется. В отличие от нее жестокость, и тем более садизм, всегда вызывают негативные оценки, в том числе правовые. Поэтому в цивилизованном мире даже уголовные наказания могут быть очень суровыми, но не должны быть жестокими. Тем не менее и они способны порождать страдания.

Ответы на поставленные вопросы можно найти в работах В. Франкла — выдающегося психолога, прошедшего гитлеровский концлагерь. Но он лишь частично отвечает на них, так как перед ним стояли иные задачи. Он отмечает следующее. Во-первых, среди охранников концлагеря были безусловные садисты в строгом клиническом смысле этого слова. Во-вторых, таких садистов специально отбирали, когда нужно было составить очень жестокую команду. В-третьих, бо́льшую часть лагерной охраны составляли люди, просто отупевшие от тех огромных доз жестокости, ежедневными свидетелями которой они оставались годами. Эти закосневшие в своем относительно благополучном существовании люди сами не были ярыми садистами, но против садизма других не возражали. В-четвертых, среди охранников были саботажники, которые не убивали и не истязали заключенных.

Франкл рассказывает о таком эпизоде. В сильнейший мороз совершенно не защищенные от холода своей жалкой одеждой заключенные работали на открытом воздухе. Им было разрешено по очереди, примерно один раз в два часа несколько минут греться у походной железной печурки, которую топили собранными здесь же сучьями и ветками. Для заключенных эти минуты были, конечно, большой радостью. Но всегда находился какой-нибудь бригадир, надсмотрщик, который самолично запрещал это и пинком сапога отшвыривал в снег печурку с ее благостным теплом. И по выражению его лица было видно, какое наслаждение он получал, лишая заключенных возможности погреться[91].

Для понимания природы жестокости в концлагере необходимо учитывать, что там происходит регрессия жизни — возвращение к примитивным формам поведения и таким же влечениям и потребностям. В этих местах невероятной концентрации зла и страданий все интересы заключенных сходились только на том, чтобы выжить, получить побольше еды и попасть на относительно теплую работу. Примитивизация не миновала и саму лагерную охрану, ведь она все время сталкивалась с насильно примитивизированными заключенными, с примитивностью самой жизни в лагере. Конечно, охранники, в том числе эсэсовцы, и раньше отнюдь не принадлежали к духовной или интеллектуальной элите. Особенность лагеря, писал Г. Адлер, состоит в том, что все ложное, опасное, глупое и низкое, произрастающее в человеке и людских институтах, смело выступает здесь в своей зловещей и неумолимой обнаженности. Любой охранник, даже самого низкого ранга, мог проявлять какую угодно жестокость по отношению к узникам, заставлять их страдать, убивать любого из них.

Ложное, опасное, глупое и низкое произрастало и в маршале Франции, о котором я писал выше. Он в полной мере использовал свое социальное положение и богатство для того, чтобы мучить и убивать детей и подростков (точное количество жертв де Рэ неизвестно, по разным оценкам, оно колеблется от 100 до 200). Ж. Батай, исследуя его жизнь и преступления, пытался раскрыть причины последних. Он отмечал, что, начав делать что-то важное, маршал уже не мог остановиться. Так, он промотал свое богатство, его безрассудное расточительство принимало неистовый характер; при этом он слепо доверял проходимцам и мошенникам; в битвах он проявлял мужество и отвагу; так же неистово терзал свои жертвы; в то же время панически боялся дьявола, хотя занимался мистическими упражнениями, которые католическая церковь бесспорно осуждала. Батай отмечал инфантильность де Рэ, что проявлялось в детской беспечности и доверчивости, явно глупых поступках, непринятии мер предосторожности как в попытках общения с потусторонними силами, так и при совершении многочисленных убийств. Он не считался ни с какими запретами, убивая детей и подростков, но и не принимал никаких мер, чтобы не быть наказанным за это.

Батай пишет, что в жизни де Рэ не было ситуаций, в которых не проявлялось бы его крайнее равнодушие, некая рассеянность, сменявшаяся жестокостью. Чуждый осторожности, он словно был ввергнут во власть своих влечений, не подчиненных рефлексии. Его инфантильность, дополненная богатством и властью, раскрывала перед ним трагические возможности. Эта инфантильность чудовищна. Перед нами ребенок, который обладает возможностями взрослого человека, и возможности эти, скорее, не инфантильные, а архаические — и этот момент в рассуждениях Батая надо особо выделить. Такой человек похож на каннибала, а еще точнее, на одного из своих германских предков, не скованных условиями цивилизации, пишет Батай, приводя также многие примеры разнузданной жестокости феодалов. В жизни де Рэ архаика сыграла большую роль, поскольку он был наивен и столь же чужд разуму и расчетливости, сколь и мошенническим помыслам. Маршал полностью усвоил дикость и разнузданность своего окружения; на воспитание де Рэ повлияла лишь жестокость воина, которой, как и во времена древних германцев, сопутствовали невероятное мужество и неистовство дикого зверя[92].

Я не случайно привожу столь подробно мнение Батая о причинах садизма и жестокости де Рэ. Дело в том, что и в наше время можно встретить преступников и преступления, сходные с этим маршалом и его деяниями, для этого достаточно вспомнить хотя бы Чикатило. Поэтому исследование личности и причин поведения де Рэ является для нас довольно актуальным. Если поставить перед собой задачу объяснения его поступков, можно попытаться ее решить, хотя за давностью лет и недостаточностью информации сделать это будет весьма непросто.

Несомненно, что де Рэ полностью вобрал всю дикость и жестокость своей эпохи, однако и в то время убийства детей и сексуальное насилие над ними отнюдь не поощрялись, тем более что жертвы были не из вражеского, а из собственного народа. Батай убедительно доказывает, что маршал был глуп, из чего можно сделать вывод, что он совершенно некритически относился к жизни и воспринимал только то, что соответствовало его интересам и влечениям. Между тем, анализируя даже тот неполный материал, который имеется в нашем распоряжении, можно сделать и другие важные выводы.

1. Де Рэ скорее всего страдал психическим расстройством, вследствие чего возникшее у него влечение не опосредовалось разумом, а немедленно или почти немедленно реализовывалось в поступки. Это расстройство объясняет также его безрассудное расточительство и почти детскую доверчивость, непринятие мер к сокрытию своих преступлений и попытки вступить в сношения с потусторонними силами, особенно с дьяволом, что в глазах церкви было тягчайшим преступлением.

2. У де Рэ были какие-то сексуальные нарушения. Возможно, он потерпел неудачи в попытках наладить половые контакты со взрослыми женщинами, а поэтому насиловал детей и подростков обоего пола, причем предпочитал анальный секс даже с девочками. Последнее обстоятельство немаловажно, его можно истолковать как символический уход от женщины. Также он был активным гомосексуалистом и наверняка знал, что такой секс французский закон тех лет карал повешением.

3. Де Рэ был садистом и некрофилом: он наслаждался мучениями умерщвляемых детей и подростков, видом крови, применял разнообразные способы лишения жизни, намеренно изобретал их; он целовал отрубленные головы и осуществлял сексуальные акты с мертвыми. Де Рэ делал это, как следует из его объяснений, приведенных в протоколах процесса, для сексуального удовлетворения.

4. Нет никаких оснований считать, что де Рэ является олицетворением первобытного мира в том смысле, что в совершенных им преступлениях можно обнаружить регрессию, возвращение к первобытным формам поведения. Такая регрессия в принципе возможна, ее можно наблюдать в поведении душевнобольных, при инцесте и педофилии. В Государственном научном центре социальной и судебной психиатрии им. В. П. Сербского зафиксированы случаи, описанные в кандидатской диссертации Ю. К. Чибисова, когда поступившие туда на обследование обвиняемые проявляли даже не первобытное, а дочеловеческое поведение: бегали на четвереньках, ходили сгорбившись, низко опустив руки, напоминая человекообразную обезьяну; лежали на полу, свернувшись калачиком; часто производили звуки, напоминающие то лай собак, то хрюканье свиней, то крик гусей и петухов; пищу из тарелки лакали; при неприятных раздражителях скалили зубы, издавали звуки, напоминающие рычание, принимали позу животного, готовящегося к нападению; не пользовались бельем. После лечения в психиатрической больнице они вновь обретали человеческий вид. Механизм такой регрессии неизвестен, можно лишь предположить сохранение в психике передаваемой по наследству информации о дочеловеческой стадии развития, которая при некоторых условиях актуализуется, определяя соответствующее поведение. Но для того чтобы его воспроизвести сейчас, оно должно было иметь место в праистории.

Несмотря на все дикости (на наш современный взгляд), которые существовали на первых этапах развития человечества, тогда не убивали детей и подростков собственного рода или племени ради своего удовлетворения, как это было у де Рэ. Такой информацией наука не располагает. Описанные выше формы поведения Ю. К. Чибисов назвал синдромом одичания. Такой синдром наблюдали также А. И. Молочек и О. Е. Фрейеров. Н. И. Фелинская называла его регрессом психики.

Таким образом, вполне возможно, что некоторые дикие убийства, совершенные с особой жестокостью, имеют архаическое происхождение, однако это не более чем гипотеза. Но если подобное предполагать, нужно выявлять, изучать и устранять условия, которые способны актуализировать данные установки. Причины жестоких преступлений, приносящих страдания, следует искать в первую очередь в личности преступника и его жизни, каждый раз задумываясь над тем, ради чего данный человек совершает данные действия, что он от этого психологически выигрывает. Такой выигрыш всегда должен иметь место, пусть даже сам человек и не осознает этого.

В жестокости, порождающей страдания, можно различать два аспекта, связанные с ее природой и происхождением. Во-первых, это наличие садизма и некрофилии, которое как бы программируют человека на жестокость. Но такое программирование весьма условно, поскольку может стать реальностью, а может и не стать. Во-вторых, это совокупность обстоятельств, толкающих человека на жестокие поступки, например из мести или зависти. Подобные обстоятельства могут стимулировать как садистов и некрофилов, так и многих других людей. В числе последних могут быть самые мирные люди, например мстящие за поругание своей Родины. Особо можно выделить людей, живущих в состоянии хронической ненависти, когда колоссальная концентрация гнева постоянно направлена на то, чтобы разрушать и приносить страдания. Такими состояниями отличались Сталин и Гитлер, а также многие неоднократные убийцы, которые убивают из похоти, корысти, ради укрепления своего авторитета и даже «просто так». Хронической ненавистью, как я говорил выше, могут отличаться семейные тираны и тиранствующие бюрократы, хотя ущерб, наносимый ими людям, может и не быть уголовно наказуемым.

Постоянный поиск того, ради чего человек заставляет страдать других, определяет основные направления в исследовании индивидуальных причин жестокости. Можно предположить наличие здесь нескольких «выигрышей».

1. Субъект, заставляя страдать других, тем самым снижает присущий ему спонтанный смутный страх перед чем-то, что ему непонятно. Унижая, втаптывая в грязь, даже убивая, он возвышает себя, вырастает в собственных глазах: раз он может сделать так, значит, у него сеть сила и большие возможности. Жестокость становится для него способом самореализации, подтверждения своего социального и биологического статусов.

Движение к власти с целью преодолеть страх перед жизнью, в сущности, безгранично. В истории многократно бывало так, что правитель (монарх, пожизненный президент и др.), достигший всемогущества и поверивший в свою избранность и непогрешимость, обрекает себя на отчуждение, поскольку все время уходит от людей. Но далеко не каждый, имеющий власть, совращается ею. Все дело в интенсивности наклонности к жестокости, в желании решать важные жизненные проблемы с ее помощью.

2. Унижать и даже уничтожать другого (других) субъект может из-за страха потерять свой статус («потерять лицо»), лишиться привилегий и возможностей, с ним связанных, самому попасть в число отверженных и униженных, наконец, из-за страха смерти (например, в концлагере). Иными словами, и здесь действует высокая тревожность.

3. Особой спецификой отличаются проявления жестокости и садизма в сексуальных отношениях. В соответствующих ситуациях мужчина (намного реже — женщина) проявляет жестокость и причиняет мучения женщине для того, чтобы доказать свое превосходство над ней, полностью унизить ее, подчинить себе. Чаще всего так поступают мужчины, которые потерпели психотравмирующие неудачи в интимной жизни, поэтому им надо быть «выше» женщины, иначе у них может ничего не получиться. Дон-Жуану незачем было сечь и мучить женщин — у него и так все получалось, женщины сами счастливы были покориться ему.

Садизм и убийство с особой жестокостью женщин могут иметь место и как месть за свои сексуальные провалы, которые произошли, как считает мучитель, по их, женщин, «вине». Здесь конкретная женщина выступает в качестве символа, олицетворения всех женщин — коварных, злых, бесчестных, стремящихся унизить мужчину. Он же не может принять себя в таком качестве, а поэтому должен уничтожить этот символ.

Активность тревожных и жестоких личностей направлена главным образом на защиту своего социального и биологического бытия, которое понимается, точнее, ощущается ими только нуждающимися в защите. Они чувствуют себя уверенно только тогда, когда господствуют над кем-то. Такой тип личности может проявляться максимально широко: от государственных до семейных тиранов, от кровавых завоевателей до членов банды, измывающихся над беззащитными жертвами. Проведенное в 1980–1990‑х гг. с моим участием исследование личности насильственных преступников показало, что тревожность высокого уровня является наиболее характерной их чертой. В 2008–2009 гг. Е. Н. Юрасовой было обследовано несколько сот студентов московских вузов. Оказалось, что ксенофобские установки характерны для тех из них, кто, как показало психологическое тестирование, отличается повышенным уровнем тревожности.

Никто не приходит в этот мир жестоким человеком, он становится им в силу высокой диффузной тревожности, травматического жизненного опыта и полученного воспитания, т. е. в случаях: если человек рождается с высоким уровнем тревожности, но условия жизни не снижают его;

условия жизни порождают повышенную тревожность, не компенсируемую нравственным воспитанием;

человек воспитывается в убеждении, что сила и принуждение решают все, и он может действовать соответственно этому убеждению.

Садизм и жестокость составляют содержание человеческой деструктивности, о которой Э. Фромм писал, что она «не является параллелью по отношению к биофилии, а альтернативна ей. Фундаментальная же альтернатива, перед которой оказывается любое живое существо, состоит в дихотомии: любовь к жизни и любовь к смерти. Некрофилия вырастает там и настолько, где и насколько задерживается развитие биофилии. Человек от природы наделен способностью к биофилии, таков его биологический статус; но с точки зрения психологии у него есть и альтернативная возможность, т. е. он может при определенных обстоятельствах сделать выбор, в результате которого он станет некрофилом»[93].

Развитие некрофилии, садизма, жестокости и повышенной тревожности может происходить вследствие формирования психических болезней. Здесь их механизм возникновения и течения совершенно иной, чем тот, который я рас-сматирвал выше, связывая его прежде всего с социальными условиями существования человека. Но несомненно, что и в случае душевной болезни человек не может не находиться в определенных социальных условиях.

Фромм выдвинул предположение, что некрофилия представляет собой злокачественную форму анального характера, в то время как биофилия — это полностью развитая форма генитального характера. При этом, используя клиническую терминологию 3. Фрейда, Э. Фромм не разделяет его идею о физиологических корнях таких страстей. Фромм считал также, что нет жесткой границы между некрофильской и биофильской направленностями: каждый индивид представляет собой сложную совокупность, комбинацию признаков, находящихся в конкретном сочетании; количество таких сочетаний фактически совпадает с числом индивидов. Однако на практике все же вполне возможно провести грань между преимущественно биофильским и преимущественно некрофильским типами личности[94]. Последнее утверждение более чем верно; на нем основана возможность привлечения к уголовной ответственности.

Мои многолетние исследования жестоких и особо жестоких преступлений показывают, что виновные в них лица абсолютно неоднородны ни по мотивам совершенных ими действий, ни по чертам своего характера, ни по целям, которые они преследуют, в том числе в тех случаях, когда цели ими осознаются. Но есть, конечно, и общие черты, такие, например, как эмоциональная холодность, бесчувственность, неумение сопереживать, поставить себя на место другого и в то же время крайняя чувствительность к нежелательным внешним воздействиям, ранимость, а также агрессивность, жестокость, неумение контролировать свои поступки и сдерживать собственные эмоции. Психологическое изучение подобных личностей показывает, что они по большей части ригидны, злопамятны, нежелательные эмоции как бы застревают в них. Они долго, иногда всю жизнь хранят старые обиды, даже те, которые имели место в детстве, и даже когда причины, их вызвавшие, давно исчезли.

Поздние (иногда очень поздние) реакции на нанесенные травмы дают о себе знать неожиданно, в том числе для самого человека, который, кстати, может и не подозревать, что они у него сохранились. Поэтому многие преступники, совершившие жестокие поступки, не могут понять, что с ними случилось, искренне недоумевают, почему они это сделали. Отсюда вполне естественное стремление отторгнуть от себя содеянное, не ощущать себя его источником; мы же ошибочно оцениваем такое отношение как попытку обмануть нас.

Поведение насильственных преступников, особенно убийц, в значительной мере порождается аффективно заряженными идеями, реализуемыми в определенных ситуациях. Поскольку данные лица чрезвычайно чувствительны к внешним событиям и подозрительны, у них затруднена правильная оценка этих событий, которая легко меняется под влиянием аффективных переживаний. Такие лица обладают довольно устойчивыми представлениями, которые непросто изменить; любые затруднения рассматривают как результат враждебных действий со стороны других людей, которых обычно и обвиняют в своих неудачах, нередко наделяют своими мыслями, ощущениями и намерениями, поэтому начинают воспринимать в качестве враждебных и агрессивных по отношению к себе. Вследствие этого, совершая насилие, убийца, например, считает, что он таким образом защищает свою жизнь, свое достоинство и честь, «справедливость».

Сходные черты характеризуют грабителей и разбойников. Они, как и все насильственные преступники, постоянно враждебны к окружающим, испытывают большие трудности в усвоении правовых и моральных норм. Происходит это потому, что такие люди психологически, а иногда и физически отчуждены от общества, малых групп и их ценностей. Это не их ценности, они принадлежат иному, непонятному, чуждому миру, поэтому и соблюдать их совсем не обязательно. Но есть различие между убийцами, лицами, виновными в нанесении телесных повреждений, и теми, кто совершает грабежи и разбои. Поведение первых направляется в основном бессознательной защитой от воображаемой опасности и аффективно заряженными идеями; поведение вторых определяется тенденцией к скорейшему удовлетворению возникающих желаний и потребностей, что сочетается у них с нарушением общей нормативной регуляции поведения, интеллектуального и волевого контроля; можно сказать, что виновные в грабежах и разбоях отличаются от других преступников большей неуправляемостью поведения и внезапностью антисоциальных поступков.

Вернусь к одному качеству насильственных преступников, о котором я кратко упоминал выше. Это бесчувственность к чужому горю, неспособность сопереживать и поставить себя на место другого. Такие лица как бы глухи ко всему, что не касается их самих; при этом их личные интересы охватывают не только собственную персону, но и все, что с пей связано, входит в ее психологическую территорию и самым естественным образом составляет круг их ценностей. Поэтому у них можно наблюдать бурные разрушительные реакции, например при посягательстве на достоинство любимой женщины или группу, членством в которой данный человек очень дорожит. Такие люди способны ограбить и убить, изнасиловать девочку-подростка, избить ее до полусмерти и сделать инвалидом, унизить и оскорбить, часто по ничтожному поводу или вовсе без него, «просто так». Во многом это и создает ту кажущуюся легкость, с которой они причиняют самые тяжкие страдания.

Бесчувственность к чужому горю и страданиям, нежелание осознавать исключительно опасные последствия своих поступков и собственную вину объясняют и отсутствие подлинного раскаяния в содеянном практически у всех насильственных преступников, в том числе совершивших убийства с особой жестокостью или убийства своих близких. Но факт остается фактом: такие люди лишены Божьей милости — сопереживать другому, что их максимально приближает к животным.

Раздумья над конкретными жестокими преступлениями, психологическое тестирование насильственных преступников, их рассказы о себе и своей жизни, оценка всех этих данных позволяют предположить наличие у этих лиц еще одного фундаментального качества — неумения, точнее, неспособности разрешать свои внутренние проблемы и соответствующие им переживания, особенно если они болезненны, только на психологическом уровне, без внешних действий, без изменения внешней физической среды. В большинстве случаев склонные к насилию и жестокости люди воздействуют на других людей, нежелательным, конечно, для этих людей способом — уничтожают их, присваивают чужие материальные ценности, т. е. приспосабливают среду к себе, а не стремятся адаптироваться к ней, оставаясь в рамках своего Я. Если бы они могли решать свои проблемы на психологическом уровне, это доказывало бы их субъективную способность к адаптации, но как раз такого качества у них нет.

Можно сказать, что без изменения среды они не могут найти субъективно оправданные решения даже по вопросам сугубо интимным, и это, по-видимому, отличает их от непреступников. Разумеется, изменение среды тоже может быть разным, не обязательно разрушительным, а вполне моральным. Однако выбор такого общественно полезного пути для них блокирован в силу названных выше особенностей личности и тех ведущих мотивов, которые направляют их жизнь в целом.

Конечно, анализируемое качество, как бы весомо оно ни было в структуре личности человека, склонного к жестокости, не может существовать изолированно от других, в первую очередь таких, как повышенная эмоциональность, ригидность переживаний и ранимость. Поэтому любые неблагоприятные воздействия воспринимаются ими очень травматично, но, повторяю, разрешать возникающие в связи с этим проблемы на личностном уровне они неспособны. Обычно именно по этой причине такой человек может ударить или убить, чтобы утвердить себя либо отомстить за действительную, а чаще мнимую обиду, напасть и ограбить, чтобы завладеть желанной вещью, оскорбить или унизить, чтобы почувствовать себя сильным и значимым, подчиняющим себе других.

То, что многие преступники способны действовать только на физическом уровне, несколько напоминает реализацию древнего принципа «око за око, зуб за зуб». На реальные или мнимые обиды даже не от конкретных людей, а от мира вообще, от жизни или судьбы некоторые из них отвечают физическим насилием, нередко очень жестоким, в отношении вполне определенного человека, иногда первого встречного или массы людей. Этим, например, можно объяснить внешне бессмысленную стрельбу по толпе или группе сверстников. В этих случаях преступники особенно наглядно демонстрируют полную неспособность психологической компенсации того, что они считают нанесенным им вредом, причем часто просто не могут соразмерить этот вред и свою агрессию.

Стремление действовать жестоко, даже очень жестоко есть у многих людей, но чаще всего это стремление не актуализируется и не реализуется до тех пор, пока не создаются подходящие условия. Эти условия провоцируют жестокость (например, в качестве мести) либо дают выход фрустрации вследствие накопившихся глубоких обид, острой зависти, неудачной жизни, неоправдавшихся надежд и поисков виноватых либо самоутверждения, защиты своего социального и биологического статусов, ради демонстрации собственной способности переступать запреты. Разумеется, все эти мотивы, имеющие преимущественно бессознательный характер, часто предстают в сложнейших переплетениях. Сдерживать подобные влечения способна культура, в первую очередь через воспитание, однако этот механизм действует далеко не безотказно. Новейшая история убедительно доказывает, что даже очень высокая культура народа совсем не гарантирует от проявлений даже крайней жестокости. Так, миллионы германских солдат и офицеров, творившие зверства во время войны на оккупированных территориях, в концлагерях, в большинстве своем получили надлежащее христианское воспитание в семье и школе. Но их индивидуальное, субъективное, сугубо личное несет печать чего-то древнейшего, того, что идет от первобытного человека с его страхами и неуверенностью, с его смутными и пугающими представлениями о самом себе и неустанными поисками своего места в этом незнакомом и опасном мире.

Можно лишь предположить, что какая-то часть психики дикаря продолжает жить в современном человеке вопреки всем многовековым культурным запретам; она передана его более чем далекому потомку посредством неких архетипических механизмов. Не менее важно такое дополнение: страхи и неуверенность, хотя и появились издавна, постоянно поддерживались самыми разными бедствиями и опасностями буквально всех эпох человеческой истории.

Доктор Джекил и мистер Хайд уживаются во многих людях, о чем они сами, скорее всего, и не ведают. Но наступает время, и Хайд вдруг громогласно заявляет о себе и Джекил уже ничего не может сделать, а в некоторых случаях не хочет и, возможно, боится возразить.

Хайды очень напористы, агрессивны и нахальны, однако их главная опасность в том, что, раз заявив о себе, они на том не успокоятся и постоянно будут проявлять себя, требуя все новой крови. Впрочем, они способны успокоиться, если добросердечные джекилы смогут их остановить или социальные условия настолько изменятся, что уже нельзя будет по-прежнему проявлять жестокость. Тогда хайды затаятся, чтобы при благоприятных для себя обстоятельствах вновь проявиться.

Видимо, именно Джекила и Хайда имел в виду апостол Павел, когда с горечью воскликнул: «Ибо знаю, что не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе; потому желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Божьем; но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающего меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих» (Рим., 7:18–22).

Глава IV. Тема страдания в искусстве и литературе

1. Общие положения

Категория трагического и тема страдания имеют весьма широкую область приложения в искусстве. Это явления разного уровня и объема. Применительно к искусству и литературе в наиболее широком смысле это может быть представлено в рамках эстетической категории, раскрывающей определенный тип общественного положения и конкретный тип личности, ее поведения, внутреннего мира и судьбы. Преломляясь в искусстве, трагическое и страдание приобретают художественные особенности того вида искусства, где они рассматриваются (кино, театр, поэзия, живопись и т. д.). Везде будут разные языки, различные приемы художественного воплощения и качество, но при этом трагические ситуации и судьбы будут иметь нечто общее, идущее от реальности и выражающееся в страданиях персонажей. Следовательно, если нет страданий, то и нет трагического.

Трагическое неизбежно связано с конфликтом, который нужно исследовать в плане сюжета, поставленных проблем, организации повествовании и т. д. Эстетические взгляды на природу трагического вообще и его отражение в искусстве в частности претерпевали, конечно, существенные изменения в разные эпохи, например в нашей стране. Так, Ю. Б. Борев, цитируя Аристотеля, утверждал, что трагическое — это гибель или тяжелые страдания любого человека, ценного для общества[95]. Из этого утверждения, но без ссылки на Аристотеля, вытекает, что гибель или тяжелые страдания неценного человека вовсе не трагичны. В таком контексте ясно проглядывает ленинско-сталинское отношение к человеку, лежащее в основе массовых репрессий. Г. Н. Поспелов истолковывал трагическое только как противоречие между личными и надличными, общественными интересами во внутреннем мире героя[96]. Это тоже типично советское отношение к человеку, стремление полностью подчинить его общественному долгу, понимаемому большевизмом как полное отсутствие свободы. В течение длительного времени (с середины 1920‑х до середины 1950‑х гг.) было распространено мнение, что в советской литературе вообще не должно быть места трагическому[97]. Тогда расцвело бесконфликтное искусство.

Трагическое в искусстве прошло длительный и сложный путь.

Античная трагедия отражала и художественно заостряла такие ситуации, в которых человек, отстаивая определенные общественные или личные интересы, вступал в неразрешимые противоречия с силами, чуждыми либо враждебными этим интересам. Трагики воспроизводили эти ситуации с глубоким состраданием к своим героям, но все конфликты, определяемые ими как воля высших сил, не могли иметь поэтому нетрагического выхода. Можно сделать вывод, что при совершении преступного поступка, ответственность за него должен нести не земной персонаж, а высшие небесные силы. Однако прямо такая богохульная идея нигде не отражена. Правда, как отмечал Аристотель, несчастье героя во многом связано с допущенными им ошибками, нарушениями божественных законов.

В Древнем Риме трагедия как жанр была во многом упрощена, если иметь в виду прежде всего произведения Сенеки со «страшными» сюжетами, с дикими страстями и нечеловеческими страданиями. В Средние века при господстве христианской морали и аскетического мироощущения почти не было художественных произведений трагического содержания, хотя жизненного материала для этого было более чем достаточно. Понятно, что и серьезных литературоведческих исследований об этом тоже не было. В эпоху Возрождения трагическое предстало как высвобождение естественной человеческой природы от всякого ее физического и духовного подавления. Трагический персонаж Возрождения сам по себе является выразителем подлинных ценностей жизни (У. Шекспир, К. Марло). В классической трагедии (Ж. Расин, П. Корнель) человек подчиняется высшему, государственному долгу, вступая в острое противоречие со своими естественными влечениями, и этот конфликт неразрешим. Здесь долг перед государством — это критерий истины и правильности человеческого бытия, средство избавления от всех пороков. Такой же позиции придерживались советская литература и литературоведение, которые видели в человеке лишь небольшой винтик, который не мог не подчиняться государству.

Трагедии античности и даже Нового времени довольно редко изображали страдания от физической боли, лишений, голода и т. д., явно уступая здесь место изобразительному искусству.

Зато современный кинематограф с лихвой восполнил названный пробел, отчего киноэкран стал чрезмерно кровожадным. Страдания могут присутствовать и в мелодраме, причем даже тогда, когда она рассчитана на тех, кто, образно говоря, не умеет читать, т. е. не знаком с серьезной литературой. Здесь страдание приводит к жалости, даже если герои страдают с напыщенными речами в наивных слезливых пьесах, полных морализма проповедничества. Часто такие произведения заканчиваются назидательным финалом.

В прошлом мелодрама часто объединялась с готическим романом, который охотно включал в сюжет сверхъестественные силы. Жанр готического романа со сверхнаивными сюжетами отнюдь не исчез в наши дни, материализуясь и в прозе, и в кино, причем тоже со своими страданиями.

Главной причиной упадка жанра трагедии в Новое время явилось изменение представлений о трагическом. Античное трагическое всегда было связано с действиями рока, безличных сил, руководимых богами и господствующих в мире. В эпоху Возрождения оно было перенесено в глубины сложного внутреннего мира самого героя, а также в описание внешнего фона; стало осознаваться как социальная несправедливость, следствие преступных действий других людей. При этом считалось, что все внешние для данного индивида силы отнюдь не являются случайными, он вписан в них, органически связан с ними, иначе его трагическая судьба просто невозможна. Следовательно, трагический герой не исчез, хотя и сильно изменился, как, собственно, и те силы, которые делают его таковым. Трагедия может иметь место и тогда, когда человек выступает лишь как пассивный объект претерпеваемой им судьбы. Другие (другой) используют его пассивность для причинения ему страданий либо причиняют ему вред, игнорируя при этом тот факт, что он может страдать.

Представление о трагическом как об «ужасном в жизни», пишет Т. И. Вознесенская, уничтожение действующего героя, замена пафоса гордости за человека на сострадание — три главных фактора, создающих драму Нового времени и коренным образом отличающих ее от трагедии. Мелодрама связана не столько с упадком трагедии, сколько с ее преодолением[98]. Между тем речь может идти лишь о жанре классической трагедии, но, ни в коем случае не об исчезновении трагического в драматических произведениях или иной прозе сейчас, поскольку оно занимает в реальной жизни столь же прочное место, что и тысячелетия назад.

Трагическими персонажами могут быть любые люди, совсем не обязательно чем-то выдающиеся, как благородные, так и злодеи, если, конечно, они страдают, причем не имеет значения, по какой причине это происходит, по страдания должны быть действительными. Страдание — явление сугубо субъективное. То, что для одного человека — совершеннейший пустяк, для другого — боль, мучение, отчаяние. Страдающий персонаж романа или драмы не обязательно должен погибнуть, он даже может одержать победу, но вопрос в том, какой ценой она ему достанется, что ему для этого пришлось пережить.

Трагическое может переплетаться с комическим, как, например, у У. Шекспира, М. Сервантеса, Дж. Боккаччо или Ч. Диккенса, когда герой может попадать в самые смешные ситуации. Его унижение и в связи с этим страдания способны стать причиной веселья для других («Нахлебник» И. С. Тургенева, «Король забавляется» В. Гюго).

Как отмечалось выше, трагический, т. е. страдающий герой может быть злодеем, действовать с низменными целями, его поступки при этом, разумеется, не отличаются высокой нравственностью, они вообще безнравственны, тем не менее он страдает. Его переживания могут расцениваться в качестве наказания за его проступки, поэтому такой персонаж не вызывает сочувствия. Причиной страдания является конфликт между положительным героем и злодеем, между добродетелью и преступлением, между нравственной и чувственной природой человека, между его долгом и влечением. «Трагическое искусство, — считал Ф. Шиллер, — представляет в чувственных образах моральную независимость от законов природы в состоянии аффекта»[99]. Задача трагического искусства, по Шиллеру, состоит в изображении прежде всего страдания, в котором человек утверждает победу своего нравственного идеала над силами слепой необходимости[100].

Следует возразить, конечно, что необходимость отнюдь не всегда бывает слепой, очень часто она вполне зрима, особенно для современной личности, но для античного человека, например для Эдипа, она действительно была неявной. Впрочем, и сейчас далеко не каждый индивид сможет объяснить, почему он поступил так, а не иначе, многие действуют, как бы подчиняясь непонятно какой, но мощной силе.

Вину страдающего персонажа драмы, прозаического или иного произведения можно понимать по-разному — как его ошибку и неосторожность или как совершение им преступления, но важно отличать вину от чувства вины. Проблема вины — в основном проблема этическая, она связана с той ситуацией, в которой человек делает выбор, но определяется тем, чем является данный человек как личность, какая жизнь им прожита. Этика трагической судьбы не поглощает эстетического, но и не может порывать с ним. Естественно, что отношение зрителей и читателей к страдающему персонажу будет существенно разным в зависимости от того, страдает он из-за своей неосторожности, неопытности, случайной ошибки или вследствие подлых и даже преступных действий иных фигур художественного произведения. Во многих трагедиях источником страданий является честная, бескомпромиссная, этически безукоризненная позиция героя (У. Акоста).

Трагический персонаж может взять на себя вину другого, как, например, Антигона — вину отца. Но это уже чувство вины, а не сама вина. Этого чувства лишены многие трагические герои, например Дон Жуан, который от природы не мог переживать такое чувство. Тем не менее он «виновен», поскольку именно им совершены те поступки, которые затем привели его и других к гибели. «Виновна» Анна Каренина, полюбившая Вронского и изменившая своему супружескому долгу. О несколько иной «вине» можно говорить применительно к паранойяльному Отелло, чрезмерно доверчивому и не умеющему здраво анализировать обыденные вещи. Эдип «виновен» лишь в глазах мистического рока (или судьбы, или богов), но ни в коем случае не в людских представлениях. Однако как раз Эдипу в полной мере присуще острейшее чувство вины в том, в чем он абсолютно неповинен. Таким образом, форма и глубина вины трагических героев весьма разнообразны и в основном зависят от той культуры, в которой они функционируют.

«Виновен» король Лир — самый, пожалуй, трагический герой У. Шекспира. Как пишет А. А. Аникст, вначале преобладает дурное и мы видим перед собой Лира-деспота. В самодержавии он доходит до самодурства, опирается не только на безличную силу своей королевской прерогативы, но и на тот факт, что его королевское достоинство покоится на личном превосходстве над другими. Это приобретает у него односторонний эгоистический характер. А. А. Аникст ссылается на Н. А. Добролюбова, который писал, что Лир отказывается от власти, будучи полным гордого сознания, что он велик сам по себе, а не в силу власти, которую держит в руках[101].

Л. Н. Толстой, который очень резко оспаривал право называть У. Шекспира великим, писал, что борьба действующих лиц «Короля Лира» с окружающим миром не вытекает из естественного хода событий и характера людей, а совершенно произвольно устанавливается автором и поэтому не может производить на читателя впечатления иллюзии, которая составляет главное условие искусства. Лиру нет необходимости отрекаться от власти. И также нет оснований, прожив всю жизнь с дочерьми, верить фальшивым речам старших и не верить правдивой речи младшей; а между тем на этом построена вся трагичность его положения[102]. Достаточно убедительное объяснение поведения Лира можно найти у Аникста и Добролюбова: он был деспотом до самодурства, полагал, что его личное превосходство всегда обеспечит ему власть, однако в то же время так устал от власти, что хотел ее сложить, но лишь формально. Так что причин отрекаться от власти у него не было, да и отрекался он в пользу не посторонних людей, а родных дочерей, поэтому была уверенность в том, что он никак не пострадает.

Судьба Лира отнюдь не уникальна. Из реальной жизни известно немало трагедий стариков, отдавших все свое добро (квартиры, накопления), а потом оказавшихся на улице или в богадельне.

Г. Лессинг рассматривал специфически драматическую сторону типического характера в трагедии — так называемую трагическую вину героя. В конце трагедии героя постигает катастрофа. Исследовавший эту сторону творчества Г. Лессинга И. Альтман ставит вопрос: имеет ли катастрофа связь с поступком героя и если имеет, то какую? Если герой совершенно невиновен в постигшем его несчастье, то трагедия имеет совершенно внешний характер, гибель героя случайна, вызвана посторонними событиями. Лессинг, как считает Альтман, протестует против такого понимания трагического, указывая, что при таком понимании драма превращается в нагромождение бесцельных ужасов, не имеющих морального и художественно обобщенного значения, как у П. Корнеля и Ж. Расина. С другой стороны, если герой драмы терпит катастрофу совершенно заслуженно, трагический эффект также уничтожается, поскольку исчезает внутренний конфликт, составляющий необходимое условие драмы.

«Современные» и ходульные герои, — продолжает И. Альтман, — и «чистые» злодеи, которыми переполнены трагедии придворных классицистов, конечно, не могут заставить зрителя поверить им до конца. Следовательно, трагический герой должен быть как бы одновременно и виновен, и невиновен в своем несчастье. Герой обязан быть так близок к зрителю, чтобы его судьба волновала, чтобы зритель чувствовал страх за судьбу героя, чувствовал сострадание к нему, чтобы в судьбе героя зритель видел и свою «возможную» судьбу»[103]. Эту эстетическую особенность трагедии Лессинг не мог объяснить до конца. Поэтому его решение гораздо менее интересно, чем сама постановка вопроса, заслуживающая пристальнейшего внимания наших драматургов и всех, кто серьезно размышляет над недостатками драматургии.

В самом общем виде виной следует называть признание определенных действий человека источником наступивших вредных или даже общественно опасных последствий; если последствия имеют иной характер, то о вине говорить не приходится.

В целом тема страданий в художественной литературе, живописи, ваянии, музыке относится к числу самых главных. Вот почему перечислить все художественные творения, в которых присутствует и анализируется страдание, просто невозможно: их великое множество. Более того, именно те художественные произведения, в которых герои страдают, наиболее значимы; им обеспечено долголетие, а то и бессмертие, как, например, трагедиям Эсхила, Софокла и Шекспира.

По этой причине художественная литература, уделяя особое внимание страданию, никогда не выпускала из поля зрения отчуждение человека, его одиночество, ощущение им враждебности, чуждости или непонятности окружающего мира, его страх перед смертью. Эти личностные обстоятельства тесно переплетались между собой, и каждый усиливал другой. Так, страдания Ивана Ильича в рассказе Л. Н. Толстого перед неотвратимо надвигавшейся смертью неимоверно усиливались его одиночеством, фактической выброшенностью из жизни. Были одиноки и вытолкнуты из жизни пушкинский Евгений Онегин и лермонтовский Печорин. Назвать же страдающим от одиночества и отчуждения «Постороннего» А. Камю нет оснований, поскольку он никак не переживал своей изоляции и вряд ли задумывался о ней; он был один и принимал это как данность, не задумываясь над тем, можно ли и нужно ли ее изменять.

Одиночество страдающего героя, ощущение им враждебности, чуждости и непонятности окружающего мира и действующих на него или в нем неуправляемых сил отнюдь не достижение культуры последних веков. То же самое испытывали античные герои, например уже упоминавшийся Эдип. Можно сказать, что многие, хотя и не все, трагические герои всегда бессознательно ощущали такую силу.

В великих трагедиях, начиная от Гомера, боги и иные высшие силы, все меньше вмешиваются в горести и бедствия земных людей, постепенно уступая место далеко не всегда понятному року. Судьба еще долго остается в трагедиях мощной силой, иногда выступающей в качестве обезумевшей страсти. Действие разворачивается на высокой вершине со своими чудесами, поэзией и необычайной тревожностью, даже патетически насыщенная речь страдающих героев становится простой и понятной.

Ф. Ницше признавал происхождение трагедии лабиринтом и утверждал, что трагедия возникла из греческого хора и первоначально была только хором, и не чем иным, как хором; поэтому необходимо заглянуть в душу этого трагического хора, представляющего собственно первоначальную драму[104]. На мой взгляд, вполне возможно, что трагедия возникла из греческого хора, но такой путь чисто технический, к тому же сам хор является частью сценического действия. Поэтому можно поставить вопрос: почему появилось само такое действие, т. е. театр?

Театр родился из религиозных церемоний и ритуалов, мистерий, прежде всего Элевсинских[105]. Рождение и формирование театра есть один из важнейших каналов познания человеком себя и окружающего мира. В эти познавательные усилия страдание, трагическое восприятие себя и мира вписаны изначально, составляют их имманентную часть, ведь человек не может ощущать себя иначе, как смертного, подверженного всяческим опасностям и бедам. Все это он и представляет на сцене в трагедии. Оперное искусство дает в этом смысле огромнейшие возможности, в решающей степени обусловленные тем, что оно глубоко эмоционально.

Конечно, театр является не только каналом и способом познания человеком себя и мира. Он, как и другие виды искусства, есть способ выражения эмоций, в том числе порожденных страданием или страхом перед их наступлением.

Театр был частью культа и вышел из него. Однако «культ» и «культура» — не совпадающие понятия. Культ всегда есть часть культуры. Это относится и к религиозному культу. Однако обмирщение искусства, его отрыв от богослужения не имеют поверхностного, эпизодического и тем более временного характера и должны рассматриваться в рамках всемирного процесса десакрализации жизни и ослабления власти религии и церкви. Отрыв искусства, особенно музыки, от литургического целого, освобождение от него есть не что иное, как путь к личному и интимному, а поэтому не снижает торжественности, возвышенности, абсолютной серьезности и пафоса страдания.

Комментируя позицию Ф. Ницше относительно генезиса трагедии, А. А. Аникст отмечает, что в противовес ученым, которые исследовали проблему происхождения древнегреческой трагедии, опираясь на высказывания Аристотеля в его «Поэтике», на сведения, добытые археологией, этнографией, театроведением и т. д., Ницше ставит эту проблему в философском аспекте. Суть дела не в дифирамбе, не в том, как постепенно из хора выделился отдельный исполнитель, а в духе народа, его мироощущении, инстинктивных стремлениях[106]. Думается, что страдающий герой постепенно выделился из хора, проделав примерно тот же путь, что и человек, ставший личностью и тем самым выделившийся из первобытного стада. Личность бессознательно ощутила «разлитое» в мире, среди ей подобных, страдание и воплотила его в трагедии и трагическом герое. Действовала она тогда инстинктивно, как верно указывает Ф. Ницше.

2. Эволюция художественных возможностей

«Вековечный стон» человека не мог не воплотиться в мифологию и художественное творчество, связанное в ней. Поэтому бессмертны образы Исиды, оплакивающей Осириса; раздавленного муками Иова; Орфея, ради любви к Эвридике спустившегося в подземное царство; страдающего Христа; скорбящей Богоматери и др. Все эти образы архетипичны. Они тысячелетиями вдохновляли прозаиков, поэтов, живописцев, скульпторов и музыкантов. Во всех храмах, где религия позволяет изображать людей, имеются живописные или скульптурные изображения страдающих богов, святых или смертных; некоторые из этих изображений сотворены великими мастерами. В буддистских храмах тоже имеются подобные изображения. Так, окружность основания храма Боробудур (Ява, VIII–IX вв.) украшена скульптурными изображениями удовольствий и горестей земной жизни, страданий в кругах ада и радостей многоуровневых небес.

В христианских церквях звучит скорбная музыка о смертности людей, об их горестях, о страданиях Бога и святых, посмертной жизни и т. д. Страдание — главная тема многочисленных католических и протестантских месс и православных литургий, в том числе сочиненных великими композиторами (Д. Скарлатти, К. Монтеверди, Й. Гайдн, В. А. Моцарт, Л. ван Бетховен, И. Ф. Стравинский и др.) и особенно реквиемов (траурных заупокойных месс). Реквиемы занимают видное место в творчестве Дж. Верди, В. А. Моцарта, И. Брамса, Б. Бриттена, А. Дворжака, Л. Керубини и ряда других композиторов и исполняются также на концертах.

Поскольку страдание принадлежит к числу основных тем христианства, страдания в первую очередь самого Христа занимают в нем ведущее место. Не случайно Его воскрешение отмечается с не меньшей торжественностью и значимостью, чем Его рождение, поскольку воскрешение означает (помимо прочего) освобождение от страданий. Спаситель покинул земную жизнь и тем самым избавился от них. Это подает надежду всем верующим в Него. Он воскрес как Бог, но умирал на кресте как смертный. Жизнь Христа, Его рождение, смерть, вознесение и т. д., жизнь и деяния христианских святых и подвижников составляют содержание христианского искусства.

Религия и искусство находятся в весьма сложных отношениях. Не думаю, что искусство родилось из религии, если иметь в виду все его виды. Наскальные рисунки первобытных людей, их гончарные изделия, скульптурные изображения и т. п. свидетельствуют о параллельном зарождении искусства и религии. Но в эпохи полного господства церкви искусство, как и многие другие формы жизни, не могло не развиваться «в объятиях» религии. Искусство в своем историческом развитии, хотя и переживало провалы и падения, однако поднималось на все более высокие ступени гуманизма, стремилось создать образ человека, свободного от страданий и трагических заблуждений. Но нельзя сказать, что религия, обращаясь к человеку, стремилась утвердить только его вечные страдания и неизбежные трагедии: она дарила ему надежду даже в самой страшной для него тайне, обещая жизнь после жизни.

Искусство живо передавало богатство человеческих чувств — страдания, отчаяния, горя, любви, особенно глубоко раскрывая их в евангельских сюжетах «Благовещения», «Рождества», «Пьеты», «Голгофы», «Положения во гроб» и др. Христос в земной жизни и крестных муках, Будда в антропоморфном бытии, апостолы, евангелисты, святые, мученики, бодхисатвы, архаты предстают в искусстве во всем многообразии их судеб, характеров, деяний и, конечно, страданий. Исключение составляет ислам, чье искусство, лишенное антропоморфных элементов, опосредованно, через письменность и декоративные формы, условную книжную миниатюру, стилизованные настенные росписи и т. д. раскрывает красоту жизни, но в них нет места для страданий.

Для верующего, особенно так называемого рядового, может быть характерна слаборазвитая способность переводить чувственные, образные впечатления на уровень строгого логического и художественного анализа, построения умозаключений. Он, как правило, сразу же переводит их в сферу принципов и представлений, но относящихся к религиозной вере. Именно поэтому в искусстве, органически связанном с религиозным обрядом, могут подавляться элементы художественной фантазии и стремление выйти за пределы религиозного канона. «Простой» верующий воспринимает изображение (скульптурное либо живописное) Бога или святого в первую очередь в качестве священного персонажа, художественные достоинства не имеют для него значения или в лучшем случае отодвинуты им на второй план. Он верит, что, например, муки такого лица действительно были реальностью. Но и в общественном, и в индивидуальном трудно вычленить чисто религиозное или чисто художественное, они и у самих творцов могли быть слиты.

Церковный натурализм очень часто бывает примитивным и наивным, даже грубым. Не говоря уже об изображениях мук Христа, часты сюжеты, изображающие мучеников с разорванными телами, пронзенными копьями или стрелами, отрезанными головами и т. д., что вполне может устрашить верующего, вызвать в нем чувство отчаяния, неизбежности мук. Иногда это прямое и откровенное смакование смерти, понятой сугубо физиологически, вне ее социальных и духовных, даже религиозно-духовных аспектов, представленной не как человеческая трагедия, а лишь как отвратительный акт уничтожения. Думается, что в этих картинах и иконах немало некрофильного, поскольку там смерть представлена как способ избавления от страдания, уродливой и бессмысленной земной жизни. В кровавых сюжетах проповедуется христианская идея бренности и никчемности бытия, вечности иррациональных, сверхреальных ценностей при социальной незащищенности личности.

Мотивы мучений, несчастий относятся к числу главных тем в христианском религиозном искусстве. Другие мировые религии не воспевают страдания, поэтому оно практически не представлено в их искусстве.

В христианском искусстве путь Христа на Голгофу обычно подразделяется на 14 сцен или остановок.

1. Иисус приговорен к смерти.

2. Иисус получает Свой крест.

3. Иисус в первый раз падает под тяжестью креста.

4. Иисус встречает Свою сокрушающуюся Мать.

5. Симон Киринеянин помогает Иисусу нести крест.

6. Вероника утирает лицо Иисусу.

7. Иисус падает во второй раз.

8. Иисус говорит с женщинами из Иерусалима.

9. Иисус падает в третий раз.

10. С Иисуса срывают одежды.

11. Его пригвождают к кресту.

12. Он умирает на кресте.

13. Иисуса снимают с креста.

14. Иисуса кладут в гроб[107].

Все эти сцены стали сюжетами для живописных и скульптурных изображений, в любом из них страдающий Христос является центральной фигурой. В целом это Его крестный путь, ставший символом людских страданий. Но художники и скульпторы отнюдь не были скованы рамками этих 14 сцен, о чем свидетельствуют, например, великолепные гравюры Г. Доре. Страдания Христа, апостолов и святых стали постоянными сюжетами множества картин европейских художников, особенно эпохи Возрождения. Естественно видеть в них и вполне современные страдания. Не случайно на некоторых работах персонажи одеты в современные художнику одежды. Именно так одеты сопровождающие на Голгофу Христа люди на картине И. Босха, причем эти люди наделены художником отталкивающей, омерзительной внешностью. Ясно, что он решал проблемы своего времени, хотя отвратительные лица вполне могли быть и у тех людей, которые окружали Христа на Его крестном пути. Одиночество, тем более в толпе, всегда усугубляет страдание. Это мы видим на картине Босха.

Греческий хор, о котором говорит Ф. Ницше, был голосом рока, а рок просто не мог не быть трагическим, поскольку передавал волю небес. Эта воля была трагической и несущей страдание, так как шла вразрез с главными исконными стремлениями людей к бессмертию и бесконечной радости. Еще хор говорил о невозможности вернуться в лоно природы, где нет пропасти между людьми и где жизнь изначально была вечной. Поэтому незачем что-то делать, и это прекрасно понимал Гамлет, все страдания которого проистекали из такого знания. Иными словами, здесь трагедия заключалась в отрицании самой жизни, которая невозможна без действия. В таком свете и смерть не приносит облегчения, потому что она просто ничто, т. е. человек из одного ничто переходит в другое. Спасти мир Гамлет не может, некоторое облегчение способен принести лишь трикстер, но только временно, поэтому он так часто бывает трагичен.

Еще в античности мыслители поняли, что человек вполне может страдать и без вины, христианство закрепило этот взгляд в своем вероучении. В Новое время И. В. Гете еще раз доказал это в «Страданиях молодого Вертера».

Сейчас литературные трагедии в прежнем виде не создают, тем более по тем же лекалам, что в Древности или Средневековье. Но трагическое, разумеется, существует, поскольку оно отнюдь не исчезло из жизни. Сфера трагического не лежит вне пределов мира, но она редко ощущается как некая возможность контакта с Богом, дьяволом, роком и др. Они из трагического во многом исключены, потому что происходит активная десакрализация жизни и укрепляется представление о человеке как действенной силе. Человек постоянно ищет причины своих страданий и его поиски нередко приводят к самому себе. Он видит их в собственной природе, которая создает в обществе те институты и учреждения, которые затем подвергают его мучениям, уничтожают и гонят его, т. е. в своей трагичности он фатально предрасположен стать губителем самого себя. Отсюда только один позорный для него выход: еще раз изобрести некие нечеловеческие силы, якобы виновные во всем. Слава Богу, пока это еще не сделано, хотя опасность велика. Вместе с тем очень важно, чтобы воспринимающий трагедию не ощущал ее как нечто, не имеющее к нему отношения.

По названным причинам образы страдальцев античности и современности резко отличаются друг от друга. Античные герои страдают по воле богов. Об одном из них — царе Эдипе — Ницше писал, что он был задуман Софоклом как тип благородного человека, который несмотря на его мудрость предназначен к заблуждениям и бедствиям, но в конце концов безмерностью своих страданий становится источником магической благодати для всего, что его окружает. Благородный человек не согрешит — вот что хочет сказать глубокомысленный поэт[108]. С этим нельзя не согласиться, но следует уточнить, что Эдип был предназначен к заблуждениям и бедствиям богами, которые очень любили насылать их на людей. Эдип ни в чем не виноват, в том числе в сексуальной связи с собственной матерью: он не знал, что это его мать. Поэтому 3. Фрейд, на мой взгляд, ошибся, назвав его именем известное порочное влечение. Эдип же был человеком с чрезвычайно ранимой совестью, он взял вину на себя и по этой причине ослепил себя.

Страдания Эдипа — это страдания человека с обнаженной совестью.

В художественной литературе люди страдали не только в трагедиях, но и в комедиях. Сейчас утрачен прежний интерес к классическим трагедиям, некоторые из них при их сценической обработке подвергаются модернизации, причем очень часто некачественной: их нелепо осовременивают, одевая героев в современные одежды, декорации тоже соответствуют нашему времени; такие постановки обычно выглядят пародиями на саму трагедию.

Трагедия получила новую жизнь с рождением оперы (1600 г., опера «Эвридика» Я. Перри), когда музыка соединилась со словом, с декорациями, костюмами и другими способами выражения. Опера стала и новым источником эстетического наслаждения, и новой формой познания человека во всех его сложных и противоречивых отношениях с окружающим миром и самим собой; был сделан существенный шаг вперед в драматургии, музыке (особенно в вокальном искусстве) и сценографии. Опера, сочетающая возможности драматического театра и музыки, продемонстрировала дотоле невиданное эмоциональное воздействие на зрителей-слушателей. Разумеется, это было постепенное движение, подлинный ее расцвет произошел в XIX в., в первую очередь в Италии, а также во Франции, в России, Германии.

Подлинную трагичность, драматический накал она приобрела в творчестве Дж. Верди, который стал ее великим реформатором, что далеко не всегда ощущается современной культурой. Он не только выявил новые возможности, в том числе чисто физические, человеческого голоса, тем самым произведя революцию в вокальном искусстве. Именно в музыке Верди так мощно и достоверно прозвучала тема человеческих страстей и страданий, подлинная драма людей, а не богов и иных мифологических персонажей. Его герои страдают из-за любви, обманутой верности, предательства, коварства, унижений, рокового стечения обстоятельств; они, прежде всего женщины, жертвуют собой ради любимых — Виолетта, Аида, Джильда, Леонора составили несравненный ряд великих женских образов. Выражаясь юнгианским языком, все они очень яркие представители архетипа прекрасной женщины, которая входит во внутренний контакт с фемининным началом, тем самым неизбежно вступает в контакт архетипической спасающей и любящей матерью, т. е. с теми чертами женщины, которые ведут ее к совершенствованию, а через нее оказывают теплое и сердечное воздействие на других. Для мужчины внутренний контакт с прекрасной женщиной означает встречу со своей светлой анимой, получение нового положительного жизненного заряда. Жизнь и смерть, обновление и разрушение — это связанные друг с другом и дополняющие друг друга противоположности. Поэтому порождающему прекрасное архетипу названной женщины присуща такая функция, как торжество жизни — несмотря на то, что они гибнут. Их жертвенная любовь — созидающая сила.

В оперной драматурги Верди есть и другой женский образ — цыганки Азучены. Она ради мести жертвует трубадуром Манрико, которого воспитала с раннего детства как сына и который воспринимал ее как родную мать. Азучена — типичная ужасная мать, архетип злой мачехи, воплощение деструктивной стороны материнского начала. Темное стремление к уничтожению — такая же часть архетипа матери, как и его светлая сторона связанная с зарождением и поддержанием новой жизни.

Однако сейчас и оперу постигло то же «несчастье», что и классическую трагедию. Ее персонажей стали наряжать в современные одежды, а декорации создавать в соответствии с нашим временем. Таким образом опера стала злой пародией на саму себя, а высокая трагедия — нелепостью и пустопорожним шаржем. Это ложный путь развития современной оперы, но он очень простой, даже примитивный. Динамика оперного искусства должна состоять в совершенствовании пения и актерского мастерства, игры оркестра. Возможности голоса и музыкальных инструментов отнюдь не исчерпаны для своего высочайшего смысла: передачи, понимания, изучения назначения человека, его судьбы, радостей и горестей, страданий и страстей.

По мнению Б. Брехта, музыка в драматической опере воплощает и усиливает текст, иллюстрирует его. отражает психологические ситуации, а в эпической выступает как посредник, толкует текст, высказывает свою мысль и свое отношение[109].

Анализируя творчество Э. Т. А. Гофмана, А. А. Аникст отмечает следующее. Из всех драматических жанров трагедия, по мнению Гофмана, особенно близка опере, недаром старинные трагедии декламировались на музыкальный лад. Трагическая опера и трагедия в драматическом театре родственны не только по внешним признакам. В большинстве старинных трагических опер всегда глубоко поражают и увлекают слушателей истинно героический характер действия и внутренняя мощь в положениях действующих лиц. Таинственная, мрачная сила, царящая над людьми и богами, открывается здесь перед глазами зрителя, и он слышит «выраженные могущественными вещими звуками приговоры судьбы, стоящей выше самих богов». Гофман указывает на глубокое родство церковной музыки с трагической оперой[110]. Следует заметить, что большинство опер заканчиваются гибелью героев.

Русская художественная литература перенасыщена страданиями и трагизмом, отечественные писатели именно такой ощущали жизнь и так выражали ее в своих произведениях: жизнь в России была трагической. Особенно обречены были герои Ф. М. Достоевского, неистовые страдания являются главными стержнями их судьбы, а их характеры как бы предопределяют это; страдания являются и главными двигателями сюжетов. Они страдают и тогда, когда, казалось бы, можно избежать мучений, но герои к этому оказываются неспособны. Достоевский с угрюмой тревогой всматривается в окружающую действительность и видит в ней только разрушение, унижение и страдание, непрочность и обреченность самой жизни. В этой ужасающей среде вполне закономерна фигура князя Мышкина, ипостаси архетипа мессии, который своей кротостью и незлобивостью совершенно безуспешно пытается спасти мир[111].

Жестокий гений Ф. М. Достоевского, этого зодчего подземного лабиринта, как называл его В. И. Иванов, не обещает нам очищение страданием даже несмотря на то, что автор, конечно, всецело на стороне тех, кто обречен страдать. Он скрупулезно показывает зло во всей его полноте, внимательно анализирует его, пытаясь найти возможность противостоять ему.

Я отдаю должное определению Иванова: «…муза Достоевского, с ее экстатическим и ясновидящим проникновением в чужое Я, похожа вместе [с тем] на обезумевшую Дионисову менаду, устремившуюся вперед, «с сильно бьющимся сердцем», — и на другой лик той же менады — дочь Мрака, ловчую собаку Богини Ночи, змееволосую Эриннию, с искаженным лицом, чуткую к пролитой крови, вещую, неумолимую, неусыпимую мстительницу, с факелом в одной и бичом из змей в другой руке»[112]. Тем не менее я все-таки не думаю, что Достоевский ясно видел лик мстителя или мстительницы, в поисках справедливости он не рассчитывал даже на Бога, хотя так часто обращался к Нему.

Обращаются к Нему, конечно, и герои писателя, но они все равно не способны уйти от страданий. Они спасаются только тогда, когда обращаются к самому себе, своей совести и чувству вины, как, например, Раскольников. Вообще этот человек от рождения был предназначен страдать, не только, конечно, из-за своей нищеты и неустроенности, но особенно по причине непонимания того, что он собой представляет и для чего живет. Его нелепая попытка выяснить последнее путем убийства двух беззащитных старух ничего, кроме новых страданий, ему не принесла. Что бы ни говорили критики об очищении Раскольникова признанием своей вины, после осуждения ему предстоят новые страдания. Он, несомненно, вновь и вновь будет обвинять себя — такие люди иначе не умеют.

Вполне закономерно, что мировая литературная критика и богословские философы называют Достоевского певцом страдания. Но это не фантазия писателя, это не то, к чему он пришел чисто умозрительным путем. В «Дневнике писателя» Достоевский говорит о том, что «самая главная, самая коренная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашняя и неутолимая, везде и во всем. Этою жаждою страдания он, кажется, заражен искони веков. Страдальческая струя проходит через всю его историю… У русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье его для него неполно». Поэтому можно предположить, что Достоевский представлял себе страдание как нечто непреходящее, вечное, атрибут жизни, а его герои страдают потому, что не могут не страдать.

Новые и широчайшие возможности показа, анализа и изучения человеческих страданий принесло создание кинематографа. Художественное и документальное киноискусство смогло показать страдания не только отдельных героев, чаще всего представителей высших слоев общества, но и народных масс, их бедствия из-за нищеты и голода, во время войн и революций. Тем самым кинематограф демократизировал все мировое искусство. Он по самой своей природе предназначен запечатлевать и хранить для потомства самые разнообразные явления действительности, в том числе радости и горести.

Принято считать, что искусство вызывает в человеке катарсис. У Аристотеля катарсис, рожденный высокой трагедией, есть процесс очищения личности от дурных эмоций и аффектов путем воздействия на самые социально развитые эмоции; это душевная разрядка, испытываемая зрителем в процессе эмоционального потрясения и сопереживания. Л. С. Выготский в «Психологии искусства» писал, что понятие катарсиса может быть применимо к разным видам искусства, когда мучительные и неприятные аффекты подвергаются уничтожению, превращению в противоположные, самосгоранию.

Примерно такой же позиции придерживаются другие исследователи. Так, Е. Г. Яковлев отмечает, что «в катарсисе, конечно, достигается высокое эмоциональное напряжение, граничащее с аффектом. Но катарсис не только мгновенное самосгорание аффектов, это более сложное и устойчивое духовное состояние, в котором ощущение колоссальной потери (в результате сильной эмоциональной разрядки) сталкивается с предощущением обнаружения великих, значительных, жизненно необходимых для человека ценностей. Неожиданное осознание этого в состоянии страдания или отчаяния (под воздействием, например, трагической ситуации в искусстве) и является величайшим импульсом человеческой жизни. Это состояние, когда человек порывает со своим эгоистическим мирком и живет высокими духовными, человеческими интересами, активной, реальной, полной жизнью. Именно искусство приводит человека к такому радостному ощущению своей силы, возможности преодолеть пограничные жизненные ситуации»[113].

Аристотель считал, что очищение вызывается страхом и состраданием, которые переживаются зрителем. Г. Э. Лессинг не был склонен полностью разделять эту точку зрения. Он считал, что ужас не составляет одну из целей трагедии, напротив, поэты древности различными способами старались смягчить ужасное преступление, которое предстояло совершить действующим лицам. Неприятие ужаса как катарсиса не приводило Лессинга к отрицанию другого компонента очищения — удивления. Поэт считал, что удивление зрителя, воспринимающего акт искусства, состоит не в сопереживании происходящему, а, если можно так выразиться, в сомыслии[114].

Я не думаю, что сомыслие является удачным определением того состояния, которое можно обнаружить у человека, наблюдающего трагедию. Сомыслие есть нечто осознанное, до конца понятное, чего может не быть у человека, переживающего трагедию другого лица. Удивление может присутствовать в катарсисе, но лишь у людей, которые впервые наблюдают такие страдания или преступления, приводящие к страданиям. В удивлении есть нечто холодное и рассудочное, уничтожающее другие — теплые чувства и горячий протест против несправедливости и жестокости; оно может активно воспрепятствовать состраданию. Таким образом, главное в катарсисе — сострадание, природу которого далеко не всякий зритель объяснить, поскольку наблюдаемое им может актуализировать ранее вытесненные переживания и впечатления. Иными словами, в катарсисе он может понять неповторимо свое, в некоторых случаях даже может почувствовать себя участником происходящих на сцене событий.

Состояние катарсиса актуализирует чувство вины, а поэтому может иметь искупительный смысл. При этом человек способен как бы проникнуть в другого человека, слиться с ним, постигая тождественность всего сущего. Но катарсис может стать источником депрессий, если сострадающая личность не видит возможностей выхода из трагической ситуации.

Ни у кого не должно быть сомнений, что катарсис может возникнуть под воздействием трагической ситуации в искусстве, и человек действительно порывает в это время со своим эгоистическим миром, очищается от каждодневной мирской скверны, у него открываются глаза на возвышенное и прекрасное. Страдание и сострадание могут быть особенно желанны, когда ощущение жизни у данного субъекта ослабевает. В этом смысле самоистязания языческих, христианских и мусульманских подвижников выступают в качестве стимулов к новым психическим переживаниям, достижению экстатических состояний. Человек истязает себя сам, своими руками и такие состояния близки к катарсису, но ни в коем случае не тождественны ему, в первую очередь потому, что в них нет аффекта и экстаза. Однако представляется, что катарсис появляется только по причине сопереживания трагическому в искусстве, он не может возникнуть у человека и в его предельных ситуациях, когда его очищает его собственная трагедия. Такой ситуацией может быть потеря любимого близкого, тяжкая болезнь или пребывание в сверхжестоких тюремных условиях. Но все-таки это не катарсис, как его традиционно понимают со времен Аристотеля.

Страдание может возникнуть и из-за любви к Богу, о чем писал, например, М. Бубер. Такое страдание, считал Бубер, иногда действовало как разрушающее и обновляющее начало. Тем не менее его тоже нельзя назвать катарсисом.

Глава V. Общесоциальные причины людских страданий

Выше уже неоднократно обращалось внимание на то, что объектом научного анализа должны быть не только и даже не столько страдания, порожденные духовными поисками или возникающими между людьми конфликтами, сколько терзания человека вследствие болезни или угрозы смерти, а также различных социальных причин. К последним следует отнести войны, геноцид, несчастные случаи, голод, преступления. Можно, конечно, предупреждать болезни и облегчать больным страдания, принимать меры к продлению человеческой жизни, но не менее актуально бороться с развязыванием войн и военных конфликтов, не допускать геноцид, осуществлять профилактику несчастных случаев и преступлений, обеспечивать людей продовольствием, чтобы не было голода, или давать им самим возможность производить продукты питания для себя, прогнозировать природные катаклизмы, предпринимать меры безопасности и оказывать необходимую помощь пострадавшим. Разумеется, не все люди, ставшие жертвами несчастных случаев, преступлений и т. д., испытывали страдания: многие были убиты мгновенно или по иным причинам не подвергались мучениям.

Здесь я не буду исследовать проблемы профилактики болезней и мер продления человеческой жизни, поскольку это выходит за пределы моей компетенции. Я ограничусь анализом рамок социальных причин людских страданий и вначале рассмотрю вопросы геноцида. Материалы о нем взяты из книги В. В. Аванесяна «Геноцид: криминологическое и уголовно-правовое исследование» (М., 2011). Кстати, эта книга, к сожалению, издана небольшим тиражом.

1. Геноцид

История геноцида исчисляется не одним тысячелетием. Даже в Библии отражены ситуации, подпадающие под современное определение геноцида, например истребление еврейских детей египтянами или уничтожение жителей Ханаана израильскими племенами под предводительством Иисуса Навина (Нав., гл. 1–12). Ветхий Завет не только описывает акты геноцида, но и оправдывает их, ссылаясь на слово Божие. Так, в Первой Книге Царств Господь Саваоф произносит: «…вспомнил Я о том, что́ сделал Амалик Израилю, как он противостал ему на пути, когда он шел из Египта. Теперь иди и порази Амалика, и истреби все, что у него; и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла» (1 Цар., 15:2–3).

И в Древнем Риме встречалось это преступление. Так, Б. Кирнэн назвал разрушение Карфагена в конце Третьей Пунической войны (149–146 гг. до н. э.) первым геноцидом[115]. В ходе этой войны все жители Карфагена были либо уничтожены, либо обращены в рабство.

В раннем Средневековье крестоносцы в ходе Альбигойских войн (1209–1229) вырезали большую часть населения Южной Франции. Именно с альбигойским крестовым походом связана печально известная фраза аббата А. Амори — одного из руководителей крестоносцев: «Режьте всех, Господь узнает своих»[116].

Во время Великой французской революции (1789–1794) войска получили приказ убивать всех восставших роялистов Вандеи, в том числе женщин и детей репродуктивною возраста[117].

Аналогичные преступления совершались практически повсюду. Особо крупные масштабы они приобрели в Древнем и средневековом Китае и на Ближнем Востоке. Акты геноцида были отмечены и в Африке. К примеру, прославленный зулусский государственный деятель и полководец Чака (созданное им государство в начале XIX в. существовало на территории нынешней ЮАР) развязал настоящую братоубийственную войну мфекане, охватившую огромные территории. На своем пути воины Чаки сжигали деревни и поселения, уничтожали целые народы, сея повсюду голод и разрушения[118].

На протяжении пяти веков, вплоть до недавнего прошлого, главным «поставщиком» геноцида был колониализм. Сразу следует отметить, что до сих пор нет единой точки зрения на эти исторические события: одни ученые признают их геноцидом, а другие активно оспаривают точку зрения первых.

Политика колониализма особенно была распространена в Африке и Азии. Ее активно проводили такие европейские государства, как Великобритания, Испания, Нидерланды, Франция, Бельгия, Португалия. Они изгоняли народы с собственных территорий, переселяли в другие, необжитые и необследованные, обрекая на гибель подавляющее большинство.

В Океании и Австралии европеец вообще не задавался вопросом о человеческой природе коренных жителей, а характер освоения территорий привел к тому, что аборигены Австралии и Тасмании, маори Новой Зеландии были практически полностью искоренены. Так, в Австралии с 1788 по 1966 г. их количество сократилось с 250–300 тыс. до 40 тыс. человек[119].

В Южной Америке конкистадоры действовали по-другому: они начали с разрушения местных политических систем, физически уничтожив индейских вождей; население было истреблено частично, остальные были порабощены. Эта политика геноцида проводилась на протяжении трех столетий. Население Южной Америки, по различным оценкам насчитывавшее в 1492 г. 40–50 млн человек, к 1800 г. сократилось до 18 млн; население Мексики уменьшилось с 25 млн до 7 млн человек — потери гораздо большие, чем вызванные самой страшной эпидемией в истории человечества — чумой в XIV в.[120]

Чудовищное количество индейцев было истреблено рабовладельцами в странах Карибского бассейна. На Кубе, где ежегодные потери населения составляли около 10 %, труд рабов поддерживался только жесточайшим кровопролитным угнетением.

В связи с нехваткой местной рабочей силы испанские и португальские колонизаторы ввозили ее в огромных количествах из Африки, вербовали или просто захватывали и похищали у других европейцев. Постепенно на южноамериканском континенте смешались три источника рабочей силы: индейцы, которые как популяция оказались малоустойчивыми; белые, почти столь же легко растворившиеся в общей массе; чернокожие, которые наиболее прочно укоренились и сохранились несмотря на огромные потери, составившие к 1810 г. около 10 млн человек[121].

В Северной Америке переселенцы прежде, чем завоевывать внутреннюю часть материка, сформировали новую нацию в прибрежных регионах. Безусловно, вашингтонские власти не ставили целью истребление индейцев Северной Америки, но оно явилось следствием политики насилия, экспроприации, изгнаний с территорий, депортаций, переселений в резервации. Из 400 договоров, заключенных с индейцами, к 1868 г. ни один по-настоящему не соблюдался. Организации индейцев и ряд историков доказывают, что в отношении коренных обитателей материка был осуществлен акт геноцида, в результате которого число американцев-индейцев с 1492 по 1900 г. сократилось на 98 %, с 12 млн до 237 тыс. человек[122].

И все же именно на XX в. пришелся пик массовых погромов по расовому, этническому, национальному, религиозному и иным признакам геноцида на мировой арене.

Наиболее известными фактами геноцида в XX в., в основе которых лежала материальная (территориальная, экономическая) заинтересованность, являются события:

в Намибии. По расово-этническому признаку немецкой армией в 1904–1907 гг. уничтожалось местное население; в результате действий немцев были уничтожены 65 тыс. хереро (около 80 % племени) и 10 тыс. нама (50 % племени)[123];

Турции. Османской империей уничтожено от 500 тыс. до 700 тыс. местного ассирийского населения в 1914–1923 гг.; турецкими националистами уничтожено от 600 тыс. до 1 млн понтийских греков причерноморских районов Турции в 1919–1924 гг.[124];

Юго-Восточной Азии. Уничтожены китайцы. Филиппинцы и другие народы этого региона по этническому признаку японской императорской армией в целях колонизации в 1930–1945 гг. Резня в Нанкине, операция «Сук Чинг», разрушение Манилы — вот только краткий перечень преступлений оккупантов, в результате которых было уничтожено более 500 тыс. мирных жителей[125];

Пакистане. До 1971 г. Бангладеш входил в состав нынешнего Пакистана (под названием Западный Пакистан). После того как выборы в Западном Пакистане выиграла партия, объявившая о необходимости добиться независимости этого региона от Восточного Пакистана, началась гражданская война. Пакистанские войска за девять месяцев убили от 1 млн до 3 млн мирных жителей. Около 200 тыс. женщин в возрасте от 8 до 60 лет были изнасилованы, 10 млн человек бежали в Индию[126];

Бразилии. Многие обвиняют бразильские власти в уничтожении индейского племени яномани, которое проживает в дельте реки Амазонки на территориях, богатых полезными ископаемыми. Планомерное истребление яномани началось с 1974 г., когда в этот район провели дорогу. С тех пор было убито около 2 тыс. индейцев, примерно столько же скончалось в результате приобретения различных заболеваний, принесенных шахтерами и солдатами. Ныне численность племени не превышает 500 человек[127];

Гватемале. В 1980‑е гг. во время гражданской войны жертвами массовых убийств стали индейцы майя; предполагается, что в результате действий армии и проправительственных «эскадронов смерти» погибло более 75 тыс. индейцев; около 50 тыс. майя бежали в Мексику[128];

Ираке. В 1986–1988 гг. иракские войска провели военную операцию против курдов, в результате которой погибли или стали беженцами несколько сотен тысяч человек. Она имела название «Анфаль». В ходе этой военной акции иракцы использовали токсические отравляющие вещества, такие как иприт и зарин. Точных данных о погибших нет: считается, что погибло до 200 тыс. курдов, иракскими войсками были полностью уничтожены около 3,9 тыс. поселков. Кроме того, этнические «чистки» проводились на юге страны против местных шиитов (в Ираке правили представители суннитской ветви ислама)[129];

Югославии. В 1941 г. Германия одержала победу над Югославией. На месте Югославии хорватам было позволено создать собственное полунезависимое государство. Во главе нового хорватского государства встало ультранационалистическое движение усташей. Целью движения было превращение Хорватии в католическую страну и уничтожение проживавших в ней сербов, цыган и евреев. В период 1941–1944 гг. режимом усташей были истреблены 700 тыс. человек. Хорватия была единственной европейской страной — союзницей Германии, создавшей свои концентрационные лагеря.

Во время возникшей в начале 90‑х гг. прошлого столетия гражданской войны в Югославии забытый сербохорватский конфликт вспыхнул с новой силой. В 1992–1995 гг. войска Югославии (в основном состоявшие из православных сербов) проводили этнические «чистки» в отношении хорватов (католиков), боснийцев (мусульман) и цыган. Одним из самых известных преступлений является уничтожение мусульманской деревни Сребреница (погибло более 7 тыс. мирных жителей)[130]. Такие же действия предпринимались с противоборствующей стороны;

в Судане. Война в этой стране идет примерно с 1983 г. Проправительственные группировки и армия мусульманского Севера воюют с организациями, представляющими местных христиан и анимистов. Конфликт имеет и иные составляющие: между кочевниками и земледельцами, между арабами и иноязычными и т. д. В 2002 г. правительство Судана было обвинено в убийствах более 2 млн человек. В 2004 г. внимание мира было привлечено к событиям в провинции Дарфур, где при поддержке армии арабская милиция (джанджавиды) уничтожала и изгоняла из родных мест представителей местных племен. Считается, что лишь за последние несколько лет в Дарфуре погибло более 600 тыс. человек[131];

на Шри-Ланке. На протяжении десятилетий правительственные войска (в основном комплектуемые представителями народа сингалов, составляющими большинство страны и исповедующими буддизм) проводили систематическое истребление тамилов (индуистов), стремящихся к созданию независимого государства. Наиболее известная организация тамилов «Тигры освобождения Тамил-Илама» (террористическая организация) также проводит этнические «чистки» в отношении сингалов. Тамилы утверждают, что на Шри-Ланке они изначально (с 1948 г., когда Шри-Ланка перестала быть британской колонией) были людьми «второго сорта». В ходе этой войны погибло до 60 тыс. тамилов (главным образом мирных жителей), 250 тыс. тамилов проживают в лагерях беженцев[132].

Наиболее известными фактами геноцида в XX в., имеющими идеологические (политические) причины, являются события:

во Вьетнаме. С 1973 г. местные власти проводят репрессии в отношении народности дегар. Этот процесс начался после окончания войны во Вьетнаме: победившие коммунисты начали преследовать небольшие племена, которые активно поддерживали Южный Вьетнам и его союзников. Ныне считается, что за четверть века численность народа дегар сократилась на 2/3;

в Чили. В этой стране 11 сентября 1973 г. произошел поддержанный американским правительством переворот, в результате которого был свергнут и погиб при защите дворца Ла-Монедо президент-социалист, руководитель Движения народного единства, С. Альенде, и к власти пришел генерал А. Пиночет. От рук «эскадронов смерти» в Чили погибло, по разным оценкам, от 3 тыс. до 10 тыс. сторонников президента С. Альенде;

в Индонезии. Эта страна продемонстрировала примеры трех вариаций геноцида: этнического, идеологического (политического) и религиозного. С 1965 г. и по сегодняшний день правительственные войска проводят этнические «чистки» в западной части острова Новая Гвинея, населенной преимущественно папуасами-анимистами. Активно практикуется изгнание местных жителей с собственных земель. В 1965–1966 гг. правительство Индонезии уничтожило до 1 млн членов коммунистической партии страны и сочувствовавших им крестьян (коммунисты были особенно популярны в сельской местности, поэтому армия просто окружала деревни и уничтожала всех обитателей). В 1975 г. Индонезия захватила восточную часть острова Тимор, ранее являвшегося колонией Португалии (ныне независимое государство), что в последующие десятилетия привело к гибели более 200 тыс. местных жителей (тиморцы являются христианами-католиками, а индонезийские войска и представители власти — мусульманами);

в Камбодже. В 1975–1979 гг. от 1,7 млн до 4 млн местных жителей (точных данных нет) было уничтожено «красными кхмерами» — организацией маоистского толка, захватившей власть в стране. Своих жертв они выбирали по следующим признакам: идеологическому (например, бывшие солдаты правительственных войск, бывшие государственные служащие, оппозиционно настроенная интеллигенция), социальному (состоятельные люди), религиозному (буддисты), этническому (местные китайцы, вьетнамцы, тайцы). В результате геноцида население страны сократилось на 1/3[133];

в Руанде. Здесь проживают две основные этнические группы (земледельцы хуту и кочевники тутси), представители которых долгое время поочередно правили страной. Первые случаи массового истребления по этническому принципу были отмечены в 1961 г. В 1972 г., когда в Руанде правили тутси, власти организовали убийства около 200 тыс. хуту. В 1994 г. резня вспыхнула с новой силой: на этот раз власть находилась в руках хуту, которые организовали уничтожение около 940 тыс. тутси и «умеренных» хуту[134];

в Эфиопии. В результате переворота, осуществленного M. X. Мариамом и его сторонниками в 1974 г., погибли последний император Эфиопии X. Селассие, члены его семьи, 60 министров и другие высокопоставленные чиновники. Революционная ситуация сложилась в Эфиопии из-за плохого урожая и последовавшего за ним голода. За 17-летнее правление Мариама были убиты тысячи людей, которые подозревались в принадлежности к оппозиции, а их тела выброшены на улицу[135].

Этот перечень страшных преступлений против человечества, безусловно, не является исчерпывающим. Из мировой истории известно, что особенно жестокий и массовый характер геноцид приобрел в Первой и Второй мировых войнах. В период Первой мировой войны трагичной оказалась судьба армянского населения Турции, а Второй мировой войны — евреев, славян, цыган и некоторых других неугодных фашистам групп людей.

Как в отношениях армян и турок, так и в отношениях евреев и немцев имела место веками устоявшаяся неприязнь. В первом случае это результат захвата турками исторических армянских территорий и создание для армян невыносимых условий жизни (материальный фактор); во втором — следствие того, что, как утверждают многие историки и политологи, немцы считали евреев прямой угрозой своей национальной безопасности и выживанию (идеологический фактор). Хотя эта формулировка приемлема и для первого случая в отношении турок. Но если евреи открыто не претендовали на какую-либо немецкую территорию, то армяне всегда жили, вдохновляемые идеей освобождения своих исторических земель и воссоздания независимого и свободного армянского государства. Первая мировая война для турок и Вторая мировая война для немцев послужили поводом для активных действий, направленных на полное и окончательное (как они думали) уничтожение противных народов, что должно было навсегда решить соответственно «армянский» и «еврейский» вопросы.

«Армянский вопрос» заключался в физическом уничтожении всех армян и, следовательно, в захоронении идеи, угрожающей территориальной целостности Турецкого государства.

«Еврейский вопрос» заключался в уничтожении всех евреев, которые, по мнению идеологов фашизма, постепенно вытесняли немецкую нацию из всех наиболее важных сфер экономической и общественно-политической жизни в стране: захватывали лидерство в политических партиях и организациях, принимали активное участие в распространении коммунистических и социалистических идей, занимали лидирующие позиции в промышленности, банковском секторе и т. д.

По словам министра иностранных дел царской России С. Д. Сазонова, война позволила Турции решительно и откровенно приступить к осуществлению коварного плана «Армения — без армян». И без того жестокая политика турецких властей «ползучего», «белого» и «мягкого» геноцида привела к тому, что если в XVII в. на исторической территории Западной Армении проживали 98 % армян, то накануне Первой мировой войны их осталось всего 40 %, чему способствовало фактическое отсутствие законности и правосудия, порождающее неограниченное «право сильного». 24 апреля 1915 г. постановление триумвирата политического руководства младотурок о физическом истреблении армян начало претворяться в жизнь. По данным армянской церкви, в ходе геноцида 1915–1922 гг. погибло 6–7 млн армян; на Лозаннской конференции в 1923 г. английская делегация выдвинула против турецких властей обвинение в убийстве (по неполным данным) 3,5 млн человек; отдельные штаты США, Австралия и некоторые другие страны называют цифру 1,5 млн. На грани жизни и смерти, покидая свои родные земли, бегством в Россию спаслись около 1 млн армян, из которых более половины впоследствии нашли приют в Армении, а остальные расселились в Батуми, Тифлисе, Сухуми, Сочи, на Северном Кавказе. Еще около 1 млн армян бежали в арабские страны (Сирию, Ливан и др.), Индию, во Францию, в Америку, Аргентину и др. Именно тогда термин «преступление против человечности» был впервые использован в Декларации правительств России, Великобритании и Франции 1915 г.[136] для обозначения резни армян в Турции. С тех пор 24 апреля в Армении официально, а во многих странах мира символически отмечается как День памяти жертв геноцида армян[137].

Таким же жестоким, но более массовым было истребление фашистской Германией в период Второй мировой войны людей еврейского и славянского происхождения. После того как стали ясны масштабы злодеяний, совершенных нацистами в этот период, в мире появился лозунг: «Никогда больше!». Можно полагать, что недостаточное осуждение мировым сообществом пантюркистской политики геноцида явилось тем условием, которое придало нацистской Германии решительности и уверенности в осуществлении «Плана Ост» и уничтожения евреев. Известно, что, заранее оправдывая предстоящие бесчеловечные варварства перед нападением на Польшу, выступая в 1939 г. в Австрии перед местными нацистами, А. Гитлер, призывая уничтожить всех и никого не щадить в Польше, заявил: «Кто же теперь, в наше время, помнит об истреблении армян в Турции?»[138].

Политика геноцида национал-социалистической (правящей) партии Германии привела к тому, что по расово-этническому признаку:

в период 1933–1945 гг. было истреблено 6 млн евреев по всей Европе. В современной научной литературе и публицистике эта политика нацистской Германии получила название «холокост» — от древнегреческого holocaustosis, что означает всесожжение, уничтожение огнем, жертвоприношение. Этот термин впервые был использован лауреатом Нобелевской премии писателем Э. Везелем как символ газовых камер и крематориев лагерей уничтожения. В Израиле и некоторых других странах используется также термин «шоа» («shoax»), обозначающий «катастрофу европейскою еврейства» в указанных выше хронологических рамках[139];

в период 1939–1944 гг. было истреблено многомиллионное население, в основном славянское, на оккупированных территориях Европы и СССР. Эта операция имела кодовое название «План Ост». Данный план являлся программой массовых этнических «чисток» населения Восточной Европы и СССР в рамках более глобального нацистского плана по «освобождению жизненного пространства» для немцев и других «германских народов» за счет территорий «низших рас». Копии плана не сохранились, однако его основные детали восстановлены по упоминаниям и ссылкам в других документах Третьего рейха. Согласно плану славяне, жившие в странах Восточной Европы и европейской части СССР, должны были подвергнуться частично германизации, а частично депортации за Урал или уничтожению. Предполагалось оставить небольшой процент местного населения в целях использования в качестве бесплатной рабочей силы для немецких колонистов. По расчетам нацистских чиновников, через 50 лет после войны число немцев, проживающих на этих территориях, должно было достигнуть 250 млн человек. План относился ко всем народам, проживавшим на территориях, подлежащих колонизации; говорилось в нем и о народах Прибалтики, которых также предполагалось частично ассимилировать, а частично депортировать (например, латыши считались более подходящими для ассимиляции, чем литовцы, среди которых, по мнению нацистов, было слишком много «славянских примесей»).

Как можно предположить, читая сохранившиеся в некоторых документах комментарии к этому плану, о судьбе евреев, живущих на подлежащих колонизации территориях, почти не упоминалось главным образом потому, что на тот момент уже был задействован проект «окончательного решения еврейского вопроса», известного в настоящее время как Холокост, согласно которому евреи подлежали тотальному уничтожению. Этот план был принят на Ванзейской конференции представителей министерств и ветвей власти нацистской Германии, состоявшейся 20 января 1942 г. на вилле Марлир на озере Ванзее в Берлине[140].

Хотя план и предполагалось запустить на полную мощность только после завершения войны, тем не менее в его рамках было уничтожено около 3 млн советских военнопленных, планомерно уничтожалось и отправлялось на принудительные работы население Беларуси, Украины и Польши. В частности, только на территории Беларуси нацисты организовали 260 лагерей смерти и 170 гетто. По современным данным, за годы немецкой оккупации потери мирного населения только Беларуси составили порядка 2,5 млн человек, т. е. около 25 % населения республики[141].

2. Голод

В настоящем пункте не будут рассматриваться медицинские и биологические аспекты голода, но будет дана его социальная характеристика, особенно его социальные причины.

Стоит отметить, что специалисты разграничивают абсолютный и относительный голод. Абсолютный голод иначе называется дефицитным и характеризуется недостатком или полным отсутствием минимального количества продуктов питания, необходимого для поддержания жизни организма. Относительный голод также называется скрытым (или недостаточным) и характеризуется хроническим потреблением некачественных продуктов питания с низким содержанием питательных элементов и витаминов, необходимых для поддержания активной жизнедеятельности организма, что вызывает многочисленные заболевания и снижает среднюю продолжительность жизни.

Кроме соматического воздействия, голод оказывает существенное влияние на психику и поведение человека. Притупляются чувства, снижается память, замедляются и нарушаются мыслительные процессы, теряется контроль над собственным поведением, подавляется воля, возникают разнообразные зрительные и слуховые галлюцинации, нарастает апатия, чередующаяся с кратковременными всплесками повышенной раздражительности и агрессии. Непосредственной причиной смерти во время голода может быть как крайнее истощение, так и развитие какого-либо интеркуррентного заболевания, вызванного недостаточностью питания и снижением иммунитета.

Около половины населения планеты не имеют достаточного поступления питательных веществ для того, чтобы вести здоровую полноценную жизнь. Недостаток многих веществ сказывается на физическом и умственном развитии человека. Так, для некоторых стран Африки характерна нехватка белка для поддержания минимально необходимой калорийности.

Многие регионы мира не имеют достаточного количества некоторых химических веществ в почве и воде, что приводит к недостатку этих веществ в живых организмах, проживающих в этих регионах. Например, глубоко континентальные районы имеют в почве низкое содержание йода, что часто приводит к тяжелым поражениям щитовидной железы (увеличению зоба) и нарушениям умственного развития (кретинизму). Многие страны мира законодательно регулируют обязательное содержание некоторых химических веществ в определенных продуктах. Чтобы не испытывать недостатка в химических веществах, необходимо питаться разнообразно, комбинируя продукты, произведенные в разных регионах мира. Например, жителям континентальных районов необходимо регулярно употреблять морепродукты.

Поданным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН на сентябрь 2010 г., число человек, страдающих от хронического голода, составило 925 млн, что меньше, чем в 2008 г. на 98 млн. Из них 578 млн живут в Азиатско-Тихоокеанском регионе, 239 млн — в Африке (к югу от Сахары), 108 млн — в остальных странах. Две трети голодающих проживают в семи странах: Бангладеш, Китай, Демократическая Республика Конго, Эфиопия, Индия, Индонезия, Пакистан. Поданным Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, в 2002–2004 гг. следующие страны имели более 5 млн голодающих:

На развитие голода весьма существенное влияние оказывают природные условия, которые могут быть катастрофическими для слаборазвитых стран. Так, в Африке в 1981–1984 гг. от засухи высохли реки и озера, тем самым приведя к гибельным последствиям в 20 африканских странах. В течение одного сезона около 20 тыс. человек умирали от голода каждый месяц, еще 150 млн испытывали такую угрозу до тех пор, когда помощь пришла извне. Люди со всего мира начали реагировать на этот кризис, но для сотен тысяч местных жителей было уже слишком поздно.

По информации NSA (США), в 2004–2005 гг. каждый день от голода в мире умирало 24 тыс. человек.

Большинство людей погибает от голода не из-за краткосрочных перебоев в получении продуктов питания, а в результате долговременного хронического недоедания, вызванного бедностью. В этом кроется истинная причина голодной смерти миллионов людей. Нищета и голод неразрывно связаны между собой кандалами, которые носят сегодня около 100 млн человек. Половина людей планеты не имеют сбалансированного рациона питания, содержащего необходимые вещества, чтобы вести здоровую полноценную жизнь, что, конечно же, сказывается на их физическом и умственном развитии. Даже короткий период бедности может негативно отразиться на когнитивном развитии ребенка со всеми вытекающими последствиями.

Заместитель министра иностранных дел РФ А. В. Яковенко в интервью «Независимой газете» так определил основные причины голода в мире.

Многолетнее недостаточное внимание к вопросам сельского хозяйства и продовольствия привело к недофинансированию этой важной отрасли, в частности в сфере модернизации инфраструктуры и развития аграрной науки. Непосредственных причин кризиса обычно выделяют три. Первая — рост продовольственного спроса и изменение структуры питания в таких развивающихся странах, как Индия и Китай. Вторая — климатические изменения, нарастание частоты засух, наводнений, цунами. Третья — политика форсированного производства биотоплива из основных продовольственных культур.

Особое место занимает демографическая проблема. Она важна с учетом ограниченности энергетических, минеральных и природных запасов планеты. Как утверждают многие специалисты, искажение реального баланса между спросом и предложением на сельскохозяйственном рынке в результате безудержной либерализации товарно-денежных отношений привело к диспропорции в производстве продуктов массового потребления и к сокращению посевных площадей. Недостаток инвестиций в сельскохозяйственную сферу сказался на несовершенстве продовольственно-сырьевой инфраструктуры. Как результат — колоссальные потери в хранении, транспортировке и переработке продовольствия.

Кроме того, снизились темпы механизации и внедрения передовых технологий, сократились объемы научных исследований и подготовки профессиональных кадров. Спекулятивные операции на рынке продовольствия, подавление мелких фермерских хозяйств крупными монополиями и несбалансированность экспортно-импортных ограничений также сыграли свою роль. Ко всему этому следует добавить возросшую социально-экономическую нестабильность в ряде развивающихся стран. Положение усугубляется и в связи с финансовым кризисом[142].

Голод в Африке часто возникает и по причине междоусобных (гражданских) войн в тех или иных странах, например в Судане и Сомали. Во время военных действий крестьяне не имеют физической возможности работать на полях или пасти скот. К тому же воюющие страны все время отбирают у них продовольствие, не говоря уже о том, что убивают их.

Россия неоднократно переживала голод, например в 1891 г., о котором Л. Н. Толстой писал в обстоятельной статье «О голоде». В ней он приводил обширный материал собственного изучения этого вопроса. В статье мало цифр, но много авторских наблюдений и выводов, рассказов о конкретных деревнях и крестьянских семьях, одним словом, ей мог бы позавидовать самый современный социолог.

В частности, писатель отмечал: «В высших административных сферах шли и идут безостановочно работы, имеющие целью предотвратить ожидаемое бедствие. Ассигнуют, распределяют суммы на выдачу пособий, на общественные работы, делают распоряжения о выдаче топлива. В пострадавших губерниях собираются продовольственные комитеты, экстренные губернские и уездные собрания, придумываются средства приобретения продовольствия, собираются сведения о состоянии крестьян: через земских начальников — для администрации, через земских деятелей — для земства, обсуживаются и изыскиваются средства помощи. Роздана рожь для обсеменения, принимаются меры для сохранения семян овса на весну и, главное, для продовольствия в продолжение зимы»[143]. Толстой — абсолютно независимый и столь же принципиальный аналитик. Его мнение о работе российской администрации для нас исключительно важно, чтобы оценить масштабы страшного бедствия, обрушившегося на Россию с захватом власти большевиками.

В другой статье о той же проблеме («Голод или не голод?») Толстой утверждает, что такого голода, «от которого тотчас умирают люди», в России нет, но люди «живут плохо, преждевременно умирая, уродуясь, не плодясь и вырождаясь». Причины этого он видит в том, что крестьяне «потеряли бодрость, уверенность в своих силах, надежду на улучшение своего положения — пали духом… Для того что бы помочь крестьянству, нужно одно: поднять его дух, устранить все то, что его подавляет»[144]. Думается, что этот совет актуален и сегодня.

В целом можно сказать, что голод в дореволюционной России наступал вследствие ошибочных решений центральной и местных властей, но никогда его не насаждали преднамеренно.

Совершенно иное дело — коммунисты. В их руках голод был мощным средством войны со своим народом, его подавления и унижения. Отнимая у крестьян весь хлеб, коммунисты не раз инспирировали голод; людоедство стало почти обыденным явлением. Уже в ноябре 1917 г. из Петрограда и Москвы в деревню направлялись вооруженные продотряды, ВЧК и ревтрибунал могли расстрелять каждого, кто отказывался отдавать свой хлеб. «Беспощадная война против кулаков! Смерть им!» — инструктировал продотрядцев летом 1918 г. Ленин, «самый человечный человек», как считал В. В. Маяковский. Кроме продотрядов, грабили крестьян формирования ВЧК, уборочные и уборочно-реквизиционные отряды, отряды частей особого назначения, в кадровом составе которых действовали 39 673 человека, а в переменном — 323 372. Все эти силы располагали пехотными, кавалерийскими, артиллерийскими, авиационными подразделениями, которые были очень нужны и для подавления постоянно вспыхивающих крестьянских бунтов[145].

Чекистские сводки рисуют ужасающие картины голода. В Самарской губернии крестьяне съели все суррогаты, многих кошек, собак, даже вырывали из могил мертвецов и поедали их. Население, охваченное в стране голодом, составляло в 1923 г. 36 млн человек, из них 11 млн детей. В результате смертного голода в 1921–1922 гг. погибло 5 053 тыс. человек. Когда страна корчилась в муках голода, преступный ЦК РКП(б) не только приказывал вывозить хлеб на продажу, но и отправлял своим зарубежным агентам на террор и «нужды мировой революции» огромные средства в золоте и другие ценности. Большевики как могли препятствовали оказанию помощи голодающим из-за рубежа, в частности американской. В то же время правящая верхушка в центре и на местах не отказывала себе в питании[146].

Коммунисты относились к голоду как универсальному средству уничтожения и подавления, а потому использовали его не только против огромных масс населения, но и для решения совсем узких практических задач, например для получения нужных показаний от арестованного. Использовали его и как привычное средство расправы и унижения. Так, в спецпоселке Бушуйка с июня 1930 г. по апрель 1931 г. был установлен режим лагерей особого назначения. Из 3306 живущих там человек было 1415 детей в возрасте до 14 лет. Вследствие плохого питания (при полном отсутствии жиров, молока люди питались одной рыбой и крупой) за восемь месяцев одного года умерло 184 ребенка до пяти лет[147].

Следующий массовый голод в деревне преступный коммунистический режим организовал в период коллективизации в начале 1930‑х гг. По подсчетам специалистов, в то время в СССР погибло около 2 млн, по другим данным — 3–4 млн и даже 7 млн человек. В. В. Кондрашин приводит ужасающие картины голода в Поволжье в 1932–1933 гг.

Так, в голодающих районах из-за отсутствия нормальной пищи люди вынуждены были питаться суррогатами, и это приводило к росту смертности от болезней органов пищеварения. Актовые книги за 1933 г. показывают резкое ее увеличение (в 2,5 раза). В графе «причина смерти» появились записи: «от кровавого поноса», «от геморройного кровотечения вследствие употребления суррогата», «от отравления затирухой», «от отравления суррогатным хлебом». Значительно увеличилась смертность и в связи с такими причинами, как «воспаление кишечника», «желудочная боль», «болезнь живота» и т. д.

Другим фактором, вызвавшим рост смертности в 1933 г., стали инфекционные болезни: тиф, дизентерия, малярия и др. Записи в актовых книгах позволяют говорить о возникновении здесь очагов эпидемии тифа и малярии. В селе Кожевино Нижне-Волжского края в 1933 г. из 228 умерших 81 умер от тифа и 125 — от малярии. О масштабах трагедии села говорят следующие цифры: в 1931 г. там умерло от тифа и малярии 20 человек, в 1932 г. — 23, а в 1933 г. — свыше 200 человек. Острые инфекционные (тиф, дизентерия) и массовые инвазионные (малярия) заболевания всегда сопутствуют голоду.

В актовых книгах обозначены и другие причины смерти населения в 1933 г., отсутствовавшие в прошлом, а теперь определявшие рост смертности и прямо указывавшие на голод: многие крестьяне умерли «от голода», «от голодовки», «от бесхлебия», «от истощения организма на почве голодания», «с недоедания хлеба», «от голодной смерти», «от голодных отеков», «от полного истощения организма на почве недостаточного питания» и т. д. В селе Алексеевка из 161 умершего 101 погиб от голода.

Эпицентр голода, характеризующийся наивысшим уровнем смертности и самой низкой рождаемостью, находился, видимо, на территории Саратовской области, на Правобережье и в левобережных кантонах Автономной Советской Социалистической Республики Немцев Поволжья (НП АССР). В 1933 г. уровень смертности сельского населения на Правобережье по сравнению со средним уровнем смертности в 1927–1932 и 1934–1935 гг. увеличился в 4,5 раза, на Левобережье — в 2,6 раза, на территории исследованных районов НП АССР — в 4,1 раза. Рождаемость в 1933–1934 гг. по сравнению с ее средним уровнем в 1929–1932 гг. упала на Правобережье в 4 раза, на Левобережье — в 3,8 раза, в районах НП АССР — в 7,2 раза. В результате голода были существенно подорваны жизненные силы поволжской деревни. Об этом свидетельствует резкое падение рождаемости во многих саратовских и пензенских деревнях: судя по записям в актовых книгах, во многих деревнях уже не игралось столько свадеб и не рождалось столько детей, сколько в предшествующие коллективизации и голоду годы.

Голод 1932–1933 гг. оставил глубокий след в народной памяти. «В тридцать третьем году всю поели лебеду. Руки, ноги опухали, умирали на ходу», — вспоминали старожилы саратовских и пензенских деревень частушку, в которой отразилась эта трагедия. В ходе анкетного опроса 99,9 % респондентов подтвердили наличие голода в 1932–1933 гг., а также тот факт, что он был слабее голода 1921–1922 гг., но сильнее голода 1946–1947 гг. Во многих районах масштабы голода были очень велики. Такие деревни, как Ивлевка Аткарского района, Старые Гривки Турковского района, колхоз им. Свердлова Федоровского кантона НП АССР, почти полностью вымерли. «В войну не погибло столько в этих деревнях, сколько погибло во время голода», — вспоминали очевидцы[148].

В стране, где от голода погибло несколько миллионов человек, где в нарушение всех мыслимых правовых и моральных норм были репрессированы сотни тысяч человек, где было уничтожено почти все сельскохозяйственное производство, официальная коммунистическая историография об итогах коллективизации с беспримерной лживостью и цинизмом утверждала: «На основе сплошной коллективизации был разгромлен и в основном ликвидирован последний эксплуататорский класс в стране — кулачество… Не стало безработицы в городе и нищеты в деревне. В стране осуществилась подлинная культурная революция»[149].

Для такой ситуации были общие идеологические установки. Не случайно свой XVII съезд в 1934 г. коммунисты назвали «съезд победителей». На его открытии 26 января во вступительном слове В. М. Молотов сказал: «Под знаменем развернутого наступления против капиталистических элементов, правильной политической и огромной организационной работой партии в деревне, разгромом кулачества и борьбой за хозяйственное укрепление колхозов и совхозов мы добились крупных успехов в сельском хозяйстве. Показателем этих успехов является рекордно высокий урожай последнего года, открылось и уже началось осуществление на практике перспектив зажиточной и культурной жизни для десятков миллионов колхозников». В 1930 г. в газете «Правда» была опубликована статья И. В. Сталина «Головокружение от успехов». «Успехи» действительно были — ведь еще никогда в истории человечества власть не уничтожала такого огромного количества своих же граждан, да не просто граждан, а своих кормильцев. У Сталина было тонкое чувство юмора.

Л. Н. Толстой писал, что высшие классы общества очень озабочены тем, чтобы как-то накормить народ. Для этого они непрерывно заседают, собирают комитеты, покупают хлеб и распределяют его среди населения. Между тем есть очень простое средство: не объедать народ. Если высшие классы объедали крестьян, то они же покупали хлеб и распределяли его среди них, следовательно, осознавали свой долг и старались исполнить его. Мы же видим, как глубоко пала Россия с захватом власти большевиками.

Голод имел место в 1946–1947 гг., но скорее всего не был развязан умышленно, а стал следствием войны. По своим масштабам он не сравним ни с послереволюционным голодом, ни со связанным с коллективизацией.

В постсоветское время украинские националисты стали утверждать, что коммунистический голодомор был организован специально для истребления украинцев, и сравнивали его с Холокостом. Однако для таких сравнений нет никаких оснований: созданный коммунистами голод в равной мере обрушился и на русских — народы Поволжья и др. Стоит отметить также, что умышленно организованного и массового голода не было ни в местах, где властвовали белые в Гражданскую войну, ни на территориях, куда вошли немецко-фашистские захватчики.

Для общества и его развития, для продвижения демократии в России очень важно знать, почему после большевистского переворота имел место голод, почему коммунисты с такой свирепостью набросились на крестьянство, почему голод стал способом, причем предпочтительным, расправы с ним.

Крестьянство вообще вызывало большие сомнения у марксизма, оно не укладывалось в его прокрустово идеологическое ложе. Когда марксизм стал всеохватывающей категорией в России, подавляющую часть населения которой составляли крестьяне, сомнения переросли в неприязнь, а затем и в ненависть. В них стали видеть настоящих врагов; вот почему в августе 1918 г. В. И. Ленин выступил инициатором назначения заложников «из кулаков, мироедов и богатеев», отвечающих жизнью «за точное, в кратчайший срок исполнение наложенной контрибуции»[150]. Здесь ключевое слово «контрибуция», ее накладывают на врагов, поверженную в результате войны страну. Стало быть, именно врагов видела новая власть в крестьянах. Яснее «вождь» выразиться не смог бы.

Российское крестьянство существенно отличалось от европейского в первую очередь тем, что оно не было так же урбанизировано. Крестьянский образ жизни в нашей стране имел мало общего с городским; в деревне много веков назад сложилась своя культура, которая веками развивалась и поддерживалась, в том числе оторванностью деревни от города. У нее был свой мир и свое понимание этого мира, определяемое особой близостью к природе, даже не близостью, а полной включенностью в нее. Крестьянин прекрасно понимал природу и постоянно вслушивался в нее; он был более религиозен, чем горожанин, и бессознательно ощущал ее как Бога. Поэтому он был бесконечно далек от любых идеологических схем, якобы призванных сделать его счастливым. Марксизм, а тем более ленинизм были ему не просто чужды, а даже отвратительны, в том числе своим воинствующим атеизмом. Поэтому понятно, почему большевики видели в крестьянах лютых врагов.

Враждебное отношение к крестьянам все время подогревалось тем, что они отказывались бесплатно отдавать новым властям все продукты своего труда: в начале продразверстки — хлеб и зернофураж, а к концу 1920 г. — почти все продукты. Деревни просто грабили, не оставляя людям никакого продовольствия, а в случаях сопротивления и тем более мятежа расстреливали тысячами. Голода можно было избежать, если бы крестьянам разрешили свободно продавать то, что они хотели, но этого коммунисты не могли допустить, им было необходимо физически подавить крестьянство. На VIII съезде РКП(б) В. И. Ленин публично поклялся «скорее лечь костьми, чем разрешить свободную торговлю хлебом».

Но все-таки в первые послереволюционные годы крестьян не добили, они оставались относительно самостоятельными, а этого коммунисты не могли допустить. Идея колхозов родилась как реализация коммунистической потребности полного подчинения крестьян государству и уничтожения какой-либо их самостоятельности. Лишение их паспортов преследовало те же цели. Уничтожение фермерского хозяйства, т. е. так называемых кулаков, репрессии против них означали уничтожение в тех конкретных условиях самого сельского хозяйства, что в сочетании с прямым ограблением крестьян не могло не привести к массовому голоду. Крестьянство было окончательно сломлено, сельскохозяйственное производство разрушено, его не смогли восстановить по сей день. Массовых врагов в стране не стало, рабочий класс никогда не подымал головы и никак не был организован, к тому же он был убаюкан сладкими песнями о собственной диктатуре; руки власти были развязаны, можно было начинать Большой террор. Ему предшествовал Большой голод.

Ни в одной цивилизованной стране такого никогда не было, ни один правитель не пытался извести население голодом, такого не делал даже А. Гитлер.

Современный сталинизм, пытаясь «добела отмыть черного кобеля», предлагает такие объяснения Большого голода.

1. Сталин ничего о нем не знал, а то бы обязательно помог.

2. Во всем виноваты местные власти, которые с большими перегибами проводили коллективизацию и вовремя не создали колхозы и совхозы.

3. Крестьяне сами виноваты, поскольку саботировали указания центральных властей и вели с ними «тихую войну», т. е., подобно унтер-офицерской вдове, сами себя высекли. Именно так о саботаже ответил И. В. Сталин М. А. Шолохову, который воззвал к нему с просьбой помочь голодающим.

4. Голод был вызван неурожаем, а неурожай — засухой в сочетании с действием человеческого фактора.

Эти смехотворные объяснения ни в коем случае нельзя принимать всерьез. Коммунистам надо было уничтожить крестьянство как самодостаточный, самовольный и независимый, со своей особой культурой, класс и загнать его в колхозы. К голодающим и погибшим от голода следует присовокупить десятки тысяч так называемых кулаков и членов их семей, которые были репрессированы и сосланы в малодоступные и необитаемые районы Сибири. Там они тоже были обречены на смерть от голода и болезней.

3. Война

Войной принято считать вооруженную борьбу между крупными группами (общностями) людей (государствами, племенами, партиями). Она регулируется законами и обычаями, иногда совокупностью принципов и норм международного права, устанавливающих обязанности воюющих сторон (обеспечение защиты гражданского населения, регулирование отношения к военнопленным, запрет на использование особо бесчеловечных видов оружия). Войну следует отличать от военных конфликтов, т. е. Локальных, ограниченных войн, в которых участвуют сравнительно небольшие группы войск.

Война является неизменной спутницей человеческой истории. До 95 % всех известных нам обществ прибегали к ней для разрешения внешних или внутренних конфликтов. По подсчетам ученых, за последние 56 веков произошло около 14,5 тыс. войн, в которых погибло более 3,5 млрд человек. Сколько было ранено, осталось инвалидами, неизвестно. То же самое можно сказать о потерях среди мирного населения, помня при этом, что оно часто просто уничтожалось победителями, например войсками Тамерлана. Тогда не только убивали мирное население, но и захватывали материальные и художественные ценности, а то, что казалось ненужным, уничтожали, женщин насиловали, детей и подростков угоняли в рабство.

Наблюдения (начиная с Великих географических открытий и по настоящее время) за первобытными народами, изучение мифологии, в том числе религиозной, новейшие археологические исследования доисторических стоянок в Европе, Северной Америке и Северной Африке свидетельствуют, что вооруженные столкновения имели место еще в неандертальскую эпоху. Этнографическое изучение современных племен охотников и собирателей показывает, что в большинстве случаев нападения на соседей, насильственный захват имущества и женщин являются суровой реальностью их жизни (зулусы, дагомейцы, североамериканские индейцы, эскимосы, племена Новой Гвинеи и др.).

Первые виды оружия (дубинки, копья) использовались первобытным человеком еще с 35‑го тысячелетия до н. э., однако самые ранние случаи группового боя датируются лишь 12‑м тысячелетием до н. э. — только с этого времени можно говорить о войне. Ее рождение было связано с появлением новых видов оружия (лук, праща), впервые позволивших вести бой на дистанции; отныне физическая сила сражавшихся уже не имела исключительного значения, большую роль стали играть ловкость и сноровка. Возникли зачатки искусства сражения, например охват с фланга. Война была сильно ритуализирована (многочисленные табу и запреты), что ограничивало ее длительность и потери, определяло отношение и к победителям, и к побежденным.

Существенным фактором эволюции войны стало одомашнивание животных: использование коней, а в некоторых странах верблюдов и слонов давало огромные преимущества. В дальнейшем вооружение, средства ведения войны развивались в рамках тех технических, экономических, организационных и иных важных условий, которые наличествовали в той или иной стране. Все усилия государств направлялись на усиление военной мощи, т. е. возможности нанесения максимально большего вреда военнослужащим противника, уничтожения воюющих, а также объектов военного значения и жизнеобеспечения, наведения страха на мирное население.

Можно утверждать, что история человечества — это во многом история войн, поскольку они были его спутниками на протяжении тысячелетий с древнейших времен до современности. Были войны за обладание новыми территориями, за рынки сбыта и сферы влияний, за мировое господство, за торжество идей, часто очень вздорных (такие войны вели нацисты и большевики), и во имя достижений других целей.

История говорит с нами, в том числе на языке военной истории. А первые памятники письменности почти полностью посвящены войнам и завоеваниям. Прошлое и настоящее человечества перенасыщены войнами. Люди не только привыкли к ним, но и давно уже научились вести страшную «бухгалтерию войны», деля время своей истории на мирное и военное. Между тем во второй половине XX в. в мире сформировалось мощное движение в защиту мира, с чем не могли не считаться государства, склонные к агрессии.

Ученые подсчитали, что за минувшие 50 веков народы пережили 14,5 тыс. больших и малых войн. За все годы существования человечества только 300 лет были абсолютно мирными.

XX век породил новый тип войн — мировые, в которых участвовали десятки стран и десятки миллионов людей. Человечество пережило две такие войны. В Первой мировой (1914–1918) участвовали 38 государств, 74 млн человек; убито 10 млн, ранено и контужено 20 млн. Вторая мировая (1939–1945) превзошла свою предшественницу продолжительностью, масштабами, числом жертв и далеко идущими последствиями. В ней участвовали 62 государства (81 % населения земного шара); поставлено «под ружье» 110 млн человек; число погибших достигло примерно 60 млн человек, а раненых и искалеченных на фронтах и в тылу — 90 млн. В результате двух атомных взрывов в Японии погибло 100 тыс. человек, подверглось радиоактивному облучению 400 тыс.

За последние 50 лет на нашей планете было более 200 войн и вооруженных конфликтов. XX век с его двумя разрушительными и кровопролитными войнами привел человечество к мысли о принципиальной неприемлемости войны. Этот вывод во многом обязан наличию оружия массового уничтожения, применение которого будет в равной степени гибельно и для победителей, и для побежденных, т. е. погибнут все.

Поскольку эта книга посвящена страданию, здесь нас больше всего интересуют людские потери в войнах, в первую очередь, конечно, в России и СССР[151]:

Санитарные потери армии (раненые, заболевшие, пострадавшие от газов) были колоссальными. Только госпитализированных за время войны военнослужащих, нуждавшихся в продолжительном лечении, учтено 5 148 180 человек, из них раненых 2 844 500 человек и заболевших 2 303 680 человек. А если же учесть все случаи ранений, не требовавшие эвакуации в госпитали, то число санитарных потерь возрастет еще на 50 %[152].

Большие потери понесла Россия в ходе Гражданской войны. Во время войны с Польшей попало в плен около 100 000 красноармейцев, большая часть которых погибла в плену.

Самыми тяжелыми для Советского Союза последствиями Великой Отечественной войны являются людские потери военнослужащих и гражданского населения, составившие 26,6 млн человек. Эта цифра была получена в результате обширных статистических исследований ученых-демографов и последующей (в конце 80‑х гг. XX в.) работы государственной комиссии по уточнению людских потерь. Обнародовали ее в округленном виде («почти 27 млн человек») на торжественном заседании Верховного Совета СССР 8 мая 1990 г., посвященном 45-летию Победы Советского Союза в Великой Отечественной войне. В указанное число общих людских потерь (26,6 млн человек) входят убитые в бою и умершие от ран и болезней военнослужащие и партизаны, умершие от голода, погибшие во время бомбежек, артиллерийских обстрелов и карательных акций мирные граждане, расстрелянные и замученные в концентрационных лагерях военнопленные, подпольщики, а также рабочие, крестьяне и служащие, угнанные на каторжные работы.

Никогда ранее наша страна не сталкивалась с подобными военными жертвами. Даже за вместе взятый восьмилетний период Первой мировой (1914–1918) и Гражданской (1918–1922) войн с их смертоносными эпидемиями (тифозными, холерными, малярийными и проч.) было убито, умерло от ран и болезней почти в три раза меньше — 10,3 млн человек. При этом убыль населения России в Первую мировую войну (демографические потери военнослужащих и гражданского населения) составила 4,5 млн человек. Аналогичная убыль в Гражданской войне — 8 млн человек.

Число потерь нашей страны во Второй мировой войне значительно превзошло вместе взятое количество людских потерь, понесенных в Первой мировой и Гражданской войнах. Дело в том, что Великая Отечественная война, как и Вторая мировая война в целом, отличалась от всех предшествующих войн решительными целями с обеих сторон, небывало огромным количеством участвовавших войск и многократно возросшей силой оружия и военной техники.

К тому же война не сводилась лишь к противоборству воюющих армий, как это было в прошлом. Немецко-фашистские захватчики наносили смертоносные удары и по войскам, и по гражданскому населению, не делая разницы между фронтом и тылом, между военнослужащими и мирными гражданами. Все это резко увеличивало число жертв.

Уничтожение гражданского населения проводилось нацистами самыми изощренными способами и средствами. Для этого заранее были отработаны методики массовых расстрелов, использования «душегубок», применения газа «циклон» и печей крематориев в концентрационных лагерях смерти, налажена промышленная утилизация останков миллионов умерщвленных людей. Для исполнения преступных планов были подготовлены кадры профессиональных убийц. Злодейские правила поведения на оккупированной земле прививались и каждому солдату вермахта. Например, в одном из пунктов «Памятки немецкого солдата» было записано: «У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание, убивай всякого русского, не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай, этим самым спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семьи и прославишься навек».

По плану гитлеровской колонизации и германизации «восточного пространства» подлежали уничтожению не только славянские, но и другие народы, жившие на территории СССР. Наиболее жестоким было отношение к евреям, которых немцы истребляли в первую очередь, наравне с коммунистами. Преступные намерения гитлеровцев распространялись также на молдаван, украинцев, белорусов и др.

Таким образом, варварское уничтожение мирных жителей в соответствии с гитлеровским «планом Ост» проводилось во всех республиках СССР, подвергшихся вражескому нашествию. Всего было преднамеренно истреблено мирного населения на оккупированной территории более 7,4 млн человек.

Большой урон советскому населению, находившемуся под оккупацией, причинил насильственный угон наиболее трудоспособной его части на каторжные работы в Германию и сопредельные с нею промышленно развитые страны, также пребывавшие под немецкой оккупацией. Советских невольников именовали там остарбайтерами (восточными рабочими).

Из общего числа советских граждан, насильственно вывезенных на работы в Германию (5 269 513 человек), после окончания войны было репатриировано на Родину 2 654 100 человек. Не возвратились по разным причинам и стали эмигрантами 451 100 человек. Остальные 2 164 313 человек погибли и умерли в фашистской неволе. Причинами высокой смертности среди остарбайтеров являлись каторжный труд, плохое питание и жестокие наказания за малейшие отклонения от лагерного режима.

Кроме погибших на принудительных работах в Германии, к числу общих потерь гражданского населения следует отнести умерших и погибших мирных граждан на оккупированной врагом территории. К началу 1943 г. под оккупацией фашистской Германии оказалось около 2 млн кв. км советской территории, на которой, по данным Госплана СССР, до начала войны проживали 88 млн человек. В ходе организованной и стихийной эвакуации убыло на восток, а также было призвано в Вооруженные Силы около 15 млн человек. Оставалось под властью немецких, румынских, венгерских и финских фашистов не менее 73 млн человек, или 37 % от всего населения СССР, на 22 июня 1941 г. составившего 196,7 млн человек.

Для большинства мест, подвергшихся оккупации, этот кошмарный период продолжался два-три года. Захватчики ввели здесь для советских граждан в возрасте от 18 до 45 лет (для граждан еврейской национальности — от 18 до 60 лет) жесткую трудовую повинность. При этом рабочий день даже на вредных производствах длился 14–16 часов в сутки. Лиц, уклоняющихся от работы, отправляли в каторжные тюрьмы или на виселицу. Непосильный труд, плохое питание, а также болезни и отсутствие элементарной медицинской помощи приводили к повсеместной гибели десятков и сотен тысяч людей.

Вторая мировая война отчасти была столкновением цивилизаций — я имею в виду войну между странами западной демократии и гитлеровской Германией. Советский режим мало отличался от нацистского и СССР оказался на стороне Запада только потому, что стал объектом нацистской агрессии. Но как только война закончилась, все позиции сторон вновь четко определились: СССР и весь так называемый социалистический лагерь — против западных стран. Зверства же гитлеровских захватчиков на оккупированной советской территории определялись отнюдь не цивилизационными конфликтами, а тем, что, во-первых, они хотели одну часть населения уничтожить, а вторую превратить в рабов; во-вторых, немцы ни в одной другой стране не встречали такого ожесточенного и героического сопротивления, как в СССР.

Немецко-фашистские агрессоры относились к советским военнопленным как совершенно нецивилизованные варвары. Такое их отношение определялось прежде всего тем, что это были советские военнопленные, а СССР еще до начала Второй мировой войны не присоединился к Международному договору об обращении с военнопленными. К тому же в первые недели войны Красная Армия просто развалилась, в плен попали миллионы людей, которых захватчики были не в состоянии прокормить. Страдания пленных после освобождения были продолжены — их помещали в советские концлагеря, и это тоже было варварством и бесчеловечностью.

Отношение нацистов к военнопленным было частью их отношения к человеку вообще, как, впрочем, и большевиков. Если в XIX в. в Европе еще существовало некое подобие рыцарских правил ведения войны, включая обращение с военнопленными, то с началом Первой мировой войны оно было полностью утрачено. В годы Второй мировой войны о них никто и не вспоминал. Мирное население уничтожалось так же, как и военнослужащие, достаточно вспомнить варварские бомбежки Ковентри, Лондона, Дрездена, Ленинграда, Хиросимы, Нагасаки и многих других населенных пунктов. Поэтому страдания и страх охватывали не только солдат и офицеров на фронтах, но и тех, кто был в тылу. Не было никаких гарантий безопасности даже для больных и раненых в воинских лазаретах и госпиталях, их так же бомбили и расстреливали.

Немецких солдат и офицеров, попавших в плен, не морили голодом и не уничтожали. Однако в Катыни в 1940 г. расстреляли около 20 тыс. польских военнопленных. Впрочем, военнопленными их можно назвать лишь условно. Они были захвачены советскими войсками при оккупации Западной Украины и Западной Белоруссии, ранее входивших в состав Польши, хотя никакой войны между СССР и Польшей не было. Кадровых военных среди пленных было мало, в основном это были представители польской интеллигенции. Их, конечно, можно было просто отпустить домой, но как раз этого не было в привычках советский вождей. Убить было гораздо проще, чем отпустить с миром домой, тем более, что они не воевали против СССР.

Война приносит страдания всем, за исключением тех, кто наживается на ней, поставляя армии продовольствие, оружие, медикаменты и др., либо делает себе военную карьеру, даже невзирая на победу или поражение своей страны; на войне могут наживаться даже предатели, хотя их век, как показывает мировая история, обычно бывает недолог; на войне могут наживаться политики, которые сами, конечно, не пойдут на фронт, но охотно пошлют туда других. В, так сказать, привычной войне, без применения атомного оружия, страшнее всего приходится тем, кто воюет в окопах, идет в наступление, участвует в рукопашном бою, противостоит танкам и самолетам, — именно у них ярче всего выражен страх смерти, толкающий людей, особенно молодых и неопытных, к паническому бегству, к переходу на сторону врага или даже к самоубийству. Так, конечно, поступает меньшая часть, другие же проявляют мужество и стойкость, в том числе потому, что подчиняются приказам.

В окопах страдали не только от пуль, снарядов, страха перед ними, но и от морозов, дождей, недоедания, грязи, болезней, разлуки с родными и близкими, от отсутствия эмоционального тепла.

Но страдают не только на фронте или в плену — страдают родные и близкие тех, кто попал на фронт или в плен. Вспомним, что в годы Великой Отечественной войны вполне мирный почтальон нередко превращался в грозного вестника смерти. Также родные и близкие страдают от недоедания, иногда даже от голода, отсутствия врачебной помощи и лекарств.

Нельзя забывать, что война может повлечь голод, иногда намеренно (например, в Африке), а также дает возможность развязать геноцид. Более того, в ряде случаев войну начинают именно для того, чтобы уничтожить другую этническую или религиозную группу. Таким образом, голод, война и геноцид могут быть тесно связаны друг с другом.

4. Природные и техногенные катастрофы, несчастные случаи

Природных катастроф (катаклизмов), равно как и несчастных случаев, войн, преступлений и других источников страданий такого общесоциального уровня в истории человечества не счесть. Поэтому в данном пункте, как и в иных, я не смогу перечислить все такие катастрофы. К основным же можно отнести: землетрясения, цунами, извержения вулканов, гигантские лесные пожары, наводнения, сели, оползни, смерчи. Нет нужды доказывать, что приносимые ими страдания чрезвычайно велики и не стираются из людской памяти не одно поколение. Однако средства массовой информации не сосредоточивают внимание именно на потерях, на раненых, изуродованных, на искалеченных судьбах. Это одна из характерных черт общества потребления, сияющего лакированной маской благополучия и тем самым отрицающего страдание и смерть.

В этом аспекте Россия не составляет исключения, это тоже общество потребления, правда, не очень обильного и качественного. В СССР о смертях и катастрофах писали чрезвычайно редко, если, конечно, они случались в нашей стране, которая была объявлена «обществом процветания», в нем о таких вещах официально говорить запрещалось. Все молча соглашались с тем, что их у нас просто не бывает.

Здесь я совершенно не касаюсь причин природных бедствий. Нас в рассматриваемом аспекте могут интересовать только такие вопросы: можно ли было предугадать катаклизм, с тем чтобы обеспечить безопасность людей? Какие меры спасения были предприняты уже после начала стихийного бедствия? Какая помощь оказывалась пострадавшим и тем, кто еще мог стать жертвой? Была ли оказана помощь для восстановления нормальной жизни уже после окончания катастрофы, и если была, то какая именно? Получили ли люди материальную компенсацию за нанесенный им ущерб? Очень важно знать характер и масштабы международной помощи. Одним словом, на первый план необходимо ставить гуманитарные проблемы.

Природные катастрофы с древнейших времен часто воспринимались мистически, их роль в формировании и функционировании религиозных верований и религиозных идей чрезвычайно велика; они представлялись в качестве действий высших потусторонних сил и объяснялись их желаниями. Достаточно вспомнить мифы о Всемирном потопе, которые распространены в самых разных регионах планеты[153] и отнюдь не являются творчеством исключительно еврейского народа. О самых разрушительных катаклизмах повествует Откровение святого Иоанна Богослова, где с людьми и народами расправляются с помощью потопа, огня, землетрясения и животных. Не случайно Апокалипсис стал синонимом бескрайней жестокости.

Если привести лишь отдельные примеры, то их достаточно для понимания того, какие страдания может принести человеку природа, когда она бушует. В Китае в 1931 г. наводнение на Янцзы унесло по меньшей мере жизни 145 тыс. человек. В следующем году в Китае же землетрясение в провинции Ганьсу погубило 70 тыс. человек. Землетрясение в Индийском океане в 2004 г. повлекло гигантские цунами, в результате чего погибло свыше 200 тыс. человек. Землетрясение 2011 г. в Японии стало причиной смерти около 30 тыс. человек и разрушения атомной электростанции.

Взрыв реактора на Чернобыльской АЭС считается самой большой техногенной катастрофой в мирное время. Количество смертей, связанных с чернобыльской катастрофой, включая умерших от рака годы спустя, оценивается в 125 тыс. человек. Несчастный случай объясняли нарушением операторами производственной процедуры и незнанием требований техники безопасности. В докладе МАГАТЭ 1993 г. эти выводы были пересмотрены. Было признано, что большинство действий операторов, которые ранее считались нарушениями, на самом деле соответствовали принятым в то время правилам или не оказали никакого влияния на развитие аварии.

Стихийное бедствие — природное явление, имеющее чрезвычайный характер и приводящее к гибели людей, нарушению нормальной деятельности населения, разрушению и уничтожению материальных ценностей. Стихийные бедствия могут возникать как независимо друг от друга, так и связанно: одно из них может влечь другое, например землетрясение — цунами. Некоторые из них часто возникают в результате деятельности человека (таковы лесные и торфяные пожары, производственные взрывы в горной местности, при строительстве плотин, закладке (разработке) карьеров, что зачастую приводит к оползням, снежным лавинам, обвалам ледников и т. п.).

Независимо от источника возникновения стихийные бедствия характеризуются значительными масштабами и различной продолжительностью — от нескольких секунд и минут (землетрясение, снежные лавины, лимнологические катастрофы) до нескольких часов (сели), дней (оползни) и месяцев (наводнения).

Слово «катастрофа» — греческого происхождения, от καταστροϕη — переворот. Под катастрофой обычно понимают резкое изменение всей системы природы или общества, как правило, в худшую сторону, в направлении разрушения и зачастую гибели множества людей, хотя в более широком смысле катастрофу можно понимать как любое кардинальное изменение. Это в целом нечто совершенно противоположное устойчивому развитию, нередко сводящее на нет все усилия в направлении такого развития.

Природные и техногенные катастрофы происходят в локальном, региональном масштабе. Слава Богу, глобальных катастроф, охватывающих весь мир, со времени появления человека никогда не было. Вероятность возникновения катастроф повышается по мере технико-экономического и демографического роста и увеличения факторов воздействия на природу и общество, которые все труднее становится просчитать.

Природные катастрофы надо отличать от техногенных, вызванных крупными авариями на промышленных объектах, которые тоже часто влекут человеческие жертвы. Природные и техногенные катастрофы влияют друг на друга, одни являются причинами других, как, например, в Японии в 2011 г., когда, как я уже упоминал выше, землетрясение вызывало аварию на атомной электростанции.

Техногенные катастрофы надо отличать от несчастных случаев: первые от вторых отличаются своими масштабами, вторые — это чаще единичные происшествия, возникшие в силу недосмотра, невнимательности людей, случайного стечения неблагоприятных обстоятельств. Но и те, и другие могут иметь сходные причины: непродуманные инженерные решения, алчность владельцев промышленных объектов, безразличие властей, что может перевести некоторые техногенные катастрофы и несчастные случаи в разряд неосторожных преступлений. Если в отношении природных катастроф людская вина просматривается только применительно к их прогнозированию и принятию мер по оказанию помощи пострадавшим, то относительно техногенных катаклизмов вина в том, что они произошли, именно на человеке. Это дает основание говорить о моральной и даже юридической ответственности виновных. Тяжесть вины в этом случае будет определяться тем ущербом, который нанесен людям, их жизни, здоровью, чести, достоинству, собственности.

В жизни существует множество ситуаций, в которых человек может очень серьезно пострадать, в том числе по собственной вине и даже глупости, например пытаясь выполнить какой-нибудь акробатический трюк. В результате несчастных случаев часто гибнут или получают увечья дети. Можно назвать такие наиболее встречающиеся виды несчастных случаев:

автокатастрофа;

попадание под машину;

пожар;

угорание;

утопление;

падение на ровном месте;

падение с высоты;

падение в яму;

поражение электрическим током, в том числе в результате неосторожного обращения с электроприборами;

неосторожное обращение со взрывчатыми веществами;

производственная травма;

отравление.

По статистическим материалам, собранным в США, число погибших в год по разным причинам выглядит следующим образом:

автомобильные аварии — 43 200;

случайные падения — 14 900;

отравления ядом, в том числе от ошибочного употребления ядовитых жидкостей, а также продуктов, которые были несвежими, и грибов, которые были ошибочно приняты за съедобные, — 8600;

утопления — 4000;

ожоги и огонь (во время пожаров) — 3700;

удушье — 3300;

случайные самострелы — 1500;

отравление газом — 700. Наиболее распространенная причина отравления газом — неисправность приборов для приготовления пищи. Второе место здесь занимает автотранспорт — работающий двигатель автомобиля вырабатывает углекислый газ в таком количестве, что в гараже с закрытыми воротами человек погибает менее чем за 10 мин;

хирургические и медицинские осложнения — 500. Одна часть людей погибает от неправильно назначенного лечения, другая — вследствие ошибок при проведении хирургических операций;

работа механизмов на предприятиях — 350. Здесь в основном действуют такие факторы, как нарушение техники безопасности и износ оборудования.

Все эти данные приблизительны, цифры, как легко заметить, округлены. Они здесь приведены для того, чтобы показать общую картину несчастных случаев, удельный вес и опасность каждого вида.

По оценкам МОТ, около 2,3 млн человек ежегодно погибает в результате несчастных случаев на рабочем месте или вследствие связанных с работой заболеваний — в среднем 6 тыс. человек ежедневно. Во всем мире ежегодно регистрируется примерно 340 млн несчастных случаев на производстве и 160 млн жертв профессиональных заболеваний. Организация регулярно обновляет эти данные, изменения которых показывают рост количества несчастных случаев и ухудшение состояния здоровья.

Методологически рассчитанное количество несчастных случаев на производстве для стран СНГ составляет 11 тыс. случаев. Для сравнения: зарегистрированными считаются 5,85 тыс. случаев (информация отсутствует по двум странам региона). Занижение общего числа несчастных случаев на производстве, включая данные по несчастным случаям со смертельным исходом, дает неправильное представление об этой проблеме.

В Российской Федерации ежегодно на производстве получает различные травмы более 300 тыс. человек, из которых около 6 тыс. — со смертельным исходом. По данным Росстата, в течение последних 10 лет наблюдается устойчивый рост численности работников, занятых во вредных и (или) опасных условиях труда; в условиях, не отвечающих санитарно-гигиеническим нормам, трудится от 17,89 до 22,4 % работников.

По материалам Минздравсоцразвития России, уровень смертельного травматизма в нашей стране составляет 12 случаев на 100 тыс. работающих, что в несколько раз выше, чем в европейских странах. В условиях, не соответствующих санитарно-гигиеническим нормам, трудятся почти 1/4 работающих (24,7 %). По причинам, связанным с профессиональной деятельностью, ежегодно умирает свыше 160 тыс. человек, около 200 тыс. получает травмы на производстве, 10 тыс. — профессиональные заболевания, 14 тыс. становится инвалидами.

Статистические данные о несчастных случаях на производстве, в том числе со смертельным исходом, и о профессиональных заболеваниях, полученные МОТ, показывают, что:

наибольшую смертность среди работников вызывают связанные с работой заболевания. Одни лишь вредные вещества являются причиной 651 279 смертей в год;

в строительной отрасли отмечается непропорционально высокий уровень учтенных несчастных случаев;

молодые и пожилые работники наиболее уязвимы. Старение населения в развитых странах означает увеличение числа работников среди людей старшего поколения, что требует особого внимания.

В рамках решения общегосударственных задач заинтересованные органы прилагают определенные усилия по обеспечению на территории РФ конституционного права граждан па безопасные условия труда. В Москве, например, за 2005–2009 гг. постоянно уменьшалась численность пострадавших от несчастных случаев, в том числе со смертельным исходом. Но в целом уровень несчастных случаев в России по сравнению с западными странами выше, потому что у нас хуже качество жизни; кроме того, россияне не привыкли соблюдать элементарные правила, ограждающие от несчастных случаев.

В 2009 г. с российскими туристами в разных странах случилось 206 различных неприятностей. Погибло 107 человек, пострадало 382.

В 2009 г. в России погибло 49 туристов, пострадало 203. Из зарубежных направлений в первую десятку по числу погибших и пострадавших входят Украина, Вьетнам, Турция, Египет, Киргизия, Китай, Франция, Таиланд.

Это данные информационной базы Российского союза туриндустрии, который из открытых источников собирает данные обо всех происшествиях, так или иначе имеющих отношение к туристам.

Россия продолжает печальную традицию, показывая самую большую цифру погибших туристов. Это объяснимо и статистически, поскольку большинство наших соотечественников предпочитают родные курорты. В 2009 г. в России погибло 49 туристов, пострадало 203. Разумеется, не стоит делать вывод об опасности отдыха в нашей или какой-либо из названных стран. По отношению к общему числу отдыхавших число трагедий во всех случаях ничтожно, если это слово можно употребить, говоря о смерти. В России это 0,00015 % (32 млн) туристов, по данным Ростуризма. В Украине — 0,01 %: 20 погибших из 1888 тыс. отдохнувших за 9 месяцев. Во Вьетнаме — 0,04 %: 9 погибших из 21,3 тыс. российских туристов за 9 месяцев. В большинстве из остальных перечисленных Ростуризмом стран за 2010 г. погибло по 1–2 туриста из России. Чаще всего российские туристы гибнут не из-за терактов и криминальных происшествий, а в результате несчастных случаев, от которых не застрахован никто и нигде. В 2010 г. в России 29 таких происшествий унесли жизни 34 человек, в Украине — 26 случаев, 13 смертей.

5. Преступления

В первую очередь заставляют людей страдать опасные насильственные преступления. Но и ненасильственные являются причинами страданий, если похищаются дорогие для воспоминаний вещи или в результате корыстного преступления наступают голод и бедность. Вот почему так важно типологизировать преступления по степени их опасности для человека, возможности причинять ему страдания. С этой позиции нужно оценивать угрозы, исходящие от каждого типа преступлений и каждого вида преступника.

Уголовный кодекс РФ (ст. 15) признает следующие категории (типы) преступлений по степени их общественной опасности:

небольшой тяжести;

средней тяжести;

тяжкие;

особо тяжкие.

Однако эта категоризация представляется мне слишком общей, в ней не выделены отдельные группы преступлений, которые наиболее опасны для человека. Я их выделяю из числа особо тяжких преступлений и называю абсолютно опасными. Это преступления против мира и безопасности человечества (по формулировке Уголовного кодекса РФ), в том числе планирование, подготовка, развязывание и ведение войны, геноцид. Но за рамками гл. 3 УК РФ почему-то остались и другие тягчайшие преступлении, в первую очередь истребление мирного населения и военнопленных, политических противников или тех, кто считается таковыми, в частности выделенным по этническим, религиозным, сословным (классовым) признакам. Они могут уничтожаться без суда и следствия, помещаться в концентрационные лагеря с нечеловеческими условиями существования, их могут предавать маскарадному суду с заранее определенным приговором и т. д. Эти преступления в Новой и Новейшей истории совершали и совершают захватившие власть диктаторы (В. И. Ленин, И. В. Сталин, А. Гитлер, Мао Цзэдун, Пол Пот и многие другие), жестокость и мстительность которых не знают границ. Они не признают никаких законов, ими движут лишь собственные желания и глубинные страхи, повелевающие держаться за власть любой ценой, поскольку только она способна защитить их.

Именно они абсолютно опасны и составляют особый тип преступника.

По сравнению с тиранами первобытного строя или античности нынешние душегубы не обладают одним очень важным преимуществом — они не могут объявить себя богами и в этом качестве полагать, что никогда не умрут. Поэтому пожизненная деспотия оказывается их весьма «скромным» уделом, от которого они никогда добровольно не откажутся, и вынести их из любимого дворца или бункера можно только «вперед ногами».

Уже не первое десятилетие человечество постоянно сталкивается с очень сложной проблемой: что делать с деспотами, которые уничтожают свой же народ? Что делать со всеми этими каддафи, садамами хусейнами и др.? Призывы любить своих граждан и уважать их права — пустая трата времени. В Международный уголовный суд они сами не явятся, сколько бы ни ратовали об их законных правах неправительственные правозащитные организации. Увещевать их бесполезно, в суд они не придут. Остается одно: силой отстранить их от власти. Но этому препятствует принцип суверенитета, который создает для кровавых сатрапов просто прекрасные условия, но, в сущности, позволяет держать в заложниках собственный народ, который больше всего страдает от такого суверенитета, не имея никакой возможности что-либо изменить. Совершенно очевидно, что необходим иной международный подход к пониманию суверенитета, чтобы он не должен был помогать абсолютно опасным преступникам. Государство, в котором совершаются преступления против своего народа, должно утрачивать суверенитет. Международные организации, в первую очередь Организация Объединенных Наций, должны принимать решения о вводе войск в такую страну и о насильственном свержении диктатора с последующим преданием его суду. Четкие условия соответствующих действий должны быть тщательно прописаны.

К счастью, этот процесс в мире уже начат. Но можно выразить огромное сожаление по поводу того, что начат он так поздно. Сколько несчастий можно было бы предотвратить, сколько людей можно было бы спасти, если бы западные державы вовремя смогли устранить от власти преступные клики Ленина — Сталина, Гитлера — Муссолини и др.?! Я имею в виду в том числе Вторую мировую войну[154].

По данным разных специалистов, во время коммунистических репрессий в СССР погибло от 10 млн до 20 млн человек. Если взять низшую цифру — 10 млн, то за годы господства Ленина — Сталина (по время смерти последнего) в год погибало 555 555 человек. Это были не только те, кого расстреляли, причем по суду расстреливали лишь меньшую часть, остальных — бессудно; много погибло в концлагерях, от голода, в том числе это были так называемые кулаки и члены их семей, которых зачастую просто забрасывали в глухие сибирские места. Ужасная судьба была у родственников и близких «врагов народа» и репрессированных. Только в 1917–1923 гг. было уничтожено 1,7 млн человек[155].

Я здесь пишу обо всем этом прежде всего потому, что все репрессии против народа были преступными; преступными были суды и их подобия, специально созданные для расправ; преступными были и законы, в соответствии с которыми осуществлялись расправы; преступными были и места лишения свободы, в которых содержались репрессированные, их сделали рабами и содержали в нечеловеческих условиях[156]. Репрессии осуществлялись не только высшими руководителями государства, они руководили ими, но проводила их в жизнь вся государственная машина, в том числе мелкие и даже мельчайшие чиновники и доносчики, которых в советское время было море.

Насилие началось не при Сталине. Войну с собственным народом затеял еще Ленин, концлагеря, террор и голод были организованы им. Более того, репрессивная сущность советской власти заложена в самом учении о социализме К. Маркса и Ф. Энгельса, которые в «Манифесте Коммунистической партии» провозгласили достижение своих целей путем «насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя», считая, что «законы», мораль, религия — все это для пролетария «не более чем буржуазные предрассудки». Тем самым они допускали чудовищное насилие.

Не случайно Ф. Энгельс в письме И. Вейдемейеру более чем прозорливо писал: «Мне думается, что в одно прекрасное утро наша партия вследствие беспомощности и вялости всех остальных партий вынуждена будет встать у власти… Мы будем вынуждены проводить коммунистические опыты и делать скачки, о которых мы сами знаем, насколько они несвоевременны. При этом мы потеряем головы… наступит реакция и, прежде чем мир будет в состоянии дать историческую оценку подобным событиям, нас станут считать чудовищами, на что нам было бы наплевать, и дураками, что уже гораздо хуже. Трудно представить себе другую перспективу…»[157]. Интересное признание одного из отцов учения, претендовавшего на коренное изменение мира: ему наплевать, что его и его сподвижников назовут чудовищами.

Этот вид политической преступности (есть и другие, например подделка избирательных бюллетеней в пользу определенной партии на выборах) приносит людям самые большие страдания. Никто не может быть уверен в своей безопасности, любой, даже входящий в верхушку власти или карательной машины, может быть схвачен, подвергнут пыткам, расстрелян или отправлен в концлагерь, причем во многих случаях пребывание там может оказаться бессрочным. Такая политическая преступность — самый страшный вид терроризма.

Описываемые здесь преступления тоталитарной системы представляют собой воссоздание многих важных особенностей древнейшего общества, где не было никакой законности и любой царек (вождь) мог убить любого своего подданного. Говоря о наиболее бесчеловечных тоталитарных системах, в первую очередь следует иметь в виду нацистскую Германию и большевистский СССР, коммунистический Китай и Кампучию под властью «красных кхмеров». Конечно, тоталитаризм существовал и существует не только в наиболее кровавых формах. В цивилизованные одежды он был облечен, например, в СССР при И. В. Брежневе и сменявших его кратковременных правителях, оставаясь по существу тоталитарным. Преступления тоталитаризма необычны: они не только жестоки, но и всеохватны, масштабны, поражают все общество, все его слои, иногда даже с применением оружия массового поражения (например, газов при подавлении восстания крестьян Тамбовской губернии); происходит преступное проникновение власти во все слои культуры и в самые потаенные уголки человеческой жизни, в том числе в интимные отношения, а также истребление людей только потому, что они иначе думают или могут иначе подумать, только потому, что этот человек не нравится, только потому, что хочется завладеть его домом (квартирой), женой и др., только потому, что индивид принадлежал к иной национальной, религиозной или социальной группе.

С. Московичи писал: «В современном мире появился феномен… причину которого безуспешно искали: власть некоторых вождей сопровождается каждодневным террором. Она требует жертв миллионов людей по классовым или расовым мотивам в немыслимом ранее масштабе. И власть этих вождей, что достаточно известно, держится волей народа. Несмотря на такую жестокость, они были окружены — и это продолжается — почтением и даже безграничной любовью. Во многих случаях любовь и почитание неразрывно связаны с ужасом, в совокупности напоминая болезненные приступы»[158]. Здесь все верно, но требуются некоторые уточнения. Во-первых, безграничная любовь к тиранам, сливающаяся с мазохистским наслаждением, наличествует далеко не у всего населения, а только у той его части, которая не умеет и не привыкла думать и которая не способна жить без погонщика. Во-вторых, тираническая власть совсем не держится волей народа — его никто не спрашивает, он делает то, что ему укажут. Тоталитарная система питается психологией толпы и есть порождение этой психологии, толпа трепещет от ужаса перед такой властью, находя в ее жестокости удовлетворение своих темных инстинктов и вожделений. В страданиях толпы велики истерический и галлюцинаторный элементы. Эти элементы, в сущности, архаичны, указывают на то, что они есть призыв древнейшего предка, который все время ищет отца и владыку, чтобы тот защитил их от всех возможных зол, особенно таких, которые совершенно виртуальны.

Тоталитаризм — самый страшный источник человеческих страданий, но не единственный. Общеуголовные преступления (убийство, причинение вреда здоровью различной тяжести, причинение смерти по неосторожности, побои, истязания, принуждение к изъятию органов или тканей человека для трансплантации, разбои, изнасилования, хулиганства и др.) также являются весьма распространенными причинами страданий.

Многие статьи Особенной части Уголовного кодекса РФ и кодексов других стран предусматривают уголовную ответственность именно за насильственные действия. Между тем преступное насилие распространено в мире с неодинаковой интенсивностью. В развитых странах уровень насильственной преступности ниже, чем в развивающихся; в первых больше развита корыстная преступность. В России корыстная преступность составляет примерно 80 % от всей преступности, из числа насильственных тяжкие и особо тяжкие насильственные преступления — 15 %. Понятно, что дело совсем не в этих цифрах, поскольку насильственная преступность наносит огромный, очень часто невосполнимый ущерб людям. Поэтому в демократических странах наиболее сурово должны караться посягательства на жизнь, здоровье и достоинство человека. В связи с этим нельзя не вспомнить, что в Советском Союзе ответственность за преступления против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности регламентировалась только после государственных преступлений и преступлений против социалистической собственности. Преступления против жизни и здоровья открывают Особенную часть Уголовного кодекса РФ.

К числу насильственных следует относить преступления не только те, которые включены в разд. VII «Преступления против личности» УК РФ, но и все те, которые действительно связаны с насилием. Разбой, грабеж и вымогательство являются корыстно-насильственными преступлениями, но в них насилие — основной элемент, неприкосновенность личности, ее здоровье, честь и достоинство должны цениться выше, чем имущество.

Если в 2005 г. было совершено 30 849 убийств и покушений на них, то в 2006 г. — 27 462, в 2007 г. — 22 227, в 2009 г. — 20 056, в 2009 г. — 17 681, в 2010 г. — 15 563. Это по данным Министерства внутренних дел РФ, Судебного департамента при Верховном Суде РФ, Департамента надзорной деятельности Министерства РФ по делам гражданской обороны, чрезвычайным ситуациям и ликвидации последствий стихийных бедствий. Налицо снижение числа самых опасных преступлений, большинство из которых было совершено в городах и поселках городского типа взрослыми людьми в одиночку и лицами, ранее не совершавшими преступления. Больше всего убийств совершается в Центральном, Приволжском и Сибирском федеральных округах.

Аналогичная картина наблюдается применительно к умышленному причинению тяжкого вреда здоровью (в 2005 г. — 57 863, в 2010 г. — 39 745), а также изнасилований и покушений на них (в 2005 г. — 7171, в 2010 г. — 4907).

Между тем в России на 10–15 % возросло число насильственных преступных посягательств, совершенных с применением холодного и огнестрельного оружия, что вызвано главным образом тремя группами обстоятельств: 1) большей доступностью оружия и ростом торговли им; 2) значительным повышением удельного веса организованной преступности; 3) войнами и военными конфликтами на территории РФ и стран СНГ.

Насильственная преступность тесно связана и с активной торговлей оружием, с незаконным оборотом наркотиков, наркоманией и наркотизмом, что особенно проявляется в повышении доли преступлений, совершаемых с применением оружия, для овладения наркотическими веществами или в состоянии наркотического опьянения.

Резко увеличился объем материальных благ, добываемых с помощью преступного насилия, что в первую очередь определяется развитой системой организованной преступности. Незаконное завладение значительными материальными благами с помощью насилия включает не только разбой, бандитизм, вымогательство и ряд иных корыстно-насильственных преступлений, но и убийства конкурентов, в том числе экономических или обладающих политической властью, и совершение в отношении таких лиц террористических актов. Заказные убийства стали повседневностью в России.

С начала 1980‑х гг. увеличилось число множественных, включая серийные, убийств: при разбое, бандитизме, вымогательстве в целях устрашения и устранения конкурентов в бизнесе или политике. Продолжают совершаться серийные изнасилования.

Возрос удельный вес насильственных преступлений, совершаемых женщинами и несовершеннолетними. Женщины стали намного чаще прибегать к преступному насилию вне сферы семейно-бытовых отношений. Они активно участвуют в совершении убийств, грабежей, разбоев, вымогательств, актов бандитизма, иногда даже выступают в роли организаторов таких преступлений. За последние шесть лет выросло число убийств новорожденных матерями.

Остается высоким уровень числа несовершеннолетних, прибегающих к насилию при совершении корыстных посягательств.

Насилие, в том числе убийство, стало привычным способом решения экономических, политических и даже межличностных интимных проблем. Поэтому в праве были выделены такой новый вид преступления, как заказное убийство, и такой тип преступника, как наемный убийца (киллер). Насилие охватило те сферы жизни, в которых оно ранее практически никак не проявляло себя, например в области финансов, промышленности и торговли, т. е. в целом масштабы его применения значительно расширились.

Несколько иные формы приобрело насилие в политике. Если раньше тоталитарное Советское государство во множестве уничтожало своих реальных врагов или тех, кого считало таковыми, то в настоящее время насилие в политике применяется для устранения отдельных политических противников. Причем делается это в самых различных формах, включая клевету и запугивания, чаще всего на региональном уровне. Поэтому есть основания говорить о существовании в России политической преступности.

Снижение роста преступного насилия охватило и места лишения свободы, там из года в год уменьшается число зарегистрированных насильственных преступлений. Как ни парадоксально, тюрьма оказалась весьма безопасным местом для человека в России.

В структуре насильственных преступлений заметно увеличился удельный вес преступлений, совершаемых в корыстных целях и организованными преступниками, однако по-прежнему преобладает преступное насилие на семейно-бытовой почве. Особенно это относится к убийствам.

Насилие является традиционным способом разрешения проблем в российском обществе, история которого перенасыщена насилием. Я имею в виду не только две мировые войны, Гражданскую войну и революции, но и долгие десятилетия тотального террористического насилия государства над гражданами.

Люди как бы привыкли к насилию, оно стало обыденным и понятным делом. В этом их убеждают еще и средства массовой информации, особенно телевидение. С экранов практически не исчезают агрессия и жестокость. Поэтому реакция людей на бытовое насилие, если оно не касается их лично, обычно нейтральна и не включает безусловного и строгого осуждения. Высокий уровень терроризма и экстремизма в современной России, оказывая влияние на нравы и нравственность, создает особую атмосферу, особое общественное настроение.

В обществе получили способствующие распространенности в отдельных группах населения представления о допустимости насилия для решения различных жизненных задач, в том числе в быту. Этому содействовали в том числе влияние преступной идеологии и морали, а также агрессивные действия преступных организаций, о которых становится широко известно благодаря средствам массовой информации. Отчасти вследствие этого люди чувствуют себя незащищенными и поэтому готовы к использованию различных насильственных способов защиты и обеспечения своих интересов. Кроме того, важное криминогенное значение имеет недостаточное и неэффективное реагирование правоохранительных органов на насилие, особенно в бытовой среде и в отношении преступных сообществ. Как показывают некоторые выборочные исследования, население убеждено в том, что правоохранительные органы покровительствуют организованным преступникам, находятся у них на содержании и покрывают совершенные ими даже очень опасные насильственные действия.

Это убеждение населения основано на реальных фактах. Как стало известно в октябре 2010 г., в станице Кущевской Краснодарского края не один год бесчинствовала банда Цапка, на счету которой были убийства, изнасилования, разбой. Местная милиция не только не препятствовала им, но и покрывала их. Преступники так были уверены в своей безнаказанности, что решились на беспрецедентное злодеяние — убийство 12 человек, в том числе ребенка в возрасте одного года. Эти убийства потрясли Россию.

В нашем обществе всегда были такие слои и группы населения, в которых процветали насилие, грубость и произвол. Это, по существу, часть населения, которая активно «поставляет» правонарушителей обоего пола. Это та самая часть общества, которая отличается наиболее низким уровнем культуры и образования, которая не видит в грубости и хамстве ничего особенного, поскольку они составляют ее обыденную жизнь. Думается, что указанные слои населения образуют тот фундамент, на котором строится все огромное здание насильственных правонарушений.

Такие негативные факторы в семье, как пьянство, сквернословие, враждебные отношения между родителями и другими членами семьи, драки и скандалы, грубость и жестокость, способствуют формированию устойчивой системы антиобщественных взглядов и наклонностей. Дефекты семейного воспитания не всегда устраняются в школе и во многих случаях усугубляются вредным влиянием в непосредственном бытовом окружении, в первую очередь со стороны ранее судимых, а также лиц, ведущих аморальный образ жизни, допускающих хулиганские действия, проявляющих циничное, неуважительное отношение к женщинам.

Еще не у всех людей, особенно молодых, имеются ясные представления о пределах и формах ответственности за противоправные действия, что во многих случаях предопределяет выбор ими насильственного способа реализации возникших потребностей. Грубость и насилие но отношению, например, к членам семьи в сознании многих виновных воспринимаются как привычная, естественная линия поведения. Иначе и быть не может, поскольку именно такое поведение они наблюдают в своей семье и ближайшем бытовом окружении с детских лет. Излишне говорить, что такие люди не имеют ни малейшего представления об этике, о вежливости, об уважительном отношении к людям. Хорошие манеры могут вызывать у них недоумение и насмешку.

Страдание — вечный удел человека. Но оно далеко не всегда лишь несчастье и горе, оно способно очищать и возвышать, направлять и учить. Однако потери, вызывающие страдание, могут быть совершенно невосполнимы и остаться в душе постоянной и нестерпимой болью.

Если никак нельзя избежать страданий, то нужно делать все, чтобы минимизировать их, в первую очередь те, которые порождаются чьей-то злой, а тем более преступной волей.

Примечания

1

См.: Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М., 1998. С. 529, 530.

2

См.: Трубецкой Е. Н. Смысл жизни. М., 1994. С. 60.

3

Там же. С. 61.

4

См.: Гегель Г. Философия религии: в 2 т. М., 1975. С. 18, 19.

5

См.: Соловьев В. С. Соч.: в 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 81.

6

Там же. С. 198.

7

Льюис К. С. Любовь. Страдание. Надежда. М., 1992. С. 210.

8

Франкл В. Страдания от бессмысленности жизни. Актуальная психотерапия. Новосибирск, 2009. С. 22.

9

См.: Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 220.

10

Франкл В. Сказать жизни «Да». Психолог в концлагере. М., 2009. С. 150–151.

11

Франкл В. Сказать жизни «Да». Психолог в концлагере. C. 29, 30.

12

Там же. С. 28.

13

Там же. С. 30

14

См.: Юнг К. Г. Психологический комментарий к тибетской «Книге мертвых». СПб., 1992.

15

См.: Тиллих П. Избранное. Теология культуры. М., 1995. С. 32.

16

См.: Хорни К. Наши внутренние конфликты. Конструктивная теория невроза // Избранные труды Карен Хорни и Эриха Фромма. М., 1995. С.116.

17

См.: Хорни К. Указ. соч. С. 123, 124.

18

См.: Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М., 2006. С. 409, 410.

19

См.: Мюллер-Лиер Ф. Социология страданий. М., 2006. С. 44–57.

20

См.: URL: http://www.theosophy.ru/dalai4is.htm.

21

Тиллих П. Указ. соч. С. 32.

22

См.: Мертон Р. Указ. соч. С. 533–535.

23

См.: Бубер М. Два образа веры. М., 1999. С. 419.

24

Франкл В. Сказать жизни «Да». Психолог в концлагере.

25

В современной России самоубийства приобрели масштабы эпидемии. Средний ежегодный показатель суицида — 48 814, что в среднем составляет 2,2 % от числа граждан, умерших от всех причин. Величина суицидального показателя (34 случая на 100 000 человек в год) в нашей стране в 2,5 раза превышает среднемировой уровень (14–15). «Российское самоубийство» характеризуют такие черты, как наслаивание на откровенно неблагоприятный демографический фон, высокая поражаемость несовершеннолетних и трудоспособной части населении, военнослужащих и осужденных в местах лишения свободы, особая расположенность к суициду лиц мужского пола, отсутствие результативных профилактических мер (см.: Волконская Е. К. Предупреждение доведения до самоубийства: уголовно-правовой и криминологический аспекты: авто-реф. дис….канд. юрид. наук. Рязань, 2011).

26

См.: Амбрумова А. Г. Роль личности в проблеме суицида. Актуальные проблемы суицидологии//Труды Московского НИИ психиатрии. М., 1981. С. 41–48.

27

См.: Амбрумова А. Г. Психология одиночества и суицид // Там же. С. 72.

28

См.: Полеев А. М. Психотерапевтическая помощь при интимно-личностных и супружеских конфликтах. Сравнительно-возрастные исследования в суицидологии // Сб. науч. тр. Московского НИИ психиатрии. М., 1989. С. 124, 125.

29

См.: Бойко И. Б. Введение в суицидологию. Пенитенциарный аспект. Рязань, 1995. С. 89, 90.

30

Лосский Н. О. Бог и мировое зло. М., 1994. С. 178–179.

31

Лосский Н. О. Указ. соч. С. 355.

32

См.: Шопенгауэр А. Свобода воли и нравственность. М., 1992. С. 134.

33

Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Философское исследование учения Фрейда. Киев, 1995. С. 98.

34

См.: Швейцер А. Благоговение перед жизнью. М., 1992. С. 330–332.

35

Камю А. Бунтующий человек. М., 1990. С. 142–143.

36

Швейцер А. Указ. соч. С. 333.

37

Кьеркегор С. Страх и трепет. М., 1991. С. 253.

38

См.: Кьеркегор С. Указ. соч. С. 255, 256, 259.

39

Ницше Ф. Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм // Соч.: в 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 53–54.

40

См.: Камю А. Указ. соч. С. 146.

41

См.: Тиллих П. Указ. соч. С. 284.

42

См.: Швейцер А. Указ. соч. С. 330, 331.

43

См.: Аврелий Августин. Исповедь. СПб., 1999. С. 159.

44

См.: Ренан Э. Жизнь Иисуса. М., 1990. С. 321.

45

См.: Каутский К. Происхождение христианства. М., 1990. С. 342, 343.

46

См.: Жирар Р. Насилие и священное. М., 2000. С. 15.

47

См.: Хюбнер К. Истина мифа. М., 1996. С. 304.

48

См.: Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 204.

49

См.: Донини А. У истоков христианства: (от зарождения до Юстиниана). М., 1989. С. 202.

50

См.: Донини А. У истоков христианства (от зарождения до Юстиниана). С. 204, 205.

51

Экхарт М. Духовные проповеди и рассуждения. М., 2000. С. 50–51.

52

Хаксли О. Вечная философия. М., 1997. С. 246.

53

Там же. С. 246–247.

54

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С.229.

55

Лосский Н. О. Указ. соч. С. 229.

56

Лагерквист П. Ф. Смерть Агасфера. М., 1999. С. 78–79.

57

Боттеро Ж. Рождение Бога. Библия через призму истории. М., 1998. С. 211.

58

См.: Газали И. Сакральные тайны смерти и могилы. Пер. с тур. М., 2010. С. 9.

59

См.: Газали И. Указ. соч. С. 14.

60

Элиаде М. Священные тексты народов мира. М., 1998. С. 443–444.

61

См.: Меннингер К. Война с самим собой. М., 2000. С. 145.

62

См.: Меннингер К. Указ. соч. С. 146.

63

См.: Элиаде М. Указ. соч. С. 552.

64

Цит. по: Элиаде М. Указ. соч. С. 552.

65

См.: Будда. Истории о перерождениях / пер. с пали Б. Захарьина; стихи в пер. А. Голембы. М., 1991. С. 19; Галат А. Будда Шакьямуни: Жизнь и учение // Книга Будды. СПб., 2009. С. 67–69.

66

См.: Крывелев И. А. История религий. Очерки: в 2 т. М., 1988. Т. 2. С.230.

67

См.: Борхес X. Л. Буддизм // Собр. соч.: в 4 т. СПб., 2005. Т. IV. С. 74, 75.

68

Цит. по: Ольденберг Г. Будда, его жизнь, учение и община. 3‑е изд. М., 1898. С. 129.

69

См.: Иллюстрированная история религий: в 2 т. М., 1992. С. 103.

70

См.: Иллюстрированная история религий. С. 89.

71

См.: Иллюстрированная история религий. С. 89.

72

См.: Трубецкой Е. Н. Указ. соч. С. 60.

73

Трубецкой Е. Н. Указ. соч. С. 60.

74

См.: Ранкур-Лаферрьер Д. Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания. М., 1996. С. 16, 17.

75

См.: Ранкур-Лаферрьер Д. Указ. соч. С. 27, 29.

76

Фромм Э. Психоанализ и этика. М., 1993. С. 235.

77

Д. Томас о романе Сада «Сто двадцать дней содома» писал: «…произведение не предназначалось для посторонних глаз, и писал его Сад скорее для себя одного, чем для читателя. Как произведение искусства, книга представляет меньше интереса, чем роман о языке и идеях, или в качестве предтечи Крафт-Эбинга и Фрейда. Но она не является научной или понятной. Ее навязчивые идеи ограничены, а художественные приемы малоинтересны. Для Сада это повествование представляло собой тайный документ, предназначенный исключительно для него одного, который он хранил в стене Бастилии» (Томас Д. Маркиз де Сад. Смоленск, 1998. С. 264).

78

См.: Маркиз де Сад. Жюльетта: в 2 т. М., 1994.

79

Батай Ж. Эротика. М., 1957. С. 209–210.

80

См.: Делез Ж. Представление Захер-Мазоха. М., 1992. С. 203, 204.

81

Там же. С. 205.

82

Бабенко В. Г. Маркиз де Сад. Философ и распутник. М., 2005. С. 5.

83

См.: Бабенко В. Г. Указ. соч. С. 215, 216.

84

Оценки Сада и его творчества не могли не быть самыми различными, от восторженных до резко отрицательных. Французский публицист Ж. Жанет в 1834 г. писал: «Книги маркиза де Сада убили столько детей, сколько не смогли бы убить и двадцать маршалов де Рэ, и они продолжают убивать… Везде, где появляется этот человек, вы чувствуете запах серы». В. Ф. Ходасевич отмечал: «Вовсе не лицемерие и не предвзятость религиозная мешают нам усмотреть порнографию в некоторых, например, библейских эпизодах, в сюжетном отношении порой более смелых, нежели отдельные эпизоды в писаниях такого несомненного порнографа, как маркиз де Сад». Японский писатель Ю. Мисима отмечал: «Этот человек, не удовлетворившись грезами плоти, которые неспособны насытить душу, решил воздвигнуть некий нетленный Храм Порока. Не единичные злодейства, а настоящий кодекс Зла; не деяния, а Догматы; не одна ночь греховных наслаждений, а бесконечная Всенощная, переходящая в вечность; не рабство кнута, а Царство кнута — вот что замыслил он создать. Он, который испытал блаженство, лишь раня и разрушая, кончил тем, что пришел к созиданию. В нем зародилась некая неясная субстанция, некая чистейшая эссенция Зла, и образовала совершенный кристалл Зла». Г. Флобер и Л. Бунюэль называли Сада «божественный».

85

См.: Хорни К. Указ. соч. С. 142–146.

86

См.: Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990. С. 53.

87

Фромм Э. С. 251–252.

88

Там же. С. 253.

89

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. С. 285.

90

См.: Батай Ж. Процесс Жиля де Рэ. Пер. с фр. Тверь, 2008. С. 19.

91

См.: Франкл В. Сказать жизни «Да». Психолог в концлагере. С. 160–162.

92

См.: Батай Ж. Процесс Жиля де Рэ. С. 28–31.

93

Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. С. 316.

94

См.: Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. С. 316, 317.

95

См.: Борее Ю. Б. О трагическом. М., 1961. С. 207. Также см.: Каган М. С. Лекции по марксистско-ленинской эстетике. Л., 1971. С. 190.

96

См.: Поспелов Г. Н. Проблемы исторического развития литературы. М., 1972. С. 89.

97

См.: Нусинов И. М. Вопросы жанра в пролетарской литературе // Литература и искусство. 1931. № 2–3. С. 27–29.

98

См.: Вознесенская Т. И. Литературно-драматический жанр мелодрамы: конспект лекций. М., 1996. С. 21.

99

Шиллер Ф. Собр. соч.: в 7 т. Т. 6. М., 1957. С. 197.

100

Там же. С. 60.

101

См.: Аникст А. Послесловие к «Королю Лиру» // Шекспир У. Поли, собр. соч.: в 8 т. М., 1958. Т. 6. С. 670.

102

См.: Толстой Л. Н. О Шекспире и о драме: (критический очерк) // Собр. соч.: в 22 т. Т. 15. М., 1983. С. 279.

103

Альтман И. Лессинг — драматург. Вступительная статья // Лессинг Г. Э. Драмы. М., 1937. С. XVII.

104

См.: Ницше Ф. Указ. соч. С. 79.

105

В греческой религии Элевсинские мистерии были единственными в своем роде, и эта уникальность представляла собой их характерную черту, постоянно подчеркивающуюся участниками. В то время как в истории религии учения и культы претендовали на уникальность своей истины, Элевсин считался единственным местом, где происходившее перед глазами посвященных являлось дозволенным и подлинным. См.: Кереньи К. Элевсин: архетипический образ матери и дочери. М., 2000. С. 123.

106

См.: Аникст А. Теория драмы от Гегеля до Маркса. М., 1984. С. 215.

107

См.: Фергюсон Д. Христианский символизм. М., 1998. С. 154. Изображений креста у христиан долгое время не существовало. Совершая крестное знамение, они вполне ясно напоминали себе этим действием своего Бога и не нуждались в наглядном изображении страшного орудия Его страданий. У них крест вызывал ужас как орудие пытки и казни, причем позорной, применявшейся тогда только к рабам и презренным преступникам. Такие же эмоции вызывает у нас сейчас виселица.

108

См.: Ницше Ф. Указ. соч. С. 89.

109

Цит. по: Чирков А. С. Эпическая драма: (проблемы теории и поэтики). Киев, 1988. С. 125.

110

Цит. по: Аникст А. Теория драмы на Западе в первой половине XIX века. Эпоха романтизма. М., 1980. С. 99.

111

В первой речи в память Ф. М. Достоевского В. С. Соловьев стал утверждать, что среди ужасов мертвого дома писатель «впервые сознательно повстречался с правдой народного чувства и в его свете ясно увидел неправоту своих революционных стремлений. Товарищи Достоевского по острогу были в огромном большинстве из простого народа, и, за немногими яркими исключениями, все это были худшие люди народа. Но и худшие люди простого народа обыкновенно сохраняют то, что теряют лучшие люди интеллигенции: веру в Бога и осознание своей греховности. Простые преступники, выделяясь из народной массы своими дурными делами, нисколько не отделяются от нее в своих чувствах и взглядах, в своем религиозном миросозерцании. В мертвом доме Достоевский нашел настоящих «бедных (или, по народному выражению, несчастных) людей». Те прежние, которых он оставил за собою, еще имели убежище в чувстве собственного достоинства. У каторжников этого не было, но было нечто большее. Худшие люди мертвого дома возвратили Достоевскому то, что отняли у него лучшие люди интеллигенции. Если там остаток религиозного чувства заставлял его бледнеть от богохульств передового литератора, то тут, в мертвом доме, это чувство должно было воскреснуть под впечатлением смиренной и благочестивой веры каторжников» (Соловьев В. С. Соч.: в 2 т. М., 1988. Т. 2. С. 297–298). Здесь, по-видимому, сам того не понимая, Соловьев отрицает нравственную силу религиозной веры. Оказывается, что худшие люди мертвого дома лучше людей интеллигенции. Для Соловьева самое главное — это смиренная и благочестивая вера, а то, что люди такой веры убивали, грабили, насиловали, значения не имеет. Возможно, ему ближе богобоязненный убийца, чем богохульствующий передовой литератор. Не случайно в третьей речи в память Ф. М. Достоевского он утверждает, что «последнее дело безбожного человека есть убийство или самоубийство». Отсюда вытекает, что убийство, совершенное смиренным и благочестивым человеком, отнюдь не является последним делом. Думается, что каторжники, окружавшие Достоевского, да и убийцы всех времен, верящие в Бога, должны с восторгом внимать Соловьеву.

112

Иванов В. Родное и вселенское. М., 1994. С. 293.

113

Яковлев Е. Г. Искусство и мировые религии. М., 1985. С. 135.

114

См.: Лессинг Г. Э. Лаокоон // Избр. произв. М., 1953. С. 391.

115

См.: Kiernan В. The Genocide: Carthage, 146 ВС // Diogenes. New Haven, 2004. P. 27.

116

См.: Вртанесян К., Палян А. Акты геноцида в истории человечества. URL: http://w'ww.genocide.ru/lib/genocides (дата обращения: 15.06.2010).

117

См.: Плавинская Н. Ю. Вандея // Новая и Новейшая история. 1993. № 6. С. 209–211.

118

См.: Алчеев И. Черные спартанцы // Вокруг света. 1994. № 9 (2648). URL: http://www.vokrugsveta.ru/vs/artikle/1443 (дата обращения: 15.06.2010).

119

См.: Мухин Г. И. Австралия и Океания. 2‑е изд. М., 1967. С. 58.

120

См.: Тернон И. Размышления о геноциде // Российский бюллетень по правам человека. М., 1996. Вып. 8. С. 78.

121

Там же. С. 79.

122

См.: Churchill W. A Little Matter of Genocide: Holocaust and Denial in the Americas, 1492 to the Present. San Francisco, 1997. P. 97.

123

См.: Вртанесян К., Палян А. Указ. соч.

124

Там же.

125

Там же.

126

См.: Тернон И. Указ. соч. С. 82.

127

См.: Тобес Б. Право на здоровье: теория и практика. М., 2001. С. 64.

128

См.: Носов В. Гражданская война в Гватемале. URL: http://otvaga 2004.narod.ru/publ_wl/2006-06-23.htm (дата обращения: 15.06.2010).

129

См.: Доклад Human Rights Watch «Преступление геноцида в Ираке. Кампания «Анфаль» в Иракском Курдистане», New Haven and London, 1995. Приложение А; Курдистан во время правления Саддама Хусейна. Доклад Комитета по международным делам Сената США, 1991 // Геноцид в Иракском Курдистане / под ред. С. М. Кочои. М., 2003. С. 303–308, 329–352.

130

См.: Вртанесян К., Палян А. Указ. соч.

131

См.: Щенников В. Ф. Запад, Россия и межэтнический конфликт в Судане. URL: http:/www.iimes.ru/rus/stat/2004/0l-09-04.htm (дата обращения: 15.06.2010).

132

См.: Амелин В. В. Проблемы предотвращения межэтнических конфликтов // Переподготовка специалистов: зарубежный опыт. Оренбург, 1999. С. 186.

133

См.: Вртанесян К., Палян А. Указ. соч.

134

Там же.

135

См.: Менгисту признан виновным в геноциде. URL: http:// ntws.bbc.co.uk./Russian/international/newsid_6173000/6173605.stm (дата обращения: 15.06.2011).

136

См.: Декларация правительств России, Великобритании и Франции о квалификации действий Турецкого правительства в отношении армян как «преступления против человечества» и уголовной ответственности его организаторов и исполнителей // Геноцид армян в Османской империи: сб. док. и мат. / под ред. М. Г. Нерсисяна. 2‑е изд. Ереван, 1983. С. 602, 603.

137

См.: Вртанесян К. Геноцид армян в Турции: краткий исторический обзор. URL: http://www.genocide.ru/review.htm (дата обращения: 15.06.2010).

138

См.: Киракосян Дж. Западная Армения в годы Первой мировой войны. Ереван, 1971. С. 4.

139

См.: Вртанесян К., Палян А. Указ. соч.

140

См.: Протокол конференции по поводу окончательного решения еврейского вопроса, состоявшейся 20. 01. 1942 г. по адресу: Берлин, Гроссен-Ваннзее, 56/58. URL: http://www.ghwk.de/russich/prot-russ.htm (дата обращения: 15.06.2010).

141

См.: Вртанесян К., Палян А. Указ. соч.

142

См.: URL: http://www.ng.ru/courier/2008-12-08/9hunger.html.

143

Толстой Л. Н. О голоде // Собр. соч.: в 22 т. Т. 17. М., 1984. С. 139.

144

Толстой Л. Н. Голод или не голод? // Там же. С. 177.

145

См.: Стецовский Ю. История советских репрессий. М., 1997. С. 25.

146

Там же. С. 27.

147

См.: Стецовский Ю. История советских репрессий. С. 52.

148

См.: URL: http://scepsis.ru/library/id459.html.

149

История КПСС. 2‑е изд. М., 1962. С. 470.

150

См.: ХIII съезд РКП (б): стенографический отчет. М., 1963. С. 103, 104.

151

Здесь и далее все сведения о потерях России и СССР в войнах XX в. взяты из книги: Россия и СССР в войнах XX века / под ред. Г. Ф. Кривошеева. М., 2001.

152

См.: Россия в мировой войне 1914–1918 гг.: (в цифрах). М., 1925. С. 4, 25.

153

См.: Фрезер Д. Д. Фольклор в Ветхом Завете. М., 1985. С. 63–160.

154

Иного отношения к себе требуют факты уничтожения лиц, совершивших тягчайшие преступления, но не признанных судом виновными: А. А. Масхадова, Ш. С. Басаева, Д. М. Дудаева и других чеченских деятелей и боевиков, У. бен Ладена в Пакистане и др. Их уничтожение нельзя назвать казнью, поскольку последняя предполагает наличие соответствующего приговора. Однако думается, что приговор желателен при отсутствии самого подсудимого. Иногда разыскиваемое лицо скрывается на территории другого государства, где его обнаруживают и убивают (бен Ладен убит в Пакистане в мае 2011 г.) либо похищают и привозят в ту страну, где он будет предан суду (так, А. Эйхман в 1960 г. был похищен в Аргентине, доставлен в Израиль, где предан суду и казнен). В обоих случаях нарушен суверенитет соответствующей страны, но только в прежнем понимании суверенитета. Если бы США и Израиль официально запросили (соответственно) Пакистан и Аргентину о выдаче преступников, то, нет никакого сомнения, что последние избежали бы более чем заслуженного наказания.

В современном глобальном мире понятие суверенитета должно быть уточнено.

155

См.: Мельгунов В. П. Красный террор в России. 1917–1923 гг. М., 1990. С. 46.

156

В одном только Северо-Восточном исправительно-трудовом лагере в январе 1952 г. содержалось 170 557 заключенных (см.: Система исправительно-трудовых лагерей СССР. 1923–1960 гг.: справочник / под ред. Н. Г. Охотина, А. Б. Рогинского. М., 1998. С. 383); в Безымянском исправительно-трудовом лагере Управления особого строительства НКВД в августе 1941 г. — 93 724 заключенных (там же. С. 126); в Волжском исправительно-трудовом лагере на строительстве гидротехнических узлов в июле 1941 г. — 85 505 заключенных (там же. С. 190). Это только отдельные концлагеря, а их огромная сеть покрывала всю страну.

157

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 28. С. 490–491.

158

Московичи С. Век толп. Исторический трактат психологии масс. М., 1996. С. 222.

Content

Ю. М. Антонян
Страдание и его роль в культуре

Введение

Глава I. Понятие страдания

1. Сущность страдания

2. Смысл и назначение страдания

3. Типология страданий

4. Чувство вины, страдание, смерть

Глава II. Проблемы страдания в религии

1. Культ страдания в христианстве

2. Страдание в других мировых религиях

Глава III. Садизм, жестокость, страдание

1. Понятие садизма

2. Индивидуальные причины жестокости, приводящей к страданию

Глава IV. Тема страдания в искусстве и литературе

1. Общие положения

2. Эволюция художественных возможностей

Глава V. Общесоциальные причины людских страданий

1. Геноцид

2. Голод

3. Война

4. Природные и техногенные катастрофы, несчастные случаи

5. Преступления

Примечания