Ю. М.Антонян

Исследование Апокалипсиса

И, книгу развернув, предстал он в грозной силе.

Как шум от многих вод, как рев степного льва,

Звучали ангела могучие слова,

И тысячи громов в ответ проговорили.

Тогда мне голос был: «Я — Альфа и Омега,

Начало и конец, я в мир гряду! Аминь».

Гряди, о, Господи!

Д. Мережковский

Да будет с вами благодать, милость, мир от Бога Отца и от Господа Иисуса Христа, Сына Отчего, в истине и любви.

2 Ин;3

Введение

Памяти моего сына

Иоанн на Патмосе

Слова «Апокалипсис» и «апокалиптический» давно стали штампами для обозначения чего-то очень плохого, ужасного, свидетельствующего о наступлении конца времен, глобальной катастрофе. В наши дни Апокалипсис стали видеть не только в опустошительных войнах и угрозе ядерного конфликта, но и в том, что неверие побеждает и распространяется во всем мире, что расцветают лжерелигии и сектантство, и даже в том, что экуменические движения ставят своей целью создание ложной мировой церкви, которую называют блудницей Апокалипсиса. Поэтому некоторые ведущие деятели церкви призывают находить ответы в небесном, богооткровенном учении отцов древности, особенно в том, что касается Апокалипсиса и конца времен.

Для религиозного сознания Апокалипсис — это книга самых главных тайн, в первую очередь о спасении человечества, его будущем и конце мира, об искуплении грехов и загробной жизни, о пределах и беспредельности бытия. Это — нечто, что должно вводить в мир нетленных ценностей и вечное божье царство, это — мистическое изображение судьбы христианской церкви, которая во что бы то ни стало победит своих врагов. Поэтому в дни кровавых гонений, т. е. в действительно апокалиптические времена, Откровение несло верующим великое утешение и надежду на конечное торжество. Его смыслы, его цели и образы, весь его строй и тональность призваны дать им силы для многотрудной борьбы. Не случайно Апокалипсис часто называли утешительной книгой.

Неудивительно поэтому, что книга Откровения привлекает сегодня широкий, как никогда прежде, интерес[1]. Однако по большей части этот интерес весьма поверхностный, строго научных работ по этой достаточно сложной и неоднозначной работе очень мало. Особые сложности возникают в объяснении потребности в Апокалипсисе, его необходимости и функциях, исследовании значений и содержаний символов и образов Апокалипсиса. Для решения таких проблем теологи призывают изучать другие произведения Библии, особенно Книгу пророка Даниила и некоторые другие пророческие книги. Однако это вряд ли окажет серьезную помощь, поскольку символы и образы названных книг сами нуждаются в толковании.

Было бы ошибкой думать, что видения ужасных бедствий, о которых так красноречиво говорит Иоанн, сбылись лишь в современном мире, в частности в годы II Мировой войны. Такие же катастрофы преследовали человечество всю его историю, но раньше они были локальны: Столетняя война и опустошительные эпидемии в средневековой Европе были столь же страшны, как и глобальные катаклизмы двадцатого века. Думается, что и в будущем не избежать массовых бедствий, и их тоже уже привычно будут называть апокалиптическими. Это происходит потому, что все самое страшное человек западной цивилизации называет апокалиптическим. Но ведь «Апокалипсис» есть понятие, категория христианской религии, а Откровение — одна из глав Нового Завета, новохристианского познания.

Эти вопросы требуют научного ответа.

Апокалипсис призван удовлетворить давно назревшую потребность знать, что там, за гранью жизни, что вообще будет с людским родом и всем миром в конечном итоге. Апокалипсис не был бы христианским сочинением, если бы конечные цели человечества не были бы связаны с Иисусом, он его главная движущая сила и стимул дальнейшего развития. Для верующего в него борьба с собственной натурой, с ее врожденными свойствами может оказаться пустой и бесплодной, если нет психической опоры на спасителя. Такая борьба способна изменять привычное течение жизни и придавать ему новые смыслы, наполненные религиозной духовностью. Значит, для христианства Иисус оказывается главным внутренним стержнем, однако этот бог выступает в Откровении Иоанна в весьма непривычном для него облике, далеком от олицетворения любви и милосердия.

Это тоже нуждается в анализе и объяснении.

Для свободного ума, для науки Откровение представляет собой один из самых крупных памятников религиозной мысли и духовной жизни, мифологического осмысления истории и ее конечных целей. Эта книга, как и апокалиптика в целом, не может претендовать на сколько-нибудь историческую достоверность изображаемых и прогнозируемых событий, она ни в коем случае не есть философия истории. Задачей науки здесь должно быть Исследование причин и генезиса написания Апокалипсиса, потребностей, которые обусловили его появление, содержательные и идеологические связи с другими аналогичными произведениями, содержания и смыслы образов и символов книги, внешние обстоятельства и исторические факты, которые нашли отражение, пусть и искаженное, на ее страницах. Для западной культуры Апокалипсис был и остается мистическим зеркалом, в котором она, с трудом различая собственные контуры, часто черпает метафоры, объяснения своим страданиям и страхам, видит конечные цели того пути, по которому пытается следовать, подчас забывая, что зеркало не подлинное, а только мистическое.

Совсем иначе воспринимает Апокалипсис религия. В нем она видит свои истоки, духовные начала, крайне необходимое ей учение о смысле жизни и конце времен для человека и самой церкви. Задачей науки является познание и этой потребности в Откровении, которая, разумеется, носит психологический характер. Богословие обычно не видит в Апокалипсисе все те присущие ему кошмары и ужасы, которые совершенно очевидны для непредубежденного ума. Наука обязана объяснить и это богословское отношение к ним.

Если Апокалипсис — это книга о конечной судьбе мира и человечества (между ними не делается разницы, что весьма характерно для того уровня мышления, плодом которого является эта книга), остается тем не менее непонятно, для чего нужно в ней ни с чем не сравнимое нагромождение трупов и катастроф? Для того ли, чтобы предпринять еще одну бесполезную попытку показать, что смерть ничто и означает она начало новой прекрасной жизни. Только ли для того, чтобы запугать неверующих в Яхве, и особенно в его сына, и заставить идти по начертанному ими, точнее — Христом, пути? Ведь в Апокалипсисе гибли и праведные, и ни в чем не виноватые, их смерти не только не прибавили славы и убедительности новому учению, но, напротив, вполне могли отвратить от него. Правда, начало нового царства является целью и смыслом нового учения, но это царство, как видно из самого Откровения, будет даровано не всем, а только весьма неопределенной части людей.

Но дело не только в этом: разве к смерти как к избавлению от болезней, страданий и самой смерти можно придти исключительно путем тех же болезней и страданий? Нет ли другого пути, особенно для праведников, зачем понадобилось так страшно мучить их, только ли затем, чтобы доказать, что нечеловеческие мучения есть единственный и наивернейший путь к спасению души, неужели нельзя было найти другие? Нет ли здесь еще одного аспекта, чрезвычайно существенного, но до сих пор не замеченного?

Если эти сомнения обоснованы, то можно предположить (только предположить!), что Апокалипсис в целом, за исключением первых глав посланий семи церквам, есть, по-существу, вопль полного отчаяния, свидетельствующий об абсолютнейшем незнании того, что же в конце концов делать с несчастным человечеством. Ведь практики многих экспериментов, собственно христианства и его жалкого подобия — марксистско-ленинского учения ни к чему определенно положительному в смысле конца мучений и страданий и несравненно лучшей жизни человека не привели. Это теперь ясно каждому здравомыслящему человеку. Поэтому поневоле напрашивается предположение, что Апокалипсис явился кровавой попыткой (кровавой потому, что других тогда да и потом не знали) доказать и показать, что одиночество человека, враждебные или безразличные связи и отношения со всем миром, как и его бренность, не могут быть преодолены ни при каких обстоятельствах. Именно невозможность решения всех таких наиболее жгучих для человечества проблем выбрасывает на страницы Апокалипсиса кошмарные драмы как всплеск отчаяния. Не эта же причина действует в кровавых садистских пиршествах новых исправителей человечества, Которые, увы, никогда не переведутся и которые тоже никогда не смогут предложить ничего нового, кроме смерти?

При написании этой книги я стремился максимально увязать содержание, события и смыслы Апокалипсиса с современной жизнью, тем самым показать непреходящую ценность этой новозаветной книги, ее значимость для нас. Передо мной стояла и другая не менее важная научная задача: попытаться объяснить происхождение апокалиптических идей и концепций, в первую очередь, на антропологическом (этнологическом) материале и в связи с иными религиями, прежде всего с иудаизмом. Действительно, эсхатологические искания в Апокалипсисе отнюдь не первая религиозная попытка предугадать, что будет с человечеством в запредельной дали. Подобного рода прогнозы делались, например, в том же иудаизме, но именно в Апокалипсисе эсхатология прозвучала наиболее мощно, ясно, недвусмысленно и, если можно так сказать, цельно, в чем можно видеть исключительную ценность этой великой книги, и не случайно нет числа ее подражаниям, иногда достаточно жалким.

Глава I. Апокалипсис — хтонический взрыв

Видение Иоанна: небесная война

1. Первый общий взгляд

Апокалипсис — это мистическое изображение будущего человечества и христианской церкви, глобального и судьбоносного конфликта добра и зла, предстающих в архетипическом обличье, это мистическое решение основных проблем бытия, жизни и смерти, это яркая мифологическая демонстрация непоколебимой уверенности в конечном блаженстве, когда «отрет Бог всякую слезу с очей, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (Откр., 21:4)[2].

Апокалипсис — великая книга о борьбе христианской церкви против всех ее врагов и предвосхищении ее конечной и окончательной победы над ними. В этом качестве она предстает для верующих как несомненное утешение, особенно во время гонений на церковь и религию. Но, несмотря на то что Апокалипсис сразу же привлек к себе внимание и сам жанр апокалиптической литературы имел достаточное распространение, Откровение Иоанна до IV в. не смогло обрести канонический статус в Новом Завете. Некоторые из отцов церкви едва упоминали о ней, но затем она стала единодушно признанным сочинением о последних временах и событиях.

Последняя библейская книга представляет собой одну из многих и давних религиозных попыток еще раз ответить на главные вопросы бытия: будет ли Конец света, что будет с человеком, что ждет его после смерти и при каких условиях может наступить вечное блаженство, какому небесному владыке следует поклоняться. Откровение потому называется Откровением, что в нем Бог открывает человеку нечто чрезвычайно важное и самое сокровенное, то, что является основой жизни, ее смыслом и конечной целью. Естественно, что устами Бога говорит сама личность, отвечающая таким образом на ею же поставленный вопрос. Ведь она создала Бога, чтобы попасть в психологическую, притом жесткую, зависимость от него, чтобы сделать его ответственным за все свои катастрофы и провалы, сняв таким образом с себя часть непосильной ноши. Ответ на сокровенные тайны бытия человек поэтому тоже требует от Бога, у которого он стал вечным нахлебником. Апокалипсис, наверное, больше, чем любая другая библейская книга, свидетельствует о неразрывной зависимости его от им же сотворенного повелителя. Помощь этого кумира столь необходима, что люди не постоят перед самой дорогой платой: они готовы расплачиваться своими жизнями. В то же время они особенно любят, чтобы божество обращалось к ним непосредственно, так сказать, интимно.

Апокалипсис, как и многие другие тексты Библии, имеет разные значения: буквальное, историческое, мистическое, символическое и т. д. Например, утверждение Иоанна, что он «был на острове, называемом Патмос» (Откр., 1:9), следует понимать буквально, т. е. так, что он действительно находился на этом острове, и там ему было дано Откровение. Однако и о таком в общем-то обыкновенном событии, как пребывание в определенном месте, тоже можно совершенно произвольно, только потому, что так представляется, толковать в мистическом или символическом смысле, как это часто делают исследователи Библии, причем не обязательно теологи. Так, три дня Ионы в чреве кита якобы предзнаменуют три дня, проведенные Христом в гробу. Но есть и иное, никак не связанное с наукой, понимание названного события: Иона в этом чреве есть символ человека в море бессознательного. Одним словом, пределов для фантазирования нет, но это вовсе не ставит под сомнение очень сложный символический характер многих библейских образов, событий, действий, видений, особенно в книге Откровения.

Поскольку Откровение отличается высокой эмоциональной насыщенностью, содержит пророчества витального значения, ставит проблемы жизни и смерти, оно воспринимается верующими не только со страстной взволнованностью, но и со страхом.

Пророчества, образы и видения Апокалипсиса резко отличаются от того, что мы встречаем в других библейских книгах, прежде всего своей жесткостью, даже жестокостью и суровостью. Создается впечатление, что творец и его сын настолько ненавидят людей, что готовы ниспослать на них всех мыслимые беды. Поэтому закономерно, что «и цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и всякий раб, и всякий свободный скрылись в пещеры и ущелья гор, и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?» (Откр., 6:15–17). В то же время нельзя не признать, что апокалиптические символы и видения носят всеобъемлющий, общечеловеческий, бытийный характер. Они вне времени, что во многом объясняет исключительное внимание к Откровению во все времена, тем более что по сравнению с другими книгами Нового завета оно больше насыщено пророчествами.

Один из естественных вопросов, возникающих при научном исследовании Апокалипсиса, состоит в следующем: почему последняя книга Библии названа Откровением?

К. Ясперс считал, что религия основывается на откровении; ясно и сознательно — индийская и библейская религии. Откровение есть непосредственная, локализованная во времени, данная всем людям весть Бога через слово, требование, действие, событие. Бог дает свои заповеди, создает сообщества, основывает культ. Так, христианский культ основан как деяние божие посредством установленного причастия. Поскольку откровение служит источником религиозного содержания, оно значимо не само по себе, а в сообществе — народа, общины, церкви, — которое служит авторитетом и гарантией в настоящем. Но откровение, сообщаемое как таковое, должно иметь образ в мире. В качестве высказанного оно подпадает под власть конечности, даже понятности. В словах искажается в нем то, что предполагалось. Слово божие уже не слово человека[3].

Если слово божие уже не слово человека, то, следовательно, оно человеком же приписано божеству и в силу этого приобретает трансцендентальный, потусторонний, сверхъестественный характер, совершенно новый статус. То, что человек вложил в божественные уста, обретает совершенно суверенное от него существование и неумолимую власть над ним. Откровение не должно быть до конца понятно и ясно всем, в нем должна быть таинственность, лишь смутно угадываемый скрытый смысл, доступный лишь самим божествам или великим посвященным. Но разве христианство еще не все сказало, что хотело, в предыдущих своих книгах, разве оно не восприняло, даже присвоило себе книги иудаистского Ветхого Завета?! Ведь во всех предыдущих священных текстах обстоятельно изложено не только новое учение, но и то, как и кем был сотворен мир и человек, кто такие творец и мессия, как надлежит себя вести по. отношению к ним и другим людям, что такое добро и зло и т. д. Так почему же лишь одна из книг Библии, да еще самая последняя, именуется Откровением?

С. Н. Булгаков отмечал, что эволюция в своих естественных пределах неприкосновенна и ненарушима, поскольку каждый несет в себе закон своего бытия и свершения, но в то же время она не может быть признана универсальным и верховным законом бытия. В этом смысле надо понимать и принципиальную возможность Апокалипсиса, вообще обетований и пророчеств, которая как будто противоречит свободе с ее индетерминизмом, множественностью разных возможностей. Апокалипсис раскрывает будущее, заложенное в настоящем, но он не ограничивается этим, ибо содержит и откровение о том, что Бог сотворит с миром своим промышлением и всемогуществом. Только откровению, т. е. сверхъестественному ведению (в своем выражении естественно принимающему гносеологическую форму мифа), может быть доступна божественная сторона мирового процесса[4].

Разумеется, возможно и иное понимание эволюции, равно как и обетований и пророчеств. Булгаков проводит четкую, на его взгляд, границу между людским видением будущего и божественным Апокалипсисом, совершенно не понимая при этом, что и откровение Бога не что иное, как изобретение людей. Только в одних случаях они свои открытия приписывают себе, а в других, более значимых, — небесному повелителю. Символика последних, как правило, существенно затрудняет их понимание, что в глазах верующих придает им особую весомость, заставляя верить в их сверхъестественное происхождение. Поэтому Булгаков (и многие другие) так уверен, что «распечатать» пророческие книги невозможно без духовного озарения. Эти книги, по Булгакову, имеют не условное и безусловное значение, они голос вечности, раздающийся во времени, они являют собой вечную основу мира, в чем нет «прежде» «и после», нет самого времени. В вечности нет настоящего, прошедшего и будущего; все неподвижно[5].

Знаменательно, что откровение, т. е. сверхъестественное видение, естественно, как считал Булгаков, принимает гносеологическую форму мифа. Не знаю, какое содержание вкладывает он в понимание мифа, он ничего об этом не говорит, но, как правило, под мифом понимается нечто нереальное, потустороннее или связанное с потусторонним, придуманное, однако основанное на реальном и имеющее реальный смысл. Если из такого понимания исходит и Булгаков, то он, возможно, проговорился, проявив в данном случае научное понимание проблемы, но все-таки не смог пойти дальше по этому пути. Это, впрочем, от него и не ожидалось, для его рационально верующего ума выбранная им реальность — создатель, а все остальное зависит от его воли и желания. Но, применительно к Апокалипсису, не до конца ясно, кого он имеет в виду, скорее всего иудейского Яхве, который только и мог создать тварный мир и, по Булгакову, сотворить его сызнова, не нарушая при этом свободу твари. Однако если свобода твари не нарушается, как понимать убийства и пытки людей в Апокалипсисе? Ответ на этот вопрос Булгаков не дает, хотя посвятил последней библейской книге отдельную монографию.

Х. Р. Нибур отмечал, что в радикальном движении богословия существует тенденция использовать слово «разум» для обозначения методов и содержания знания, обнаруживаемого в культурном обществе, а словом «откровение» обозначить то христианское знание Бога и обязанности, которое исходит от Иисуса Христа и укоренено в христианском обществе. Таким образом, эти определения связаны с очернением разума и возвеличиванием откровения. Однако сила исповедания веры в общепризнанное христианское учение делает человека великим приверженцем антирационалистических воззрений и поборником откровения не в большей степени, чем нападки на философию и мудрость культуры.

Подобный подход к культурному разуму можно найти у многих монашествующих, в раннем квакерстве, в других протестантских сектах; характерен он и для Л. Толстого. Человеческий разум в том его виде, как он процветает в культуре, является для этих людей не только недостаточным, ибо он не ведет к познанию Бога и путей спасения: он еще и ошибочный, и даже обманчивый. Правда, лишь немногие из них считают достаточным отречение от разума и замену его откровением. Вместе с Тертуллианом и Толстым они различают простое, «естественное» знание, которым наделена неиспорченная человеческая душа, и извращенные представления, свойственные культуре; более того, они стремятся провести различие между откровением, данным через дух или внутренний свет, и откровением историческим, переданным через Писание. Они не в состоянии решить проблему Христа и культуры без признания того, что следует отделять не только мыслительные процессы, происходящие вне христианской сферы, но и то знание, что присутствует в ней самой[6].

Не может быть никаких сомнений в том, что очернение разума недопустимо, что знание существует не только вне религиозной веры, но и в ней самой: это, например, даже элементарное представление о Боге, духе, других сверхъестественных персонажах, ритуалах, обрядах и т. д. Есть и научное знание о том же. Но не следует говорить об историческом откровении, переданном через Писание, просто непонятно, о чем идет речь. Если Писание и дает какие-то представления об истории, то лишь фрагментарные и мифологизированные, но Нибур говорит здесь не о знании, а об откровении. Постижение Иисуса Христа, которое гностики расценивали в качестве вершины Человеческих достижений, на самом деле вполне может стать результатом рационального воспитания и обучения. Христос может быть предметом откровения и экстатического постижения точно так же, как и Мухаммад, Будда и другие боги. Христианское богословие обычно совсем забывает о том, что существуют и другие религии. Господство Христа распространяется не на весь религиозный мир.

Откровение может снисходить на так называемого человека духа, о котором С. Кьеркегор говорил, что он отличается от нас, людей обыкновенных, тем, что способен вынести полное уединение; его уровень как человека духа пропорционален его способности выдерживать уединение, в то время как другие постоянно нуждаются в человеческом стаде. Иоанн на Патмосе был в уединении.

Христианство воспринимает Иисуса как откровение Бога, исходя из того, что эта придающая ценность и спасающая сила есть принцип самого бытия, забывая при этом, что наряду с христианским есть еще и другие миры. Говоря об откровении, христиане имеют в виду и приватное сообщение себе личного Бога, и оценку какого-либо события в качестве религиозного происшествия, в результате которого устанавливается определенная форма поклонения. Сам Христос может рассматриваться в качестве символа преданности всех существ единому Богу. Нередко откровение является реакцией на человеческий призыв о помощи, направленный сверхъестественным силам даже вне мистического или экстатического опыта. Такие откровения могут быть в связи с политической борьбой, социальными и культурными кризисами. Поскольку они пришли со стороны религиозной веры, проявленной во всей жизни, то переживаются в качестве доказательства божественного присутствия. С помощью откровения люди пытаются проникнуть в суть окружающего их мира, откровение придает их знаниям о нем необходимую убежденность и непротиворечивость.

Откровение означает событие, в котором самое высшее может обнаруживаться в качестве очень личного и очень верного, а поэтому человеческий ответ на него является результатом сконцентрированных усилий личности. Уверенность в том, что все происходящее верно, способно перерасти в убежденность, что благодаря всевышнему оно всегда полезно[7].

В религиозном понимании вообще откровение есть проявление божества, передача самой важной, принципиальной и сокровенной информации о том, что представляют собой Вселенная и мир как божественное творение, в чем основы этого мира и его части — человека, как ему следует вести себя по отношению к богам, в чем основное содержание данной религии и смысл ее символов, что будет с человеком после смерти и человечеством в конце времен и т. д. Однако как раз Откровение Иоанна Богослова не содержит принципиально ничего нового по таким самым важным вопросам, все это уже сделано в евангелиях и других книгах Нового Завета. Апокалипсис же, пророчествуя о конце мира, акцентирует внимание на тех сверхсуровых карах, которые ожидают отступников от учения Христа, а также дает представление о грядущем божьем царстве. Отнюдь не случайно в повседневном общении понятие «апокалиптический» обычно используется для обозначения ужасной конечной судьбы человечества, его катастрофы, неимоверных страданий людей, в частности, даже в данное актуальное время. Поэтому проблему наименования книги Иоанна никак нельзя назвать простой.

То, что было дано Иоанну в видениях, названо Откровения потому, что оно подводило некий итог христианскому учению, в первую очередь, о Конце света. Относительно же новым оказались наказания и беды, которые были обрушены (могли быть обрушены) на головы людей Яхве и Христом, общий максимально мрачный фон этой книги. Именно апокалиптические ужасы выступают в качестве Откровения, пророчествуя и предупреждая о тех страданиях, которые еще надлежит вынести людям во время религиозных гонений. Конечно, и в предыдущих библейских (особенно в ветхозаветных) произведениях было немало жестокостей в отношении людей, но ни в одной из них нет такого их нагромождения и концентрации.

Слово «апокалипсис» далеко не всегда было синонимом катастроф и самых страшных страданий. Вначале это действительно означало откровение, т. е. обнажение, представление, раскрытие чего-то исключительно важного. Собственно Концу света в книге посвящены только три последние главы, предыдущие подводят к ним, живописуя решительные шаги христианства, массовую гибель и мучения людей. Между тем многие пророчества обладают некоторой обязующей силой (психологической, разумеется), они как бы призывают и даже принуждают людей исполнить их предначертания, если они верят в основные идеи и догмы учения. Люди начинают жить в свете прогнозируемых событий, а то, что концу времен предшествуют глобальные катаклизмы и казни, представляет собой не что иное, как пересказ истории, и здесь ничего нового нет, хотя сам пересказ реализуется в мифологических формах. Поскольку же массовая гибель людей, глобальные общественные, естественные и техногенные катастрофы время от времени происходят, это начинает убеждать верующих, что предсказания Откровения верны.

Таким образом, человеческая история становится простым комментарием к Апокалипсису, причем каждое поколение может находить в современном ему мире неопровержимые свидетельства наступления Конца света. Тому, что в этой книге можно обнаруживать самые разные содержания и смыслы, в огромной степени способствует ее богатейшая символика, любой символ может быть подвергнут непохожим друг на друга интерпретациям. Апокалиптические предсказания означают попытку ухода от своей человеческой природы, но эту попытку нельзя однозначно признать удачной или неудачной, при этом следует помнить, что личность способна видеть в будущем исключительно то, что ей уже знакомо. Движение времени всегда возбуждало человеческий ум, в первую очередь, потому, что он извечно стремился связать смертное с бессмертным. Будущее всегда пугало, поэтому ужасы Апокалипсиса можно рассматривать как ужас перед ним и как ужас перед перспективой утраты настоящего, которое действительно невозможно продлить или удержать. Сила религии в том, что она дарует надежду в будущем, даже смерть воспринимая как начало новой жизни.

Если Откровение есть совокупность сокровенных религиозных знаний, то почему выделяются религии Откровения — иудаизм, христианство и ислам, тем самым отказывая в этом другим религиям, хотя они тоже несут людям столь же важную информацию. Так, М. Малерб пишет, что только религии Откровения настаивают на существовании единого Бога, который являет себя людям. Политеистические религии более или менее сознательно ощущают потребность в посредниках между человеком и абсолютом. Что же касается «моральных» религий (буддизм, конфуцианство, даосизм), то они не высказывают четких утверждений о существовании Бога, но рекомендуют стиль поведения, который удивительным образом напоминает рекомендации других религий. М. Малерб ставит вопрос о том, какие из названных трех религий Откровения являются истинными[8], но к научному исследованию этот вопрос не имеет никакого отношения.

Представляется, что считать какую-либо религию религией Откровения только на том основании, что она является монотеистической, нельзя. Во-первых, то же христианство не является единобожным, поскольку божествами фактически выступают Яхве, Христос, святой дух и богородица, хотя формально Мария лишь мать Христа, а Бог един в трех лицах, что является совершенной бессмыслицей, не поддающейся никакому пониманию. Во-вторых, любая другая религия, кроме трех названных, тоже несет людям исключительную по значимости духовную информацию, которая открывает им особый мир. В нем тоже действуют боги, но иные и в других обличьях, не всегда столь явно, как, например, в иудаизме или в исламе. В-третьих, считать Бога чем-то вроде посредника между человеком и абсолютом — запутывать ситуацию, поскольку это означает совершенно иной подход к пониманию религии, близкий к античному, когда считалось, что и Зевс подчиняется некой высшей силе. Если уж вводить в оборот такое важное понятие, как «абсолют», следует пояснить, что имеется в виду. Иудаизм, христианство и ислам не знают такой категории.

В Откровении можно найти совсем не божественные факты. Я имею в виду, в частности, обращения господа к Ефесской, Смирнской, Пергамской, Фиатирской, Сардийской, Филадельфийской и Лаодикийской церквам[9]. Эти обращения с полным основанием можно назвать грозными начальственными окриками и неприкрытыми угрозами в адрес покорных подчиненных. Причем начальник вполне убежден в том, что никто не посмеет возразить ему. Это естественно, коль скоро речь идет о спасителе и вседержителе, но столь же несомненно, что на его отношения с церквами бессознательно спроецированы обычные отношения между абсолютным властелином и слугой.

Например, ангелу Ефесской церкви сказано: «Итак, вспомни, откуда ты ниспал, и покайся, и твори прежние дела; а если не так, скоро приду к тебе и сдвину светильник твой с места его, если не покаешься» (2:5).

Обращение к Ангелу Пергамской церкви начинается со слов: «Так говорит Имеющий острый с обеих сторон меч» (2:12).

Ангел Фиатирской церкви уличен в том, что он попускает жене Иезавели, «называющей себя пророчицей, учить и вводить в заблуждение рабов Моих, любодействовать и есть идоложертвенное» (2:20). Далее идут угрозы смерти. Не лучше отношение к ангелу Сардийской церкви, которому Христос (а это именно он) говорит: «Вспомни, что ты принял и слышал, и храни и покайся. Если же не будешь бодрствовать, то Я найду на тебя, как тать, и ты не узнаешь, в который час найду на тебя» (3:3).

Насыщено грубостью послание Лаодикийской церкви: «Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться и чтобы не видна была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть» (3:18).

Эти обращения, перечисления ошибок и промахов наряду с достижениями и успехами в деятельности указанных церквей носят весьма обыденный характер. Ясно, что названные религиозные учреждения были весьма близки тому (или тем), кто писал Откровение, и их значимость оценивалась очень высоко. Но необходимо отметить, что обыденное ограничено в основном первыми тремя главами книги. В дальнейшем она насыщена мистическими видениями, образами и пророчествами.

Послания к малоазийским церквам изложены в почти одинаковых, как бы симметричных формах, хотя применительно к каждой из них отмечены разные достоинства и упущения, нередко злостные. Значимость посланий ни в коем случае не ограничивается этими церквами, а имеет общехристианское значение. Но оно приобрело такой статус лишь со временем, когда стало ясно, что ошибки этих церквей достаточно типичны, особенно для первых веков христианства, а содержащиеся в посланиях похвалы и угрозы можно толковать очень широко. Однако сама тональность посланий, очень резкая, суровый язык существенно контрастируют с другими книгами Нового Завета, но он весьма сходен с тем, что излагается в следующих главах Откровения.

Послания семи церквам, таким образом, богословие воспринимает не только как адресованное этим учреждениям, но и ко всему христианскому миру и всем верующим. Кроме того, число «семь» имеет для христианства мистическое значение, что неоднократно подчеркивается в самом Апокалипсисе[10]. Между тем вторая и третья главы этой книги, в которых содержатся послания к семи церквам, по своему содержанию и идеям резко контрастируют со всеми остальными ее частями. Действительно, крайне странно видеть более чем земные указания (наставления) «подчиненным организациям», не содержащие никаких предсказаний, тем более судьбоносных и общечеловеческих, в сочинении, до пределов насыщенном мистическими видениями и образами, пророчествами о Конце света и Страшном суде. Очень возможно, что раньше названные главы были самостоятельными работами или составляли часть других произведений, а затем были достаточно искусно вмонтированы в Апокалипсис. В них ничего апокалиптического нет.

2. Многоаспектность Апокалипсиса

Апокалипсис — достаточно противоречивая и разноаспектная книга. В ней как-то органично уживаются вполне земные поступки, вроде указаний малоазийским церквам, с истинной духовностью, связанной с небесными властителями, высокохудожественные образы, символы и метафоры с грубой аляповатостью, искреннее сострадание и желание помочь людям с исключительной жестокостью и мстительностью.

Апокалипсис обладает исключительными художественными достоинствами, что, на мой взгляд, является одной из существенных причин его огромного влияния на всю западную культуру. В данном качестве эта книга заметно выделяется даже среди других библейских произведений, которые в целом тоже отличаются очень высоким художественным уровнем. В первую очередь, надо отметить необычайно образное и яркое повествование, его высокую эмоциональную тональность, распирающую изнутри напряженность и насыщенность, очень запоминающиеся, драматические, даже грозные и пугающие образы — зверей, драконов, жен на небе, светильников и др. Они наряду с весьма впечатляющими символами и сравнениями мощно стимулировали художественное, философское, теологическое и публицистическое творчество великого множества прозаиков, поэтов, мыслителей, художников, композиторов.

Откровение отличается торжественностью, даже парадностью стиля, частым использованием наиболее звучных слов и оборотов речи, придающих особую значимость и эмоциональную силу тем описаниям, персонажам и событиям, о которых повествует эта книга. Совершенно очевидно, что мысли о Боге, Конце света и воскресении из мертвых должны отличаться высокой проникновенностью и пафосом.

Вместе с тем автору (авторам) Апокалипсиса иногда изменяет художественный вкус и такт, чувство меры. Отсюда нагромождение грубостей при описании казней и гибели людей, некросадистские проявления, пристрастия к драгоценным камням и золоту. Апокалиптический небесный Иерусалим — нечто нескладное, ребяческое, неестественное. Книга пронизана ненавистью ко всему неиудейскому и нехристианскому, ко всем другим цивилизациям, нежелание их понять и тем более принять, хоть в каком-то виде, что вообще характерно для религиозного мышления с его черно-белыми установками. Все «другое» должно быть стерто с лица земли, смерть и разрушение есть единственный и универсальный способ решения всех проблем, в первую очередь, духовных. Это проявляет некрофильскую направленность Апокалипсиса, становится основой террористического отношения к другим культурам.

Откровение ни в коем случае не хронология общеисторических событий, прошлых и будущих, пусть и очень важных для человечества. Это — мистическое видение жизни и истории христианской церкви, будущего человечества, это — повествование о беспощадной и кровавой борьбе добра и зла, иногда в виде столкновения с дьяволом и его ангелами (Откр., 12:7–13), о страшных карах, которые ждут отступников, неверных и предателей, всех, кто упорствует в своих заблуждениях и ошибках, это — весть о безусловном торжестве христианства, это — предупреждение о неминуемом Конце света. Апокалипсис представляет собой логическое завершение Нового Завета, и не только в качестве пророческой книги. Он венчает собой побеждающее христианское учение, которое не потерпит никакого инакомыслия и будет жестоко расправляться со своими идеологическими и духовными оппонентами. Я хочу подчеркнуть, что книга содержит не только сверхдальний прогноз истории, но и будущего своей церкви. Но парадокс заключается в том, что она не оказала жесткого влияния на христианскую этику, не сокрушила ее, и она как учение осталась этикой любви и прощения. Но если кто-нибудь захочет найти в христианстве оправдание буйной жестокости и злу, он легко обнаружит соответствующие обоснования в Откровении.

Со страниц его на зрителя взирает практически новый, не евангелический Христос, но это никого не должно смущать: тот, прежний, любящий, прощающий, сострадающий — остался, конечно, в учении, апокалиптический спаситель не смог его вытеснить, просто они стали сосуществовать. Хотя Апокалипсис чуть ли не прямо бросает вызов евангелической проповеди любви, и это является самой драматической главой христианства, вместе с тем и евангельский, и апокалиптический Христос побуждают людей полагаться на божественную милость, вместо того чтобы призывать их к реализации своих человеческих возможностей. Это всегда вызывало осуждение и протесты в первые века христианства, но потом оказалось, что совместить одно с другим достаточно просто. Верующий любого христианского ответвления при желании может найти в Новом Завете обоснование необходимости трудиться, защищать Родину и т. д.

В первые века христианства эту религию справедливо упрекали в нетерпимости, что особенно наглядно демонстрирует Откровение. Цивилизация Древнего Рима не могла принять христианство именно потому, что в Риме царила терпимость. Римская культура могла существовать и успешно развиваться как раз в силу того, что она была терпима и лояльна ко всему великому разнообразию религий и религиозных культур, населявших империю народов. Эта римская терпимость подобна терпимости современных демократических государств, но даже при ней общество не могло без осуждения относиться к тому, что христиане презирали все другие религии и безусловно отрицали их. Сейчас возражения, которые предъявляет общество христианству, выражаются лишь в предписаниях того, чтобы оно не вмешивалось в политику, бизнес, науку или чтобы оно уживалось с другими религиями. Так христианство и делает, даже в политику вмешивается во время достаточно редких сейчас острых социальных обострений, еще реже выступает в качестве арбитра, чье мнение почтительно выслушивается, но не всегда принимается во внимание. Можно сказать, что теперь боги оказались вытесненными тем, что именуется ценностями.

Вместе с тем это очень сложная книга — с иносказаниями, гиперболами, тайными смыслами, которые никак не поддаются однозначному толкованию. Более того, церковные писатели любят предупреждать, что правильное понимание апокалиптических текстов возможно лишь в том случае, если опираться на труды отцов церкви. Задачи читателя усложняются тем, что главным содержанием книги является череда очень неоднозначных видений, которые должны поведать о прошлом, настоящем и будущем, но сразу трудно разобраться, о чем идет речь. Сложность Апокалипсиса делает его весьма таинственным, неподдающимся однозначному пониманию и толкованию. Вместе с пророчествами именно таинственный характер этой книги привлекает к ней взоры и верующих христиан, и пытливых мыслителей, на протяжении всей новозаветной истории пытающихся разгадать смысл и значение загадочных видений и образов, описанных в Откровении, поэтому о нем появилось множество публикаций, в основном теологических[11].

Весьма примечательно мнение С. Н. Булгакова, одного из самых глубоких богословских исследователей Апокалипсиса. Он писал, что эта книга по своему стилю и характеру является чужеродной в Библии, принадлежащей к определенному литературному жанру определенной эпохи. Однако она включена в Библию как ее органическая и существенно необходимая часть. И это включение сделалось настолько органическим, что заставляет забыть исторические и специфические особенности Апокалипсиса. Он предстает во всем своем своеобразии как некий монолит. Его литературно-исторические особенности не воспрепятствовали принятию его как христианского откровения. Эта иудаистическая по стилю книга синкретического характера восприняла черты христианского откровения, стала христианской книгой, органически войдя в состав Нового Завета как откровение о Христе и его церкви. Она воспринята в общем библейском контексте как новозаветная книга в связи со всем новозаветным откровением. Она принадлежит к числу пророческих книг и в таком качестве является единственной пророческой книгой в Новом Завете[12].

Булгаков поясняет, что тема откровения необходима в Библии, последняя не может ее миновать. О будущем или о том, что «грядет вскоре», одинаково не могли не спрашивать ни первохристианская церковь, ни все последующие века, каждый по-своему, с растущей мучительностью, тревожностью и напряжением. Человечество погружено в историю и не может не мыслить о ней. Церковь имеет свои исторические судьбы, раскрытия которых она не может не искать. Христос воцаряется в своей церкви в борьбе со зверем и антихристом, и мы благодаря Апокалипсису участвуем в этой борьбе[13].

Апокалипсис — глубоко трагическое произведение, поскольку в нем царствуют наводящие ужас видения, показаны тщета самой жизни, абсолютное ничтожество и беспомощность человека перед божьим произволом, который не остановит и гора трупов, полный и безоговорочный кризис человеческого рода и его культуры. Апокалипсис — набор мрачных антиутопий, предвосхитивших антиутопии XX века. Они все доказывают, что человечество иногда охватывают депрессивные спазмы, оно становится угрюмым и недоверчивым, явственно ощущая свое окончание и тщетность земных усилий, хотя большинство современных антиутопий, например О. Хаксли, полно насмешек и иронии. Эта книга — набор жутких картин битв, массовых смертей и природных катаклизмов, способных посеять беспросветное отчаяние и панику. В то же время Откровение насыщено оптимизмом, особенно в последних трех главах, в которых победоносно звучат ликующие фанфары всеобщего спасения и благоденствия в будущей вечной жизни, хотя плата за нее, судя по предыдущим, чрезвычайно велика. Но в подтексте и самых страшных глав глухо, но явственно звучит тема конечной победы добра, а ее гарантирует не кто иной, как Христос, тот самый агнец, который является символическим продолжателем образа Давида, сокрушителя Голиафа: ведь маленький человек всегда тайно надеялся, что сможет победить сильных мира сего. Агнца-Давида не страшат ни грозные всадники и чудовища, ни насилия и войны, ни сама смерть, тем более что он и творит ее, и побеждает.

Наконец, Откровение предупреждает верующих, что будет с ними и с миром, если установится царство зверя или люди последуют за ним.

Тайные смыслы и иносказания в совокупности с не всегда ясными образами, сравнениями и метафорами придают Апокалипсису тот самый мистицизм, который отмечают многие его исследователи. Но, думается, такая его черта свидетельствует и о высоких художественных достоинствах этого религиозного творения, достоинствах, которыми обладают далеко не все священные тексты христианства.

Богословие, конечно, иначе оценивает названную сторону книги. Так, комментируя видения о снятии печатей, один из богословов пишет: «Подробное объяснение видений, представившихся святому тайнозрителю по разрешении каждой печати, представляет трудности, вполне непобедимые. Все пророчества имеют такое свойство, что до окончательного исполнения своего изображают истину полуоткрытою. Дух Святой, провозвещая будущее, вместе с тем запечатлевает его таинственными образами, без сомнения, с тем благим намерением, дабы, с одной стороны, истинное любомудрие в верующих обретало в пророчествах хотя не полный, но при всем том благотворный для них свет ведения о премудрых путях Промысла Божия, с другой — дабы неверие и нечестие врагов истины не могло дерзновенно восставать против определений Божиих. Почему и пророческая книга Нового Завета до тех пор будет заключать в себе много сокровенного, пока не совершится все, что в ней написано; а полное совершение ее пророчеств, очевидно, есть вместе совершение всего домостроительства Божия»[14].

С другими книгами Нового Завета Апокалипсис сохраняет не только идеологическое, мировоззренческое, но и событийное единство, например по поводу казни Христа. Так, еще в самом начале Откровения говорится, что его узрят «и те, которые пронзили Его; и возрыдают пред Ним все племена земные» (1:7). Чуть выше в той же главе мессия называется «первенцем из мертвых», а ниже говорится о том, что он был мертв (1:18). Между тем есть и резкие отличия Откровения от других новозаветных книг, особенно в этическом аспекте, о чем я собираюсь рассказать ниже.

Несмотря на весь мистицизм Откровения, ему, как и многим другим мифологическим сочинениям, присущи двойная перспектива, параллелизм совершающегося на земле и на небе. То, что имеет место на земле, обязательно находит отклик и оценку наверху, при этом для людей все, что делается на небесах, всегда покрыто тайной, однако может быть открыто путем ниспосылаемого чудесного откровения. Конечно, небожители здесь обладают несомненным преимуществом: им, особенно богам, все известно обо всех человеках и всех событиях внизу.

Все это придает Апокалипсису тайноведческий и пророческий характер, еще и достоверность происшедшего, и обязательность предназначенного, что очень важно для верующего ума. Он обретает в Откровении надежду, что будет услышан и утешен, перед ним в то же время раскрывается история церкви в контексте земной истории человечества.

Интересны высказывания Ф. Энгельса об Апокалипсисе, которые следует оценивать прежде всего исходя из общего отношения марксизма к религии. Энгельс считал, что Книга Откровения отнюдь не самая непонятная и таинственная, а, наоборот, самая простая и ясная книга из всего Нового Завета. Однако никаких доказательств этого он не приводит, считая, что в ней нет ни следа дохристианских учений. Здесь христианство, по Энгельсу, представлено в самой необработанной из дошедших до нас форм. Господствует только один догмат: верующие спасены жертвой Христа[15]. Вот с этой самой необработанностью христианства в Апокалипсисе следует согласиться: ту же мысль можно изложить в психологических понятиях, поскольку в исследуемой книге произошел прорыв бессознательного, самых древних, нецивилизованных форм поведения, когда нечто насаждалось с помощью грубой силы и безжалостного уничтожения. Однако неточно, что только в этой книге господствует догмат: верующие спасены жертвою Христа. Это же явственно звучит и торжествует в других новозаветных текстах, особенно евангелиях.

Определенные возражения возникают и по поводу другого утверждения Энгельса, что это самая простая и ясная книга из всего Нового Завета. Трудно сказать, что именно дало Энгельсу основания для такого вывода, но он представляется сомнительным.

Откровение многое заимствовало из книг Ветхого Завета, в частности из книг Иезекииля и Даниила. Так, животные вокруг божественного престола (4:7–8) взяты частично из книги Иезекииля (1:9–13), частично — из книги Исайи (6:2). Скорее всего, эти животные олицетворяют различные группы представителей живой природы. Они все время прославляют Яхве: «Свят, свят, свят Господь Бог Вседержитель, Который был, есть и грядет» (4:8). Это прославление практически совпадает с тем, которое мы находим в Книге Исайи: «Свят, свят, свят Господь Саваоф! Вся земля полна славы Его» (6:3).

Точно так же действовали авторы древних апокалиптических апокрифов. Для них образцом служили те канонические пророческие книги, в которых откровения облекаются в форму видений и символов. Я имею в виду прежде всего пророчества Иезекииля, Захария, и особенно Даниила, книга которого, как давно установлено, оказала значительное влияние на Откровение Иоанна Богослова. Авторы и апокрифических апокалипсисов, и канонического Откровения питали явное пристрастие к определенным символам и смыслам (например, к цифре «7»), которые становились очень удобными и понятными для читателей тех лет формулами, как бы пропусками в таинственный мир мистических видений и образов. То, что многие образы и символы были весьма туманны и не совсем понятны, отнюдь не отталкивало от такого рода сочинений, а, наоборот, притягивало к ним. Древний человек предощущал, что все божественное (священное) должно быть именно таким, поскольку оно божественное. Иными словами, видения были достоверны постольку, поскольку они были расплывчаты, неясны, фантастичны.

Пророческие книги, апокрифические в том числе, пользовались большой популярностью и по той причине, что повествовали о неизбежной гибели всех врагов Израиля. Эта тема в Откровении звучит очень явственно.

Прошлыми и нынешними пророками Конца света особенно любимо слово и понятие «тысячелетие», которое они почерпнули из Апокалипсиса. Здесь дело не в цифровой символике, к которой весьма неравнодушно Откровение. Термин «тысячелетие» употреблен в нем скорее всего для обозначения необозримо длительного и весьма неопределенного срока, по истечении которого наступают те события, о которых оно повествует. Вместе с тем «тысячелетие» можно понимать как «десять веков» и, ссылаясь на авторитет Библии, строить предсказания об окончании времен. В целом можно сказать, что «тысячелетие» сказалось весьма удобным понятием.

Ни в одной книге Нового Завета, предшествующей Откровению, нет описания воцарения Христа в небесном дворце. Это объясняется тем, что во всех предыдущих новозаветных сочинениях к богу-отцу и его престолу ясно прочитывается особо благоговейное отношение. Миротворец как бы не берет на себя смелость приблизиться к нему. Тот же, кто писал Откровение, не испытывает по этому поводу никаких колебаний, он описывает вседержителя с такой же легкостью и простотой, с какой лепит образ какого-нибудь могущественного в прошлом монарха автор современного исторического романа.

В правой руке Яхве книга, запечатанная «внутри и отвне», т. е. содержащая все тайны мироздания. Ангел стал вопрошать громким голосом «Кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее?» Конечно, это мог быть только Христос, и никто другой. Поэтому ангелы вокруг престола «говорили громким голосом: достоин Агнец закланный принять силу и богатство, и премудрость и крепость, и честь и славу и благословение» (5:12). Здесь агнец максимально приближается, даже приравнивается к своему божественному отцу, в связи с чем неудивительно, что хвала и благословение всего живого на земле теперь адресовано и отцу, и сыну. Можно сказать, что Апокалипсис знаменует как торжество христианства вообще, так и его победу над иудаизмом, коль скоро христианский Бог теперь не только приравнен к иудейскому богу-демиургу, но и постепенно начинает успешно вытеснять его.

Разумеется, указанными заимствованиями из книг пророков Иезекииля и Даниила не исчерпывается содержательная и смысловая связь Апокалипсиса с книгами Ветхого Завета. Об этом еще будет рассказано ниже.

Апокалипсис не ожидает и, естественно, не жаждет прихода мессии, поскольку он уже пришел и действует во всю свою силу и мощь, в него поверили тысячи людей, готовых пожертвовать ради его слова своими жизнями. Однако от него ждут, что он покарает тех, кто преследовал и убивал его последователей. Христос же, этот символ любви и милосердия, не спешит мстить, но не потому, что милосерден и негневлив, а потому, что еще недостаточно христиан убито. Надо, чтобы уничтожено было еще некоторое количество людей, он ждет этого, вот тогда и начнет действовать. Подобным образом, как ни печально это констатировать, может поступать только совершенно безнравственный, очень циничный человек, и так делали и делают некоторые политики или рвущиеся в политику люди самого низкого пошиба. Пример можно взять из новейшей российской истории: чеченские боевики, вместо того чтобы прекратить кровопролитие, действуют так, чтобы было больше убито их соотечественников, с тем чтобы сильнее возбудить ненависть к России и русским и таким путем увеличить число своих сторонников. Подобных примеров можно привести великое множество.

Образ Христа от этого страдает, но это совсем не тот спаситель, который живет и действует в евангелиях и других новозаветных книгах. Тот — закончился, ушел навсегда и остался как олицетворение любви, прощения и непротивления насилию; апокалиптический Христос — агнец — совершенно иной персонаж, не имеющий ничего общего с евангелическим. Первый — спаситель древних иудеев в залитой кровью Палестине, второй — небесный повелитель времен полной победы христианства и наступивших затем крестовых походов и инквизиции, страстный, яростный, злой.

Булгаков обращал внимание на то, что апокалиптика с ее живой образностью и необузданной фантастикой не обещает ясности философских различий. Граница, отделяющая ее историческое от эсхатологического, то совершенно стирается, то углубляется до непроходимости. Но для подобного рода сетований нет оснований, поскольку в Апокалипсисе нет ничего исторического, если, конечно, не иметь в виду, что его отдельные фантастические и мистические события могли быть спроецированы от вполне исторических событий. Но если не иметь в виду научно-историческое, то апокалиптические сочинения вполне можно назвать религиозной философией истории. Конечно, иудейская апокалиптика порождена исторической судьбой еврейского народа, его страданиями и надеждами.

Апокалиптические мечты о национальном торжестве и надежды на его чудесное осуществление соединяются с мрачными эсхатологическими перспективами воскресения мертвых, Страшного суда, с сопровождающими его мировыми и историческими катастрофами, после которых начинается все новое, новая земля и новое небо. Яхве и Христос явят себя в новом мире, и явление это естественно и неизбежно, оно будет Страшным судом для всего человечества, для одних — источником неизреченного блаженства, для других — столь же неизреченной муки. Эсхатология составляет самую важную часть Апокалипсиса, притом в основных своих идеях она была санкционирована христианством, с тем, конечно, отличием, чтобы центральное место в ней занял Христос.

Булгаков выделял еще такую черту апокалиптического восприятия истории, как глубокий ее трагизм. Он заключается в безнадежном пессимизме относительно настоящего и тем сильнее настраивает на ожидание исторического чуда, которым окажется эра мессианского царства. Нужно было это исключительное соединение, с одной стороны, трагической судьбы иудейского народа, с полной исторической безвыходностью, а с другой — с его ни перед чем не сгибающимся религиозным идеализмом, верой во всемогущество и справедливость божию и несомненную богоизбранность Израиля, чтобы из взаимодействия этих факторов родилось такое настроение. Без всякого преувеличения можно сказать, что этим народом был выдержан исключительный исторический экзамен, и вся уродливая чувственность представлений апокалиптики должна быть отнесена в значительной мере на счет этих внешних условий, а вся изумительная и ни с чем несравнимая живучесть религиозной надежды приписана религиозному гению народа, душа которого тянулась навстречу грядущему.

Новое хилиазмическое царство, которое наступит в заоблачном будущем, не представляется мифотворческому уму простым и логическим продолжением нынешнего состояния. Более того, то будущее царство есть прямое противопоставление нынешней жизни. Это не постепенная эволюция и не медленный прогресс, а революционное преобразование, хтонический взрыв, когда без остатка гибнет все старое и появляется то новое, чего никогда не было до тех пор — нет уже ни смерти, ни болезней, ни страданий. Будущий «дивный новый мир» тем не менее рождается в муках: катастрофы и бедствия Апокалипсиса нужно понимать именно как муки рождения. Мифотворец и не мог себе представить, что принципиально новое может быть рождено без них.

Апокалипсис продолжил начатую в Новом Завете тему страданий, лишений, разрушений и смерти. В дальнейшем развитии христианства это нашло наиболее яркое выражение в православии, несколько меньше в католицизме, еще меньше — в протестантизме. В российском православии мазохистский культ страданий и бедствий, обретения счастья в лишениях и неприхотливой жизни, минимальное внимание к материальным благам стал весьма питательной почвой для принятия условий реализации коммунистических идей. Их достижение, как известно, предполагало отказ от индивидуального благополучия, приятие незамысловатой, убогой и полностью подконтрольной жизни, даже страданий ради построения эфемерного общества, могущего существовать лишь в головах его создателей.

А. Дж. Тоинби полагал, что способность высших религий воздействовать на души ограничена неспособностью человека обучаться иным, чем через страдание, путем. Люди, обучавшиеся через страдания в период агонии шумерской и египетской цивилизаций, были предшественниками пророков Израиля и Иудеи, просветленных, в свою очередь, страданиями вавилонского и сирийского смутного времени. Все эти страдальцы были предшественниками Христа. В такой перспективе христианство можно рассматривать как высшую точку непрерывного восходящего движения в духовном прогрессе, который не только пережил последовательные мировые катастрофы, но и был порожден их мучительным опытом. Духовный и светский идеалы — не застывшие формы. Они постоянно сражаются между собой за господство над человеческими душами. Поэтому неудивительно, что во времена успехов и процветания души людские глухи к зову духа и, напротив, они улавливают даже слабый шепот его, когда суетные мирские дела заканчиваются катастрофой. Сердца их смягчаются страданиями и горестями обрушивающихся на них катастроф. Когда дом рушится, человек, который его возвел, оказывается под открытым небом, подвластный всем стихиям, он опять поворачивается лицом к Богу, чье вечное присутствие не отгорожено теперь тюремною стеною, воздвигнутой самим человеком. Если это так, то междуцарствия, нарушающие мирный ход истории, влияют и на религиозную жизнь, вызывая вспышки интенсивного духовного озарения и взрывы духовной активности[16].

Разумеется, в дни несчастий и катастроф человек, страдая, значительно больше открыт Богу, чем в благоденствии, но происходит это потому, что он тогда нуждается в помощи и утешении. Поэтому он делает небесного властителя могучим и грозным, ибо только такой может победить его врагов, устрашить их; либо он творит образ любящего и прощающего божества, которому можно доверить свои беды и на понимание и снисхождение которого можно рассчитывать. Иногда же земной творец в одном образе соединяет все эти столь нужные ему части — таковы Яхве и Христос. Но есть еще одна чрезвычайно важная для религии функция страдания: страдая, личность психологически не только очищается от повседневности и ее изматывающей суетности, она сосредотачивается на предмете и источнике страданий, наконец, приближается к смерти, что очень часто приводит к мыслям о Боге.

Интересные соображения относительно этиологии страдания высказал М. Вебер. Он писал, что первоначальное отношение к страданию выражалось во время религиозных празднеств сообщества, прежде всего в отношении тех, кого преследовали болезни или несчастья. Человек, длительно страдающий, скорбящий больной или подверженный иным несчастьям, считался в зависимости от характера страдания либо одержимым демонами, либо отмеченным гневом обиженного им Бога. Пребывание его среди членов культового сообщества могло повлечь за собой дурные последствия. Во всяком случае ему не следовало принимать участия в культовых трапезах и жертвоприношениях, ибо его присутствие не ублажало богов и могло повлечь их гнев. Страдание, таким образом, могло быть симптомом оставленности Богом.

Типичная деятельность магов и священнослужителей сводилась на данной стадии к установлению вины, вызвавшей страдание, к требованию покаяния в «грехах», т. е. прежде всего в нарушении ритуальных предписаний и наставлений, как устранить страдание. Их материальные и духовные интересы во все большей степени исходили из плебейских мотивов. Дальнейшим продвижением по этому пути под воздействием типичных, постоянно повторяющихся бедствий было развитие религиозной веры в «спасителя». Она предполагала наличие мифа спасения, следовательно (хотя бы относительно), рациональное видение мира, важнейшим фактором которого вновь стало страдание[17].

Если страдание очищает и приближает к Богу и становится одним из условий спасения, то оно принципиально необходимо. Ужасы и катастрофы Апокалипсиса, эти гипертрофированные страдания, становятся полезными для людей, которые таким путем будут удостоены вечного блаженства в небесном Иерусалиме. Однако при изучении Апокалипсиса не покидает ощущение, что здесь целесообразность страдания навязана и в его утверждении проявился садомазохистский радикал автора (авторов) книги.

Страдание в христианстве, особенно в православии, чем так умело воспользовались идеологи коммунизма, есть нечто сакральное и таинственное, необычайно важное для спасения. Люди чаще всего не делают предметом логического осмысления, как жить со страданием, но живут и страдают, не понимают, чем оправдать или даже объяснить его, и не пытаются это сделать. Люди с долгосрочным опытом страдания даже и не воспринимают его как страдание, ведь так жили их предки, так живут окружающие, это образ и качество жизни. Они ничего не требуют, не стремятся улучшить свое существование, поэтому плохо и мало работают. Ими становится легко управлять, тем более что они чрезвычайно почитают владык, земных и небесных. Люди могут и гордиться тем, что они страдают, поскольку это их возвышает и очищает, они делают свою несчастную жизнь эталоном и призывают, иногда принуждают других следовать ему. Этим тоже в полной мере пользовался коммунизм.

3. Иудаистские предшественники христианского Откровения

Исследование Откровения Иоанна Богослова не может быть эффективным без всестороннего учета его иудаистских предшественников. Об их существовании, разумеется, известно очень давно, понятно в этой связи и давнее же появление такого термина, как «мессиология». Многие исследователи (А. В. Смирнов, М. Элиаде) справедливо называют в числе первых апокалипсисов «Книгу Даниила» и ряд апокрифических сочинений, в первую очередь «Книгу Еноха». Между тем А. В. Смирнов отмечал, что «ко времени маккавейского восстания каноническая письменность Ветхого Завета была совсем уже закончена; поэтому ветхозаветные священные книги не могут быть отнесены к числу непосредственных источников для изучения мессианских верований позднейшего иудейства, хотя нельзя не заметить, что краеугольным камнем, на котором было воздвигнуто здание раввинской мессиологии и апокалиптики, служила именно каноническая письменность с ее пророческими обетованиями о благодатных временах Мессии»[18].

Учение о Конце света имеет давние традиции в иудаизме. Продолжая их, о нем же говорят и многие книги Нового Завета (Мф., 24,25; Мк., 13; Лк., 21; 2 Петр., 3; 2 Тим., 4 и др.).

В иудаистских религиозных сочинениях многие пророчества сводятся к тому, что за великие грехи народа перед Богом он подвергнет его великим же испытаниям. Но когда люди вновь всем сердцем обратятся к Богу, он простит их, соберет на земле обетованной и наградит их неслыханными радостями. Разумеется, все враги и притеснители Израиля будут уничтожены, а их идолопоклонство и язычество посрамлено. Однако не следует смешивать эсхатологию, основывающуюся на концепции Конца света и последующего возрождения, а также посмертного существования человека, с мессианскими ожиданиями. Последние формировались на фоне пророчеств и включали в себя прежде всего приход спасителя; они не только не противоречили эсхатологическим представлениям, но и частично смыкались с ними. На первый взгляд, это произошло и в Откровении Иоанна Богослова, что не соответствует действительности: в этой книге нет ни малейшего намека на приход мессии, поскольку он уже давно состоялся.

В религиозной мифологии немало сочинений о том, что ожидает человека в конце времен, в христианской главная такая работа — Откровение Иоанна Богослова. Ей предшествовала иудейская апокалиптика, которая, по мнению Булгакова, представляет собой совокупность произведений, содержащих в себе «откровение» тайн относительно настоящего состояния мира и человечества, его прошлого и особенно будущего. Собственно название апокалипсиса или откровения дано только новозаветному «Откровению св. Иоанна» и отсюда уже распространено на целый ряд произведений иудейской письменности, литературно к нему примыкающих. В новейшей церковно-исторической литературе эти произведения известны под названием псевдоэпиграфов, ввиду обычной их псевдонимности. Эпоха, к которой относится преимущественно развитие апокалиптической литературы, открывается примерно Маккавейским восстанием и гонением Антиоха Епифана (168–165 гг. до н. э.), а прерывается лишь с окончательной гибелью иудейской общины после восстания Бар-Кохбы и других (132–135 гг.), следовательно, обнимает около трех веков. Наиболее ранним и классическим произведением этого рода является каноническая Книга пророка Даниила. По господствующему в критической литературе мнению, она считается псевдоэпиграфом, время составления которого относится к эпохе гонения Антиоха Епифана, к 165 или 164 г. до н. э. За последние десятилетия особенно внимательно собирались и изучались религиозно-исторической наукой эти памятники апо-калиптики. Критическое издание текстов и затем переводов разных апокалипсисов, особенно издание ветхозаветных апокрифов и псевдоэпиграфов сделали эти памятники доступными, по крайней мере для владеющих немецким языком. Критическое изучение апокалиптической литературы еще не может считаться законченным. Но это касается частностей и не препятствует пониманию ее общего духа.

Среди важнейших памятников иудейской апокалиптики (кроме библейской книги пророка Даниила) можно выделить Книги Еноха («Эфиопский текст»; «Книга Еноха Праведного. «Славянский Енох»; «Книга Святых тайн Еноха»; «Славянский Енох»). Это один из важнейших и обширнейших апокалипсисов. По мнению немецких исследователей, «Эфиопский текст» сочинялся в период с 167 г. до н. э. — 64 г. В крайне мистической и фантастической форме Книги Еноха содержат значительный мессианский, космологический и эсхатологический материал.

Помимо Книг Еноха можно назвать Книгу юбилеев, Завещание 12 патриархов, содержащее наставления 12 сыновей Иакова своим детям, а также апокалипсисы Илии, Софонии, Захарии, Моисея, Авраама. Эсхатологическая информация содержится также в талмуде и некоторых древних иудейских молитвах. Апокалиптика не была литературой в нынешнем ее понимании, это была, как правильно отмечал Булгаков, народная литература, питавшаяся потребностями и ожиданиями еврейских народных масс. Но в целом это фольклорное творчество было под сильным влиянием иудаистского ритуала, вообще религии закона. Израиль жил эсхатологией.

Новозаветная литература, в том числе синоптические евангелия (Матфея, Марка, Луки), жадно впитали в себя мифологические ожидания ветхозаветных книг, особенно пророческих — от Исайи до Малахии. Само учение Христа в немалой и весьма существенной его части есть не что иное, как эсхатология. Можно сказать, что после разрушения Иерусалима апокалиптика изгоняется из иудаизма и заменяется талмудической мудростью, но она уже перешла к первым христианским сообществам.

Вот что писал об иудейской апокалиптике Булгаков: «И по содержанию своему апокалипсисы представляют собой как бы религиозно-научную энциклопедию народной мудрости, выражают народное миросозерцание с разных его сторон: в этой исторической амальгаме, в которой под покровом псевдонимности соединяются в одном целом куски, принадлежащие разным эпохам, разным даже культурам и народностям, благоговейный читатель находил «откровения» и из области космологии и астрономии, и физики, и демонологии, и ангелологии, и истории в прошедшем и будущем — словом, это был настоящий «народный университет» разных знаний. В то же время апокалиптика представляет собою как бы бассейн, в который изливаются, здесь смешиваясь, воды из разных родников, и в этом качестве она имеет незаменимое значение для изучения так называемого религиозного синкретизма. Над разложением этого синкретического целого на составные элементы с величайшим увлечением и усердием, хотя и все еще с проблематическими результатами, работает современная религиозноисторическая наука».

Булгаков особо отмечал многомотивность и сложность апокалиптической литературы, совершенно, по его мнению, не поддающейся простой и объединяющей характеристике. Интерес к иудейской апокалиптике с особенной живостью наблюдается в современную Булгакову эпоху, когда неотступно вставала проблема смысла истории, ее целей и исхода, когда Европа была охвачена трепетным чувством какого-то стремительного, неудержимого, даже произвольного движения вперед, смутным и тревожащим ощущением прорыва в неизвестное. Это было разлито в духовной жизни тех лет и питало характернейшие движения, такие как социализм (коммунизм), оно прорывалось, говоря словами Булгакова, в кровавом и хмельном энтузиазме революций с их зелотизмом.

В религиозной жизни иудейского народа апокалиптика исторически пришла на место пророчествам. Когда умолкли пророки, верующие в тяжелых жизненных обстоятельствах стали искать ободрения в таинственной, прикрытой псевдонимами, полной символами апокалиптике. Живое, личное слово пророка сменилось писаным, безличным произведением апокалиптиков. Сравнительно с огненным вдохновением великих пророков, которое убеждало в том, что они слышали Бога и вещают от его имени, апокалиптики нередко представляются эпигонами, которые заимствуют свою эсхатологию и питаются лишь прежними пророчествами, хотя и пытаются по-своему переработать их.

Сила и вдохновение пророков были связано как с их личностью, так и с важными историческими событиями, причем сам пророк нередко не только вещал и обличал, но был и общественным деятелем. Вебер под пророком правильно понимал обладателя личной харизмы, возвещающего в силу своей миссии учение или волю Бога. При этом Вебер не проводил резкого различия между пророком, возвещающим действительно или предположительно данное ранее откровение, и пророком, притязающим на то, что он приносит в мир совершенно новое откровение, следовательно, между тем, кто восстанавливает религию, и тем, кто основывает ее. Эти два типа пророчеств могут переходить друг в друга. Вебер подчеркивает решающее значение «личного» призвания пророка. Именно оно отличает пророка от священнослужителя. Прежде всего потому, что авторитет священнослужителя основан на священной традиции; напротив, пророк притязает на этот авторитет в силу личного откровения или своей харизмы. Не случайно в подавляющем большинстве случаев пророки выходят не из среды священнослужителей. Священнослужитель в качестве члена объединенного предприятия по дарованию спасения легитимирован своей должностью, тогда как пророк, подобно харизматическому колдуну, действует только в силу личного дарования[19].

Пророчества произносились ради них самих и в иудаистском мире ни в коем случае не были источником материального благополучия самих пророков, которые часто были в оппозиции к власти. Пророк был окружен постоянными помощниками, если его пророчества имели успех. Они предоставляли ему деньги, убежище, услуги, повседневную помощь, надеясь обрести спасение через его миссию. Другое дело современные пророки, особенно тоталитарные: для них власть едва ли не дороже тех эсхатологических предсказаний, которым они так любят предаваться. Страсть к власти питает страх — глубокий, бессознательный, составляющий фундаментальную черту личности — страх быть уничтоженным, если не защищаться властью. Этот страх очень выпукло представлен в параноидальной личности Сталина.

Сама фигура пророка серьезно отличалась от апокалиптика. Первый выступал от своего лица, жил и действовал в настоящем в гораздо большей степени, чем апокалиптик; если он и смотрит в будущее, то не столь отдаленное, как второй, и он более рационален и прагматичен, его взор не затуманен бескрайними перспективами конца всех времен. Пророк не склонен к авантюрам, он служит Богу, а не революции, и поэтому не будет толкать свой народ на «коренное преобразование мира». Как служитель Бога, он только в его мудрости и силе видит свой путь и спасение. Апокалиптик же полагает, что ему известны все законы, управляющие жизнью, а поэтому он всегда (или почти всегда) великий оптимист, во всяком случае непоколебимо убежден, что все будет именно так, как представляется его просвещенному уму. Все это можно обнаружить и в Откровении Иоанна Богослова, в котором нет ни малейших сомнений по поводу того, что все будет именно так, как видится ему. Разумеется, апокалиптические прорывы были и у пророков, но они не занимают у них главенствующего положения.

Истины о весьма отдаленных временах представляются авторам апокалипсисов в виде видений и символов. От них не отказывается и пророк, но они у него носят более конкретный и определенный характер. Поэтому, при всей схожести коммунистических оракулов с пророками, они все-таки больше апокалиптики, склонные к вульгарному детерминизму и абстрактной объективности. Если древний апокалиптик видел мировую историю как простую смену и борьбу нескольких апокалиптических зверей и стереотипных магических чисел, то и коммунистические теоретики укладывали историю в прокрустово ложе таких понятий, как экономическая формация, производственные отношения, классы, классовая борьба и т. д. История осмысливается в этих и подобных им категориях, так же поступали и древние апокалиптики: например, «Книга юбилеев» содержит пересказ библейской истории от Адама и Евы. Могут возразить, что апокалиптические концепции и символы обязательно нуждаются в объяснениях и толкованиях. Но то же следует отметить и в отношении марксистских представлений, которые нуждаются в том же.

Израильский пророк это — человек, который пытается рассматривать временные вещи под углом вечности, который всегда распознает власть и голос Бога, который умеет раскрывать людям план божий. Однако апокалиптик стоит несколько выше него, поскольку ему известны самые конечные, главные цели мира и то, что последует в конце времен, он негласно исходит из того, что апокалиптическая схема висит над историей. Последнее суждение вовсе не продиктовано тем, что по своим художественным достоинствам, содержанию, композиции Откровение Иоанна стоит выше других сочинений иудейской апокалиптики. Но и пророк, и апокалиптик ощущают себя посредником между Богом и людьми, хотя и являются выразителями потребностей последних. Если исходить из понимания Откровения как способа и формы реализации ведущих человеческих потребностей, то в этой книге останется намного меньше тайн, чем полагает христианское богословие.

В «Умозрении и апокалипсисе» Л. Шестов так характеризует пророков: «Пророки, в противоположность философам, никогда не знают покоя. Они — воплощенная тревога. Они не выносят удовлетворенности, словно чуя в ней начало разложения и смерти. Оттого философов часто чтили и уважали, пророков же всегда ненавидели и гнали. Разве могут люди любить тех, кто ищет невозможного, борется с непреодолимым, не верит в самоочевидности, не покоряется даже разуму? Для грека мирозданием правят вечные, неизменные законы, неизвестно когда и неизвестно откуда пришедшие. Их можно изучать — с ними нельзя разговаривать, им должно повиноваться, но их нельзя умолить. Еврейский пророк чует над собой живого Бога, который своей волей создал живого человека. «Я, Господь, Бог твой от самой земли Египетской; и другого Бога, кроме Меня, ты не должен знать и Спасителя нет, кроме Меня» (Ос., 13:4). И еще «от власти ада Я искуплю их, от смерти избавлю их; где твое жало, смерть? Где твоя победа, ад?» (Ос., 13:14). Для пророка — прежде всего всемогущий Бог, творец неба и земли, потом — истина. Для философа — прежде истина, потом Бог. Философ покоряется и аду, и смерти, и в этой вольной «покорности находит свое высшее благо, пророк вызывает на страшный и последний бой и ад, и самое смерть».

Путь пророческого вдохновения у древних евреев не был путем логичного поиска истины, их всегда вдохновляло и направляло божество. Поэтому пророчества могли быть разумными лишь в пределах религиозной мифологии. В них же пребывают концепции и предсказания Апокалипсиса, поскольку никакая религиозная вера не нуждается в умственной и эмпирической проверке, она всегда утверждает с абсолютной уверенностью, что это дано свыше.

Пророки, согласно Ветхому Завету, — это посланцы Яхве, его провозвестники. Он посылает их к людям, чтобы они указали им новую духовную цель и открыли новые сокровенные смыслы. Они раскрывают перед человеком альтернативы, среди которых он должен сделать выбор, в то же время пророки выражают протест против действий и отношений, из-за которых индивид может утратить самого себя и свой путь, свою возможность к спасению. Мессия есть нечто более высокого уровня, чем пророк, поскольку решает глобальные задачи спасения людей. Однако, строго говоря, мессия не спаситель и он не может изменить природу людей, но знаменует достижение ими определенного уровня духовного и нравственного развития. Он появляется, поскольку его страстно ждут, его появление столь же закономерно, как и ожидания прихода такого сакрального персонажа. Он, иначе говоря, появляется потому, что таково состояние общества. С ним начинается новое время и новый мир, заполненный надеждами.

Как и вся апокрифическая литература, апокрифическая апокалиптика существенно уступает канонической по глубине мысли, уровню символизма, охвату проблем, наконец, по своим художественным достоинствам, языку, образности, эмоциональной силе. Такое, например, сочинение, как Книга пророка Даниила, которая, по существу, открывает апокалиптическую литературу, с полным на то основанием можно назвать религиозной философией истории. Ее влияние на свою эпоху и на христианство огромно. Подобного статуса не может быть удостоено ни одно апокрифическое апокалиптическое произведение, даже Книги Еноха, которые, несомненно, обладают многими из тех достоинств, которые присущи каноническим творениям.

В целом иудейская апокалиптика сыграла исключительную роль в зарождении и становлении христианства, которое появилось на почве апокалиптических ожиданий иудаизма и явилось логическим продолжением таких ожиданий, включая и жажду прихода мессии, который постепенно вытеснил бога-отца. Отсчет истории новой религии надо начинать с того момента, когда утвердилась вера в спасение человечества через крестные страдания и смерть мессии, который, что чрезвычайно важно, обещал жизнь после смерти.

Мессия, в сущности, представляет собой продукт коллективных представлений или, точнее, является одним из коллективных представлений. Такие представления, по мнению Л. Леви-Брюля, могут распознаваться по следующим признакам, присущим всем членам данной социальной группы: они передаются в ней из поколения в поколение, они навязываются в ней отдельным личностям, пробуждая в них, сообразно обстоятельствам, чувства уважения, страха, поклонения и т. д. в отношении своих объектов, они не зависят в своем бытии от отдельной личности. Это происходит не потому, что представления предполагают некий коллективный субъект, отличный от индивидов, составляющих социальную группу, а потому, что они проявляют черты, которые невозможно осмыслить и понять путем одного только рассмотрения индивида как такового[20]. Все эти признаки мы можем обнаружить в вере в мессию, которая в связи с этим приобретала мощный творческий потенциал, реализующийся в религиозной мифологии в самых разных формах и направлениях, здесь главное из них — творение христианства.

В дальнейшем апокалиптические пути христианства и иудаизма разошлись, причем иудаизм весьма отрицательно стал относиться к христианскому мессии. Сам Христос утверждал, конечно, что он мессия и еще к тому же царь, хотя царство его не от мира сего. Христианство считало, что приход Христа предсказан иудейскими пророками, что сам Яхве обещал «воздвигнуть Христа во плоти и посадить на престоле его» (Деян., 2:30). Иудаизм не отрицает, что пророки действительно предрекали приход мессии, но это должен быть иудейский, а не какой-нибудь иной спаситель, тем более не основатель новой религии. Иудейский мессия мыслился как спаситель только еврейского народа, христианский же предназначался всему миру. Иудейская апокалиптика так и осталась в ожидании посланника Бога, в то время как в христианстве он реальный виртуальный персонаж, весьма активный и деятельный. Если первая ждала от него разрешения национальной трагедии, то вторая — обретения всеобщей благодати.

Под иудейской апокалиптикой можно понимать особый жанр религиозной (мифологической) литературы, канонической или апокрифической, которая содержит пророчества о Конце света, причем эти пророчества могут быть связаны или не связаны с мессией. Думается, что к числу апокалиптических не следует относить те, в которых говорится только о мессии, тем более что нередко о нем упоминается лишь в самом общем виде. Откровение Иоанна является апокалиптическим и по той, в частности, причине, что оно возвещает не приход мессии, а события Конца света и торжество новой религии.

Иначе понимал иудейскую апокалиптику А. В. Смирнов. Он считал, что под ней разумеются такие произведения иудейской письменности, которые в подражание некоторым богодухвенным пророчествам сообщают под образом видений и символов откровения преимущественно относительно мессианского царства и последней судьбы мира. Подражание апокалиптиков богодухвенным пророчествам обнаруживается не столько в полном усвоении пророческих обетований, сколько в перенимании внешней формы; они с полной свободой перерабатывают пророческие идеи сообразно с личными воззрениями и с той системой толкования Писания, которая выработалась в позднейших книжничес-ких школах. Авторы апокалипсисов нередко восполняют пророческие образы легендарными сказаниями и вносят в учение канонических книг совершенно чуждые элементы. Но по форме они стараются стоять как можно ближе к каноническим пророчествам, и особенно к тем, в которых преобладают символы и видения[21].

Скорее всего под богодухвенными пророчествами Смирнов понимал канонические священные тексты иудаизма; следовательно, из иудаистской апокалиптики исключались ветхозаветные сочинения, в том числе Книга Даниила, и соответственно имелись в виду лишь дохристианские апокрифы. Такой подход не представляется достаточно обоснованным именно по этой причине. Вместе с тем несомненно, что отдельные апокалиптические апокрифические сочинения представляют собой лишь подражание каноническим трудам, но тем не менее не могут исключаться из сферы научных исследований, которые должны ответить и на такой вопрос — в силу каких потребностей, в том числе бессознательных, создавались подобного рода сочинения. Очевидно, и в этом случае реализовывалась потребность познания будущего, украшение его и обещание себе процветания и благополучия в более чем неопределенном грядущем.

Во многих апокалиптических сочинениях царство мессии должно наступить при конце этого мира. Эта же мысль наличествует и в Откровении Иоанна Богослова, она подчеркнута в последних главах книги, в которых, однако, наряду с описанием грядущего царства христова вновь и вновь раздаются жестокие угрозы и обещания беспощадных расправ. Авторы предшествующих апокрифических апокалипсисов широко пользовались этим жанром, чтобы изложить свои самые сокровенные чаяния о будущем. Люди пытались понять, ставил ли Бог, создавая их, разумную цель, почему жизнь полна страданий и бедствий, почему она так коротка и заканчивается тягостной старостью и неминуемой смертью. Между тем и иудаистские апокалипсисы полны жестокостями. В этой связи надо отметить одну общую черту всех апокалипсисов — и апокрифических, и канонических: обязательное уничтожение всех врагов. С ними не должно быть никаких компромиссов, с ними никто не намеревался искать что-то общее и на этой почве решать конфликты миром. Разумеется, это отражало нравы и нравственность той поры, это было также и условием выживания еврейского народа, который находился в окружении врагов. Конфликты в той или иной форме определялись и религиозными установками и ориентациями, а религиозное единство ощущалось в качестве непременного условия выживания Израиля. При этом в суде и расправе над врагами часто активно участвовали и спасители (мессии). Такая практика потом была скрупулезно реализована тоталитарными режимами и тоталитарными вождями.

Последние, следовательно, возвращаются к древнейшим формам поведения, тем самым отвергая то, что с таким трудом было достигнуто цивилизацией в XIX–XX столетиях. Это отрицание цивилизации всегда, во все века, носило террористический характер, имея своей целью не только физическое уничтожение, но и запугивание врагов и тех, кто представлялся таковыми. Собственно говоря, в поведении современных террористов мы видим то же самое, когда никто из них даже не пытается договориться, пойти на компромисс, заключив соглашение, грубо попирает его, а решение всех своих проблем видит в смерти того, кого считает врагом, иногда жертвуя и своей жизнью.

Задолго до христианства, и не только в иудаизме, появилось множество свидетельств острого недовольства человека своей судьбой и, следовательно, Богом, который за все в ответе. Например, древний аккадский поэт писал:

Поистине, умница мой, тому, что открыл ты, нет подтверждения!

Истину ты отвергаешь, предначертанья бога поносишь!

Не соблюдать обряды богов ты возжелал в твоем сердце.

Обряды богини истинные ты презираешь.

Точно средина небес, мысли богов далеко;

Слово из уст богини не разумеют люди.

Верно понять решенья богов заказано человекам,

Замыслы их для людей недоступны[22].

В самом же иудаизме неудовлетворение земными порядками (а значит, и небесными) высказаны в той или иной форме во многих мифологических, в том числе ветхозаветных сочинениях. В наиболее же концентрированном виде оно выражено в Книге Иова и Книге Экклесиаста. В Библии нет ни одного сочинения, в котором, как в этих книгах, с такой же страстью и силой были бы выражены тоска, пессимизм и отчаяние человека, его безысходность, его понимание бессмысленности жизни и того, что он абсолютно беззащитен против злой воли того, кого он называет Богом. Загнанный в тупик, он не ждет улучшения своей участи, убедившись, что все будет так, как уже было, что за все ему придется отвечать перед судом, который назначен не им и будет беспощаден к нему, что даже знание умножит его печали.

Если бы библейские бунтари Иов и Экклесиаст жили в средневековой Европе или в новых тоталитарных режимах, с ними расправились бы очень быстро. Вот почему можно вновь поставить очень давний вопрос: по каким причинам произведения этих вольнодумцев были включены в ветхозаветный канон? Об этом сейчас можно только гадать, в числе прочих причин называя либерализм их современников, а также весьма высокий философский уровень и выдающиеся художественные достоинства этих великих книг. Как бы то ни было, их чтение с необходимостью убеждает в том, что человек скоро потребует изменить сложившиеся порядки и захочет увидеть хоть какие-то новые перспективы, особенно обрести надежду на посмертное существование.

Страстно желаемые изменения, как показывает ему его магический и религиозный опыт, может осуществить лишь верховный небесный владыка, творец и вседержитель. Но не случайно Иов и Экклесиаст были такими скептиками, они прекрасно знали, что всевышнему все-таки полностью доверять нельзя ни в коем случае. Конечно, спасение рода человеческого было крайне необходимо, однако в столь важном деле уже не следовало надеяться только на него. Между тем у спасителя, конечно, должны были быть божеские возможности и силы, иначе он не смог бы коренным образом изменить жизнь и судьбы людей и тем более преодолеть их бренность. Вот почему это обязательно должен быть Бог, но принципиально другой — максимально приближенный к людям, несравненно лучше их понимающий и, разумеется, более милосердный.

По этой причине роль мессии была поручена не очередному небожителю, а тому, кто был рожден женщиной (т. е. имеет нечто весьма человеческое), но от Бога. Дева Мария — именно залог человечности (человеческого), Яхве — сверхъестественных возможностей. Правда, христианство, судя по Откровению Иоанна Богослова, не удержалось в тех гуманных рамках, которые были очерчены учением странствующего проповедника Иисуса, но вначале замысел был именно такой.

Средиземноморский мир жил ожиданием рождения идеи, которая могла бы объединить его народы, носителем же идеи должен был быть мифологический персонаж, который свяжет материальную природу с божествами, станет носителем полноценной духовной мощи и наполнит духовностью жизнь, откроет людям тайны мироздания, а главное — смысл их существования и страданий. Но потребность в нем, его объединительные функции могли появиться и получить развитие только в том случае, если для этого создались бы необходимые социальные, духовные, психологические и экономические условия. Они действительно сформировались в этом огромном регионе, страны которого, несмотря на все различия их культур, объединяли многочисленные духовные, этические, исторические, торговые и иные связи. Сложилась определенная общность, о которой в наши дни можно было бы сказать, что она представляет собой результат глобализации — региональной, в границах римского мира.

Этот мир, испытывая кризис, в дружном и едином порыве искал в учителе-богочеловеке спасителя, который, конечно, не мог не быть архетипической фигурой. Особые надежды бессознательно возлагались на странствующих проповедников-пророков. Среди них было много предшественников Христа, выделялись отдельные личности, например, Аполлоний Тианский, которого Ю. Николаев называет знаменитейшим предшественником христианства, напоминая, что вся литература первых веков новой эры пестрит указаниями на него. Апполония Тианского противопоставляли Христу и обожествляли, прославляли сотворенные им чудеса, в том числе воскресение мертвых, укрощение диких зверей и т. д. Он много странствовал, дошел с учениками до Индии, затем через Вавилон и Эфес пришел в Афины, Рим, побывал в Египте. Аполлоний был прежде всего «великим посвященным» и говорил не для толпы, храня обет молчания перед профанами. Ни он, ни другие представители пифагорейских школ или иных таинств не могли бросить людям живого слова, утолить всеобщую жажду просветления. Безмолвные, загадочные, скользили они над жизнью, не в состоянии утолить мировой тоски[23].

В Книге Еноха («Эфиопский текст») мессия назван Сыном жены и Сыном человеческим, в чем, конечно, нельзя не видеть желания акцентировать внимание на человеческой принадлежности спасителя. Енох пытается сказать, что мессия — человек, но обладает силами Бога. Енох также называет мессию Избранным, но тогда возникает вопрос, среди кого его избрали. Если он в то же время является Сыном жены и (или) Сыном человеческим, то поневоле напрашивается вывод, что его избрали из числа людей. Однако подобное утверждение внешне как будто вступает в противоречие с тем, что имя Избранного, как об этом повествует Енох, было названо перед Богом прежде, чем были сотворены солнце, знамения и звезды. Иначе говоря, Избранный как защитник людей появился чуть ли наравне с создателем мира и скорее всего как противовес ему, а точнее — как защитник людей.

Самым поразительным в этой Книге как раз и является то, что Сын человеческий противостоит вседержителю, у которого, как следует думать, были основания опасаться этого Сына. Такой вывод следует из утверждения Еноха, что последний был «сокрыт перед Ним прежде даже, чем создан мир» (8, 48). Более того, утверждается, что «Избранный восстал перед Господом духов» (8, 49). Правда, за этим и после этого утверждения следуют обычные славословия в адрес «Господа духов».

Весьма показательно то, что творец и всевышний назван в Книге Еноха «Господом духов». Это может (?) означать ограничение (возможно, и существенное) власти Бога, особенно, если данное наименование понимать так, что он был Господом не людей, а духов.

Таким образом, можно считать, что Книга Еноха является во многом бунтарским произведением. В нем содержится скрытый, но несомненный призыв к тому, чтобы человек спасал сам себя, поскольку доверие к Богу исчерпано. В дальнейшем такой призыв был персонифицирован в Христе, который является прямым наследником Сына жены, Сына человеческого, Избранного и других имен мессии в иудаистских исканиях.

Расправы над людьми в Книге Еноха («Эфиопский текст») такие же кровавые и беспощадные, как и в более позднем христианском Откровении. Однако Яхве и Христос нисколько не сомневаются в необходимости и полезности учиняемых ими казней — в отличие от Бога в Книге Еноха. Этот все-таки признал свою неправоту: «И после этого раскаялся Глава дней (т. е. Бог. — Ю. А.) и сказал: «Напрасно Я погубил всех живущих на земле». И он поклялся своим великим именем: «Отныне Я не буду более поступать так с живущими на земле…» (п. 55). Раскаяние Главы дней понятно: Бог Еноха принципиально отличается от Бога Иоанна Богослова. Религия первого переживает кризис и чревата спасителем, новозаветный же Яхве действует не один, а с Христом. Это означает, что уничтожение человеков происходит в рамках стремительно крепнущей новой религии. Тогда казалось, что все жертвы, положенные на алтарь ее очищения и торжества, вполне оправданы для блага и спасения человечества. Абсолютно так же были уверены в своей правоте большевики, захватившие в 1917 г. власть в России, но в отличие от Главы дней ни в чем и никогда не раскаивались.

Господь духов, между тем, возлагает на Избранного поистине грандиозные задачи: он должен разобраться с делами людей и сделать их сильными, он поднимет могущественных царей с их лож и сильных с их престолов, развяжет узды сильных, и сокрушит зубы грешников. Сам же господь духов обязуется преобразовать небо и приготовить его для вечного благословения и света, а также изменить землю, грех и преступления исчезнут на ней (8, 45).

В Ветхом Завете наиболее обстоятельные пророчества о Конце света содержатся в Книге Даниила. В ней же говорится о Сыне человеческом, которому будут служить все народы и языки, и царство его никогда не разрушится. Однако эта фигура никак не связана с последними днями мира или какими бы то ни было надеждами на загробную жизнь: все это определяется Яхве. Впервые же о конце мира говорится тогда, когда Даниилу предстали видения о неком царе, который пытался восстать против всевышнего, но был побежден им (7:21–27). Вслед за этим к Даниилу прилетел «муж Гавриил», который поведал ему, что восстановление Иерусалима связано с «Христом Владыкой» и что он будет предан смерти. Появление Христа в Книге Даниила, которая, как считают исследователи, написана была во II в. до н. э., несколько неожиданно. М. И. Рижский объясняет это так.

В русском переводе «Христос» возник вместо «помазанника» в оригинальном тексте. По-гречески «Христос» и означает помазанник. Но, конечно, не случайно одно это слово оказалось не переведенным на русский язык и написанным с прописной буквы. Таким нехитрым способом оно было превращено в имя собственное сына божьего[24].

Гавриил также открыл Даниилу, что «к концу определенного времени» будут дни гнева, что «восстанет царь наглый и искусный в коварстве», но будет сокрушен владыкой владык. Бедствия Израиля привычно объясняются грехами людей и отступлениями от истинной веры. Это было очень актуально для эпохи автора Книги Даниила, когда шла ожесточенная борьба за независимость от селевкидской Сирии, с ее религиозной политикой и эллинизаторскими действиями самих иудейских отступников. В немалой степени эти весьма важные обстоятельства определили то, что значительная, если не большая, часть видений Даниила представляет собой не пророчества Конца света или иных потусторонних явлений, а связана со вполне земными войнами и другими конфликтами, с разграблением и опустошением земель, дворцовыми интригами и т. д. Все это было мифологизированным отражением реальных исторических событий в Израиле и вокруг него. Бедствия Израиля привычно объясняются грехами людей и отступлением от истинной веры.

О воскресении мертвых и загробном воздаянии в Книге Даниила сказано довольно кратко, даже отрывочно. Так, в заключительной главе отмечается, что «…многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление. И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде — как звезды, во веки, навсегда» (2, 3). Справедливости ради следует отметить, что в рассматриваемой Книге нет ответа на вопрос, что значит «многие из спящих в прахе пробудятся», т. е. кто эти «многие», по какому признаку или принципу они будут определяться, и что будет с теми, кто не подлежит пробуждению, да и кто они.

Прав М. И. Рижский, что автор Книги Даниила написал актуальную пропагандистскую работу и при этом вполне сознательно пошел на благочестивый обман — приписал свое произведение древнему пророку Даниилу. Точно так же веком раньше был приписан древнему царю Соломону сборник притчей, а Давиду — множество сочиненных разными авторами и в разное время псалмов. Библейская критика обнаружила, что большинство сюжетов, образов и идей книги явно заимствованы из разных источников, прежде всего, конечно, из ветхозаветных произведений, но помимо этого в ней обнаружены заимствования из преданий и мифов разных народов. М. И. Рижский считает, что обещание «вечной власти и царства» для пострадавшего, но устоявшего в вере Яхве «народа святых» было очередным оправданием Яхве перед народом Израиля. Этим же целям служило утверждение о воскресении из мертвых и воздаянии по заслугам[25].

В Книге Даниила четко прослеживается идея личной ответственности за преданность религиозному учению, за свое праведное или неправедное поведение, что, конечно, имело огромное значение для развития нравственности. Однако эта идея в основном воплощена в образе самого Даниила, который показывал исключительную преданность Яхве, за что был полностью вознагражден им. В Книге Даниила мы не найдем таких, как в Откровении Иоанна, потрясающих картин глобальных разрушений и мучительных казней, видений Страшного суда и т. д. В этой связи нелишне вспомнить, что иудаизм, не только грозил отступникам и язычникам страшными карами, но иногда, не отличаясь от христианства, в массовых масштабах прибегал к ним.

Как отмечает М. Элиаде, религиозное творчество эпохи автора Книги Даниила преобразило исторические события, зашифровало послания, вплело их в особое видение всемирной истории. В кругах группы зилотов — «благочестивых» («набожных») появились первые апокалиптические писания — Книга Даниила и наиболее древний раздел Книги Еноха. «Набожные» жили замкнутой общиной, они настаивали на неукоснительном соблюдении закона и необходимости покаяния. Высокая значимость покаяния была прямым следствием апокалиптического осмысления истории. Страх перед историей отличался невиданной до той поры силой, считает Элиаде. Ибо, — предсказывают Даниил и первая книга Еноха, — мир подходит к концу; «набожные» должны готовиться к неотвратимому суду божию. Автор Книги Даниила ставит своей ближайшей целью ободрить и укрепить своих единомышленников[26].

Страх перед историей есть не что иное, как страх перед глобальным разрушением, точнее — гибелью мира, о чем, в общем-то, в Книге Даниила говорится довольно глухо. Гораздо явственнее об этом повествует христианский Апокалипсис, который после Конца света обещает всеобщее благоденствие и заканчивается на вполне мажорной ноте. Из этого следует, что пророчествуют для того, чтобы дать надежду, тем самым снизить страх. Это в целом верно и для тех случаев, когда пророчества предвидят всеобщую катастрофу и смерть: здесь предсказания нужны, чтобы подготовиться к смерти и тем самым снизить имманентно и спонтанно присущий человечеству страх перед неизбежным концом. Это вечная и фундаментальная особенность психики, она передается из поколения в поколение архетипическим генетическим путями, поэтому любые попытки избавиться от указанной особенности всегда оказываются неудачными. Можно лишь снизить уровень связанных с нею тягостных и психотравмирующих переживаний.

Сказанное подтверждается тем, что пророчества о Конце света появлялись и появляются в самых разных общественных ситуациях: в Книге Даниила — в бурные годы Антиоха IV Епифана, в Откровении Иоанна — в эпоху стремительного распространения христианства. Такие пророчества часто появляются и в наше время, в том числе во вполне благополучных странах. Так, в Японии в 2003 г. получило немалое признание учение семидесятилетней прорицательницы Тино, основанное на вольном толковании шумерских текстов, Библии и некоторых научно-популярных изданий. Еще в 1982 г. она предрекала ядерное нападение СССР на свою страну, в 2003 г. — приближение к Земле некой звезды Нибиру, которая вызовет уничтожение планеты, обмен местами северного и южного полюсов, что станет причиной опустошительных землетрясений, затопления суши, и прочие кошмары.

Таких примеров можно привести множество, пророчества о Конце света особенно характерны для религиозных сект, которые таким путем пытаются еще и подчеркнуть свою значимость. Из этого можно сделать вывод, что предощущения неизбежности конца и связанный с этим страх, которые порождают апокалиптические предсказания, не обязательно появляются в годы всеобщих бедствий. Они вполне могут сформироваться и в процветающих обществах, но в тех больших или чаще малых социальных группах, которые никак нельзя отнести к благополучным. Можно сказать, что здесь условия жизни, ее трудности и невзгоды отходят на задний план в той мере, в какой на передний план выступает витальная человеческая потребность в преодолении своей бренности и снижении уровня тревожности. Если рассматривать жизнь с позиций присущих ей наиболее важных задач, нельзя не признать, что названная потребность относится к числу наиболее важных, если не является самой важной.

Отношение Даниила к Богу, его невызывающая никаких сомнений бесконечная преданность и жертвенная любовь к нему есть не что иное, как отношение ребенка к отцу. Такая же позиция может быть у сына к реальному отцу, вождю, правителю или правящей партии, которых он обязан всеми силами защищать: от внешних врагов и от собственных греховных помыслов и зла, поселившегося в душе. Когда ведут оборону отца от внешних врагов, то хороши все средства, поскольку речь идет о безопасности Великого Отца, иными словами, о безопасности самого субъекта. Поэтому находят оправдание любые приемы защиты, в том числе самые кровожадные и подлые. Все это имеет место на почве жесткой психологической зависимости от Отца, неизбежно принимая форму идеологической преданности.

Книга Даниила несомненно является выдающимся религиозным и художественным произведением, она же содержит некоторые ценные исторические сведения и, что особенно следует отметить, принципиально важные для религии и богословия пророчества. Для христианского сердца очень дорого содержащееся в ней указание на «как бы Сына человеческого» — предвестника Христа. Однако неосмотрительно и наивно рассматривать это произведение как точные предсказания на все время и для всех народов. Но именно это и делает Д. В. Щедровицкий, который считает предсказания Даниила безупречно точными. В его книге якобы предсказана не только последовательность и взаимосвязь, но даже и хронология исторических событий, которые автор созерцал в будущем. К таковым относятся, например, дата казни и воскресения Иисуса Христа (знаменитое пророчество о «семидесяти седминах», завершающихся в 34 г.), а также срок возвращения Иерусалиму статуса столицы израильского государства в XX в. (пророчество о 2300 годах, оканчивающихся в 1967 г.)[27].

По Д. В. Щедровицкому, оказывается, что упоминаемый в Книге Даниила «северный царь», характеризуемый словами «подлый» и «презренный», является германским нацизмом, а разгромивший его победитель — Советский Союз. Он выиграл войну «с великим богатством» (11:28), т. е. с огромной контрибуцией, выплаченной капитулировавшей Германией, после чего возвратился «в землю свою с враждебным намерением против святого завета» (11: 28). Под «враждебным намерением» Д. В. Щедровицкий понимает антисемитскую политику Сталина[28].

Подобные произведения в дальнейших комментариях не нуждаются.

Практически все библейские пророчества, апокалиптические в особенности, представляют собой попытку познания закономерностей, механизмов или принципов, которые управляют жизнью. Как и в иных аналогичных случаях, потребности познавательного процесса не могут не учитывать то, что было достигнуто усилиями других авторов — древних мыслителей. Поэтому в более поздних пророчествах нередко встречаются ссылки на предыдущие или прямые заимствования из них.

В ветхозаветные и последующие затем раннехристианские годы указанные познавательные процессы могли реализовываться только в религиозных рамках и формах, поскольку прошлое, настоящее и будущее зависело исключительно от потусторонних сил и, в первую очередь, от Бога. Вот почему чрезвычайно важным для всей истории является появление в иудаизме сына человеческого, впоследствии ставшего Христом, причем появление вначале очень и очень робкое — и «как бы» сына человеческого (Дан., 7:13). Так, словно извиняясь и несколько неуверенно, говорит этот пророк. Все дело в том, что возникновение в религиозной мифологии этого сына означает не что иное, как начало формирования принципиально иного отношения человека к самому себе, к своему месту в жизни и своим возможностям. Можно сказать, что произошел величайший переворот, поскольку теперь управление всеми делами людей и их судьбами переходит в руки человека, пусть и частично. Частичность выражается, во-первых, в том, что он, этот новый управляющий, сын Бога, а во-вторых, и сам становится Богом, хотя и не творцом природы и вселенной, но творцом души и нравственности, т. е. новой личности.

Можно, конечно, с полным на то основанием утверждать, что тем самым человек не мог полностью доверять сам себе, своего спасителя он обязательно должен был мифологизировать. Но это — вечное качество людей, которые даже в новейшей истории обязательно мифологизировали, например своих коммунистических мессий.

Сын человеческий в Книге Даниила представляет собой лишь первый шаг по пути коренного изменения позиции человека и его адаптации, следовательно, и наиболее важную предтечу Христа. Однако дилемма Христа и антихриста у Даниила даже не обозначена, антихрист появляется, если иметь в виду апокалиптические канонические произведения, лишь в Откровении Иоанна. Не только в канонических и апокрифических текстах, но и во всей богословской христианской литературе Христос и антихрист неразлучны, как человек и его тень.

4. Откровение в видениях Иоанна

Апокалипсис насыщен видениями, которые играют исключительную роль в передаче идей и ценностей, содержащихся в этой книге. Вообще видения значимы в любой религии, поскольку обладают огромной силой убеждения и внушения через эмоции и переживания, формирующие у человека свой виртуальный мир. Для фанатически заряженной психики видения — это реальность, в которую нельзя не верить, даже если они грубы и на первый взгляд бессмысленны. Видения, зафиксированные в священном тексте, приобретают статус откровения и формы явления божества или иной потусторонней силы. Видения всегда остро привлекают к себе жгучей таинственностью, возможностью выйти в новое измерение, прикоснуться к чему-то сокровенному и ранее неведанному. Многие видения вполне реальны в том смысле, что имеют место в виде галлюцинаций, сопровождающих временное иди постоянное расстройство психической деятельности. Галлюцинации были у многих из тех, кого церковь почитает в качестве святых или блаженных, эти продукты больной психики часто канонизируются.

Видения представали многим пророкам, святым, праведникам и другим мифологическим персонажам, например, одному из двенадцати патриархов Левию, завет которого почти полностью построен на видениях. Небезынтересно, что Левий предрекает прекращение прежнего священства, которое, как это вытекает из текста «Заветов двенадцати патриархов», не удовлетворяет Бога. Левий предвидит появление «священника нового, которому все слова Господни будут открыты, и он совершит суд истины на земле во множестве дней. И взойдет звезда его на небе, как царя, сияя светом знания (как) при солнце день, и он возвеличится во вселенной. Сей воссияет как солнце на земле, и удалит всякую тьму из поднебесной, и будет мир во всей земле. Небеса возликуют во дни его, и земля возрадуется, и облака возвеселятся, и познание Господа разольется на земле, как вода морская, и Ангелы славы лица Господня возвеселятся в нем»[29]. По существу, это предчувствие прихода мессии, точнее — выражение потребности в нем.

В зависимости от содержания и смысла видений, в том числе закрепленных в религиозных ритуалах, они могли приносить блаженство и радость, или, напротив, повергать в шок и устрашать. Так, демонстрация дарующего блаженство в Элевсине представляла собою ежегодное событие, повторяющееся на протяжении более чем тысячи лет. Его успех заключался в природе психической реальности. Трагедия также оказывает психическое воздействие, но иного рода. Непрерывность культа мистерий являлась важным элементом в создаваемом им религиозном переживании[30].

Иоанн Богослов обозначает то психическое состояние, в котором он был в тот «день воскресный», когда перед ним представали апокалиптические видения. Богословие понимает названное состояние как такое, когда человек видит, слышит и чувствует не телесными органами, а всем своим внутренним существом. Это не сновидение, такое состояние бывает и во время бодрствования, и оно, конечно, является экстатическим, возможно, даже связанным с пограничными состояниями, расстройствами психики. Голос, который услышал Иоанн, велел ему обратиться с посланиями к семи церквам. Учитывая, что именно число «семь» в этой книге утверждается неоднократно (семь светильников, семь громов, семь печатей, семь ангелов, семь чаш), можно сделать вывод, что «семь» имеет мистическое значение и символизирует полноту вселенской христианской церкви.

Апостолу Иоанну предстали следующие основные (только основные!) видения:

— Христа среди семи светильников;

— семи таинственных печатей, которые спаситель снимал, что сопровождалось массовой гибелью людей;

— семи ангелов с семью трубами под седьмой печатью, что также сопровождалось казнями и смертями;

— жены, облаченной в солнце, а также красного дракона с семью головами и десятью рогами;

— зверя с семью головами и десятью рогами;

— агнца на Сионе и с ним ста сорока четырех тысяч человек, у которых имя отца написано на челах;

— семи вспышек ярости господней;

— жены, великой блудницы, сидящей на звере багряном;

— последнего суда над Вавилоном, зверем и лживым пророком;

— торжества истинного победителя;

— тысячелетнего царства христова на земле и последующего за ним Страшного суда;

— нового неба, новой земли и небесного Иерусалима.

Первые видения представляют собой как бы предисловие к самому Откровению, Христос являет себя в качестве не только повелителя всей христианской церкви, но и Бога, владыки мира. Он имеет ключи от ада и смерти, а следовательно, властвует над жизнью. В последующих видениях тотальных разрушений и массовой гибели людей он действительно предстает как владыка жизни и смерти.

Булгаков поясняет, что все видения, словесные откровения и пророчества не относятся к земному миру, они происходят не на земле, но в мире духовном, они не относятся ни к пребыванию Христа среди учеников до крестной смерти, ни к его явлениям после воскресения и до вознесения. Тайнозритель приемлет их, находясь «в духе», под прямым его воздействием и вдохновением. Если земное пребывание Христа, как и его явление по воскресении, вдохновляет, сообщает благодать святого духа, то здесь, напротив, вдохновение являет, порождает явления. Будучи по содержанию своему созерцательным, имея характер видений, по существу Апокалипсис есть книга пророческих видений и откровений. Если по предмету своему она может быть названа пятым евангелием, она и отличается существенно от евангельского повествования о жизни Христа на земле как откровение о нем по удалении его из этого мира в «одесную Отца сидение». Поэтому все явления Христа в Апокалипсисе, хотя и относящиеся к его вочеловечению, не суть явления во плоти, но духовные, как мы бы ни понимали это духовное его созерцание[31].

Вряд ли можно назвать Апокалипсис пятым евангелием — даже по христианским канонам, поскольку он не содержит сведений о земной жизни Христа и вообще резко выделяется среди всех книг Нового Завета. В Откровении отсутствует вся та часть его учения, которая сосредоточена в Нагорной проповеди, и апокалиптический Иисус предстает в совершенно ином облике, в котором очень трудно, а практически невозможно узнать мессию, который до этого, в своей мирской жизни, призывал к миру и любви.

В видениях Иоанну представляется множество опустошительных бедствий и грозных образов — не случайно многие из них, если не все, стали нарицательными и активно используются в христианской, да и во всей западной культуре, для обозначения катастроф и трагедий. При этом совершенно непонятно, почему обрушиваются беды на человеческий род. Так, Иоанн «видел и слышал одного Ангела, летящего посреди неба и говорящего громким голосом: горе, горе, горе живущим на земле от остальных трубных голосов трех Ангелов, которые будут трубить!» (8:13). Действительно, как только они начали трубить, массовые несчастья не заставили себя ждать.

Булгаков, восторженный поклонник Откровения Иоанна, правда, объяснявший его отдельные положения более чем путано, говорил об этих людских казнях следующее: «Очевидно, тайнозритель сознательно говорит здесь языком религиозного синкретизма, которым он пользуется как средством описать почти невыразимое и неописуемое духовное видение бед и опустошений, постигающих незапечатленную часть человечества. Понимать это буквально или даже делать попытку давать истолкование отдельным чертам этих образов, как и их сочетанию, нам представляется невозможным, даже если и можно подыскать для них параллели религиозно-исторического и сравнительно-мифологического характера»[32]. Здесь Булгаков остается верен себе и богословию, не утруждаясь доказательствами и просто полагаясь на веру. «Пути Промысла для нас непостижимы и неисследимы, но надо верить в их абсолютную верность и безошибочность, — писал он в другой работе. — Лишь в исключительные моменты становится ощутительно зрима рука Промысла в личной и исторической жизни человечества». Булгаков верит в принципиальную возможность Апокалипсиса, вообще обетований и пророчеств. Апокалипсис раскрывает будущее, заложенное в настоящем, но он не ограничивается этим, ибо содержит и откровение о том, что Бог сотворит с миром промышлением своим и всемогуществом своим[33].

Булгаков полагает, что еще не настало время правильно истолковывать апокалиптические видения и образы, это дело будущего, а поэтому призывает к благоговению и скромности. Общий смысл этих образов, по Булгакову, достаточно ясен: здесь говорится о действенном вмешательстве демонических сил в человеческую жизнь, которое промыслительно попускается, хотя и ограничивается промыслом божьим[34]. С этим, конечно, никак нельзя согласиться, поскольку людей убивают не какие-то демонические силы, а христианские боги. Создается впечатление, что они способны обеспечить свое царство только над мертвыми, на земле не обещая людям ничего.

Особые состояния психики (экстаза, опьянения, сна и др.) с древнейших времен привлекали к себе повышенное внимание. Такие состояния были совсем не понятны и уже по этой причине вызывали страх. Поскольку же они были из ряда вон выходящими, вполне логично было предположить, что вызываются потусторонними силами и что именно в их рамках происходит общение с подобными силами. Поэтому в древности была широко распространена вера в то, что боги являются человеку в сновидениях и объявляют ему свою волю. В Древней Греции и Риме люди искали во сне совета и утешения богов или обоготворенных людей.

Автор (авторы) Апокалипсиса проявляет одержимость как религиозное переживание, которая придает им определенное величие. Как и во многих других древних духовных идеологиях, речь в этой новозаветной книге идет о воплощении духа, о сверхъестественных силах, иными словами, о том, чтобы сделать духовный мир присутствующим, живым и «реальным». Как раз по этой причине в Откровении избран особо насыщенный эмоциональный стиль и язык, необычайно живописные образы и символы. Подобная одержимость, вероятно, очень древнее религиозное явление, но оно во многом отличается от тех переживаний, которые характерны, например, для шаманизма. Однако и общего между ними немало: шаман путешествует в верхний и нижний мир, духи могут владеть его телом. Схожие путешествия совершает и апокалиптический странник, его возносит на самый верх, к творцу вселенной, Христу, ангелам и пророкам. Они, правда, не завладевают его телом, но дух (душу) захватывают целиком. Утверждение Иоанна: «Я был в духе в день воскресный» (1:10) — следует понимать именно как пребывание в экстатическом состоянии и как мистическое переживание внутреннего света, которое возникает в этом состоянии.

Но здесь же можно усмотреть и другую мысль: дух Иоанна не знает границ, духу подвластно видеть все. Он видит не глазами, а всем своим существом, точнее — своей духовной мистической сущностью. Это видение очень близко к тому, о котором говорят шаманы во время транса:

Все мое тело — сплошные глаза.

Посмотрите на них! Не пугайтесь!

Я смотрю на все стороны![35]

Видения Иоанна дают все основания говорить о том, что Откровение является самой мистической книгой Нового Завета. Конечно, Иоанн не единственный фанатически верующий, кому «в духе» приходит видение, как раз такие люди всегда были особо ценимы сообществом. Следующие выводы М. Элиаде о шаманах вполне относимы ко всем подобным персонажам. Он называет их «специалистами по священному», людьми, способными видеть духов, возноситься на небо и встречаться с богами, спускаться в ад и бороться с демонами, болезнями и смертями. Принципиальная роль шамана в защите психической целостности в обществе зиждется прежде всего на уверенности людей в том, что один из них сможет им помочь в критической ситуации, вызванной обитателями невидимого мира. Чрезвычайно утешительной и укрепляющей является убежденность, что один из членов общества может видеть то, что закрыто и невидимо для остальных, а также приносить непосредственные и точные сообщения из сверхъестественных миров[36].

Я думаю, что эти утверждения Элиаде, хотя они и высказаны по другому поводу, в немалой степени помогают понять, почему Книга Откровения Иоанна, несмотря на серьезные колебания в ее оценке в первые века существования христианства, все-таки была признана каноническим произведением.

То, что экстатические видения могут носить болезненный характер, подтверждает, например, состояние здоровья пророка Даниила после очередных видений. Он «изнемог и болел несколько дней; потом встал и начал заниматься царскими делами» (Дан., 8:27).

Очень важно отметить, что видения Иоанна представляют собой существенный вклад в познание смерти, хотя об индивидуальной посмертной судьбе человека немало говорилось и в других библейских, в том числе новозаветных книгах. Наряду с ними Апокалипсис значительно, даже резко акцентирует на этом внимание. Многие элементы посмертной географии, как и отдельные темы христианской мифологии смерти, почерпнуты из Откровения, что, в частности, нашло отражение в большом числе религиозных живописных произведений. Благодаря всему этому неизвестный и страшный мир смерти приобретает некоторую определенность, более ясные формы и структуры, становится более видимым, соответствующие картины, следовательно, призваны снизить страх перед ней. Мир усопших в глазах верующих становится познаваемым, а сама смерть приобретает значимость перехода к новому способу бытия, несравненно лучшему, чем земной.

В Апокалипсисе довольно мало земного, ему отведены в основном вторая и третья главы, что неудивительно для священного текста, да еще такого, который призван дать откровение верующему уму. В этих двух главах Иоанн сначала называет себя, давая весьма краткие сведения о том, кто он и где он находится, в чем его миссия. После чего следуют обращения к семи церквам, на чем относительно реалистическая часть заканчивается, но она выглядит несколько чужеродным телом в этом в целом мистическом сочинении. Не очень, на первый взгляд, понятно, с какой целью отношения с церквами вообще описаны в книге, тем более что здесь в основном рассмотрены, так сказать, служебные вопросы. Между тем первые три главы отлично вписываются в общую эмоциональную тональность книги и ее содержание: я имею в виду многочисленные апокалиптические ужасы, глобальные катастрофы, расправы. Угрозы в адрес отдельных церквей плавно и логично перетекают в угрозы всему человечеству, словно предваряя их. По-существу, масштабные видения начинаются с четвертой главы и не прекращаются до конца.

Видения Иоанна чрезвычайно динамичны, сверхъестественные явления проносятся стремительно и в то же время мощно. О некоторых из них ему сообщает голос, но в большинстве случаев он видит их, причем катастрофы и разгромы иногда вызывают у него эмоциональный отклик, чаще всего завуалированный, но ни в коем случае не осуждение — только одобрение. Богослов воспринимает их — и все, этим его задача исчерпывается, не считая, конечно, того, что он обязан сообщить об этом читателю. Но почему видения, почему не избрана иная форма выявления информации и наблюдения за ней? Видения принадлежат к наиболее архаичным формам подачи сведений сверхъестественного характера, имеющих витальное значение, древний человек и религиозное сознание особенно верили именно видениям как наиболее надежному каналу связи с потусторонним миром. С ним ведь нельзя общаться «просто так», а только «в духе», т. е. в весьма специфическом состоянии психики.

В некоторых архаичных системах верили, что череп мертвого может пророчествовать, или что человек, заснувший на его могиле, видит вещие сны. Чаще всего таких откровений, получаемых во сне или в состоянии бодрствования, ожидают от свободно витающего духа мертвого, и с этой целью вызывают его заклятиями, как эндорская колдунья — дух Самуила (1 Цар., 28:7–25). Наконец, существует представление, что дух мертвого временно или постоянно обитает в неком человеке: именно так шаманы объясняют и свой дар пророчества, и прочие свои умения. Ведь люди не могли остановиться на идее, что духи покойников могут пророчествовать, — и стали приписывать им всевозможные волшебные эффекты[37].

Иудаизм и христианство часто прибегают к видениям, чтобы сообщить особо важную информацию. В Новом Завете одно из самых известных — видение Савла по дороге в Дамаск, когда он услышал голос: «Савл, Савл, что ты гонишь меня?» (Деян., 9:4).

Видения посещали Э. Сведенборга, когда он был «духом отрешен от тела» и мог «уноситься духом в иные пределы», что два или три раза было показано ему живым примером. «Приведу один пример: прохаживаясь в беседе с духами по городским улицам и по полям, нисколько не блуждая и считая себя в полной памяти и в обычном состоянии, я между тем был в видении и видел леса, реки, здания, палаты, людей и прочее. После нескольких часов такой прогулки я внезапно впадал в свое телесное зрение, сознавал, что я уже не там, где был. Таким образом, я в крайнем удивлении сознавал, что я был в том состоянии, про которое испытавшие его говорили, что были в духе или уносились духом в иные пределы (см. Деян., 8:39). В этом состоянии нисколько не думаешь о пути, по которому идешь, хотя бы прошел много миль, не думаешь о времени, хотя бы прошли целые часы и даже дни, и не знаешь усталости: человек проводится неведомыми ему дорогами и безошибочно до определенного места… Беседовать с духами как равными мне, и притом наяву, при полной бодрости тела, дано мне постоянно в течение многих лет и поныне»[38].

Видения посещали бесчисленное множество святых, блаженных, юродивых и т. д., причем есть все основания думать, что у них в значительном числе случаев имели место бред и галлюцинации. Последние могли быть следствием психической болезни или кратковременного расстройства психического здоровья, в частности, вызванного употреблением наркотических веществ, что привычно для некоторых духовных практик. Бред, как известно, в корне отличается от заблуждений и неверных суждений и убеждений психически здоровых людей, всегда искаженно отражая действительность, а бредовым идеям, особенно мистического характера, присущи ошибочные основания (паралогика, например). Названные идеи могут быть связаны и с интеллектуальным снижением. Анализ религиозных видений показывает, что среди них преобладают слуховые, зрительные или комплексные, они могут вызвать чувства экстаза, нередко отличаются яркостью и образностью, воздействуя на эмоциональную сферу личности, убеждая ее в реальности происходящего и формируя свой виртуальный мир[39].

Между тем совсем не исключено, что многие религиозные идеи, образы и представления появились в результате вполне здравой мыслительной деятельности, но затем для убедительности были облачены в форму видений.

Изложение апокалиптического материала в виде видений в немалой степени определялось и тем, что «литературные вкусы иудеев настолько сроднились с апокалиптической формой, что даже авторы апокрифов с лирическим и нравоучительным содержанием постоянно прибегали к апокалиптическим образам и таинственным видениям в тех случаях, когда нужно было говорить о будущем блаженстве угнетенного Израиля и печальной судьбе их поработителей. К сожалению, многие из этих апокалиптических образов сделались для нас не вполне ясными и понятными; и это вполне естественно: нужно обладать живостью восточного воображения и всецело проникнуться чаяниями и интересами той эпохи, когда создавались апокалипсисы, чтобы суметь осветить все подробности таинственных видений»[40]. Одним словом, необходимо владеть языком той культуры, опираться на ее символы и значения, даже при всем том, что они могут быть архетипическими, а следовательно, потребуют адекватного толкования и объяснения.

Страшные события Апокалипсиса, с участием ангелов или без них, происходят в некоем таинственном мире, представшем перед автором (авторами) Откровения в его видениях. После первых трех глав, повествующих о достаточно обыденных вещах, в книге все время нарастает напряжение, чудовищные видения сменяют друг друга, как бы соревнуясь между собой в том, чтобы быть как можно страшнее. Даже вполне в целом мажорный финал (глава 22) не смог обойтись без угроз лишения жизни и тяжких болезней. Совершенно очевиден смысл книги: охранение христианства и закрепление его наступающей динамики, предупреждение влияния других религий, представление конца мира и неминуемого торжества церкви, показ загробного существования. Вместе с тем трудно отделаться от ощущения, что апокалиптическое повествование представляет собой путь в глубины человеческой психики, и этот путь самый сложный и опасный, с его разрушительными страстями и влечениями, реализация которых никак не урегулирована нормами цивилизации. Более того, эти влечения и способы их претворения в жизнь представляют собой отрицание цивилизации. Если христианство в своей доапокалиптической части представляет собой несомненный шаг вперед в нравственном и духовном развитии, то последняя новозаветная книга возвращает нас почти в доисторическое прошлое.

Названные страсти и влечения укрыты от дневного света из-за их, в первую очередь, нравственной неприемлемости, и они есть то, чего человек особенно страшится, в том числе и тогда, когда они приходят к нему в виде галлюцинаций. Кстати, в пользу моего предположения о том, что Апокалипсис есть путь в глубины себя, может говорить и то, что видения в нем занимают центральное место, создавая особый виртуальный мир. Таким образом, не лишено оснований предположение, что Откровение представляет собой серьезное психологическое исследование, хотя те, которые его писали, и не ставили перед собой подобной осмысленной задачи.

Косвенным доказательством того, что Откровение можно воспринимать также и как путешествие вглубь себя, служит такая отличительная черта этой книги, как отсутствие в ней фигуры человека, если, конечно, не считать самого рассказчика — апостола Иоанна. Людей — не просто безымянной массы, а наделенных именами и индивидуальностью, хотя бы какой-то, больше всего в евангелиях, значительно меньше в деяниях апостолов, соборных посланиях и посланиях апостола Павла. В Апокалипсисе они исчезают вообще, уступая место богам, ангелам, зверям, дьяволам и другим потусторонним персонажам. Апокалиптический Иоанн Богослов скорее должен быть причислен к ним, чем к обычным людям. Поэтому можно сказать, что Откровение завершает процесс мистифицирования новозаветных священных текстов. Затем, разумеется, он был продолжен в трудах отцов церкви и в других бесчисленных богословских работах. Итак, человека в Апокалипсисе нет, точнее — нет конкретного лица, но есть глобальный человек как все человечество, до предела насыщенный его самого пугающими монстрами и деструктивными влечениями.

Другим доказательством того, что Откровение можно представить как путешествие к себе, является то, что чудовища и ужасы этой книги наступают не единовременно, не сразу, а постепенно, точнее — поэтапно: так бывает, когда внимание путешественника раз за разом приковывают к себе особо значимые и(или) невиданные им ранее зрелища, действия, пейзажи, здания, люди и т. д. Тогда он поневоле останавливается, старается понять и прочувствовать то, что предстало перед ним, затем двигается дальше. Апокалиптический странник поступает аналогичным образом: вначале нечто новое и ужасное неизменно наступало после снятия каждой из семи печатей, снятие последней вызвало семь ангелов с семью трубами. Первый трубный глас, как и любой последующий, открывает перед читателем новые страницы страданий и разгромов.

Думается, что Апокалипсис не сочинялся как психологическое исследование себя путем продвижения в глубины «Я», в которых были обнаружены не только монстры и чудовища, но и то, что можно назвать радостями жизни. О последних немало сказано в заключительных главах этой библейской книги. Путь к себе прокладывается бессознательно наряду с изложением и описанием сугубо религиозных, мистических образов, персонажей, явлений, символов и др. Обсуждаемую здесь мысль можно выразить и так: это изложение и описание очень похоже на анализ внутреннего мира человека, который по большей части не открывается его сознанию.

О том, что Апокалипсис может быть путешествием внутрь себя, убеждают такие рассуждения Дж. Франкла.

Как средневековые погромщики, так и нацистские лидеры представляли свою роль в апокалиптических мыслеобразах, напрямую заимствованных из библейских «Откровений Иоанна Богослова». Они представляли себя некими ангелами во плоти, разящими силы тьмы, даже, пожалуй, коллективным Христом, побеждающим антихриста. Ни одна реальная армия в войне против реального противника не возбуждалась и не ликовала столь откровенно, как погромщики евреев в своей односторонней борьбе против воображаемого заговора. Послушать их, так можно подумать, что убийство безоружных и беззащитных людей, включая детей, женщин и стариков, есть акт мужества и весьма рискованное предприятие. Это явление становится более понятным, если вспомнить, что убийца-параноик тоже может испытывать страх перед своими беззащитными жертвами. Ибо то, что эти люди ощущают как врага, на самом деле есть жестокие и разрушительные импульсы их собственной психики, проецируемые вовне. И чем сильнее в них бессознательное ощущение вины, тем более грозным кажется воображаемый враг. Чувство вины, первоначально возникшее из-за кровожадных импульсов младенца, обращенных к родителям, непомерно усиливается в мире взрослых с его реальным насилием. Однако воспринимается оно не как чувство вины, но как ощущение опасности, угрозы или неясного страха, что вдруг жертвы — родители ли, в мечтах уничтоженные, или авторитеты, замещающие родительскую власть и убитые в реальности, — возникнут вновь и потребуют возмездия. Уже одно это может объяснить тот удивительный парадокс, связанный с нацистской резней, когда чем беззащитнее становились евреи, чем большее число их уничтожалось, тем более опасными, злодейскими и сильными они казались нацистами[41].

В любом мистическом чувствовании видения не обязательно есть то, что человек видит, слышит или может пощупать, но и то, что он ощущает всем своим существом, не понимая и не ставя вопроса о том, чем именно. Опыт мистического мышления включает в себя очень много данных, которым «нормальная» личность отказывает в объективной ценности. Для мистической же, фанатически заряженной психики такие данные вполне реальны и даже более реальны, чем то, что воспринимается с помощью внешних чувств.

Мистическое мышление, если ему это нужно, игнорирует новый опыт или пытается приспособить его для своих нужд, пытаясь объяснить все в рамках того понимания, которое уже давно установлено для него, и не ищет новых объяснений. Ему известно все наперед, оно во всем видит проявление сверхъестественных сил, считая, что именно их действия определяют все на свете. Ему, собственно, не нужно познание, в том числе эмпирическое, более того, его выводы могут оказаться для него весьма травматическими. Как раз по этой причине мы наблюдаем, что богословие никогда не опирается на эмпирически проведенные факты, но оно ни в коем случае не признает, что является наиболее совершенной формой мистического мышления.

Скорее всего представляя собой естественное и логическое продолжение первобытного мышления, религиозное мышление неизбежно является мистическим, особенно когда пытается проникнуть в сверхдальные пределы истории человечества. Для него сверхъественные существа, в первую очередь божественные, составляя неделимое единство с миром видимых существ и определяя их бытие, так же реальны, как и эти последние. «Иной» мир дан не менее непосредственно, чем видимый, он обладает большей действенностью и внушает больше страха, тем более если он облечен в апокалиптические видения. Они, разумеется, не могут не вызвать страх и ужас, тем более что нет никакой возможности предотвратить те катастрофы и смерти, которые вызваны к виртуальной реальности мистическим апокалиптическим мышлением.

Итак, мышление мистически охваченного и притом глубоко верующего человека во многом, хотя и не во всем, напоминает мышление первобытного человека, во всяком случае в том виде, в каком представлял это последнее Леви-Брюль. Мистическое мышление верующего человека скорее всего выступает прямым наследником первобытного. Подобно ему, оно не ищет причин субъективно значимых явлений и процессов, их ему незачем искать, поскольку они наперед представлены ему как бы в самих явлениях и процессах, он во всем видит божью руку. Точно так же дикарь воспринимал (и воспринимает) мистическую силу, которая подобным образом проявляется. Чаще всего он ее видеть и слышать не может, но полностью верит в нее, именно в силу, а не во что-нибудь иное, в силу, которая определяет и порождает все видимое, слышимое и ощущаемое. Можно даже сказать, что окружающие мистически верующего предметы и связанные с ними процессы представляют собой тот язык, на котором с ним говорит запредельный мир. Поэтому такие предметы для него выступают в качестве исключительно ценных, однако такой ум, как и у первобытного дикаря, перестает развиваться, поскольку он все время располагает безупречным набором все объясняющих и всеохватывающих ответов, в достоверности которых сомневаться не следует ни в коем случае.

Видения Иоанна в той части, когда ему представляются гигантские природные катаклизмы и массовая гибель людей, можно интерпретировать как некое разворачивающееся действо, даже мистерию, хотя непросто вообразить Христа, и тем более Яхве, в качестве героя таких действ. Великие эсхатологические чаяния, воплощенные в видениях заключительных глав книги, содержат в себе лишь внешние описания грядущего божьего царства, но там нет людей и ничего не сообщается о том, как они там будут существовать. Это только потом христианское богословие и религиозное изобразительное искусство стали рисовать загробную жизнь избранных спасенных, зачастую живущих параллельно с общиной осужденных. Вера в названное царство, как и религиозная вера вообще, есть страсть внутреннего мира, стремящегося к сохранности. Везде, где есть такое стремление, там есть эта страсть. Можно предположить, что ею порождены, хотя и частично, и видения Иоанна на Патмосе. Она изначально внедрена в нашу историю, в нашу культуру, в личность, в нашу человеческую общность.

5. Авторство Откровения

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос об авторстве Апокалипсиса. Каноническая точка зрения состоит в том, что им, конечно, является апостол Иоанн, тем более что и он так себя (Иоанном, а не апостолом Иоанном) называет. Другие толкователи Откровения называют автором некоего «пресвитера Иоанна», либо Иоанна-Марка, т. е. евангелиста Марка, и др. Но, повторяю, церковное предание твердо стоит на том, что эта книга написана именно апостолом Иоанном, прозванным Богословом, причем в качестве аргумента в числе некоторых других приводится мнение ряда отцов церкви, что вообще свойственно традиционной теологической системе доказательств: верно потому, что так считает такой-то церковный авторитет. Такая же система была принята в другом догматическом учении — марксизме, что совершенно естественно.

Серьезных доказательств авторства какого-либо конкретного человека не имеется, и, строго говоря, рассчитывать на это, как и в отношении других священных книг, трудно, если не невозможно. Скорее всего, авторов Откровения в том виде, в котором оно дошло до нас, было несколько. Совсем не исключено, что первым человеком, который начал ее писать, действительно был тот, кого впоследствии мифология нарекла апостолом Иоанном, затем в нее были внесены существенные изменения и дополнения, что-то из прежнего текста, возможно, было утрачено, что-то написано заново. Соавторами могли быть переписчики или кто-то из церковных авторитетов, но несомненно, что они были очень талантливыми людьми, настоящими мыслителями, обладающими к тому же недюжинными способностями к художественному творчеству. О том, что исследуемая книга писалась не одно столетие и не была начата и закончена одним лицом, свидетельствует то, что ее содержание и тон, авторитарный, если не сказать диктаторский, непререкаемый, не терпящий возражения, больше свойственны побеждающей религии, а не той, которая еще только находится в начале своего пути. Апостол Иоанн как сподвижник Иисуса как раз и жил на первых его этапах.

О том, что Апокалипсис не принадлежит только перу Иоанна, говорит и то, что эта книга признана канонической лишь в IV в. Между тем вряд ли следует использовать в качестве аргумента в пользу того, что не только Иоанн и вообще не он является автором Откровения, тот факт, что его содержание и особенно тональность не имеют ничего общего с Евангелием от Иоанна и тремя его посланиями. Дело в том, что Апокалипсис этически и идеологически по своей тональности не связан и с другими новозаветными сочинениями. Такие связи скорее можно обнаружить в текстах Ветхого Завета, особенно в Книге пророка Даниила.

Соборные послания Иоанна Богослова пронизаны любовью к людям: «Кто любит брата своего, тот пребывает во свете…» (I Ин., 1:10); «Станем любить не словом или языком, но делом и истиною» (I Ин., 3:18); «Будем любить друг друга, потому что любовь от Бога» (I Ин., 4:7); «Что мы любим детей Божиих, узнаем из того, когда любим Бога и соблюдаем заповеди Его» (I Ин., 5:2); «Кто делает добро, тот от Бога» (III Ин.). В них много таких обращений, как «дети мои», «возлюбленные», «отцы», «дети». Ничего близкого к этому мы не встретим в Апокалипсисе.

В евангелии и посланиях Иоанн не называет себя по имени, а в Апокалипсисе он неоднократно, постоянно, если не сказать, навязчиво, называется Иоанном. Создается впечатление, что им это делается намерено, чтобы убедить читателя, что тайновидцем является именно он и никто другой. Подобная нарочитость, стремление подчеркнуть, кем он является, не может не вызывать определенных подозрений.

В Откровении Христос именует себя вседержителем, но это не дает безусловных оснований считать, что божественный сын покушается на прерогативы отца. Яхве так квалифицировал себя в качестве создателя вселенной и человека, что они продолжают существовать только благодаря небесному творцу. Христос же является вседержителем лишь в духовном смысле, как держитель (ведущая сила, главная опора, стимул) духовной жизни, однако эту разницу рядовой верующий не видит. Однако Иисус в Откровении все-таки вытесняет Яхве.

Апокалипсис — страстный и предельно суровый монолог того, кто великолепно владеет словом. Его сочинение было избрано молодой церковью в качестве завершающего учения пророческого, провидческого произведения. Скорее всего, он не был тем, кто написал четвертое евангелие и соборные послания, но это нисколько не умаляет исключительной ценности того, что им было сделано: Откровение представляет собой выдающееся религиозное сочинение, оказавшее огромное влияние не только на церковь и духовную жизнь, но и на культуру в целом.

Дискуссии об авторстве Апокалипсиса никогда не прекратятся, но они значимы больше для богословия, чем для научной мифологии. Естественно, что как раз богословие настаивает на авторстве Иоанна: во-первых, Иоанн как пророк представляет собой весьма значимую фигуру в христианстве, он автор одного из евангелий; во-вторых, если читатель будет сомневаться в том, что книгу сочинил именно этот человек, то он поставит под сомнение все произведение, все, что в нем изложено. В качестве главного доказательства авторства Иоанна теология, как обычно, ссылается на авторитет древних христианских авторов.

Тот, кто называет себя в Апокалипсисе Иоанном, был не грек, а палестинский еврей, что следует из его имени, причем занимал среди христиан высокое положение, что позволяло ему называть себя просто Иоанном или «Я, Иоанн». О высоком статусе Иоанна говорит и сама тональность хотя бы обращений к семи церквам: хотя автор и передает слова Христа, в них явно усматривается и его собственный авторитет, его близость к основоположнику всего учения — к Христу. Он, видимо, имел все основания говорить о себе: «соучастник в скорби, и в царствии, и в терпении Иисуса Христа» (1:9). Я полагаю, что Христос был вполне реальной фигурой, человеком выдающихся организаторских, аналитических и ораторских способностей, прекрасно образованным великим мыслителем, блестяще определявшим наиболее актуальные и сложные проблемы. Скорее всего он был фанатически заряженным индивидом, умевшим увлекать за собой своих последователей и готовым на самопожертвование. Иисус истово верил в свое мессианское предназначение. Другое дело, что он, отвечая самым острым ожиданиям времени, был мифологизирован, возможно, еще при жизни. Как мы теперь очень хорошо знаем, мифологизация есть постоянная и неистребимая потребность ума, которая порождается бессознательным ощущением несовершенства людской природы и поисками идеального. Близость к Христу-мифу, который полностью вытеснил Иисуса-человека, придавала любому лицу особую весомость. В этом отношении Иоанн Богослов никак не мог быть исключением.

Э. Ренан отмечал, что Апокалипсис, явившийся под прикрытием весьма почитаемого среди христиан имени, произвел очень сильное впечатление в азийских церквах. Множество подробностей были ясны современникам. Рискованные предсказания близкого потрясения не могли удивить, а решительные речи Иисуса находили доверчивый прием. Притом в течение года мировые римские события могли казаться удивительным подтверждением книги, доказательством, что судьба Рима свершилась в соответствии с предсказаниями Откровения. Разочарование началось только после взятия римлянами Иерусалима, разрушения храма и окончательного утверждения династии Флавиев. Но религиозная вера не отказывается от своих надежд, притом что многие положения книги допускали различные толкования. Ее автор возвестил, что римская империя не восстановится и Иерусалимский храм не будет разрушен. Надо было найти лазейки для этих двух пунктов.

Различными богословами искомые лазейки были, конечно, найдены. Однако после примирения империи с церковью в IV столетии судьба Апокалипсиса подверглась, как не без оснований считал Ренан, большой опасности. Греческие и латинские ученые, не отделявшие будущности христианства от судеб империи, не могли считать боговдохновенной мятежную книгу, суть которой заключалась в ненависти к Риму и предсказании его гибели. Почти вся просвещенная часть духовенства Восточной Церкви, получившая эллинистическое образование, полная отвращения к милленаристским и иудео-христианским произведениям, объявила Апокалипсис апокрифом. Однако книга заняла такое прочное положение в Новом Завете, что изгнать ее было невозможно.

В наши дни Откровение заняло высокое место, принадлежащее ему среди священных писаний. Апокалипсис в известном смысле — завершение пророчеств, последнее слово Израиля. У старых пророков, например, у Иоиля, есть описание тех великих судов, которые учреждает время от времени Верховный судия дел человеческих, чтобы восстановить порядок, беспрестанно нарушаемый людьми, — в нем можно найти зародыш Патмосского видения. Всякая революция, всякое историческое потрясение превращалось в воображении еврея, упорно стремящегося обойтись без бессмертия души и установить царство справедливости на земле, в дело провидения, в прелюдию к еще более торжественному и окончательному суду. При всяком событии являлся пророк, восклицавший: «Трубите трубою на Сионе: ибо наступил день Господень; ибо он близок» (Иоиль, 2:1). Апокалипсис — продолжение и увенчание этой странной литературы, составляющей славу Израиля. Его автор — последний великий пророк; он уступает своим предшественникам только там, где подражает им; та же душа, тот же ум. Апокалипсис представляет собой почти единственный пример гениальной компиляции, оригинального подражания. Если исключить две-три детали, изобретенные самим автором и удивительно прекрасные, то в целом поэма состоит из черт, заимствованных у прежней пророческой и апокалиптической литературы, в особенности у Иезекииля, у автора книги Даниила, у обоих Исаий. Христианский ясновидец, истинный ученик этих великих людей, он знает наизусть их произведения и извлекает из них крайне логические выводы. Процесс теоретической разработки заключался в смелом перемещении, приложении к царству мессии и Иисуса всякой фразы древних писаний, в которой можно было усмотреть смутное отношение к темному идеалу[42].

Все эти рассуждения относятся к генезису Откровения, объясняют его истоки, но в то же время, как ни печально, свидетельствуют о продолжении в христианстве традиций крайне жестокого отношения к отступникам, о непрекращающемся торжестве более чем суровых нравов и обычаев. Такое ни в коем случае не прибавляет славы религиозному учению, которое провозгласило своими главными целями прощение, любовь и милосердие. Жизнестойкость Откровения объясняется также и тем, что оно пытается удовлетворить одну из главных потребностей человечества — знать, чем завершится вся эта жизнь. Апокалипсис жив и своими удивительными художественными достоинствами, став несомненным наследником древней и блестящей иудейской духовной литературы.

Поскольку Апокалипсис утверждает новый образ Христа (об этом подробно будет сказано ниже) и, соответственно, новые этические ценности, поневоле возникают сомнения в том, что эту книгу писал тот же человек, что и четвертое Евангелие, и апостольские послания — они резко отличаются от последней библейской книги. Совсем не исключено, что авторитетное имя автора трех предыдущих новозаветных произведений было использовано для обеспечения высокого статуса Откровения. Между тем этому произведению, которое Э. Ренан называл Книгой Нерона, все-таки не удалось занять в христианстве то же место, что и другим новозаветным сочинениям, в первую очередь евангелиям. Патмосский тайновидец, кто бы он ни был и какими бы талантами ни обладал, не смог превратить христианство в учение кошмара и ужасов. Апокалиптические кошмары и ужасы отступают перед любовью и прощением, во всяком случае в христианской теории, если ее понимать в качестве некого высшего идеала, нравственного эталона, к которому необходимо стремиться. Поэтому, можно сказать, что христианство смогло выдержать мощный удар, который само себе же и нанесло. Но Откровение, подобно евангелиям, тоже останется вечной книгой, психологическим свидетельством того, что человек не смог сдержать себя, вытеснить из себя имманентное и спонтанное стремление к насилию, в том числе с целью защиты от реальных и виртуальных врагов.

В этом смысле Откровение — открытая книга. В ней нет лицемерия или обмана, все обнаружено и обнажено, предельно ясно и ничего не скрыто. Каждый может узнать, что его ожидает, но не только за гранью жизни, хотя это и самое главное, но и в ее пределах в случае повиновения или, напротив, непослушания и отказа следовать за сравнительно новой религией. С полным на то основанием Апокалипсис можно назвать Программой, по которой будет жить человечество. Это дает возможность установить его общность, например, с тоталитарным большевизмом, который обожал составлять различные программы («Манифест Коммунистической партии» тоже является программой).

Можно ли Апокалипсис считать и прогнозом? Думается, что нет, если исходить из современного понимания прогноза, который всегда носит вероятностный характер. Предвидимые же Откровением события и весь ход мировой истории произойдут не скорее всего, а во что бы то ни стало.

Вопрос о времени написания Апокалипсиса относится к числу дискуссионных. Ф. Энгельс, например, считал, что он написан в 68 г., оперируя следующими соображениями.

Иоанн видит поднимающегося из моря зверя с семью головами и десятью рогами: «И видел я, что одна из голов его как бы смертельно была ранена, но эта смертельная рана исцелела». Этот зверь должен был получить власть над землей, враждебную богу и агнцу, на сорок два месяца (половина священных семи лет), и все люди должны были в течение этого времени иметь на правой руке или на своем челе начертание зверя или число имени его.

Ириней во втором веке еще знал, что раненая и исцеленная голова означала императора Нерона. Нерон был первым крупным гонителем христиан. После его смерти распространился слух, особенно в Ахайе и в Азии, что он не умер, а только ранен и что когда-нибудь он появится вновь и наведет ужас на весь мир (Тацит. Анналы, VI, 22). В то же время Иринею был известен и другой, очень старый текст, в котором число имени было обозначено цифрой 616 вместо 666.

В главе XVII зверь с семью головами появляется снова; на этот раз на нем сидит пресловутая дама в порфире, изящное описание которой читатель может найти в самой книге. Тут ангел объясняет Иоанну: «Зверь, которого ты видел, был, и нет его… Семь голов суть семь гор, на которых сидит жена, и семь царей, из которых пять пали, один есть, а другой еще не пришел, и, когда придет, не долго ему быть. И зверь, который был и которого нет, есть восьмой и из числа семи… Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями».

Итак, здесь два ясных утверждения: 1) дама в порфире — это Рим, великий город, царствующий над царями земными; 2) книга написана в царствование шестого римского императора; после него придет другой, которому царствовать недолго; а затем следует возвращение одного «из семи», раненного, но исцеленного, имя которого содержится в этом таинственном числе и о ком Ириней еще знал, что это Нерон.

Начиная с Августа, продолжает Энгельс, следуют: Август, Тиберий, Калигула, Клавдий; пятый — Нерон; шестой, тот, который есть, — Гальба, восшествие коего на престол послужило сигналом к восстанию легионов, особенно в Галлии, под предводительством Огона, преемника Гальбы. Таким образом, наша книга, по-видимому, была написана в царствование Гальбы: 9 июня 68 г. — 15 января 69 г. И в ней предсказывается близкое возвращение Нерона.

А теперь о последнем доказательстве — о числе. Это доказательство также было открыто Фердинандом Бенари и с тех пор никогда не оспаривалось в научном мире.

Приблизительно за 300 лет до нашей эры евреи стали употреблять свои буквы в качестве символов для обозначения чисел. Философствующие раввины видели в этом новый метод мистического толкования, или каббалы. Тайные слова выражались числом, полученным от сложения цифровых значений букв, из которых состояли эти слова. Эту новую науку они называли gematriah, геометрия. Эту науку и применяет здесь Иоанн. Мы должны доказать: (1) что число содержит имя человека и что этот человек — Нерон и (2) что данное решение вопроса остается в силе как для текста с числом 666, так и для столь же старого текста с числом 616. Возьмем древнееврейские буквы и их цифровое значение:

כ (нун) н = 50

ק (коф) к = 100

ר (pern) р = 200

ם (самех) с = 60

ו (вав) как о = 6

ד (реш) р = 200

נ (нун) н = 50

Нерон — кесарь, император, по-гречески — Neron Kaisar. Теперь, если вместо греческого начертания мы напишем латинское Nero Caesar древнееврейскими буквами, то буква «нун» в конце слова «Нерон» отпадает, а вместе с ней и ее числовое значение 50. Это приводит нас к другому старому тексту — 616, и доказательство, таким образом, совершенно безупречно.

Итак, таинственная книга становится теперь абсолютно ясной. Иоанн предсказывает возвращение Нерона приблизительно к 70‑му году и господство террора в его царствование, которое должно продолжаться сорок два месяца, т. е. 1260 дней. По прошествии этого срока бог восстанет, победит антихриста — Нерона, разрушит великий город огнем и закует дьявола на тысячу лет. Наступит тысячелетнее царство[43].

Протоиерей Н. Орлов писал, что из посланий Лионской и Бьенской церквей к церквам Азии и Фригии о гонениях на христиан при Марке Аврелии в 177 г. видно, что Апокалипсис был у них в широком употреблении как утешительная книга, так как в этом послании обнаруживается много параллелей с выражениями Апокалипсиса. Один раз в послании он прямо цитируется как «Писание». В целом Откровение в церквах Малой Азии пользовалось общим признанием в качестве писания апостола Иоанна. Один из документов римской церкви примерно в 155 г. называет Апокалипсис дважды, второй раз наряду с Апокалипсисом Петра. В древней церкви Откровение Иоанна анализировал св. Дионисий, сначала наставник огласительной церкви в Александрии, а с 247 г. — епископ Александрийский. Дионисий сомневался в том, что ее сочинил апостол Иоанн, поскольку он обнаружил различия между языком и стилем этой книги и языком и стилем евангелия от Иоанна и посланий Иоанна.

Н. Орлов дает краткий обзор позиций древних отцов церкви относительно Апокалипсиса. Св. Кирилл иерусалимский (315–386) не называет эту книгу среди канонических произведений. Св. Епифаний Кипрский (ум. в 403 г.) принимал Откровение и опровергал возражения против него. Иоанн Златоуст и св. Ефрем Сирин не цитирует эту книгу. Св. Иоанн Дамаскин (ум. в 750 г.) считал ее канонической. Такого же мнения был Афанасий Великий, а также все церковные писатели западной церкви. Первые комментарии к ней появились в V в.[44]

Не должно, по-моему, вызывать сомнений, что Апокалипсис написан не в дни наиболее яростных гонений на христиан: об этом свидетельствует то, что ни в одном из посланий к азиатским церквам, а это наиболее реалистическая часть книги, не говорится о преследовании христиан; в том же убеждает сама тональность Апокалипсиса, его торжественный, победный настрой, высокий оптимизм, непоколебимая убежденность в том, что христианству принадлежит будущее. Так может вести себя отнюдь не жестоко преследуемая религия.

В своем Первом соборном послании апостол Иоанн Богослов написал знаменательные слова, которые как нельзя лучше передают этическую сущность новой религии и поэтому стали чрезвычайно популярны: «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем» (I Ин., 4:16). Этого, увы, мы не найдем в Откровении, в котором Бог выступает отнюдь не как олицетворение любви.

Глава II. Откровение как отказ от любви и прошения

Видение Иоанна: разрушенный Вавилон

1. Этические проблемы Откровения

Чтобы должным образом оценить этические проблемы, в изобилии поставленные Апокалипсисом, необходимо предварительно вспомнить, что христианство стало принципиально новым духовным явлением, изменившим лицо мира.

М. Бубер отмечал, что поток христианства, излившийся на мир из израильского источника, подкрепленного мощными притоками, в особенности из Ирана и Эллады, возник в то время, когда в эллинистическом культурном ареале, особенно в его религиозной жизни, народный компонент оказался вытесненным в связи с ростом значения отдельного человека. Христианство «эллинистично» постольку, поскольку оно отказывается от концепции «святого народа» и знает одну лишь личную святость. Индивидуальная религиозность приобретает вследствие этого прежде невиданную интенсивность и обращенность внутрь человека, тем более что постоянно здесь наличествующий образ Христа оказывается куда более тесно связанным с отдельным человеком в отношении возможности следования и подражания ему, чем лишенный образа Бог Израиля, — Бог, себя открывающий, но не в меньшей степени и скрывающий себя. Склонившиеся на сторону христианства народы, в отличие от Израиля как народа союзного, не находились с этим не принимающим никакого окончательного образа, но вновь и вновь покидающим всякое свое правление Богом в едином основополагающем отношении и не могли вступать с ним в непосредственную связь[45].

В этих словах можно видеть достаточно точную характеристику христианства и его этики, в том числе в соотношении с иудаизмом. Христианство действительно поставило человека в центр своего учения, чему в решающей степени способствовали образ и поведение нового Бога, его человечность и простота, реализация им своих мессианских функций в постоянном и тесном общении с людьми. Они с ним как раз и вступают в непосредственную связь. Апокалипсис же эту связь обрывает, сталкивает человека не с любящим и понимающим божеством, а с грозным, разящим и мстительным Богом. Он имеет четко определенный образ и отнюдь не покидает свое правление, напротив, именно правление дает ему возможность проявить себя в самом буйном качестве.

Р. Нибур писал, что этика Иисуса есть совершенный плод пророческой религии. Ее идеал любви также соотносим с фактами и потребностями человеческого существования, как Бог пророческой веры соотносим с миром. Она основана на всем богатстве нравственного опыта и соответствует ему. Она имманентна жизни, как Бог имманентен мирозданию. В своих высших проявлениях она превосходит человеческие возможности, как и Бог превосходит мир. Люди призываются «любить своих врагов», прощать не до семи, но «до седмижды семидесяти раз», не противиться злу, подставлять другую щеку, благословлять проклинающих нас и благотворить ненавидящих нас. Сопротивление и недовольство во всех этих призывах запрещается.

Абсолютизм любви в этике выражается в форме универсальности, противопоставленной всем более узким формам человеческой приязни, а также в виде особой моральной взыскательности, направляющей свою жесткую критику даже против самых неизбежных и слабых способов самоутверждения. Нибур справедливо считал, что нигде еще этика Иисуса не оказывается в более строгом противоречии с побуждениями и нуждами простых людей, чем в обыденной жизни[46]. Она противоречит интересам не только так называемых простых людей, но и вообще всех людей; ее следует расценивать не как правила поведения в повседневной жизни, а как свод неких высших принципов, идеалов, на которых должно вообще строиться существование людей. Вместе с тем это и требование к ним, острое желание видеть их совершенно другими в новой эре, но его оказалось невозможно удовлетворить, поскольку человеческая природа не меняется, даже если к этому призывают самые великие реформаторы.

Однако взгляды и поведение самого реформатора — Христа — претерпели, согласно Апокалипсису, весьма существенные изменения.

В Апокалипсисе Христос предстает в совершенно новом обличии, более того, создается впечатление, что перед нами просто иной персонаж, причем отнюдь не воплощение любви. Об отдельных агрессивных прорывах с его стороны говорилось еще в Евангелии, а книга «Откровение Святого Иоанна Богослова» свидетельствует об этом более чем красноречиво. Правда, может создаваться впечатление, что Христос здесь действует в неком сложном и странном сплаве с Богом-отцом, но на самом деле в книге фигурирует собственно Христос, о чем говорят такие слова: «Я есмь Первый и Последний. И живой; и был мертв…» (1:17, 18). Понятно, что «живой», и особенно «был мертв», никак не применимо к Творцу, извечному и бессмертному. Самозабвенный проповедник любви к ближнему, Христос грозит Эфесской церкви сдвинуть «светильник твой с места его» и заявляет, что ненавидит николаитов (2:5, 6). Пергамской церкви напоминает, что имеет острый с обеих сторон меч, которым может сразиться (2:12), а в послании Фиатирской церкви лжепророчице Иезавели грозит смертью ее детей (2:20, 23), что очень странно со стороны того, кто сам избежал Вифлеемского истребления младенцев и всегда проповедовал любовь и прощение, даже врагам. Еще более удивительно утверждение Христа, что кого он любит, того обличает и наказывает (3:19), удивительно из-за того, что от него ожидается прямо противоположное.

В апокрифическом Евангелии Младенчества содержится глава, резко отличающаяся от остальных: «В другой раз, когда Господь Иисус входил вечером в лес с Иосифом, вот, ребенок бежал навстречу Ему и сильно толкнул Его, и почти опрокинул Господа Иисуса, и Он сказал этому ребенку: «Так же, как ты Меня толкнул, упади и не вставай». И тотчас ребенок упал на землю и умер». Убийство ребенка, даже если он «сильно толкнул Его», в комментариях и оценках не нуждается.

На протяжении всей книги «Откровение Святого Иоанна Богослова» Христос (иногда вместе с Яхве) выступает в качестве гневного, ничем не сдерживаемого, крайне жестокого разрушителя. К. Г. Юнг имел все основания говорить, что «отсюда развивается та ужасающая картина, которая находится в вопиющем противоречии со всеми представлениями о христианском смирении, негневливости, любви к ближнему и к недругам, о любящем Отце небесном и спасающем людей Сыне и Избавителе. Настоящая оргия ненависти, гнева, мести и слепого буйства, ненасытно порождающая фантастические кошмары, разразившись, затопляет кровью и огнем миф, который, выходит, и спасать-то стоило только ради изначального статуса невиновности и любовной общности с Богом»[47].

Откровение Иоанна Богослова знаменует крах идеального и прекрасного учения о всепрощении и любви, учения, имеющего, тем не менее, всемирно-историческое значение для человеческой нравственности. Если бы коммунисты во главе с Марксом и Лениным, нацисты во главе с Гитлером при всей их понятной ненависти к христианству тщательно проштудировали Новый завет и особенно Откровение, сумели должным образом оценить эту последнюю книгу в сопоставлении с предыдущими, проанализировать весь путь, пройденный затем человечеством, то они, вероятно, не стали бы в очередной раз экспериментировать с коренной перестройкой человека. Это не удалось Христу, это не удалось и им, это невозможно в принципе никогда и не под силу никому. В этом, не сомневаюсь, заложено величие и неисчерпаемость личности. Но нет никакой гарантии, что не найдется новый исправитель людской природы, которого тоже ожидает неминуемый провал.

Вечное возвращение к идее коренного улучшения человека означает не столько наличие определенной перспективы, сколько неудовлетворенность тем, что он из себя представляет. Мы теперь уже можем с большой долей уверенности прогнозировать результаты предпринимаемых усилий. Такое облегчающее, хотя и трагическое, обстоятельство дает нам возможность заранее вынести осуждающий приговор всем усилиям, основанным на агрессии. Но все-таки и такая идея возвышается над человечеством подобно монолиту, иногда грозя раздавить его. Поэтому ничего наперед не прощено и ничего не дозволено, если это не христовы любовь и милосердие, которые торжествуют в большинстве новозаветных сочинений.

Видения, действа и образы Откровения есть продукт патологической и фанатически заряженной психики его автора, когда прорываются из бессознательного все таящиеся в нем грозные брутальные силы[48]. Ужасы нагромождаются друг на друга, болезненная кровавая фантазия не знает границ, и все подчиняется только извращенной логике устрашения и разрушения. Создается впечатление, что христианство долго сдерживалось на протяжении всего Нового Завета до Откровения, но так и не смогло это сделать, прорвавшись все-таки фантасмагорией агрессии. Конечно, нет сомнений, что христианство в лице Иисуса действительно принесло принципиально иное восприятие мира и человека, но где-то в глубине, под спудом великого учения глухо клокотала ненависть. В этом смысле Откровение представляет собой свидетельство невозможности переделать человеческую природу. Скорее всего оно есть взрыв бессознательного, и в нем можно обнаружить все, что отвергается официальным христианством, т. е. сознанием. Апокалиптические видения подымаются с того дна, которое принадлежит коллективному бессознательному, и отдельные образы Откровения суть архетипы. Следовательно, эта книга охватывает общие для человечества проблемы. На этом же дне обитают и самые брутальные силы души, которые выступают в виде страшных монстров и приводят в ужас владельцев этих душ, на время убаюканных Христом.

Но, как и всегда, здесь нет и не может быть резкой границы между сознанием и бессознательным, их постоянное взаимодействие предполагает по временам высочайшее напряжение. Оно имеет место и тогда, когда вырываются вытесненные страсти, — собственно сами видения, действа и голоса на Патмосе есть не что иное, как вырвавшиеся страсти. Иоанн, который ранее так убедительно доказал, что познать Бога и уверовать в него можно только в любви, а любовь в том, «что не мы возлюбили Бога, а Он возлюбил нас…» (1 Ин., 4:10), теперь столь же красноречив, как и неистов, утверждая, что познание всевышнего вполне реализуемо в буйном потоке его гнева и ярости.

Сама фигура Христа, если иметь в виду весь Новый Завет, включая Откровение, есть модель цельного человека, способного не только на безграничную любовь и милосердие, но и на стойкость, решительность, даже жестокость, беспощадное сокрушение врагов, на непредсказуемое и противоречивое поведение. В немалой степени этим объясняется ошеломляющий успех христианства в античном мире.

Цельность Апокалипсиса несомненна, хотя противоречий в нем предостаточно: чего стоит, например, гнев буйного агнца, что также позволяет говорить о том, что автор (авторы) пытался объединить в единое и неделимое целое несовместимые кротость и жестокую агрессию. Но образ агнца выступает и в качестве прототипа Христа. Более того, агнец и есть Христос, что еще сильнее запутывает ситуацию.

Откровение Иоанна Богослова условно можно разделить на три части: вступительную, состоящую из первых пяти глав и включающую в себя предварительные пояснения, наставления главам семи церквей, видения Яхве и Христа. В соотношении со следующими за ними главами они не столь агрессивны, основную, состоящую из четырнадцати глав (с 6 по 19) и повествующую о всех мыслимых казнях и катастрофах, которые обрушатся на человечество; заключительную, состоящую из последних трех глав и рассказывающую о всеобщем воскресении, Страшном суде, открытии нового Иерусалима, необходимости соблюдения божьих заповедей и об ожидании второго пришествия мессии. Если попытаться найти аналоги апокалиптическим текстам в других книгах Библии, в том числе ветхозаветных, то окажется, что наибольшее число параллелей имеют первая и третья части Откровения, наименьшее — основная часть. Иными словами, намного больше аналогов имеют тексты «нестрашных» восьми глав первой и третьей частей, намного меньше — четырнадцать глав основной части этой книги.

В качестве доказательства приведу богословские изыскания архиепископа Аверкия (Таушева), который обнаружил следующее количество параллелей Апокалипсиса с другими книгами Библии[49]. Приведу их в виде таблицы.

Как мы видим, в относительно «нестрашных» восьми главах архиепископ Аверкий (Таушев) обнаружил 88 аналогов с другими книгами Ветхого и Нового заветов, и лишь 52 — в остальных четырнадцати. Конечно, возможны иные изыскания для установления и новых параллелей, но, думается, соотношение будет примерно таким же. Вызывает интерес и то, какие именно параллельные места нашел в других книгах Библии Аверкий (Таушев), особенно к таким сверхагрессивным главам Откровения, как восьмая и девятая.

К восьмой главе:

«Все, что Я показываю тебе, и образец скинии и образец всех сосудов ее; так и сделайте» (Исх., 25–9);

«Которые служат образу и тени небесного, как сказано было Моисею, когда он приступил к совершению скинии: смотри, сказано, сделай все по образу, показанному тебе на горе» (Евр., 8:5);

«Перед ними сотрясется земля, поколеблется небо; солнце и луна помрачатся, и звезды потеряют свой свет» (Иоиль, 2:10).

К девятой главе:

«Ныне суд миру сему; ныне князь мира сего изгнан будет вон» (Ин., 12:31).

Из приведенных четырех библейских отрывков устрашающим можно назвать лишь тот, который взят из книги пророка Иоиля. Вместе с тем знаменательно, что после подобных угроз этот пророк говорит: «Раздирайте сердца ваше, а не одежды ваши, и обратитесь к Господу Богу вашему; ибо Он благ и милосерд, долготерпелив и многомилостив и сожалеет о бедствии» (Иоиль, 2:13). О богах Откровения никак нельзя сказать, что они милосердны и многомилостивы, что они сожалеют о бедствиях, которые обрушили на людей. В этическом аспекте Апокалипсис резко противоречит христианству, в Новом Завете он явно выглядит чужеродным телом. Не случайно эта книга была признана канонической достаточно поздно. Вообще в этом не было никакой необходимости: пророчеств о Конце света и возможности воскресения из мертвых достаточно много сказано в других библейских произведениях. Но, возможно, необходимость была в том, чтобы максимально устрашить противников новой побеждающей религии, создать духовную и нравственную основу для будущих гонений на отступников и «предателей».

Яхве и Христос агрессивно проявляют себя даже и в тех случаях, когда внешние ситуации объективно никак не должны провоцировать насилие. Так, Иоанну предстало видение сидящего на престоле Бога, вокруг него на престолах же сидели двадцать четыре старца, которые были облечены в белые одежды и имели на головах золотые венцы (4:3–4). Однако от престола исходили «молнии и громы и гласы» (4:5), хотя старцы это, конечно, вполне праведные персонажи, о чем свидетельствуют их белые одежды и золотые венцы. Здесь же обычная концепция Бога, который просто не может быть не грозным, о чем говорят и многие ветхозаветные сочинения. Впрочем, не только они: уже в евангелии от Матфея мы находим нечто вроде извинения за милосердного и прощающего Иисуса и появление его в традиционно устрашающем (для богов) виде (Мф., 24:7–31).

Как уже отмечалось выше, Апокалипсис демонстрирует полное и безоговорочное отрицание любой другой культуры, все нехристиане достойны лишь презрения, осуждения и даже уничтожения. Никакой компромисс или диалог с ними немыслим, управлять ими можно только с помощью террора. Иными словами, христианство устами Откровения призывает поступать с нехристианами так, как с христианами поступали римские власти. Не случайно, по-видимому, в этой книге ни один апостол не упоминается по имени, в том числе главный проповедник христианства Павел. Эфесская церковь, которая, по преданию, была основана им, удостаивается похвалы за то, что испытала «тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы и… они лжецы» (262). В этом можно усмотреть прямое порицание Павла.

Между тем, как справедливо отмечал П. А. Кропоткин, главное отличие христианства и буддизма от предшествующих им религий было в том, что вместо жестоких, мстительных богов, велениям которых должны были покоряться люди, эти две религии выдвинули — в пример людям, а не в устрашение — идеального богочеловека, причем в христианстве любовь божественного учителя к людям — ко всем людям без различия племен и состояний, а особенно к низшим, — дошла до самого высокого подвига, до смерти на кресте, ради спасения человечества от власти Зла.

Вместо страха перед мстительным Иеговой или перед богами, олицетворявшими злые силы природы, проповедовалась любовь к жертве насилия, и нравственным учителем в христианстве было не мстительное божество, не жрец, не человек духовной касты и даже не мыслитель из числа мудрецов, а человек из народа. Если основатель буддизма Гуатама был еще царский сын, добровольно ставший нищим, то основателем христианства являлся плотник, оставивший дом и родных и живший, как живут «птицы небесные», в ожидании близкого пришествия «Грозного суда». Идеалом христианства были не спокойная жизнь греческого мудреца и не военные или гражданские подвиги героев Древней Греции и Рима, а проповедник, восставший против безобразий современного ему общества и готовый идти на смерть за проповедь своей веры, состоящей в справедливости ко всем, в признании равноправия всех людей, в любовном отношении ко всем, как своим, так и чужим, и, наконец, в прощении обид — в противовес всеобщему тогда правилу обязательного отмщения обид[50].

Такого проповедника и такой проповеди мы в Апокалипсисе не найдем. Этика Апокалипсиса — этика побеждающего, почти победившего христианства, во всяком случае, такой религии, которая нисколько не сомневается в своей победе. В первых веках христианства с построением церкви известные этические основы этой религии, особенно равноправие и прощение, — скоро стали стираться, а потом и вовсе забылись. Отказ от первоначальных этических основ христианства канонически закреплен в Апокалипсисе, затем пришедшая к власти церковь сделала все, чтобы это отступление закрепить.

Итак, мы видим, что этика христианства в Апокалипсисе изменила себе, сделав шаг назад к извечному способу решения всех мыслимых ситуаций — угрозе, страху, насилию. О том, что этот шаг будет сделан, можно было предполагать давно, поскольку в условиях гонений (пусть даже информация о них преувеличена) не могло же христианство выжить только благодаря кротости и непротивления злу. Последние больше нужны были в качестве новой глобальной идеи для мира, уставшего от насилия и переставшего верить в то, что только с его помощью можно найти решение важнейших жизненных проблем. К тому же эта идея вначале предназначалась социальным низам, в арсенале которого если и была сила, то лишь в виде стихийного и слепого бунта. Данный общественный слой тогда в основном мог надеяться на любовь и прощение. Однако по мере распространения христианства и укрепления его позиций оно все больше стало опираться на ненависть и насилие.

Апокалипсис закрепил еще одну очень важную тенденцию в христианстве. Если проследить его историю, то мы увидим, что Христос постепенно вытеснил Яхве, что осталось почти незамеченным не только теологами (что вполне закономерно), но и учеными. Этот процесс, если иметь в виду священные тексты, в полной мере начат именно в Откровении. Христос во всех книгах Нового Завета называл себя лишь сыном божьим и неизменно подчеркивал, что только выполняет волю своего отца. В Откровении же Иисус открыто именует себя Альфой и Омегой, началом и концом, Первым и Последним, даже вседержителем, а это уже настоящее и ничем не прикрытое посягательство на творца вселенной и человека — бога-отца. Даже внешне он неотличим от отца: «Глава его и волосы белы, как белая волна, как снег» (1:14). Так описывает его Иоанн.

Апокалиптический «великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною» (12:9) наделяется рядом отрицательных черт, что, впрочем, вполне естественно. Однако главное, что он делает, это обольщение народов и склонение их к поклонению себе, а также клевета на Бога: «И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе. И дано ему было вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом, и народом, и языком, и племенем. И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира» (13:5–8). Но несмотря на эти богопротивные дела, дьявол никого, как ни странно, не убивает, все плохое осуществляется им лишь на вербальном уровне.

А вот агнец, т. е. Христос, совершенно другой — он устрашает морем крови. Так, когда «Он снял вторую печать, вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга… И когда Он снял четвертую печать… и я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными… И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие… И когда Он снял шестую печать … произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю… И небо скрылось, свившись как свиток; и всякая гора и остров двинулись с мест своих» (6:3–14).

Когда же агнец снял седьмую печать, появились семь ангелов, стоящих перед Богом, каждому из них была дана труба. Когда они начинали трубить, в мире стали происходить величайшие природные катастрофы и несчастья, массами гибли люди, животные, вообще все живое. Так, «Второй Ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть сделалась кровью, И умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла» (8:8–9). Трубный глас пятого ангела вызвал саранчу, которая не убивала людей, а только мучила их пять месяцев, и «мучение от нее подобно мучению от скорпиона… В те дни люди будут искать смерти, ноне найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них» (9:5–6).

А. Майков имел все основания написать («Из Апокалипсиса»):

Шестой Господен ангел вострубил.

И я услышал громкий глас из рога,

Единого из четыре рогов,

Которыми снабжен алтарь был Божий.

Он агнецу трубившему изрек:

«Четыре ангела стоят и ждут,

Окованные при реке Евфрате:

Сними с них узы!» И разбил он узы.

И ждавшие сего часа и дня,

И месяца, и года, устремились

Четыре ангела, чтоб третью часть

Людей убить…

Поэт почему-то не ставит перед собой вопрос: а за что убивать этих людей? В чем они повинны перед всевышним? Ведь убийство само по себе великий грех, и поэт — уже только потому, что он поэт, — ни в коем случае не может оправдывать убийство, даже если это происходит по господнему повелению.

Вообще ангелы в Откровении играют весьма сложную и по большей части открыто агрессивную роль, обычно выступая в роли кровожадных и безжалостных убийц. Ангел появляется в самом начале первой главы, именно через него Христос передал Иоанну «чему надлежит быть вскоре». Иисус приказывает Иоанну обратиться к ангелам ряда церквей, но это не обычные для некоторых мифологий бесплотные существа, назначением которых является служение единому богу и борьба с его врагами, а скорее главы религиозных общин. В качестве действующего субъекта ангел впервые появляется в пятой главе: здесь он вопрошает громким голосом, кто достоин открыть имеющуюся у Христа книгу. Полный разбой учиняют ангелы в восьмой главе, убивая людей, вызывая природные катаклизмы и т. д. То же самое они делают в шестнадцатой главе. Так, первый ангел вылил свою чашу на землю, отчего у людей появились жестокие и отвратительные гнойные язвы, правда, они имели «начертание зверя» и поклонялись ему. Четвертый ангел вылил чашу свою на солнце, вследствие чего оно стало жечь людей огнем, а поэтому они начали хулить Бога. Как можно полагать, всевышний наслать на людей это бедствие для того, чтобы проверить крепость их веры.

Как и в других монотеистических религиях (хотя бы формально таковых), в христианстве ангелы выполняют поручения Бога или Христа. Только им они обязаны своим существованием. На самом же деле ангелы «произошли» из двух главных источников: 1) древнейших анимистических представлений, что за всем неживым стоит чья-то воля, ум, дух, бесплотные, но вполне разумные существа, которые управляют этим неживым; 2) из понимания древними людьми природы ветра — наши далекие предки не могли себе представить, что воздух движется, иногда с очень большой скоростью, «просто» сам по себе, без вмешательства какой-то разумной силы. Не случайно на древнееврейском, арамейском и арабском языках одним и тем же словом обозначаются «дух» и «ветер».

Автор (авторы) как бы предлагает читателям: посмотрите, кто из них страшнее — дьявол, который лишь обольщает, или Христос вместе с богом-отцом, которые устраивают совершенно зверские, ни с чем не сравнимые расправы. Но, думается, в Апокалипсисе нет богохульства, желания убедить, что дьявол лучше богов, которые наделены всеми чертами некросадизма. Скорее здесь стремление показать, какова грозная божественная сила — слепая, не разбирающая правых и виноватых, чрезмерно жестокая, такова будет расправа с теми, кто отступит от нее. Психологический расчет здесь верен, поскольку люди уважают именно могучих владык, которые охотно прибегают к грубой силе. Только такой и может защитить. Если в отношении Яхве не нужно было демонстрировать, что он отнюдь не добрый дядюшка, с улыбкой благосклонно взирающий на проделки и шалости людей, то относительно всегда милосердного Христа надо было сказать, что и он может быть свирепым.

Очень интересен эпизод с великим знамением на небе, когда появилась «жена, облаченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения» (12:1–2). Далее повествуется о том, что она родила мальчика, которого хотел «пожрать» дракон, тоже появившийся с неба. Ему не удалось покушение на ребенка, но самое главное в том, что этому ребенку «надлежало пасти все народы жезлом железным; и восхищено было дитя ее к Бога и престолу Его» (12:5). Нетрудно заметить, что здесь очень кратко повторена легенда о рождении Иисуса и его божественной, пастырской миссии на земле. Следовательно, «жена, облеченная в солнце», выступает в роли богородицы. Это, в сущности, Великая Мать, извечная женщина, олицетворяющая животворное начало в природе. Поэтому она столь величественна: облечена в солнце и на ее голове венец из двенадцати звезд. К тому же она родит «младенца мужского пола», пастыря человечества, а значит, ее предназначение чрезвычайно велико. Поэтому она не может быть неблистательной. Под ее ногами луна, которая древнему человеку представлялась в качестве блуждающей и непостоянной силы. В данном контексте луна может выражать как непостоянство женской натуры, так и подчеркивать значимость Великой Матери, которая в обрамлении солнца опирается на луну, стоит на ней.

Дракон, который появился на небе одновременно с женой, стал перед ней, «чтобы пожрать ее младенца». По-видимому, дракон отражает не только ту опасность, которая грозила новорожденному Иисусу со стороны Ирода, но и вечный страх любой матери за свое беззащитное дитя. То, что жена выступает в качестве начала и символа всего живого, следует и из того, что когда дракон пустил ей вслед воду, «как реку, дабы увлечь ее рекою… земля помогла жене, и разверзла земля уста свои и поглотила реку» (12:15–16).

Христианство никогда не было монотеистической религией. Помимо трех богов — Яхве, Христа и Святого Духа, четвертым божеством является богоматерь, которая, как и в большинстве мифологий мира, соотносится с землей, женским творческим началом в природе, является ипостасью Великой Матери. Однако в отличие от всех других богов она совершенно земная женщина, и божественный статус приобрела благодаря длительным и сложным процессам мифологизации. То, что эта богиня появляется в Апокалипсисе в столь роскошном обрамлении, тоже есть свидетельство названного процесса. Между евангелической богоматерью и апокалиптической существует большая разница: первая после смерти (вполне земной) была вознесена на небо, вторая же спустилась с небес на землю. Тема же рожденного «после приземления» священного младенца в Апокалипсисе вообще не развита, только сказано, что ему «надлежит пасти все народы жезлом железным».

Материя, мать Иисуса никоим образом не связана с хаосом и дикостью, как некоторые другие богини-матери, например Кибела. Христианский взгляд представляет ее как олицетворение чистоты, милосердия, любви, защиты. Она, собственно, есть продолжение своего сына, в духовном плане он породил ее и стал ее отцом.

Апокалипсис еще раз подчеркнул изначальное и неустранимое ничтожество человека перед Богом, то самое ничтожество, которое как-то стремились смягчить, даже значительно, предыдущие книги Нового Завета. Сделал это Христос, любящий и прощающий, противопоставивший свою этику ветхозаветным ценностям. Но прежнего Христа в Откровении нет, там вновь действует суровый и жестокий Бог, который не собирается никого прощать. Собственно, в Апокалипсисе Христос сливается с Яхве, поэтому во многих случаях очень трудно понять, кого из них имеет в виду автор (авторы) книги, кто из них действует.

Ничтожество человека в Откровении определяется не только его греховной природой, проистекающей из первородного греха, но и тем, что он полное ничто по сравнению с могущественным небесным владыкой, который меняет по своему желанию землю и всю природу, насылает на человечество неисчислимые беды. Бог Апокалипсиса (Яхве с совокупностью с Христом или отдельно) ничем не отличается от Бога в Книге Иова. Человек обязан пасть прахом перед такой силой, и к Богу его должна приближать не любовь, которую так настойчиво насаждал Христос, а только страх. Вообще создается впечатление, что жертва Христа попросту была напрасной. Апокалиптическое соотношение между Богом и человеком может прочно обосновать в сердце последнего отчаяние, не имеющее ничего общего с тем отчаянием, о котором писал С. Кьеркегор и которое ведет к спасению.

В целом Откровение не оказало разрушающего влияния на христианскую этику по двум причинам: а) практически любой текст можно интерпретировать и комментировать так, чтобы скрыть нежелательнее концепции, представления или призывы; б) эта книга стоит особняком в христианстве, ей в богословской литературе сравнительно с иными новозаветными сочинениями уделено намного меньше внимания, на нее, конечно, никогда не ссылаются, когда речь идет о любви и милосердии. В определенном смысле богословие игнорирует Апокалипсис, но в дни катастроф и лишений его символы и образы используются весьма активно, но не богословием.

С. Л. Франк ставит, как он сам говорит, давнишний и неразрешимый в своей логически заостренной форме вопрос: подчинен ли Бог добру, — есть ли добро все вообще, что произвольно велит Бог, или, наоборот, Бог велит и может велеть только то, что уже в самом себе есть добро, — этот спор разрешается в живом религиозном и метафизическом опыте сознанием, что Бог изначала и есть Добро, здесь является нам не как абстрактное понятие и самодовлеющая, общая норма, а как совпадающее с самим живым Богом. В этом и состоит само существо религиозного сознания, руководимого только абстрактным понятием должного[51].

Неизвестно, Бога какой религии имел в виду Франк, скорее всего христианской, но и это не очень точно, поскольку в том же сочинении Франк называет подлинным Богом Христа, а значит есть еще как минимум один, хотя и неподлинный Бог. Христианская вера как религия богочеловечности наиболее явственно раскрывается в области морали, считал Франк. Он писал, что ближайшим образом святость человека открывается как святость «ближнего», другого, на чем основана заповедь любви к ближнему, обязанность помогать ему в материальной нужде. Но христианский смысл заповеди любви к ближнему этим отнюдь не исчерпывается. Самоотверженная помощь ближнему, просто как аскетическое упражнение в преодолении своего природного существа и развития своих сверхприродных духовных сил, есть порочно-фарисейская, антихристианская установка. Истинная любовь к ближнему есть, напротив, непосредственное усмотрение его святости, его богоподобия и богосродности — усмотрение, в силу которого мы должны бережно и внимательно относиться и к пленному тварному сосуду, содержащему эту святыню, т. е. к земным нуждам ближнего. Но это святое, богоподобное и богосродное существо человека есть одно и то же и в моем ближнем, и во мне самом[52].

Всегда была неразрешимой проблема греховности и несовершенства человека в соотношении со всемогуществом и с абсолютным совершенством творца, который не только создал его, но и направляет все его поступки, следовательно, несет ответственность за них. На первый взгляд, неразрешима и проблема жестоких расправ, чинимых, согласно Апокалипсису, Христом, а то, что чрезмерно крут Яхве, — удивления уже давно не вызывает. Эта последняя проблема перестает порождать недоумение, если вспомнить, что человек давно пришел к выводу о значительной этической дистанции между собой и божеством. Он признал (об этом прямо говорится в Книге Иова), что к богам не применимы нравственные требования людей, боги руководствуются только своим моральным кодексом, а их решения и цели непостижимы для человеческого разумения. Боги (Яхве и вслед за ним Христос) ничем не ограничены в своих действиях, а поэтому к ним неприменимы нормы человеческой справедливости, они могут совершать поступки, безусловно, осуждаемые морально, не подпадая под юрисдикцию земного суда. Иными словами, нравственно недопустимое и психотравматичное вытесняется не только, например, в сновидения, но и в мифологию: так, древние греки разрешали богам инцест. Безграничное могущество и стремление поступать так, как человек желает, всегда были его неистребимой, хотя и неосуществимой потребностью.

Всеведение Бога заключается и в том, что только ему известно, почему имеет место в мире то, что порицается морально. Откровение распространило это всеведение и на Христа, подводя к тому, что христианство не только универсальная религия спасения, но спасение может быть обеспечено с помощью насилия. Люди окончательно приговорены терпеть его, равно как и порождаемое им страдание.

Откровение окончательно помещает человека между временем и вечностью, между гневом и милосердием, между убийством и любовью, между прощением и местью. Поэтому жизнь истинного христианина не может не быть двойственной, и трагической, и радостной. Эту дилемму нельзя разрешить по его сторону смерти, но христианам дан общий дар надежды на то, что придет конец существующему в мире злу, сам человек преобразится и наступят время всеобщего благоденствия. Смерть не только завершает боль и страхи этой жизни, но и грехи и пороки.

Эсхатологическая религия объясняет моральное зло в мире недоброй волей человека и его греховностью; иными словами, человек так понимает собственное несовершенство, перенося это свое понимание на мифологический уровень и с этой для него недостижимой этической высоты оценивая сам себя. Так простое чувство вины за сознательно совершенное зло превращается в религиозное чувство вины, неизменно связанное с божествами и обострением переживания ответственности перед ними. Собственно говоря, человек ставит себя в положение ребенка, который нарушил строгий запрет отца, чем вызвал его вполне справедливый гнев. Поэтому казни и страдания людей в Апокалипсисе оказываются вполне оправданными и этически обоснованными. Можно сказать, что Откровение призвано сохранять первобытный страх перед высшими силами, когда дикарь переживал панический ужас при ударе грома и блеске молнии. Идея Бога, возможно, состоит в том, чтобы держать человека в постоянном страхе.

Христианство нередко упрекают в том, что оно превратило религию любви и милосердия в проповедь безжалостного и жестокого отношения к человеку, в требование смирения перед злом и разрушением. Но причины подобных превращений ошибочно видят в практике религиозной жизни уже после победы христианства и не связывают с его священными текстами. На самом деле это не так, начало этим метаморфозам положено в самой Библии, а именно в Апокалипсисе, многие, слишком многие страницы которого дышат ненавистью и злобой. Истинный Христос умер до появления Откровения.

2. Новый образ Христа

Христос — совершенный человек, т. е. моральный и духовный эталон без каких-либо изъянов или темных сторон. Но так можно говорить о нем лишь только до Откровения Иоанна. В этой последней книге он приобретает реальные черты своего творца-человека: гневливость, раздражительность, стремление к лишению, агрессивность и прочие негативные личностные качества. Иными словами, он действительно становится человеческим сыном. С ним случается то же, что и с его отцом. Тот тоже вначале был вполне миролюбив, создал природу и людей, призывал их размножаться, но потом, постоянно общаясь с ними, понял, что без крутых расправ и даже казней не обойтись. Такой же путь прошел и Иисус, доапокалиптический Христос резко отличается от апокалиптического. Первый из них еще как бы не познал реальную жизнь, он наивен и весь во власти глобальных идей любви и милосердия, могущих изменить мир и человека; лишь эпизодически ему приходится признать, что без агрессии трудно добиться успеха. Он одновременно и пылкий юноша, и взрослый муж, понимающий, что необходимо изменить жизнь и дать людям надежду, однако надеется сделать это сугубо мирным путем.

Жестокие же расправы, учиняемые Христом и описанные в Апокалипсисе, нас удивляют и даже вызывают шок. Между тем о его жестокостях повествуют некоторые апокрифические сочинения, например евангелие Фомы. Там рассказывается, что «сын Анны книжника» задумал помешать играм юного Иисуса, и, по слову разгневанного Иисуса, иссох, как дерево, к великой скорби своих родителей. В другой раз, когда Иисус проходил по селу, разбежавшийся мальчик толкнул его; Иисус сказал ему: «Ты не дойдешь до конца пути своего», — и мальчик упал и тотчас умер. Родители его пришли в сильный гнев, но, по слову Иисуса, ослепли, хотя впоследствии прозрели, когда познали силу таинственного страха.

К. Г. Юнг напоминает, что дехристианизация нашего мира, сатанинское развитие науки и технологии, устрашающие материальные и моральные разрушения, оставленные Второй мировой войной, — все это не однажды сравнивалось с эсхатологическими событиями, предсказанными в Новом Завете. Как известно, они сопряжены с приходом Антихриста. Апокалипсис переполнен ожиданием устрашающих событий, которые произойдут в конце времен, перед венчанием агнца. Это ясно показывает, что anima Christiana (христианская душа) располагает твердым знанием не только о существовании врага, но и о том, что враг этот в будущем узурпирует власть[53].

С этими положениями невозможно согласиться, хотя разрушительные события Второй мировой войны действительно часто сравнивают с предсказаниями в Откровении Иоанна. Однако устрашающие апокалиптические события, которые произойдут в конце времен, никак не сопряжены с Антихристом. Напротив, они учиняются Яхве и Христом (ими и только ими!), о чем говорит и сам Юнг в своей работе «Ответ Иову». Христианская душа, конечно, располагает твердым знанием о существовании врага, но о том, что он в будущем узурпирует власть, Апокалипсис ничего не говорит. Антихрист лишь попытался это сделать, но был посрамлен и побежден.

Юнг справедливо называет Христа нашим культурным героем, независимо от своего исторического существования воплощающим миф о божественном первочеловеке, мистическом Адаме. Он занимает центр христианской Мандалы, он — Господь Тетраморфа, т. е. четырех символов евангелистов, уподобляющихся четырем колоннам его трона. Христос, по Юнгу, репрезентирует архетип самости. Им представлена целостность божественного или небесного характера, слава человека, сына божьего, незапятнанного грехом. Он, как второй Адам, соответствует первому Адаму до грехопадения, когда тот еще представлял собой чистый образ божий. Юнг приводит слова Святого Августина, что наше совершенство есть Христос, ибо он есть совершенный образ божий. Образ Бога в человеке не был уничтожен грехопадением, но лишь поврежден и искажен. Спонтанные символы самости или целостности практически неотличимы от образа Бога. Архетип целостности присутствует всегда, но может исчезнуть из поля зрения сознания или вообще не восприниматься до тех пор, пока просветленное новообращенное сознание не распознает его в фигуре Христа. В результате такого «припоминания» воссоздается исходное состояние единства с божьим образом[54].

Христос, несомненно, наш культурный герой. Можно, хотя и не без пояснений и оговорок, согласиться и с тем, что он воплощает миф о божественном первочеловеке, мистическом Адаме, но если только иметь в виду Адама до грехопадения. Между тем Христос практически полностью повторяет судьбу первочеловека, поскольку, согласно Апокалипсису, совершает грехопадение, учиняя кровавые погромы и катастрофы. Иными словами, сын человеческий действительно сказался человеческим сыном, так как запятнан тяжким грехом насилия, но это христианская душа полностью вытесняет, причем в бессознательное. Точно так же действует и конкретный человек, вытесняя в бессознательное позорные влечения и мысли, неприемлемые с этических позиций. Любой грех, тем более насилие, предощущается как совершенно несовместимый с божеством, как грубое и бесспорное кощунство. Поэтому душа сохраняет в себе образ только абсолютно непорочного Бога. Такой образ есть не что иное, как высоконравственная модель, многие аспекты которой могут и не охватываться сознанием, но к ней личность должна стремиться.

О том, что Христос олицетворяет первочеловека, было известно очень давно, об этом говорит в Апокалипсисе он сам, утверждая, что является началом «создания Божия» (3:14).

Целостность богов, отца и сына, в том, что они соединяют в себе и плохое, и хорошее, так же как и их творцы-люди. Последние именно в качестве людей просто не могут допустить, чтобы Христос был только эталоном нравственности, а поэтому сделали из него еще и сокрушающий кулак. Стремление человека к единству с божественным образом есть не что иное, как движение к нравственному совершенству. Тем самым подобное движение носит в общем-то больше мирской, чем духовный характер, хотя высокая нравственность, помноженная на веру, обещает верующему достойное загробное существование.

Итак, мы видим, что человек очеловечил не только Яхве, но и Христа в Откровении Иоанна. Иначе просто не могло быть, это непреложный психологический закон — стремление к целостности. Однако на рациональном уровне личность решительно отвергает малейшую возможность того, что Христос способен на насилие, а следовательно, и предположение, что в нем есть внутренние силы, детерминирующие агрессивное поведение. Точно так же она отрицает и в себе наличие таких сил, т. е. проецирует себя на Христа, как раньше это делала на Яхве. Деструктивные действия Христа автору (авторам) Апокалипсиса представляются некоторыми оговорками, похожими на попытку замаскировать агрессию. Так, Христос часто именуется агнцем, хотя всякому человеку понятно, что агнец есть воплощение кротости. Иногда же просто непонятно, кто учиняет расправу — отец или сын; это дает основание думать, что Яхве призван скрыть Христа.

Можно присоединиться к мнению Юнга, что Христос как несомненное воплощение самости под психологическим углом зрения выглядит соответствующим только половине архетипа. Вторая половина проявляется в антихристе. Однако системное мышление позволяет предположить, что и в самом Иисусе есть две стороны, одна из которых — темная, вскрыта в Откровении, но о которой христианство некогда не говорит по причинам, названным выше. Поэтому в западной культуре прочно укоренился архетип Христа исключительно как воплощение любви и прощения, дарующий надежду на посмертное спасение; в русской литературе это, например, князь Мышкин.

Сказанное отнюдь не исключает и даже не затрудняет обретение Христом божественного статуса, поскольку человечество давно привыкло к мыли, что боги гневливы и скоры на расправу. Напротив, наделяя сына Яхве традиционно суровыми и жестокими чертами, автор (авторы) Откровения лишь следовал привычным путем. Но, возможно, церковь спасала себя, сделав Апокалипсис последней канонической книгой Библии: можно предположить, что Новый Завет был бы иным, а вместе с ним и новая религия, если бы в него были включены и другие сочинения после Откровения. Более того, если бы все было бы так, то не существовало бы самого христианства.

Тем не менее христианство, а вслед за ним и вся западная цивилизация воспринимали Христа только как символ любви и милосердия. Нам же необходимо осознать эту внутреннюю ситуацию Христа, отражающую общую ситуацию в мире, понять, что его образ не только не совершенен, но и не завершен, так как каждая новая эпоха будет понимать его по-своему. Однако если он не совершенен как образ, то совершенен и закончен как архетип. Бессознательное мифологического образа не стремится к собственной акцентуации, оно деликатно отходит в сторону, чтобы дать возможность полюбоваться на лучезарные ипостаси своего носителя.

Юнг писал об агнце, что он выступает в чисто териоморфной, но монстроподобной форме, будучи одним из многих других рогатых зверей Апокалипсиса. С этим трудно согласиться, поскольку это не просто зверь, а сам Христос в образе агнца. Но Юнг прав, что он похож не на агнца, а на овна, и вообще выглядит довольно скверно. Хотя он изображен в виде «как бы закланного», но впредь ведет себя отнюдь не как невинная жертва, а весьма бойко. Сняв первые четыре печати, он выпускает четверых несущих беду апокалиптических всадников. При снятии пятой раздается вопль мучеников о мщении («Доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?») (6:10). Шестая печать несет с собой космическую катастрофу, и все скрывается «от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева его» (6:16–17). Кроткого агнца, безропотно идущего на убой, не узнать, зато мы видим воинственного и норовистого овна, чья ярость наконец-то получает возможность разразиться. В этом можно усмотреть не столько метафизическое таинство, сколько прежде всего прорыв давно накипевших негативных эмоций, что часто бывает у людей, стремящихся к совершенству[55].

Создается впечатление, что автор (авторы) Откровения не смог долго сдерживать свой гнев и ненависть, оказался не в силах это сделать и выплеснул их наружу, на страницы последней библейской книги. Это может сильно запугать верующих, но не окажет на них сколько-нибудь желаемого воспитательного воздействия. Впрочем, некоторые люди охотнее поверят в такого бога и будут преданы ему, поскольку у него доброта и любовь сочетаются с грозной силой.

Юнг неоднократно отмечал, что Христос не просто символ целостности; как психический феномен он является целостностью. Хотя все здесь зависит от конкретного понимания того, что такое целостность, вышеприведенное утверждение Юнга прибавляет не очень много к тому, что нам уже известно о Христе. Мы уже давно ведаем, что человек — это целостность, а поэтому не может не обладать этим же качеством такое его глобальное творение, как боги. Иначе просто не могло быть. Придание им целостности неопределенным множеством людей произошло бессознательно, и соответствующие процессы и механизмы можно сравнить с наделением божеств любыми другими особо значимыми чертами, например бессмертием.

Христос адаптировался к символам, смыслам и образам, которые существовали до него. Вместе с тем он же создал новые символы, смыслы и образы. Они представляют собой виртуальное бытие этого солнечного бога в человеческом поле. Он не является истоком вселенной, но вседержителем мира в психологическом и духовном смысле; он рожден, но непорочен, поскольку зачат непорочно; он страдал, и сам этот факт выделяет человеческую часть его природы. Его вечность относительна, потому что он рожден, а не предшествует космосу, природе и человеку и не творит их. Он поэтому скорее не вечен, а бессмертен, а это присуще только божествам.

Все названные особенности не способны поколебать возможность существования Христа в качестве «царствия небесного внутри нас». Это, собственно, и есть вера в него, а он предстает в качестве виртуальной реальности, но, кроме того, это царствие может выступать в качестве регулятора мировосприятия и собственного поведения.

В начале нового времени Христос выступал живым воплощением Бога, и это чрезвычайно активно способствовало его популяризации. Для людей того времени было психологически очень важно увидеть и услышать живого Бога — сына Бога, точнее — увидеть и услышать тех, кто якобы видел и слышал его, кто был убежден в том, что в той или иной форме общался с Богом. Последний из заоблачного и невидимого небожителя и недоступного судьи превращался в близкого и понятного сына человеческого. Иными словами, речь идет о восприятии мифологического духовного образа. Именно этим психологическим путем Христос в христианстве заслонил Яхве. Но сначала спаситель, опираясь на свою харизму, на свое умение убеждать, смог доказать, что он, и только он, знает отца и выполняет его волю, а вера в него открывает путь к Богу.

В Апокалипсисе Христос не мог не заменить Яхве, поскольку только всемогущий повелитель способен защитить своих людей, само осознание того, что новый Бог — божественный сын равен своему отцу, придавало ему приверженцам новые силы. Я хочу сказать, что это не мог быть просто мессия, это должен быть вседержитель, равный творцу. Он обязан был соответствовать такой модели: «Что сотворил Мне величие Сильный, и свято имя Его; милость Его в роды родов к боящимся Его; явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их; Низложил сильных с престолов, и вознес смиренных; алчущих исполнил благ, и богатящихся отпустил ни с чем; Воспринял Израиля, отрока Своего, воспомянув милость» (Лк., 1:49–54).

Представление о Христе подвержено некоторым изменениям, каждая значительная эпоха старалась внести в его образ свое чувствование себя, своего места в мире и отношение мира к себе. При всем этом оставались незыблемыми его канонические черты, запечатленные не только в священных текстах, — но и в церковных ритуалах богословия и культуре, в частности в изобразительном искусстве. Понятно, что и интерпретации упомянутых текстов могут быть самыми разными, да и апокрифические книги продолжают привлекать к себе внимание. Всегда было очень велико желание идентифицировать Христа с первочеловеком — с первоначальным Адамом, но только до его грехопадения. На уровне религиозного сознания здесь проявлялась вера в существование от века сына Бога и самого, поэтому, Бога как носителя идеальных человеческих качеств неземного, естественно, происхождения.

Рассматриваемое положение чрезвычайно важно: людям совершенно необходим моральный и духовный эталон; он должен находиться в сознании с тем, чтобы каждый значимый раз или, возможно, реже личность могла бы свериться с ним. Таким образом, мы с неизбежностью приходим к выводу, что важность фигуры Христа определяется двумя его главными виртуальными функциями: морально-духовного эталона и надежды на загробную жизнь. Поэтому искажение его исходного канонического образа, совершение им жестоких или иных недостойных поступков (описанных, например, в Откровении Иоанна) неспособны подорвать веру в него. Массовым сознанием (я уже не говорю о церкви) оно уже просто не принимается во внимание.

Апокалипсис демонстрирует нам принципиально иное отношение Христа к самому себе. В евангелиях он оценивает себя более чем скромно, постоянно подчеркивая, что он посланец бога-отца и лишь выполняет его волю. Совсем не таким предстает спаситель в последней библейской книге: здесь, не колеблясь, он аттестует себя как Альфу и Омегу, Первого и Последнего, корень и потомка Давида, звезду светлую и утреннюю. Судя по этим словам, никак не скажешь, что Христос, как писал Павел филиппийцам, «уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, был послушным даже до смерти, и смерти крестной» (Флп., 2:7, 8).

То, что Христос называл себя Альфой и Омегой, началом и концом, можно объяснить следующим образом:

1) он есть начало спасения, т. е. с него началось спасение, но после него уже никакого мессии не будет. Он — первый и последний спаситель, а поэтому иного ждать не следует и все внимание должно быть сосредоточено только на нем. Конец же нельзя представлять себе так, чтобы этот мессия перестал бы существовать, ибо он вечен;

2) образно Альфа и Омега объемлют все буквы алфавита, иначе говоря, все слова, т. е. Христу ведомо все, как и положено Богу, вместе с тем он соединяет в себе все самое совершенное;

3) он есть духовное начало всех людей и их конечная цель, они в нем обретают бессмертное существование и вечный покой души;

4) он, конечно, не является началом священных иудео-христианских текстов, хотя многие богословы и философы видят в нем первочеловека Адама до грехопадения. Но именно на Христе такие тексты и заканчиваются;

5) он не может быть началом всех вещей, таковым является лишь его божественный отец. Христос же для христиан начало их духовности, в их психике он давно вытеснил Яхве.

Описания внешности Христа в Апокалипсисе резко отличаются от тех, которые мы найдем в других книгах Нового Завета. Он с самого начала предстает в весьма грозном облике, чтобы вызывать не любовь, а страх и трепет. Уже в седьмом стихе I главы автор Откровения обещает, что «возрыдают пред Ним все племена земные». Его глаза отнюдь не кроткие и полные прощения и милосердия, а «как пламень огненный» (1:14), ноги «подобны халколивану (драгоценный металлический сплав с огненно-красным или золотисто-желтым блеском. — Ю. А.), как раскаленные в печи» и голос Его как шум вод многих» (1:15), из «уст Его выходил острый с обеих сторон меч» (1:16). Неудивительно, что когда Иоанн богослов увидел Христа, «то пал к ногам Его, как мертвый» (1:17). Последний, понимал, что смертельно напугал своего апостола, а поэтому сделал вполне человеческий жест, положив на него руку и сказав: «не бойся» (1:17). Итак, Иисуса не узнало не какое-нибудь постороннее лицо или случайный знакомый, а один из самых преданных и близких учеников. Спаситель сказал «не бойся» потому, что Иоанну было чего бояться. Строго говоря, агрессивным Откровение является с самого начала; хотя первые его пять глав и назвал «нестрашными», они таковыми являются лишь условно: в них насилия и угроз насилием просто меньше, чем в главах с шестой по девятнадцатую.

Тем не менее Христос — это эталон, модель совершенного человека, к которому должны стремиться люди и к которому они долго шли. Именно такой образ Христа — любящего, справедливого, прощающего, милосердного, спасающего — не способен уничтожить никакой Апокалипсис, поскольку он порожден жгучей потребностью человека в любви, справедливости, прощении, милосердии, спасении. Поэтому этот образ ею беспрерывно поддерживается, и воссоздается. На протяжении веков он активно способствовал формированию современной цивилизации и культуры, основ государственности, норм морали и права, регулирующих повседневные отношения людей, он помогает противостоять дикости, варварству, тоталитарному насилию.

Отношения между Христом и человеком носят двойственный характер. С одной стороны, между ними существует интимная и достаточно существенная близость, но с другой — человек сокрыт от него своей изначальной и имманентной греховностью, хотя мессия и пожертвовал ради него своей жизнью. Поэтому возникают сомнения в том, искуплены все-таки грехи этой жертвой или нет, а поэтому нет оснований для фамильярного и обыденного общения с божеством. Христианство в полной мере сохраняет свой серьезный и даже трагический характер, что в той или иной мере присуще вообще религии, но особенной этой. Она дает почувствовать всю горечь бытия и враждебность мира, вселяя в отношения к конечным земным целям крайние скепсис и разочарование, постоянно держа личность на известном удалении от богов. Христос, хотя и является солнечным богом, тем не менее совсем не похож на своих античных предшественников, которые с явным удовольствием и заинтересованностью принимали самое активное участие в делах жителей земли — они были, так сказать, повседневными богами.

Христос безмерно близок христианину, христианин вполне может ощутить и вкусить спасающую его близость к спасителю, но он и безмерно далек от него своей неземной чистотой и абсолютной безгрешностью, своим недосягаемым совершенством, наконец, своим бессмертием. Иными словами, человек отчужден от Христа, наверное, еще и по той причине, что христианство нарушило то мифологическое равновесие, которое существовало между людьми и дохристианскими богами. Те, хотя и считались бессмертными, но тем не менее иногда становились жертвами своих более могущественных противников. Христос тоже был убит, но лишь тогда, когда был человеком, и его гибель была всем понятна, естественна. Став же богом, причем, согласно Апокалипсису, весьма грозным, он стал совсем неуязвим, заняв место одесную творца-отца. Сатана ему совсем не страшен: этот наивный персонаж был просто смешон, когда предлагал будущему небесному властителю жалкие земные блага, а в Откровении он ничтожен.

Какие бы надежды ни возлагались мифологией на очистительную силу воды, Всемирный потоп не был спасением для погрязшего в грехе человечества. И сам человек не мог спастись лишь собственными усилиями, поскольку самоспасение не в его возможностях. Спасителем должен был выступить некто, в ком человеческое естество совмещалось с божественными силами, посланец Бога, но он непросто вестовой или порученец, а носитель божьего естества, т. е. вочеловечевшийся Бог, прошедший в христианстве очень сложный и противоречивый путь. Христос был принесен в жертву, и она не оказалась напрасной, так как он призывал грешное человечество к нравственному поведению, а его великий образ стал нравственным эталоном. Поэтому спасаемый христианством человек на Страшный суд должен явиться несколько другим, очистившимся, но тем не менее грешным. Из евангелических представлений об этом суде вытекает, что люди будут судимы по некоторой имманентной норме человечности, которая вместе с тем окажется и мерой Христа, но евангелического, а не апокалиптического.

На мифологическом уровне распятие Христа можно рассматривать и как жертву Богу от людей, высшую форму их покаяния и надежды на возрождение и бессмертие. Это вполне в иудаистских традициях, от множества которых христианство и не пыталось освободиться, да и не смогло бы. Но в жертву мог быть принесет опять-таки не апокалиптический, а только евангелический Христос. Только он есть совершенство, только в нем может видеть верующий высшую и единственную норму должествований, свое истинное бытие. Но когда спаситель начинает казнить и карать, человек поневоле придет к мысли, что был нагло обманут. Если Христос столь же мстителен и свиреп, как и Яхве, то совсем не стоило «изобретать» агнца, достаточно было бога-отца. Это приводит к мысли о том, что совершенно неслучайно Яхве и Христос в Апокалипсисе слиты в одно лицо. Но я, конечно, говорю об этом не для того, чтобы опровергнуть христианское учение о триединном божестве — это выходит за пределы научного исследования. Данное учение — лишь разновидность мифологии, которая хотя и вытекает из реальной жизни, ее потребностей и противоречий, но ее фантазия не имеет границ и поэтому она всегда права. Мифология, несмотря на всю свою материальную обусловленность, свободна и самостоятельно использует свои силы и возможности, подчиняется своим закономерностям и логике развития, создает собственный виртуальный мир, становящийся вполне осязаемой и зримой материальной силой.

3. Слияние Яхве и Христа и Христос как гигантский сверхчеловек

Слияние Яхве и Христа воедино еще одна причина того, что Откровение занимает обособленное место в христианском учении. Апокалиптический Христос в ненависти столь же неистов, Как и евангельский Христос в любви. Мы здесь наблюдаем возвращение к древней формуле: «Господь — муж брани» (Исх., 15:3). Поэтому для нас очень важен вопрос, поставленный А. Дж. Тойнби: «Почему христианство, которое решительно отвергало иудаизм, провозгласив, что Бог — это Любовь, вновь приняло концепцию «страшного Бога Яхве»?»

Тойнби объясняет, что «эта частичная духовная регрессия, нанесшая христианству немалый урон, была той неизбежной платой, которую христианство должно было заплатить за победу в смертельной схватке с культом Цезаря. Религиозная война велась бескомпромиссно, потому что коллективное поклонение человечества человеку представляет собой высшую форму идолопоклонства и противопоставить ей можно лишь поклонение Истинному Богу. Соглашение между противоборствующими сторонами было невозможным, потому что поклонение Цезарю считалось благородным и благодатным делом. Великой римско-христианской войны нельзя было избежать. В этом трагическом конфликте христианам было бессмысленно писать на своих воинских знаменах «Бог есть Любовь». По мере наступления на власть Цезаря любовь становилась все более воинственной. Да и восстановление мира после победы церкви не устранило этой воинственности, наоборот, оно лишь подтвердило удивительную связь между Христом и Яхве; ибо в час победы непримиримость христианских мучеников превратилась в нетерпимость. Восторжествовала роковая практика применения физической силы как простейшего способа решения религиозных разногласий»[56].

Эта страница в истории раннего христианства стала зловещим провозвестником различных трагических событий практически всех эпох западной цивилизации, в том числе XX в.

Разумеется, бог-творец принадлежит к числу архетипических образов, причем самых главных. Архетипическими являются и боги-спасители, именно спасители, а не пророки, подобные, например, Мухаммаду. В тех религиях, где есть спаситель, обычно нет пророка (пророков), и наоборот. Если пророк излагает взгляды учения бога-отца или интерпретирует их, то спасители заняты формулированием, передачей и внедрением собственных взглядов и учений, которые в ряде случаев, иногда весьма существенно, иногда прямо противоречат тому, что уже известно от бога-отца: таковой в христианстве является, например, Нагорная проповедь.

Очень важно отметить, что само появление бога-спасителя является отрицанием идеи бога-отца, либо существенным его дополнением, корректировкой, представлением новых надежд, поскольку последний уже не способен дать то, что от него ждут. Действительно, зачем вводить новый грандиозный религиозный персонаж, если отец, все сотворивший, все видящий, все контролирующий, сам способен дать людям то, в чем у них наибольшая потребность. Ему ведь все подвластно. Значит, недовольство творцом достигло такой степени, что людям необходимо новая духовная опора и новая надежда, которые он, всевышний, уже не способен дать. В этом состоит глубинный и бессознательный смысл появления бога-спасителя.

Между тем нельзя обойти молчанием и мнение тех, которые оспаривают истинность всеми разделяемого утверждения о безграничной любви Христа к людям, при этом, не принимая во внимание даже Апокалипсис.

Х. Р. Нибур, например, считал, что отношения Христа к Богу и к ближнему не находятся на одном уровне. Только Бога следует изо всех сил любить всем сердцем, душой и разумом; ближнего же надо поставить на тот же уровень ценности, что и отводимый самому себе. Более того, сама идея присвоения человеческой душе «бесконечной» или «сущностной» ценности представляется совершенно чуждой Иисусу. Он никогда не говорит о достоинстве человека отдельно от Бога. Ценность человека, как и ценность птицы или цветка, есть его ценность для Бога; мерой подлинной радости является радость на небесах. Благие качества человека — это его достоинства по отношению к Богу. Невозможно удовлетворительно описать добродетель любви к ближнему в поведении и учении Иисуса, если каким бы то ни было образом отделять ее от изначальной любви к Богу. Христос возлюбил ближнего не как самого себя, но так, как любит его Бог. Мы должны дать себе отчет в том, что то, что видели в нем ранние христиане и что должны принять в нем мы, если будем смотреть на него, а не на свои фантазии, не соответствует личности, исполненной вселенской доброты, любящей и Бога, и человека.

По мнению Нибура, любовь Иисуса к Богу и его любовь к ближнему — различные добродетели, не имеющие общих свойств, а только общий источник. Любовь к Богу — это есть поклонение единственному истинному благу, это есть благодарность подателю даров, это радость в святости, это «приятие Бытия». А любовь к человеку наполнена скорее жалостью, нежели поклонением, она скорее дающая и прощающая, а не преисполненная благодарности; она страдает от людской порочности и нечестивости, она не согласна принимать людей такими, каковы они есть, но призывает их к покаянию. Любовь к Богу — страсть, а любовь к человеку — сострадание. Здесь дуализм сына человеческого и сына божьего, который возлюбил Бога, как должен его любить человек, и возлюбил человека так, как это может сделать только Бог, испытывая величайшую жалость к погибающим[57].

Действительно, Христос призывал любить Бога всем сердцем, покорность ему ясно выражена и в Откровении. Но вместе с тем не следует забывать, что излагая свое учение, Христос отвергал некоторые из тех ценностей и правил, которые творец передал людям через Моисея. Он упрекал Бога-отца и за свою мученическую смерть. Однако Бог на самом деле стоит у него на первом плане. Так, Иисус утверждал: «…возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим» — сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: «возлюби ближнего твоего как самого себя» (Мф., 22:37–38). Та же мысль изложена и в Евангелии от Марка (12:28–34). Что касается Апокалипсиса, там вообще местами декларируемая любовь к людям сочетается с развернутыми картинами их жестокого уничтожения.

Мы не должны забывать, что не только в связи с Апокалипсисом, но и вообще учение Иисуса было эсхатологическим. Он страстно желал исполнения мессианских обещаний величайшего исторического переворота, который позволил бы раз и навсегда уничтожить зло и добиться сверхъестественного исхода — установления божьего царства. Другими словами, его учение было упованием, обращенном в будущее, оно ярко проявляется и в Откровении, особенно в его заключительных главах, причем создается впечатление, что упование мучительно продирается сквозь девственный густейший лес жестокостей и катастроф. Упование Иисуса упорное, бурное, страстное, чрезмерное, он готов на любые жертвы ради его реализации.

По новозаветным текстам, до Откровения, Христос проявлял казалось бы полное послушание воле отца, к которому он относился не просто как почтительный сын к весьма почитаемому отцу, но и как человек к Богу. Он был рожден покорным и послушным, запрограммированным на роль мессии, по указанию творца нес людям новое слово, склонил голову перед мученическим уделом, хотя и высказал упрек Яхве. Тем не менее внимательное изучение Нового Завета заставляет думать, что Иисус все-таки самостоятелен, а покорность и послушание во многом внешние и больше декларативные. Он просто не может не быть автономным, даже суверенным, иначе он просто сольется с Яхве и станет ненужным, это был бы уже не второй Бог, практически заслонивший первого. Ведь Христос появился потому, что для определенной части древнего общества старый Яхве исчерпал свои функции и остро нужен был новый божественный персонаж. Конечно, при этом сын вовсе не претендовал на роль творца природы, вселенной и человека, но именно он, а не кто-нибудь другой, дает людям новую спасительную надежду на грядущее царство всеобщего благополучия. Образно говоря, если отец стоял в начале истории, то сын — у его финала. Излишне объяснять, насколько именно будущее важно для человечества. Мессия еще принес людям новую этику.

В Откровении Христос тем более не предстает покорным и послушным, фактически становится полностью равным Яхве, он такой могучий и всеведущий. Тем самым христианство показывало и подчеркивало преодоление иудаизма. Если романтическое воображение воспринимало Иисуса как безоглядно верующего в добрую природу людей и стремящегося с помощью этой веры активизировать доброе начало в них, то это было возможно только до Апокалипсиса. Апокалиптический же буйный агнец совсем не похож на кроткого евангелического мессию, который жил с самыми гонимыми и обездоленными, с городскими и сельскими париями, омывал ноги своим ученикам, смиренно принимал оскорбления и поношения от священнослужителей и солдат.

Евангелический Христос удивительно свободен от чрева и, конечно, от повседневных земных забот, он прост и героичен в своей вере в Бога и проповедуемое им слово, непоколебимо убежден в его правдивости и в том, что его можно реализовать путем любви и смирения. Но в смирении мессии нет и следа самоуничижения, он не переживает свое смирение как неполноценность, это его нравственная позиция. Его смирение радикально отличается от скромности и робости, присущих тем, кто не уверен в себе, в своем месте в жизни. Его смирение проистекает из абсолютной уверенности в своей правоте и выполнении миссии, предписанной тем, кто по своему усмотрению распоряжается судьбами человечества и вселенной. Со страниц же Откровения предстает совершенно иной божественный персонаж, грозный и жестокий, который даже в торжественном финале книги не перестает угрожать возмездием. От смирения не остается и следа.

Что несомненно и в полном объеме наследует Откровение из других новозаветных текстов — это сосредоточение всего внимания и всей человеческой жизни на ином мире, который является наградой за праведную и правильную жизнь. Христос в значительной мере теряет здесь статус посредника между людьми и творцом, который был у него в доапокалиптических сочинениях, он становится необходимым связующим звеном между людьми и. грядущим небесным Иерусалимом. Иисус и раньше во всем, что было связано с его мессианством, действовал властно и с уверенностью, какую дают силы и убежденность. В Откровении выражено стремление к абсолютной и беспрекословной власти Иисуса над человеком, а также отказ от всего земного. И в этом последнем Апокалипсис остается верен предыдущим новозаветным сочинениям, в том числе положениям, содержащимся в Первом соборном послании Иоанна Богослова: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Отца, но от мира сего» (2:15–16). Этот мир — царство зла, область тьмы, где правят ненависть и убийство, это мир временных, преходящих ценностей с его чувственностью, поверхностью и материализмом, это мир умирающий и убивающий, который Христос пришел разрушить окончательно. Но если это так, то какой же мир действительно утверждает апокалиптический мессия, этот буйный и неукротимый агнец, уничтожающий людей и подвергающий их неимоверным мукам?!

Христианству ничего не оставалось, как отсечь от себя Апокалипсис, что оно и сделало.

Доапокалиптические страницы Нового Завета повествуют о посланце и сыне божьем, который приносит людям новую этику и твердую надежду на спасение. Его не случайно назвали и называют сыном человеческим, ибо он обладает истинно человеческими и человечными чертами. В Откровении же перед нами предстает гигантский сверхчеловек, по существу, вершитель и повелитель мира, божество, равное, а во многом и превосходящее своего отца. Поэтому его обещания вечного спасения становятся еще более весомыми по сравнению с теми, которые давал евангельский Христос, иначе говоря, мифотворец предпринял все необходимые, на его взгляд, меры, чтобы обеспечить себе вечное существование. Понятно, что выигрыш от этого огромен.

Но такого соображения, пусть и очень важного, совершенно недостаточно для понимания грандиозных изменений, которые претерпел образ Христа в Апокалипсисе. Чтобы понять природу и истоки названных превращений, надо отправиться в труднейшее путешествие — к своему детству. В этом путешествии можно обнаружить, что вполне взрослый человек бессознательно продолжает ощущать последствия руководства собой со стороны родителей в годы детства. У многих из них сформировался образ суровых, даже слишком суровых и властных родителей. Наверное, многие из них сами давали повод к проявлению строгости или не понимали, что она нужна, но след от нее оставался на долгие годы, иногда навсегда. Логично допустить, что такие люди предпочитают верить тоже в строгого и даже жестокого Бога, а не в мягкого и прощающего. Строгие, умеющие наказывать, иногда очень жестоко, родители, особенно отец, бессознательно воспринимались как более надежная защита и опора в жизни. Но надо отметить, что те родительские образы, которые являются супер-Эго, выполняя функции внутреннего контролера, могут и не отражать реальных характеристик реальных родителей. Они часто принимают весьма причудливые и искаженные формы и в качестве супер-Эго действуют даже более жестко, чем реальные родители. Упомянутое искажение может иметь место по той же причине: суровый и даже жестокий родитель лучше защитит, чем мягкий и прощающий, поскольку последний может проявить мягкость и прощение по отношению к врагам или неведомым угрожающим силам.

Вымышленный родитель-монстр в бессознательном индивида вполне может соперничать с реальным любящим отцом, образ которого, несмотря на наличие фантастического властителя, никуда не исчезает, а потребность в нем сохраняется. Именно она скорее всего сыграла достаточно активную роль в сотворении образа евангельского Христа. С формированием образа апокалиптического мессии дело обстоит иначе.

Во-первых, он возникает из бессознательных представлений об отце как грозной и разрушительной силе, но в то же время защитнике. Во-вторых, его появление может быть объяснено и тем, что на определенном этапе развития личности ее самообраз рисуется в виде гигантского сверхчеловека, способного обьять всю вселенную. Человек ощущает себя в ее центре, наделенным силой и могуществом, способным карать и прощать. Эти образы, по мнению Дж. Франкла, прототип маниакального состояния, при котором желания и мысли индивида являются для него главными и всесильными, не зависят от времени и места, от законов природы или человеческих законов и правил. Отсюда неудивительно, что фигура космического человека появляется во многих мифах и религиозных учениях.

В западной цивилизации образ космического человека связан с символической фигурой Адама, первочеловека. Существует иудейская легенда, что, когда Бог создавал Адама, он взял сначала по горстке красного, желтого, черного и белого праха земного из четырех сторон света, и, таким образом, Адам «простирался от одного конца света до другого». Когда он наклонялся, голова его была на востоке, а ноги на западе. Согласно другой иудейской легенде, все человечество с самого начала было заключено в теле Адама, то есть, заключена была душа каждого, кто когда-либо будет рожден на земле. Так что душа Адама была «словно фитиль лампы, сотканный из бесчисленных нитей». В этом символе прекрасно отражена идея абсолютной общности всего человеческого существования[58].

В богословии, и особенно в богословской философии, Христа, как уже отмечалось выше, нередко сопоставляют с Адамом, называя первочеловеком в том смысле, что последующие люди будут столь же совершенны и безгрешны, как спаситель. Первое рождение есть рождение природное, вроде первого Адама, прародитель природного человечества, рождение в раздельности и разорванности. Второе рождение есть рождение духовное, считал, например, Н. А Булгаков, вроде Нового Адама, начальника духовного человечества, рождение в единстве. Отсюда можно, как я полагаю, сделать вывод, что в отличие от ветхозаветного Адама, второй, духовный Адам, т. е. Христос, не имеет границ, носит космический характер.

В Древней Персии первочеловек по имени Гайомарт изображался в виде огромной фигуры, источающей свет. Когда он умер, его тело рассыпалось на множество металлов, а душа превратилась в золото. Его семя пало на землю, и из него проросли первые люди в виде двух ростков ревеня. На Востоке и в некоторых гностических кругах Запада люди вскоре осознали, что космический человек есть скорее психический образ, нежели конкретная реальность. В индуистских преданиях, например, он есть нечто, что живет внутри человека и является единственно бессмертной его частью. Это внутренний Великий Человек воспитывает индивида, ведет его от самого сотворения и до возвращения к первоначальному праху. В мифах Древней Индии эта фигура известна под именем Пуруша — слово это значит просто «человек, лицо». Пуруша живет в сердце каждого человека, и в то же время он наполняет собой весь космос. На западе космический человек отождествлялся в значительной степени с Христом, на Востоке — с Кришной или Буддой. В Ветхом Завете эта же символическая фигура предстает как «Сын Человеческий», а в иудаистской мифологии его имя Адам Кадмон. В некоторых религиозных движениях поздней античности его назвали просто Антропос (человек). Знаменательно, что Адам как космическая фигура наказан Богом за свои чрезмерные амбиции, и в результате этого наказания, когда он сталкивается с действительностью, его мания трансформируется в депрессию. Будучи родоначальником человечества, гордостью Господа, зеницей его ока и хозяином Рая, он вдруг проклят Богом, который говорит ему: «За то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: «не ешь от него», проклята земля за тебя: со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей. Тернии и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою. В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят; ибо прах ты есть и в прах возвратишься» (Быт., 3:17–19). Это четкое определение прямо направлено к тем маниакальным индивидам, чей нарциссизм выходит за пределы реальности и соперничает с Супер-Эго. Супер-Эго мстит за это, заставляя Эго впадать в депрессию. Маниакально-нарциссический индивид стремится уничтожить Супер-Эго и занять его место, в то время как при депрессии именно Супер-Эго уничтожает Эго или по крайней мере наносит ему сильнейший удар.

Позволю себе здесь небольшое отступление, соглашаясь с мнением Франкла по поводу психологической природы отношений Бога и Адама, когда Супер-Эго заставляет Эго впадать в депрессию.

Библейский эпизод использования Адамом и Евой плодов дерева познания добра и зла вызывает острые споры не одно столетие. Между тем сам ветхозаветный текст дает необходимую возможность решить, что на самом деле произошло в Эдемском саду. Прежде всего, посреди рая было не одно дерево, а два: дерево жизни и дерево познания добра и зла (2:9). Бог запретил первому человеку есть именно от дерева познания добра и зла, предупредив, что в день, когда он вкусит от него, умерет (2:17). Это предсказание не сбылось, хотя Адам и Ева и съели плоды дерева познания добра и зла. Но остается еще первое дерево — дерево жизни, о котором Бог не предупреждал и люди к нему не подходили. Второе дерево является деревом смерти, и они предпочли его жизни, т. е. предпочли познание бессмертию. В целом данная библейская легенда является одна из очень многих, призванных объяснить смертную природу человека добровольным выбором первых людей.

То, что в Новом Завете вначале Иисус предстает прощающим и любящим, может означать проявление Эго, той части личности, которая в детском и подростковом возрасте жаждет любви и прощения. Новый, апокалиптический Христос — это Супер-Эго, окончательно победившее и вытеснившее Эго, олицетворение наконец-то повзрослевшего и набравшего силу и победно шествующего христианства. Ему уже совсем не нужны милосердие и мягкость, оно и не будет их проявлять к своим врагам и даже равнодушным..

Христиане противопоставили евангельского Иисуса Яхве, и это был бунт сына против отца путем создания второго отца. Инфантильные средиземноморские народы стали иметь двух отцов: Иисуса и Яхве, соответственно, они создали два отцовских образа своих детских фантазий — сурового и жестокого Яхве и доброго, любвеобильного и всепрощающего Христа, между характерами и поведением которых (до появления Апокалипсиса) мало общего. Каждый оттенял другого, и хотя Христос постоянно апеллировал к отцу и ссылался на него, но и прямо призывал не соблюдать его заветы — в Нагорной проповеди. Но на этапе зарождения и первоначального развития христианства нужны были оба, поэтому христиане не отринули Ветхий Завет, к тому же новая религия была крайне заинтересована в том, чтобы ее мессия был не земного, а небесного происхождения, имея постоянную опору в создателе и вседержителе. Люди должны были быть убежденными в том, что Бог может принимать человеческий облик и не оставит их.

Понятие спасителя, данное Христу, может быть наполнено нетрадиционным содержанием: спасителя от слишком сурового первого отца, но еще в евангелиях сын-отец стал важнее отца-отца. Ребенок ведь нуждается в том, чтобы его приласкали, простили, чтобы ему объяснили то, что ему непонятно, пообещали, убедили в том, что любят несмотря ни на что. Ребенок уверен, что и он, повзрослев, будет таким же добрым, и будет любить всех, но с годами убеждается, то это всего лишь детские мечты. Тогда приходит горькое разочарование — например, в виде Откровения Иоанна Богослова.

Можно ли утверждать, что с приходом в христианство апокалиптического Христа эта религия возвратилась, не формально, а по существу, к иудаизму, что она полностью и окончательно порвала со своими духовными началами и своей этикой? Думается, что для таких утверждений нет никаких оснований, хотя Христос в Апокалипсисе приобрел все те черты, которые свойственны ветхозаветному Богу. Иными словами, в Апокалипсисе Супер-Эго вытеснил Эго, которое в евангельской части Нового Завета исповедует возвышенную радость и сопереживание, но вынуждено возвратиться к нарциссическому любованию собственными силами и своими возможностями самой разрушительной агрессии. Когда речь идет о его духовных основах, христианство поступает очень мудро, как бы забывая о том, что существует Апокалипсис и апокалиптический Христос.

То, что Супер-Эго, подавляя Эго, приняло образ до той поры любящего Бога, нет ничего удивительного. Формирование Супер-Эго отражает не реальную действительность, а ее искаженный и весьма фантастический образ. В Супер-Эго возрождаются детские и юношеские страхи и тревожные ожидания, агрессивные фантазии, в том числе носящие защитный характер. Как свидетельствует Апокалипсис, Иисус не смог удержаться в рамках юного божества и стал свирепым отцом.

Глава III. Вечное искание будущего

Страшный суд

1. Эсхатология Апокалипсиса

В эсхатологической христианской богословской литературе конец мира рассматривается по-разному, чаще — как все время после пришествия Христа, т. е. более двух тысяч лет. В других, более редких случаях Конец света означает самые последние события этого же периода непосредственно перед самым его концом. Тогда возникает другая сложность — оценить апокалиптичность самого события, а поэтому в наши дни выбирают те, которые могут принести глобальную катастрофу, например ядерную войну сверхдержав.

Казнь Иисуса, и особенно его воскресение, давало христианству возможность предсказать скорое наступление царства божия и, прежде всего, преодоление тленной природы человека. Поэтому раннехристианские сочинения, в том числе канонические, буквально пронизаны ожиданием скорого конца этого ненавистного смертного мира. Поскольку же конец все никак не наступал, богословие вынуждено было искать какие-то объяснения. Они, конечно, нашлись: во-первых, Христос утверждал, что наступление Конца света известно не ему, а только его отцу, однако тот ничего по этому поводу людям не сообщал; во-вторых, понимание времени совершенно разное у Бога и у простых смертных, — то, что последним может представляться вечностью, у творца — лишь один день.

Апокалиптический апофеоз пречистого небесного Иерусалима порождает очень сильный эсхатологический пафос. Человек входит в вечную обитель света, но за его пределами оказываются все те, кто не записан в книге жизни у агнца. Иначе говоря, несмотря ни на что, в целом, к человеку остается настороженное и недоверчивое отношение, не изживается подозрение, что в качестве твари он может продолжать противиться божеству.

В христианстве наступление Конца света и счастья для всех является постоянным будущим временем, в то же время чем-то застывшим, лишенным движения. Верующий переживает это, конечно, в настоящее время, и в этом смысле о является для него настоящим, как если бы оно происходило у него на глазах. Таким путем подобные люди прикасаются к блаженному будущему и обретают или поддерживают надежду, а поэтому не могут не чувствовать удовлетворения. Следовательно, все это имеет для них огромное психологическое, а значит духовное значение. Здесь обещание великого эсхатологического события — необходимое условие эффективности христианства и многих его священных ритуалов. И если попытку С. Кьёркегора выразить удел христианина в формуле «быть современником Христа» рассмотреть в названном свете, она может быть истолкована в двух временных аспектах: соответствия требованиям Христа в настоящей жизни и тому, грядущему Христу, призывами к которому заканчивается Апокалипсис.

Откровение — книга о запредельном будущем, она не обещает ни справедливого социального равенства, ни прихода мессии для решения посторонних проблем — он уже пришел в лице Христа. Иными словами, эсхатологический процесс в ней не сводится к социальному и политическому преобразованию мира, хотя она признает наличие несправедливостей и гонений, но призывает к терпению, обещая вознаграждение в иной, загробной жизни. Поэтому можно сказать, что Откровение — это гимн загробной жизни. Однако оно не только не объясняет причины страданий людей, но и резко умножает эти страдания, поскольку божества насылают на них неисчислимые беды. Апокалипсис строго требует от людей постоянного следования божественным заветам и указаниям, чтобы благодаря божественному благоволению обрести для себя шансы войти в царство благодати. Учение об этом царстве выросло из представлений о потустороннем мире, которые в зародыше существовали еще в магии.

Названное учение возникло не только и не столько как духовная реакция на актуальное социальное неблагополучие, но и как возможность преодоления страха смерти. При этом чем крепче надежда на благополучное посмертное существование, чем больше земная жизнь рассматривается как временная, тем больше торжествует мысль о загробном воздаянии и небесной благодати. Здесь не просматривается такая логика: если мир и вселенную Бог создал из небытия, то в небытие они и вернутся. Апокалипсис, как и другие священные христианские тексты, обещает людям не небытие, а вполне определенный небесный Иерусалим и вечную жизнь в нем.

Возникает такой вопрос: почему Конец света так или иначе связан с Христом, с его приходом в мир. Это может дать противникам христианства веский аргумент для утверждения, что Христос выступает в качестве разрушителя мира. С другой же стороны, как спаситель человечества он готовит его к новой, чистейшей, безгрешной жизни — загробной. Однако грозные, устрашающие видения Апокалипсиса совсем не свидетельствуют о возможности плавного перехода человека к лучшей доле, напротив, они дают все основания думать, что путь к ней будет устлан трупами. В книге очень много резких суждений и угрожающих обращений и призывов, стигматизаций адресатов, утверждений, не терпящих сомнений и колебаний, а тем более возражений. Так, обращаясь к некой Иезавели, называющей себя пророчицей, Христос говорит: «Я дал ей время покаяния в любодеянии ее, но она не покаялась. Вот, Я повергаю ее на одр и любодействующих с нею в великую скорбь, если не покаются в делах своих, и детей ее поражу смертью; и уразумеют все церкви, что Я есть испытующий сердца и внутренности; и воздам каждому из вас по дедам вашим (Откр., 2:21–23).

Конец света связан с Христом потому, что он является спасителем, Конец света означает гибель не человечества, а того мира, который так жесток и несправедлив. Христос приходит как провозвестник и создатель грядущего нового мира, т. е. как спаситель. Ужасы Апокалипсиса предстают в качестве кары за все прошлые грехи людей, и как предостережение от будущих неверных шагов, и как свидетельство того, что человек тех времен не мог представить себе изменение мировых порядков без казней и глобальных физических потрясений в природе. Впрочем, с тех пор у преобразователей человечества отпали разве только взгляды на необходимость природных катаклизмов, а установки на целительность казней, как это можно усмотреть в практике Гитлера, Ленина и Сталина, остались прежними.

Эсхатологические ожидания свойственны не только, конечно, христианству, но в нем они отличаются существенной спецификой, состоящей в том, что такие ожидания связаны с Христом. Яхве отнюдь не исключен из соответствующего процесса. Точные же даты наступления Конца света неизвестны, о нем прямо говорит апостол Петр: «Одно то не должно быть сокрыто от вас, возлюбленные, что у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день. Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долго терпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию. Придет же день Господень, как тать ночью…» (2 Петр., 3:8–10). Сравнение дня господня с татью, т. е. вором или разбойником, весьма рискованно, но только на первый взгляд, поскольку, согласно Петру, «…небеса с шумом пройдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят» (2 Петр., 3:10). Туже картину, собственно, рисует и Апокалипсис.

Как отмечал А. Швейцер, можно предположить, что до середины II в., по крайней мере, в малоазийской церкви, о которой мы узнаем от Игнатия, Поликарпа и Папия, эсхатологическая надежда была еще живым элементом христианской веры. То, что в евхаристических молитвах и в благодарственных молитвах после Евхаристии ожидания Царства и второго пришествия Христа ежевоскресно провозглашалось с прежним пылом, вероятно, во многом содействовало тому, что ожидание это, вопреки всем сомнениям, порожденным задержкой призываемых событий, по-прежнему не утратило значения для верующих.

Однако для объяснения эволюции христианской веры отнюдь не столь важно установить, считал Швейцер, в какой мере еще сохраняется в тот или иной данный момент подлинно живое эсхатологическое ожидание. Элинизация веры в ниспосылаемое с Христом воскресение неизбежно начинается гораздо раньше заметных колебаний эсхатологической надежды. Вера в наступление царства мессии — дело чистого ожидания. Напротив, уверенность в воскресение, даруемая людям общностью с Христом, есть нечто такое, что можно вывести логически. Следовательно, с этого логически обоснованного постулирования указанной уверенности начинается работа умозрительного подкрепления христианской надежды. Если уверенность в воскресении логически обоснована, то тем самым подтверждено и сопричастие мессианскому царству, и вопрос здесь не в том, как долго эсхатологическое ожидание еще будет сохранять свое значение, а в том, как долго оно еще будет столь значимо, чтобы определить собой логику веры в воскресения на основе единения с Христом[59].

Эсхатологические ожидания Конца света и, стало быть, коренного преобразования всей природы и всего мира в христианстве тесно соседствуют с надеждой на индивидуальное воскресение из мертвых, гораздо более конкретное и вытекающее из веры воскресение из мертвых Иисуса. Всеобщее царство божие является как бы общим необходимым фоном и гарантией индивидуального воскресения. В древнем же иудаизме индивидуальная эсхатология, т. е. совокупность представлений о загробном существовании отдельной личности, вытесняется из области собственно религиозного интереса и сосредотачивается на национальной и даже универсальной эсхатологии. Собственно говоря, это представления о конечной судьбе Израиля как божьем народе и вообще всех людей, следовательно, торжества культа именно Яхве. Его сыном, можно сказать, выступает не какой-либо конкретный мессия, пусть даже и богочеловек, а народ Израиля.

Успех христианства можно объяснить, в частности, тем, что оно обещало индивидуальное воскресение человека. Крах же коммунистического учения можно объяснить также и тем, что оно провозглашало лишь грядущее всеобщее счастье, игнорируя конкретного человека, чего он ему не мог простить.

Таким образом, христианское предвидение будущего решает две наиважнейшие жизненные задачи:

1) обещание дарования всеобщего блаженства, а значит, коренным образом изменения этого несправедливого и жестокого мира, раз и навсегда осудив его;

2) обещание преодоления смертной природы человека и тем самым снижения изматывающего страха смерти, что само по себе играло исключительную, ни с чем не сравнимую роль.

Христианство всегда было эсхатологическим учением, благодаря в основном ему и пропаганде веры в жизнь после смерти оно стало захватывать все новые народы и в конце концов триумфально победило. Если эта религия хочет сохранить за собой существующие позиции, она должна оставить в неприкосновенности как свою эсхатологическую сердцевину, так и названную веру в жизнь за гробом. Думается, что именно эти два центра всего учения являются определяющими по отношению к другим важным составляющим, прежде всего к нравственности. Если в каком-то далеком будущем придет другая религия, она может рассчитывать на успех лишь при условии сохранения эсхатологических ожиданий и веры в посмертное существование, хотя формы, ритуалы и символы могут быть значительно изменены или стать совершенно другими. Все это вытекает из самой психологической природы человека, которая, будучи пронизана архетипическими стержнями, проявляет несокрушимую и совсем не удивительную устойчивость, оставаясь неизменной.

Мне возразят, что не все авторы традиционно относят к эсхатологии воскресение из мертвых отдельного человека, с чем не могу не согласиться. Однако вера в такое воскресение в сущности представляет собой самую важную часть человеческих ожиданий. Индивиду нужно не только и, главное, не столько всеобщее благоденствие в неопределенном будущем, сколько убежденность в возможности преодолеть свою тленную природу. Хотя при этом он и понимает, что загробное бытие для всех или даже только для избранных, возможно, и является непременным условием продолжения его конкретного посмертного существования. Поэтому я предлагаю в эсхатологических исследованиях особо выделять религиозные учения о воскресении отдельного человека.

Идея о Конце света и последующем возрождении, нашедшая столь яркое воплощение в Апокалипсисе, прежде чем стать догматом веры и религиозным идеологическим стандартом, во-первых, была (и осталась!) выражением ужаса данного народа перед прежде всего собственной историей, смутно ощущаемой как частное проявление всеобщей доли человечества. Во-вторых, указанная идея детерминирована неистребимой потребностью человека в знании того, что ему предуготовлено в будущем. Здесь мы сталкиваемся с необходимостью отделить религиозную эсхатологию о будущем человечества от эсхатологических нерелигиозных (футурологических) представлений, хотя сделать это только на первый взгляд просто. На самом деле довольно часто внешне нерелигиозные представления оказываются близкородственными религиозным. Именно это мы можем обнаружить в коммунистическом учении, а его исключительно враждебное отношение к религии объясняется бессознательным стремлением отрицать указанную близость как компрометирующую. Враждебность была вызвана и тем, что это учение во многом являлось магией, если понимать последнюю как сложную систему концепций о мире, его природе и механизмах, о возможности управлять им. Религия как несомненный шаг вперед вытеснила магию, которая тем не менее продолжала представлять для нее огромную опасность. Уже поэтому коммунизм, частично как система магических представлений, не мог не ненавидеть религию. В своей же идеологической части, которая, в сущности, является эсхатологической, коммунизм почти полностью повторил ближневосточные, особенно христианские, доктрины о спасении человечества в более чем неопределенном будущем, о мессии (спасителе), путях манипулирования человеком и обществом и т. д.

Имея в виду более чем значительные различия между предвидением будущего всего человечества и обещаниями индивидуального загробного существования, следует отметить, что Откровение прежде всего занято первым аспектом. Посмертное же бытие отдельного человека органично вписывается в ту картину, которая дается применительно ко всему людскому роду. Естественно, что несомненные преимущества в указанном бытии получат приверженцы истинного Бога, о чем прямо говорит последняя библейская книга. Будущий сверхдальний мир в ней описан достаточно подробно, вплоть до указания на его вполне материальные признаки, особенно самого Иерусалима, его размеров, стен, украшений и т. д. Город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения, поскольку «слава Божия осветила его, и светильник его — Агнец». Из этого следует, что царство всеобщего благоденствия вообще будет не в этом мире.

Эсхатологическая мощь Откровения безусловна. Несомненно, что еще до него иудаизм делал небезуспешные попытки апокалиптического осмысления истории. Но такое ее осмысление именно иудаизмом достаточно корыстно в том смысле, что предвидится полный крах всех других царств, которые были враждебны Израилю, и обязательное его полное торжество в конце. Собственно, эта тема представлена и в Апокалипсисе, в его последних главах. Об этом говорят и Книга Даниила и Книги Еноха. Конечно, религии и других народов предрекают триумф именно им, а не кому-нибудь другому, но вместе с тем иудаизм выводит победу Израиля не из какого-то абстрактного космического цикла, а только из божьего промысла. Таким образом, в этом фиксируется дальнейшее развитие религии, когда над Богом, как было в Древней Греции, уже нет никакой высшей силы. Яхве, следовательно, провозглашается единственным творцом и хозяином истории и природы. Этот статус полностью подтверждается в последней библейской книге, хотя иногда возникает путаница, кто же производит грандиозные изменения в природе и истребляет людской род — всевышний или его сын.

В представлениях о грядущем Страшном суде христианство в Апокалипсисе не двинулось дальше по сравнению с иудаизмом. Так, во сне Даниил видел «Ветхого днями» и судей с книгами, по которым они судили людей (Дан., 7:9–10). То же самое видит и Иоанн Богослов: Бога, раскрытые книги и суд над людьми в соответствии с их делами (Отк., 20:12). Однако в упомянутом сне Даниила есть один чрезвычайно важный момент, точнее — персонаж, которому отдают должное очень многие исследователи христианства. Это — «как бы Сын человеческий», которому «дана власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его — владычество вечное, которое не прийдет, и царство Его не разрушится» (Дан., 7:13–14). Я намеренно привожу полностью этот отрывок из Книги Даниила, чтобы показать, что речь, собственно, идет о мессии, о предтече Христа, которому надлежит спасти людей и который впоследствии принял образ Христа. В Новом Завете о нем тоже будет сказано, что ему даны власть, слава и царство, и что владычество его — вечное. Разумеется, здесь речь идет именно о сыне человеческом, а не о Яхве, поскольку последнему не могут быть даны власть, слава и царство. Он сам их дает другим, они принадлежат ему исконно, составляют его сущность.

В книге Даниила мессия был предугадан, но эта тема там не развита, для нее, как можно полагать, еще не сложились необходимые условия. Даниилов «Сын человеческий» ни в коем случае не является ни Адамом, предсущим творению мира, и никаким другим первочеловеком, вроде древнеиндийского Пуруша, из которого возникли элементы космоса, вселенская душа, «Я». «Сын человеческий» представляется именно мессией. Поскольку Книга Даниила предшествовала христианству, можно сделать вывод, что потребность в спасителе существовала давно, и она выражена в целом ряде и иных священных иудаистских текстах. Есть все основания думать, что само появление христианства в недрах иудаизма означает кризис последнего, который уже не удовлетворял многие витальные духовные потребности. Именно христианство, а не иудаизм стало мировой религией. Старый Яхве оказался не в силах решить все важнейшие проблемы еврейского народа, нужны были, как сказали бы теперь, свежая кровь, новые идеи, которые не укладывались в столь древние представления о Яхве. Но и от него не могли полностью избавиться, не могли, прежде всего первые христианства, которые создали новое учение.

Это объясняет, почему Христос стал сыном Яхве, а Ветхий Завет — священным и для христианства. Естественно, что эсхатологические христианские идеи отчасти заимствованы из этой части Библии, однако по своему размаху, силе и убедительности христианская эсхатология превосходит иудаистскую.

Апокалиптические видения конца мира и последующего возрождения представляют собой не только ужас перед историей, но и попытку защититься от нее: ведь Апокалипсис есть предвидение чего-то чрезвычайно важного, а предвидеть значит иметь возможность обезопасить себя.

Поэтому апокалиптическая информация принадлежит к числу спасительных. Конечно, само апокалиптическое знание было священным, причем всегда, невзирая на то что вначале оно сообщалось лишь особо посвященным и избранным, которые затем передавали его всем. Такой его священный характер определяется прежде всего тем, что сами сведения о конечном времени идут от Бога, поэтому они чрезвычайно значимы, весомы и точны. Они не только вооружают людей, но еще и прославляют богов.

Те, кому давались эти сокровенные знания, во всех религиозных системах отличались необыкновенной мудростью, которая, будучи помноженной на видения и экстатический опыт, убеждали в неоспоримости прогностической информации. Знание божественной мудрости охватывали природу, весь космос, историю и человека, но в конечном итоге все делалось только для человека, чтобы снизить его тревожность перед неопределенным будущим, кратковременностью бытия, одиночеством и враждебностью среды. Потребность в апокалиптическом знании показывает, что недостаточно иметь в партнерах Бога, надо еще знать, что предложит история, хотя бы и определяемая им, и какова будет судьба самого Бога. Поэтому естественно думать, что апокалиптика всегда моложе веры во всевышнего творца.

Христианский Апокалипсис во многом, как уже отмечалось, заимствован из иудаистских сочинений, которые были сугубо националистическими. Откровение Иоанна сохранило многие националистические черты, что особенно бросается в глаза в заключительных главах книги, но в целом христианский Апокалипсис смог преодолеть национальные рамки, потому что христианство уже стало развиваться в качестве мировой религии. Вот почему в Откровении наравне с Яхве действует Христос, семи христианским церквам адресуются грозные послания и т. д. Если быть точным и при этом не выходить за религиозные рамки, Апокалипсис начинается не с видений Иоанна на Патмосе, а с благовещения деве Марии: именно оно ознаменовало отсчет спасения. Христианский Апокалипсис, хоть и рисует картины глобального разрушения мира и гибель многих людей, их спасение связано только с Христом, вся христианская история от благовещения до Апокалипсиса разыгрывается не только в сакральном пространстве, но и в «житейском», профанном тоже. Эта же тенденция сохраняется и в Откровении, которое содержит вполне земные указания на место действия и состояния Иоанна, послания церквам и т. д. Отступничество и колебания в сторону нехристианских богов тоже можно рассматривать как мирские явления.

Известно, что прогноз представляет собой одно из необходимых звеньев управления, эффективность которого в числе прочих факторов зависит и от точности и обоснованности прогноза. Для этого сам прогноз должен постоянно корректироваться с учетом изменяющейся обстановки и по мере обогащения знаний о тех факторах, которые будут действовать в прогнозируемом будущем. Эти общие правила распространяются и на апокалиптическое предвидение, которое тоже представляет собой чрезвычайно важную попытку управлять своей судьбой путем предвосхищения грядущего. Если взять всю историю религии, а не только христианства и других современных религий, мы увидим, что их эсхатологии все время корректируются, изменяются, обогащаются. Они тем эффективнее, чем совершеннее их религиозная база и, главное, чем больше утешения они несут людям. «Обычные» (нерелигиозные) прогнозы и сакральные эсхатологии внешне схожи в том, что их утверждения и выводы относятся к неопределенному будущему, они виртуальны по своей сущности. Однако их виртуальности абсолютно разной природы: религиозное предвидение опирается только на потусторонние силы, которые могут существовать в воображении, фантазии, эсхатологических видениях.

Согласно Апокалипсису, царство божие на земле, как и в Рагнарёке, наступает после очень многих разрушений и катастроф. И хотя Иоанн не повествует о единовременной гибели всего мира, те опустошения в нем, которые происходят по велениям Яхве и Христа, столь глобальны, что и они могут рассматриваться как Конец света. Так, когда агнец снял шестую печать, произошло великое землетрясение, солнце стало мрачно, луна сделалась как кровь, звезды пали на землю, небо скрылось, всякая гора и остров сдвинулись со своих мест. Все люди скрылись в пещеры и ущелья, говоря «горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?» (Откр., 6:12–17). Здесь и во многих других текстах Апокалипсиса кажется, что автору просто не хватает слов, сравнений, красочных прилагательных, оглушительных восклицаний, чтобы описать весь ужас, который охватил землю, причем настигает всех, и грешников, и праведников.

Собственно говоря, и богословие воспринимает эти катастрофические события так же. Например, в «Толковой Библии» говорится, что после снятия шестой печати произойдет изменение в самой природе Солнца и в его отношениях к Земле и другим планетам. Здесь нужно разуметь прекращение солнечного света, поэтому и Луна уже не будет освещать землю. Следует видеть в этом, утверждает автор комментариев, не обман зрения, но действительное падение звезд в виде астероидов, метеоров и т. д. Мировой переворот коснется и Земли, и неба, которое скроется, свившись. Одновременно на Земле произойдет землетрясение, следствием которого будет изменение вида земной поверхности[60].

Однако казни Земли и всего живого не завершились со снятием Агнцем шестой печати. Когда он снял седьмую печать, по очереди вострубили семь ангелов, и каждый раз происходили глобальные катастрофы. Но и после этого ангелы продолжали громить планету и людей; в первую очередь досталось Вавилону, «матери блудницам и мерзостям земным». Особенно щедры оказались Яхве и Христос на землетрясения: «И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! Так великое», — с удовлетворением констатирует Богослов (Откр., 16:18).

Эсхатологические видения апостола Иоанна имеют таких своих мифологических предшественников, как легенды о Всемирном потопе. Подобные легенды распространены по всему миру, они ни в коей мере не специфичны лишь для иудейского Ветхого Завета. У большинства народов планеты сложилась уверенность в том, что некогда, в то или иное время, Земля или, по крайней мере вся обитаемая ее часть, была затоплена великим наводнением, от которого погиб почти весь человеческий род. Следовательно, природа подобных мифов — архетипична, а поэтому к разгадыванию их тайн надо подходить с позиций коллективного бессознательного.

О происхождении названных мифов высказаны различные мнения, обстоятельно проанализированные и оцененные Д. Д. Фрэзером в его замечательном труде «Фольклор в Ветхом Завете». Мне эти мнения представляются и недостаточными, и необоснованными. Наиболее удачной является позиция самого Фрэзера. Он предполагал, что некоторые, а может быть, и многие, предания о потопе представляют собой не что иное, как преувеличенные описания наводнений, которые фактически имели место в результате проливного дождя, действия морских волн во время землетрясения или в силу других причин. Поэтому подобные предания нужно отнести частью к категории легенд, частью к категории мифов: поскольку предание отражает воспоминание о действительно случившемся наводнении, оно может быть названо легендарным; поскольку же оно описывает Всемирный потоп, которого в действительности никогда не было, оно может быть названо мифическим. Есть несколько сказаний чисто мифических, поскольку они повествуют о потопах, которых вообще никогда не было (например, самофракийское и фессалийское). Такие сказания Фрэзер вместе с Э. Тайлором называет мифами наблюдения, так как они вызваны ложным истолкованием верных наблюдений явлений природы.

Другая группа преданий о потопе, продолжает Фрэзер, также принадлежит к разряду мифов наблюдения. Таковы сказания о Великом потопе, основанные на нахождении морских ископаемых в горах и в других местах, отдаленных от моря (предания у монголов, туземцев Целебеса, говорящих на диалекте баре, обитателей Таити, эскимосов и гренландцев). Будучи основаны на неверном предположении, будто бы море поднялось некогда выше тех гор, где теперь встречаются ископаемые, предания эти являются неправильными выводами или мифами наблюдения; но если бы те же предания исходили из той гипотезы, что эти высоты некогда находились ниже уровня воды в океане, то они явились бы правильными выводами, предвосхищающими выводы современной науки.

Поскольку многие предания о потопе, рассеянные по всему миру, обусловлены воспоминаниями о действительно происшедших катастрофах, постольку происхождение всех таких преданий должно быть отнесено к периоду времени, обнимающему, самое большое, несколько последних тысячелетий. Везде, где предания описывают грандиозные изменения поверхности земного шара, которые совершались в более или менее отдаленные геологические эпохи, мы имеем перед собой не записи современников-очевидцев, а умозрения мыслителей значительно более поздних времен[61].

Сам по себе потоп это, конечно, не только то, что вода покрывает огромные площади земли, вызывая гибель людей, их жилищ, скота, посевов, святынь и т. д. В те далекие времена, да зачастую и в наши дни, наводнения порождали эпидемии, иногда чудовищные по своим масштабам и ущербу. Добавим к сказанному и те случаи, когда наводнения были связаны с землетрясениями. Все же вместе действительно создает впечатление Конца света, столь красноречиво описанного в Апокалипсисе. Так же, собственно говоря, красочен рассказ о последствиях Всемирного потопа и в Книге Бытия: «Все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло. Истребилось всякое существо, которое было на поверхности земли; от человека до скота, и гадов, и птиц небесных, — все истребилось с земли, остался только Ной и что было с ним в ковчеге» (7:22–23).

Однако Всемирный потоп род людской полностью не извел, поскольку Яхве до его начала поручил Ною спасти на ковчеге его семейство и всех животных. Аналогичная ситуация складывается и на страницах Откровения: несмотря на все разрушения и катастрофы, случившиеся по указанию Яхве и Христа, мир вовсе не погиб — последняя библейская книга заканчивается весьма оптимистически. Сходство между ветхозаветным мифом о потопе и Откровением еще более усилится, если подчеркнуть, что и потоп, и апокалиптические казни и ужасы были посланы на землю божествами по одной и той же причине: потому, что она «растлилась пред лицом Божиим, и наполнилась земля злодеяниями» (Быт., 6:11)

Мышление людей, создававших мифы о Всемирном потопе или Конце света, не было ни пралогичным, ни только мистическим, оно вполне опиралось и на реальный жизненный опыт со всеми его противоречиями. Этот опыт был во многом мифологическим, включая в себя и предания о страшных бедствиях, которые имели место в прошлом. Масштабы катастрофы всегда преувеличивались, так как приобретали мифологический статус, а поскольку древнему человеку нужно было понять их природу и особенно причины, он выводил их, во-первых, из собственных грехов, и, во-вторых, из велений высшего существа. Если ничего не происходило без него, то такие катастрофы, как потоп или землетрясение, заведомо не могли иметь место без сверхъестественного вмешательства. Мифотворец еще только пытался разгадать, понять природу, проще всего ему было приписать потусторонним силам и свои несчастья. Но вера в них, в том числе в божественного творца, всегда была, в сущности амбивалентной: она включала в себя и любовь с преклонением и покорностью, и возмущение с гневом, как, например, у вольнодумца Иова. Если справедливо утверждение, что научное познание своими глубинными корнями уходит в веру в Бога, то в наибольшей степени оно обязано осуждению порядков и ситуаций, созданных божественным промыслом, хотя это осуждение и не выходит за религиозные рамки.

В пророчествах-описаниях Конца света, в том числе апокалиптических, явственно звучит страх перед ним, некий вид футурофобии. Но само то, что это можно предсказать и описать, снижает страх, поскольку тревожность опредмечивается, а это есть неизменная логика: при появлении тревожности человека больше всего терзает неизвестность по поводу того, что ее вызвало. Найдя причину, он может обеспечить себе хоть некоторый покой, потому что теперь ему известно, чего следует особенно опасаться. Следовательно, можно принять защитительные и притом конкретные меры.

С тех пор как человек создал Бога, последний был обречен на постоянные упреки и обвинения, и ему не могли помочь никакие теодицеи. Вечная упречность Бога понятна: человек никогда не смог бы быть им доволен. Если бы такое произошло, при сохранении, естественно, прежнего социального значения религии, жизнь остановилась бы. Обвинения в адрес Бога и теодицея наравне с учением о Конце света активно способствовали развитию личности, все время стимулируя поиски смыслов. Вместе с тем, как показывает многовековый опыт, она весьма склонна к попаданию в жесткую психологическую зависимость от призрачных надежд на новое спасение и нового спасителя. В свою очередь, это сулит вечную жизненность религии, но в разных формах и обличиях.

Личность раскрывается, в том числе и в прогнозах — краткосрочных, сверхдолгосрочных или бесконечных. Такие прогнозы — не что иное, как объяснение личности во времени и стремление понять себя, ее духовность оказывается обусловленной тем, как и в чем она видит свое будущее. Ее представления о своей свободе, если человек начинает задумываться над ней, распространяются на всю его целостность, но обязательно захватывают и его будущее. Представления о нем могут быть как индивидуализированными — тогда в центре окажется его посмертная судьба, так и всеобщими — со всем человечеством.

В некоторые критические моменты развития общества (например, в России в начале XX в.) человек оказывается всецело захваченным будущим, оно попросту владеет им. Такая футуромания сродни психической болезни, когда некое влечение полностью захватывает личность и она не в состоянии отказаться от него, идя на любые жертвы. Тогда начинается настоящая вакханалия насилия. С его помощью человек пытается защититься от угрожающего ему будущего, решить новые проблемы с наибольшей выгодой для себя.

Эсхатология как жизненный центр религиозных учений, дает возможность увидеть за пределами этого мира конечную и главную цель. Она может быть достигнута творческой силой божества, который для этого изменяет мир, даже вызывает, как в Откровении Иоанна, глобальные катастрофы. Но это — преображение, необходимое для конечного спасения. Эсхатология ставит единую всемирную цель, в достижении которой человек играет, казалось бы, пассивную роль, хотя эта цель поставлена для него, и ни для кого-нибудь другого. Здесь, конечно, есть противоречие, но для религиозного сознания оно несущественно, оно его даже и не замечает. Для него главное, что апокалиптическая эсхатология органически включает в себя хилиазм. Вообще, как известно, границы личной воли отдельного человека, как и совокупного творчества человечества, в религии строго очерчены, за них не дано выйти никому. Но это не значит, что в таинственный мир иррационального личность проникнуть не способна. Это как раз в ее власти, когда ее бессознательное создает для нее мифологическую виртуальную реальность и организует путешествие в глубины самой себя, причем отделить одно от другого иногда практически невозможно.

Впрочем, индивид может и не чувствовать себя ничтожной песчинкой в могущественных руках божества, им же созданного, но только если он поймет это. Иными словами, человек пошел самым сложным путем, определив свое сверхдальнее будущее не непосредственно, а только через сотворенное им божество. Это оказалось очень выгодно, поскольку снимает с личности ответственность за саму постановку проблемы цели и смысла истории, которая, как и все человеческое, может быть ложной. Носителем апокалиптических идей становится высший Бог — демиург либо мессия, хотя иногда трудно решить, кто именно из них действует.

В зависимости от мироощущения религиозный эсхатологизм может быть светлым, если в нем предощущается небесная гармония, и мрачным, если он окрашивается предчувствием тяжких испытаний и смерти. Поскольку это религиозный эсхатологизм, в нем силен антиисторизм и, соответственно, ослаблено чувство эмпирической реальности, которую тем не менее полностью изгнать не удается. Она всегда таится где-то глубоко, во тьме, ее трудно различить, но надо знать, что она присутствует всегда и избавиться от нее невозможно. Даже тогда, когда, казалось бы, перекрыты все пути ее объективации, она все-таки проявляется в эмоциях и влечениях мифотворца.

В западной цивилизации христианская мифология о конечной стадии человечества уникальна, поскольку никто другой не смог так убедительно назвать и описать эту стадию. Не сделала этого и наука — я, естественно, не принимаю во внимание тоталитарные, в том числе коммунистические мифологические фантазии на эту же тему. Апокалиптические эсхатологические искания христианства, включая крайне болезненные учения о спасении и посмертной жизни, логически замыкают великие религиозные мифы о творении и искуплении. Эти искания связаны с парадоксальными отношениями между конечным и вечным, которые в рамках религии, разумеется, не могут быть рационализированы.

Апокалипсис содержит ряд важных этических требований, во многом, но не во всем, являющихся продолжением евангельской этики, которая, безусловно, была жесткой и бескомпромиссной, далеко не всегда соответствующей реальностям жизни и ее требованиям. Обещаемые этой этикой награды носят эсхатологический характер, хотя нигде не говорится, что этот мир достоин презрения и должен погибнуть. Вместе с тем обоснованно предположить, что действительная реализация требований евангельской этики возможна лишь в новом царстве конца времен, о котором повествует Апокалипсис. Это означает верность канонам пророческой религии, утверждающей, что только вечные формы возвышаются над истоками жизни и только такие формы имеют значение и для рациональной и преходящей жизни. Миротворец однако не замечает (и не может замечать!), что учение о вечности может возникать исключительно в преходящей жизни, т. е. она является источником такого учения. Иисус сформулировал его, только став человеком, иначе говоря, надев на себя ветхие одежды рациональности.

Апокалиптическую эсхатологию можно интерпретировать как мифологическую историю, именно такая эсхатология позволяет хоть как-то представить себе финальную часть развития человечества. Иллюзии, неизбежно возникающие из такого мифологического понимания истории, не могут уничтожить веру, которая никогда не строится на рациональности. Человеческий дух, поставленный перед апокалиптическим измерением вечности, обычно беспомощен понять и вместить в себя это тотальное измерение.

2. Эсхатология других религий

Эсхатологические искания свойственны, конечно, не только христианству, но и многим другим религиям, в том числе древним. При этом мифологические взгляды относительно самого дальнего края человеческой истории обычно переплетались с представлениями о загробной жизни. Я тоже буду анализировать их в таком сочетании.

Так, в Древнем Египте рано получило распространение и развивалось теологами на протяжении тысячелетий учение, согласно которому после смерти душа покойного попадает в загробный мир и предстает там перед судом богов, под председательством бога царства мертвых Осириса или бога солнца Ра. На древних изображениях этого судилища душа умершего представлена человеческим сердцем, помещенным на одну чашу весов, а на другой — перо, символ справедливости и правосудия, или фигурка богини справедливости Махт. На этих «весах правды» взвешивались все добрые и злые, праведные и неправедные дела покойного. Если добро перевешивало, душа могла обрести вечное блаженство. В противном случае она обрекалась на множество мучений и даже отдавалась на пожирание страшному чудовищу.

Вера в то, что все совершенное человеком при жизни будет рассматриваться и оцениваться божественными силами после смерти человека, возникла в самой ранней стадии развития египетской цивилизации и оставалась в основном неизменной у многих поколений египтян, — писал У. Бадж. В их сердцах вера в посмертный суд коренилась столь же глубоко, как и вера в бессмертие. Они, по-видимому, не представляли себе какого-то всеобщего суда, во время которого все жившие должны получить воздаяние за совершенное при жизни. Вопрос о деяниях и посмертной судьбе каждой души рассматривался отдельно, после чего она либо получала разрешение войти в царство Осириса, где пребывают блаженные, либо уничтожалась, но есть и иные данные, позволяющие думать, что существовали такие места, где души злых людей подвергались наказанию, испытывая вечные муки.

Идея суда над мертвыми, считал У. Бадж, настолько стара, что бессмысленно даже пытаться установить, когда она появилась впервые. В самых ранних известных нам религиозных текстах есть указание на то, что египтяне ожидали после смерти некоего суда; впрочем, эти указания недостаточно определенны для того, чтобы рассматривать их серьезно. Но уже во времена правления фараона Менкау-Ра, около 3100 г. до н. э., был найден религиозный текст, позже положенный в основу Главы XXX в «Книге Мертвых» и начертанный на железной плите рукой бога Тота. Этот текст должен был помочь умершему во время суда. У. Бадж полагает, что названный текст был копией произведений гораздо более древних, считая доказанным, что около 3600 г. до н. э. в религиозных писаниях появилась идея суда над мертвыми[62].

М. И. Рижский анализирует дошедший до нас древнеегипетский литературный документ, главным образом эпохи так называемого Среднего царства (с конца 3 тыс. до н. э. до середины 2 тыс. до н. э.). Это, по его мнению, интереснейший текст, в котором человек, который его сочинил, вкладывает ответы на очень важные вопросы в уста самого бога, творца и управителя мира:

Сотворил я четыре добрых дела внутри ворот небосклона:

Сотворил я четыре ветра, чтобы мог дышать каждый во время его, — это одно из них (этих дел).

Сотворил я воду половодья великую, чтобы пользовался ею малый и великий, — это (другое) дело из их (числа).

Сотворил я человека всякого подобным другому и приказал, чтобы они не делали зла — это уже их сердца нарушили повеление мое — это (третье) дело из их (числа).

Сотворил я склонности их сердец, не забывали о Западе (т. е. о неизбежной кончине), чтобы творили они жертвы богам номов — это (четвертое) дело из их (числа)[63].

Как обоснованно полагает М. И. Рижский, этот древнеегипетский текст был, конечно, настоящей теодицеей. Устами бога автор текста настаивает на том, что бог никак неповинен в господстве зла в мире людей. Бог творил людям только добро, он создал ветер, воду для того, чтобы в равной мере ими пользовались малые и великие. Бог сотворил людей «подобными» и запретил им творить зло, а если люди чинят друг другу злые дела, то это потому, что они нарушили божественную заповедь, и если они страдают, то по своей вине. Пусть же они не забывают о неотвратимой смерти и пусть приносят жертвы своим богам, чтобы искупить свои провинности и заслужить посмертное воздаяние.

Итак, мы можем сделать следующие выводы:

• идея воскресения людей и суда над ними чрезвычайно древняя. Возможно, иудаизм и христианство взяли эту идею из египетской мифологии, но не исключено также, что они пришли к ней своими путями;

• в египетской религии отсутствует идея коренного преобразования мира путем его уничтожения и последующего возрождения, что в планетарном масштабе повторяет жизнь, смерть и посмертную судьбу отдельного человека. В египетской религии нет и идеи мессии, которая, как представляется, должна взаимодействовать с концепцией мировой катастрофы, Конца света, всеобщего суда;

• наличие теодицеи в египетской религии говорит о том, что в глубокой древности обвинения против богов были самыми серьезными, что является питательной средой формирования фигуры мессии и идеи спасения человечества.

Идея бессмертия души присуща практически всем культурам, иными словами, она есть мифологическое выражение имманентной и, по-видимому, самой главной потребности человека как живого существа — не прекращать своего существования. Народ майя, например, верил в то, что душа бессмертна, что после смерти будет другая жизнь, более хорошая, которой наслаждаются души, отделившись от тела. Будущая жизнь разделяется на хорошую и плохую, тягостную и полную отдыха. Плохая и тягостная для людей порочных, хорошая и приятная для тех, кто хорошо жил. Первые могли вкушать сладостную пищу в прохладной и большей тени, где они отдыхали и веселились все время. Дурные же люди подвергались истязаниям демонов и мукам голода, холода, усталости и печали. И хорошая, и плохая жизнь не имеют конца[64].

В скандинавской мифологии Рагнарёк — гибель богов и всего мира — наступает вслед за последней битвой богов и хтонических чудовищ. Предвестием Рагнарёка является смерть юного бога Бальдра, как в христианстве — гибель Иисуса. Но мир не оказывается все-таки уничтоженным, за его гибелью наступает возрождение: сначала, как и положено, возрождаются боги, затем люди. Впрочем, если возродятся боги, то они обязательно должны произвести людей, иначе им незачем вообще появляться. В «Старшей Эдде» («Речи Вафтруднира») гибель мира весьма осторожно и с надеждой именуется «зимой великанов», поскольку зима всегда проходит, сменяясь весной. Люди — мифотворцы, неизменно исходят из того, что все должно иметь свое начало, но и конец тоже. Однако они никогда не смирятся с тем, что конец это действительно беспросветное и бесповоротное окончание всего, но в первую очередь самого человека. Поэтому гибель богов и всего мира видится лишь как очищение для новой и лучшей жизни, как способ ее возрождения.

В предвестиях неизбежной гибели мира (хотя бы и такой условной) проявляется имманентный и диффузный протест человека против установленных богами порядков и против самих богов тоже. По этой причине и наступает гибель богов, как, например, в Рагнарёке. Уничтожая их, он выражал агрессивное несогласие со своей жизнью и судьбой, но, что очень важно, на мифологическом уровне ощущая себя творцом богов, и мира, и порядков в нем.

Близки идеям Рагнарека и другим индоевропейским традициям изложенные в ранней «Авесте» взгляды, согласно которым существуют три эпохи в истории вселенского противоборства добра и зла, изначальных сил творения (Ахура-мазды и Ангро-Майнью): Золотой век, царство первочеловека и культурного героя Йимы сменяется эпохой ожесточенной борьбы между духами добра и зла, которая закончится мировой катастрофой. Перед Концом света наступит чудовищная зима, мир погибнет в огне, но затем возродится в первоначальном состоянии. В эпоху Сасанидов было разработано учение о трех трехтысячелетних циклах истории. Последний завершается победой добра над злом, воскресением из мертвых и Страшным судом, в результате которого праведники обретут вечное блаженство на земле, а грешники — вечные муки в преисподней. Как мы видим, в этом данное учение не отличается от апокалиптического. Ясно, что Страшный суд страшен лишь для грешников, но его назвали так потому, что страшен любой суд верхового божества, его должны бояться даже и праведники. Ведь критерии оценки праведного и грешного у людей и богов различны.

Но является ли несогласие со своим уделом, вера в грядущую гибель мира и затем в его обновление представлением о цикличности всего сущего? На мой взгляд, здесь все-таки представлена идея цикличности, но в искаженном виде. Эта идея предполагает постоянное повторение и стадии: даже если циклы очень большие, это все давно повторяющиеся периоды. Однако в мифологических учениях о конце мира мы такого не найдем. Грядущая гибель богов, природы, человечества не представляет собой учения о том, что когда это произойдет, затем все улучшится, потом неизбежно наступит ухудшение, кризис жизни, но опять последует уничтожение мира с последующим возрождением и т. д. Напротив, эсхатологические видения все время упираются лишь в одну-единственную катастрофу, вслед за которой наступит неизмеримо лучшая доля на земле, как, например, в коммунистической теории, или в небесах, как, например, в христианстве.

Сказанное не означает отрицания весьма стойких представлений о цикличности человеческой истории, которые помогают народам пережить самые страшные испытания. Теория цикличности времен может и не подвергать сомнению взгляды на то, что существует глобальный поступательный процесс, либо, напротив, движение человечества к полному упадку и разложению без надежды на последующее обновление. Но все-таки в эсхатологических учениях разных религий и в теориях цикличности есть немало общего, и прежде всего желание защитить человека и дать ему надежду. При регрессе улучшения, естественно, не наступает.

Архаичная мифология, не знающая собственно эсхатологических мотивов, тем не менее допускала возможность мировой катастрофы и всеобщего хаоса, но в прошлом. Тем самым она подготавливала наступление представлений о том, что подобное в силу цикличности может произойти в будущем. Поскольку же человечество не способно допустить своего исчезновения вообще, то уже в развитых религиях глобальные будущие катастрофы неизбежно оборачиваются «очищенной» счастливой жизнью в некоем запредельном царстве. Некоторые мифологии (например, индейцев Центральной Америки) вообще призывали не допустить конца мира путем кровавых жертвоприношений и особо значимых обрядов. Поэтому такие мифологии не содержат учений о том, что после всеобщего взрыва наступит благоденствие. Архаическое стремление укрепить стабильность вселенной ритуальными средствами означает не что иное, как постоянное и всеобщее ожидание всеобщей катастрофы. Такая новая религия как христианство потому имела столь оглушительный успех, что давала надежду на спасение, причем, что очень важно, и на индивидуальное, и на всеобщее, конечно, для ее последователей. Тем самым христианство сделало шаг вперед в развитии индивидуальности, что нельзя недооценить. Христианская апокалип-тика унаследовала идеи спасения из иранской и иудаистской мифологии, но преодолела их национальную ограниченность.

Архаическая вера в то, что раньше был рай на земле (Золотой век и т. д.), есть, в сущности, суждение о том, что не могло всегда быть так плохо, как сейчас. Если когда-то, очень давно, в затерянном прошлом все было хорошо, почему это не может и не должно повториться. Христианство и ислам, однако, не понимали конец старого мира и наступление счастливой и принципиально новой веры как возвращение вспять, ни тем более в первобытный хаос. Это будущее есть пребывание человека в вечности, в лоне нового творения, когда время становится целостным и неделимым. Человек никогда не переставал верить в это, но конкретные представления об этом существенно менялись. Вера в коммунистический рай на земле, а не на небесах, свидетельствует о разочарованности человека в христианских заверениях, его усталости от постоянных ожиданий.

М. Элиаде, констатируя явный параллелизм между человеческой философией и теологией истории у еврейских пророков, отмечал, что, согласно Гегелю, в судьбе народа сохраняется трансисторическое значение, поскольку любая история оказывается новым и все более совершенным проявлением Мирового Духа. Однако с приходом Маркса история лишилась всякого трансцендентального значения — теперь она становится всего лишь проявлением классовой борьбы. Марксизм сохраняет за историей определенный смысл, ибо события в ней не рассматриваются как череда случайных действий: они включены в стройную систему и, главное, имеют точную цель — окончательное уничтожение ужаса перед историей, «спасение». Таким образом, в терминах марксистской философии истории воспроизводится Золотой век архаичных эсхатологических концепций. На чисто человеческом уровне Маркс осуществил переоценку изначального мифа о Золотом веке, но с одной лишь разницей — Золотой век располагается в конце истории, хотя ему следовало находиться также и в начале.

Именно в этом, считал Элиаде, состоит для убежденного марксиста тайна исцеления против ужаса истории. Он, этот марксист, перед лицом драмы, вызванной давлением истории, воспринимает зло как необходимость, видя в нем предвестие неизбежной близкой победы, которая навсегда положит конец любому историческому «злу»[65].

Нельзя не согласиться с Элиаде, что учение Маркса (и марксизма в целом) носит архетипический характер и в этом смысле оно ни в коем случае не является новым. Однако трудно присоединиться к мнению Элиаде, что с приходом Маркса история лишилась всякого трансцендентального значения и стала лишь проявлением классовой борьбы. Во-первых, само придание этой борьбе значения главного двигателя истории и решающего фактора в построении светлейшего будущего носит трансцендентальный и даже определенно мистический характер. Во-вторых, упомянутое будущее теряется в столь туманных и бессрочных далях, что уже по этой причине несомненно является трансцендентальным. Основоположники коммунистической теории исходили из того, что пролетарская революция кладет конец всей предыдущей истории, после нее начинается отсчет нового времени, но оно будет наполнено кровавыми конфликтами в связи с подавлением сопротивления свергнутых классов и переделкой самого человека. Эти конфликты не что иное, как апокалиптические ужасы.

Священные тексты с пророчествами о конце времен и сокровенном знании можно найти во многих религиях мира.

Так, пророком Откровения предстает Мухаммад. Коран утверждает: «Не было, чтобы Аллах говорил с человеком иначе, как в откровении, или позади завесы, или, посылая посланника и открывая ему по своему позволению, что желал. Поистине, Он — высокий, мудрый! И так Мы внушили тебе дух от Нашего веления: ты не знал, что такое книга и вера, но мы сделали его светом, которым Мы ведем кого угодно из Наших рабов, и ты ведешь на прямой путь» (42:50–52). В Коране имеется немало и других пророчеств и откровений. Между тем обращает на себя внимание несомненная схожесть только что приведенного текста из Корана с первыми Двумя частями первой главы Откровения: «Откровение Иисуса Христа, которое дал ему Бог, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре. И он показал, послав оное через Ангела Своего рабу Своему Иоанну, который свидетельствовал слово Божие и свидетельство Иисуса Христа и что он видел».

Можно обнаружить и другие совпадения текстов Корана и Откровения, например суры 24 (34–44) и Откр., 22 (17–21): и там, и там восхваляются боги соответствующей религии.

К числу откровений, т. е. сообщений о самых сокровенных и священных явлениях и персонажах, можно отнести встречи пророков (или спасителей человечества) с богами. Подобная информация имеется в мусульманской мифологии: это встреча Мухаммада с Аллахом: «Когда во время ночного путешествия я приблизился к Престолу, ко мне опустился зеленый, неописуемо красивый рафраф (узкий лоскут материи. — Ю. А.), и тогда Джабраил подошел и посадил меня на него. После этого он должен был оставить, закрыв очи ладонями из страха ослепнуть от искрящегося света Престола, и громко заплакал… По соизволению Аллаха, в знак Его милости ко мне и совершенства Его благосклонности ко мне, рафраф вознес меня в (присутствие) Господа Престола — величие его невозможно не пересказать, ни вообразить. Зрение мое настолько затмилось, что я боялся ослепнуть. Поэтому я закрыл глаза по великой милости ко мне Аллаха. После того, как я набросил на свое зрение пелену, Аллах перенес Его (из моих глаз) в мое сердце, чтобы я взирал сердцем на то, что увидел до этого глазами». Далее следует описание Аллаха[66], причем надо отметить, что в новозаветной мифологии столь развернутые описания Бога отсутствуют.

Важно подчеркнуть также, что в Коране ни Аллах, ни Мухаммад отнюдь не предстают такими кровожадными и свирепыми, как Яхве и Христос в Апокалипсисе (во многих местах Апокалипсиса невозможно понять, действует ли Яхве или Христос. Ясно одно, что действует высшее божество).

Для правоверного мусульманина очень важна вера в Судный день, который является для него залогом того, что жизнь не заканчивается смертью, а длится вечность, поскольку ему обещано воскрешение из мертвых (суры Корана: «Корова», «Нух», «Поэты», «Взаимный обман», «Железо», «Женщины» и др.). Аллах всесилен, но когда состоится Судный день, он, как и Яхве, никогда не говорит. Поэтому, как и в христианстве, среди мусульман немало желающих назвать время этого столь важного дня, что, конечно, церковью всегда осуждается.

Апокалиптические мотивы встречаются и в других верованиях и религиях.

Так, великий основополагающий принцип религии индейцев сиу «Пляски духов» гласит, что настанет время, когда вся индейская раса: живые и мертвые — воссоединятся на возрожденной земле, чтобы жить в изначальном, счастливом состоянии, свободном от смерти, болезни и страдания. На этом фундаменте каждое племя возвело надстройку из собственной мифологии, а каждый апостол и верующий дополнили ее деталями сообразно своим умственным способностям или представлениям о счастье с прибавлением подробностей, полученных в состоянии транса. Согласно мифу, все мертвые воскресают, и толпы духов приближаются и уже прибыли к границам этой земли; их возглавляет воскреситель в виде смутно различимого облака. Дух — предводитель мертвых всегда изображается с помощью этого неясного уподобления. Великие перемены будут возвещены сотрясением земли, которое не должно устрашать верующих. Надежда здесь на то же, что и одушевлявшие христиан на протяжении девятнадцати столетий — счастливое бессмертие и вечную молодость. Что касается срока, то мессия пророчествует столь же осторожно, как и его предшественник, провозгласивший, что «никто не знает времени, ни даже ангелы Бога». Его погодные предсказания столь же определенны, как вдохновенные вещания Дельфийского оракула[67].

Эсхатологические ожидания вообще характерны для вечно недовольного человечества, причем, конечно, они всегда связаны с лучшей жизнью в будущем, иногда довольно неопределенным. Эти ожидания могут иметь как глобальные масштабы (например, в христианстве или коммунизме), так и сугубо местные.

Например, в начале 1940 г. на острове Танне (Новые Гебриды) вдруг стали устраиваться собрания, на которые не допускались белокожие и женщины. Целью собраний было получение вести от некоего Джона Фрама (иногда его имя произносили «Джонфрам»), которого описывали как «таинственного низкого человека с бесцветными волосами, высоким голосом, в плаще с блестящими пуговицами». Он был талантливым постановщиком, приходил ночью, при слабом свете костра к людям, находившимся под воздействием кавы. Фрам выступал с пацифистскими нравственными порицаниями лености, побуждал к совместному возделыванию садов и кооперации, призывал плясать и пить каву. Пророка считали представителем или земным воплощением Караперамуна, бога самой высокой горы на острове. Он проповедовал грядущий катаклизм, в результате которого Танна станет плоской, вулканические вершины осядут и наполнят русла рек, образовав плодородные равнины, а Танна соединится с соседними островами, создав новый остров. Тогда явит себя Джон Фрам, неся с собой царство блаженства, туземцы снова обретут молодость, и не будет ни болезней, ни необходимости возделывать сады, ухаживать за деревьями или свиньями. Белокожих следовало прогнать первым делом, а иммигрантов с других островов — отправить по домам. Границы между бедными и богатыми стирались в свете грядущих баснословных богатств для всех[68].

Как мы видим, эсхатологические предвидения вовсе не связаны с бедами, а тем более с конечной гибелью человечества. Напротив, в большинстве случаев они как раз ориентированы на грядущий расцвет и всеобщее блаженство. Разумеется, провозвестниками такого будущего нередко становились обычные мошенники и шарлатаны, но это бывало (и бывает) на локальном уровне. Беды если и прогнозируются, то только перед окончательным спасением.

Джонфрамизм есть типичный образец эсхатологического мифотворчества, связанного с желанием так называемых колониальных народов (многие из них стояли на первобытных ступенях развития) избавиться от власти чужеземцев. Без сомнения, последние по большей части объективно несли прогресс в жизнь таких народов, ломая структуры и традиции, которые противоречили современной цивилизации (например, людоедство, многоженство, постоянное и частое ритуальное потребление наркотиков и т. д.). Более того, чужеземцы повсеместно пытались заменить местные верования христианством, к чему очень многие были просто не готовы. Вмешательство в жизнь таких народов вызывало сопротивление, поскольку страдали их традиционные смыслы и символы, исконные представления и ориентации, т. е. все то, на чем основывалась жизнь, в первую очередь духовная.

Очень сложным является вопрос, что представляет собой предсказываемое время, обычно связываемое с Концом света и общечеловеческим счастьем. Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо предварительно отметить, как это делает, например, Элиаде, что восприятие времени и его переживание у первобытного и современного западного человека совершенно различны. Для первобытного человека восприятие профанного времени еще не отделилось полностью от представления о магико-религиозном времени. Такое восприятие дает первобытной личности постоянный «выход» в религиозное время[69]. Сейчас у западных людей подобное возможно лишь тогда, когда вера близка к фанатичной или является ею. В целом же нынешняя ситуация с возможностью (невозможностью) перехода в религиозное (сакральное) время определяется прежде всего тем, что религия в современной западной культуре уже давно утратила былое значение.

Время бесконечного счастья может быть только сакральным, поскольку видится верующему взгляду как сверхъестественная бесконечная повседневность в постоянном общении с богами, что предполагает стирание грани между профанным и сакральным временами в психологии верующего. Причем религии лишь в самом общем виде отвечают на вопрос о том, будут ли в том блаженном времени исполняться ритуалы и какие именно, либо вообще обходят данный вопрос. Грядущие времена обновления и всеобщего благоденствия без сомнения могут быть названы мифологическими, однако это нас вряд ли может удовлетворить, поскольку это слишком общее определение. Такие времена точнее обозначить как эсхатологические.

Для человека действительность всегда была обрамлена возможным, но в то же время он постоянно ощущал возможное как бесконечное, т. е. терял границы возможного, в том числе в своих эсхатологических исканиях. Он стремился вырваться за пределы своего бытия, но в его далеко идущих потенциальностях и особенно предвидениях нет место хаосу. Точнее — он очень желал этого. Хаос может быть только позади, впереди в худшем случае возможны неясности, не до конца видимые детали. Крайнее будущее будет дивно прекрасным, как Ра, потому, что там нет хаоса, который всегда пугает его. Относительно достоверности прогнозируемых сверхдалей ему, конечно, требуются подтверждения, но их всегда легко найти, если сверхдальнее будущее остро желаемо. Можно найти подтверждение у того, кому в первую очередь доверяешь, и в движении собственной души, чтобы освободиться от страха брошенности как предчувствия смерти, в которой, кроме абсолютной тьмы, нет ничего.

В тех границах человеческого мира, которые познаны нами, не имеется никаких оснований для уверенного прогнозирования будущего, тем более сверхдальнего. Хотя нельзя не признать, что потребность в прогнозе была всегда. Умозрительный образ мира, созданный религией или утопическими учениями и несущий в себе указание на цель и смысл истории, совершенно неубедителен. Но по сравнению с политическими утопиями религиозная вера обладает тем несомненным преимуществом, что все связанные с ней предвидения покоятся на гарантиях того, кому верующий всецело доверяет. Христианская эсхатология не указывает на более или менее точную дату спасения, видимо, потому, что представляет самого человека как проблематичного и раздираемого противоречиями, в котором всегда боролись начала, и способствующие, и препятствующие его же спасению.

Марксизм проделал с религиозной эсхатологией нехитрую операцию, которую можно назвать секуляризацией: веру в откровение и спасение он переделал в веру в грядущее торжество всеобъемлющей идеи. Но было бы ошибкой думать, что между ними лежит пропасть. В сущности и религиозная вера в спасение тоже есть вера в торжество идеи. И в том и в другом случае речь идет о спасении, будущее находится здесь в прямой связи с непосредственно переживаемым настоящим. Мысль наделяется способностью устроить загробную судьбу человека, хотя общественное бытие на самом деле может порождать силы, готовые к его обновлению. Но религиозное и марксистское будущее мифологично, а время этого будущего сакрально. Человек с религиозным или марксистским мировоззрением уходит в это будущее как в психологическое убежище от всех повседневных болезненных проблем и катастроф. Соответствующие мировоззренческие системы рассматривают такое убежище едва ли не самым главным своим идентификационным признаком. Смысл бытия видится ими не в мгновении, не в настоящем, а в вечности, не во всякий раз переживаемой конкретности, а только в абстрактной эсхатологической виртуальности. Христианин не утверждает, что знает своего Бога, но это не только не мешает ему верить в него и в грядущее царство божье, а, напротив, способствует его вере, поскольку она освящена таинственным светом всемогущего. Марксист же полагает, что свое божество он знает очень хорошо, не подозревая, что оно давно мифологизировано.

Христианская и любая другая религиозная эсхатология не представляет человеку никаких возможностей выбора, он строго ориентирован только на этот вариант развития истории и никакой другой. Ему не остается ничего другого, как пассивно ожидать его наступления при полном отсутствии возможности подстегнуть обстоятельства. Единственное, что остается в личностных возможностях, это своей праведной жизнью заслужить наилучший загробный удел. Ожидающий обычно не пытается описать то, что ему предстоит в более чем отдаленном будущем, в первую очередь потому, что он о нем ничего или почти ничего не знает. К тому же есть инстинктивный страх вызвать божественное неудовольствие, ну а слова затемняют и убивают то, что составляет предмет его самых больших надежд.

Надежда — это состояние бытия, это внутренняя готовность с еще нерастраченной энергией, это знак того, что жизнь не кончена. Надежда питает веру, и наоборот. Они вместе пытаются осознать и понять божественный промысел, каждая из них нерациональна, каждая из них трансцендентна, поскольку они принимают за истину то, что еще требует доказательств. Но доказательства им как раз и не нужны, ибо они верят, а потому надеятся.

Вера и надежда нашли свое классическое выражение в апокалиптическом видении человеческого финала, а еще раньше — у иудейских пророков. Апокалиптическое видение безальтернативно и строго предопределено. Вне церкви наиболее значимым эсхатологическим предсказанием был марксистский коммунизм, надежды которого в XX в. полностью рухнули, но это еще не значит, что в будущем они не возродятся и не соберут новых преданных и фанатичных сторонников.

3. Человек после смерти: христианство, Апокалипсис, душа

Вопрос о душе является едва ли не самым основным и болезненным, поскольку напрямую связан со смертью и возможностью обретения после смерти новой жизни. Учитывая исключительную важность этого вопроса, христианство не просто сделало его одним из центральных, но и приписало себе особые заслуги в «открытии» души, формировании и развитии концепции о ней, ее роли в обеспечении бессмертия.

Апокалипсис, как и другие тексты Нового Завета, исходит из того, что душа покидает тело и именно она обретает бессмертное существование, но, как уже отмечалось выше, не у всех людей, а лишь достойных этого. Однако и в этом нет ничего нового, поскольку так думали и многие другие культурные народы древности, даже первобытные люди, наблюдая безвозвратную гибель бренного тела и убедившись, что труп не воскресает. Вера в бессмертие души есть способ психологического преодоления своей бренности и снижения страха смерти, душа при этом становится виртуальным объектом, а вера в ее существование — главным утешением для верующего. Между тем в некоторых культурах душа мыслилась как нечто телесное, а значит, осязаемое и видимое; некоторые народы представляли себе душу человека еще при его жизни в виде маленького человечка, другие — в виде животного. Отголоски подобного понимания души можно обнаружить в Откровении: после снятия печати Иоанн увидел «души убиенных за слово Божие», каждой душе была дана белая одежда (Откр., 6:9–11).

Вообще вера в то, что душа может иметь телесные формы, настолько сильна, что во многих художественных духовных произведениях европейского средневековья она изображалась в виде человека, например царицы. Живучесть таких представлений объясняется тем, что подобным образом олицетворенная и оживленная душа должна была, в силу своей особой наглядности, убеждать в том, что она существует, а человек, следовательно, бессмертен.

Л. Леви-Брюль писал, что для большинства низших обществ смерть наступает в тот момент, когда «жилец», пребывающий в теле, имеющий некоторые общие черты с тем, что мы называем душой, окончательно покидает тело, даже если физиологическая жизнь еще не угасла. В этом одна из причин столь поспешных похорон, часто встречающихся у первобытных людей. На островах Фиджи погребальный обряд часто начинается за несколько часов до того, как человек действительно умирает. Туземцы Западной Африки, находясь у изголовья умирающего, иногда говорили: «Он умер». В действительности больной только потерял сознание и лежал неподвижно. На возражения белого человека, что он жив, поскольку продолжается сердцебиение, окружающие говорили: «Нет, он умер, дух его ушел, он не видит, не слышит, не чувствует». В 1863 г. на острове Кориско один туземец разыскал Нассау (информатора Леви-Брюля) и попросил у него лекарства, чтобы убить или успокоить духа тела его матери, движения которого мешали ему и не давали обряжать тело.

Все же, продолжает Леви-Брюль, если душа и покинула окончательно тело, если смерть уже наступила, только что умерший еще не отделен от своих близких. Он пребывает близ своего тела, и заботы, которые уделяются останкам, внушены ощущением его присутствия и опасностью, которая грозила бы живым, если бы они не поступили с телом покойника согласно установленным обычаям. Вообще дух, душу покойника боятся очень сильно и всячески стараются умиротворить его. Конечно, в некоторых обществах иногда пытаются обезвредить покойника, уродуя его тело или превращая его в жижу, изгоняя духа или сбивая его с толку, однако обычно более верным средством считают расположить духа к себе, удовлетворив все его желания. Тем самым презумируется, что нечто таинственное, то, что мы теперь называем душой, продолжает активно существовать, в том числе и у людей, которые при действительной жизни отнюдь не отличались активностью, причем посмертная деятельность может быть очень зловредной. Новоумерший по истечении нескольких дней оказывается одновременно и в своей могиле, и поблизости от жилища, где он умер, и далеко на пути в страну теней, если только уже не прибыл туда[70].

Как мы видим, душа в загробном мире живет достаточно полной жизнью и постоянно может находиться в движении. Вместе с тем Леви-Брюль отмечает, что ни покойники, ни предки почти никогда не наделяются в представлении первобытных людей традиционными атрибутами божеств, хотя бы второстепенных, или полубогов, без чего покойники и предки не могут быть объектом религии или культа. Например, народ тонга, несмотря на могущество, приписываемое ими предкам и покойникам, не обожествляют их в полном смысле слова. Природа их и в ином мире остается человеческой, они не становятся объектом религиозного почитания. Однако живые, безусловно, заинтересованы в том, чтобы предки и покойники к ним хорошо относились, они всегда внушают страх. Но те и другие постоянно поддерживают между собой связь. Крайне почтительное отношение к покойникам и панический страх перед ними объясняется не чем иным, как тем, что они наиболее полно и ярко символизируют смерть. Постоянные и деятельные отношения живых с мертвыми, кроме всего прочего, означают для первых, что по смерти они ведь не умрут, а будут самым активным образом участвовать в делах живых. Тем самым они обретают надежду.

Эти представления распространены повсеместно. Торанджа (Центральный Сулавеси) умоляли покойного оставаться там, где он есть, к нему придут другие умершие родственники; он должен подавать живущим дождь, чтобы рис был обильным, и не напускать на поля птиц, мышей и свиней. Его душа по-прежнему навещала мертвых, особенно в первую ночь после переноса гроба. Предотвратить эти посещения могла шаманка, которая для этого в первую ночь после выноса тела спускалась в подземный мир, чтобы доставить назад духов родичей, которые могли последовать туда задутой умершего. Заупокойная молитва описывает, как мертвецы пробуждаются, одеваются и проходят по подземному царству к араковой пальме, по стволу которой взбираются на землю и выходят на ее поверхность, чтобы, наконец, быть приведенными в храм или пиршественную хижину[71].

Постоянное стремление умилостивить усопших предков, порождаемое главным образом страхом перед смертью и всем, что связано с нею, означает признание того, что эти предки стали духами или душами. О том, что представляют собой души, первобытные люди имели самые примитивные и общие представления или вообще ничего об этом не знали. Впрочем, не знают этого и современные христиане или мусульмане. Сама вера в духов (души) умерших диктуется не только страхом смерти, в этом проявляется попытка убедить самих себя, что жизнь со смертью вовсе не заканчивается. Эта вера проходит через всю историю человечества, она пронизывает ее, без нее человечество не существует. В то же время нельзя не заметить, что сама идея духа (души) умершего за все долгие века практически не изменилась. Христианство не сказало здесь ничего нового.

Души умерших, по представлениям первобытных людей, творят не только злые, но и добрые дела, например вдувают жизнь в деревья. Племя дисри в Центральной Австралии считает священными деревья, в которые, как гласит предание, превратились их предки: они с почтением отзываются об этих деревьях и делают все возможное, чтобы их не срубили и не сожгли. Часть жителей Филиппинских островов верят, что в определенных деревьях обитают духи их предков, а поэтому бережно относятся к ним. Игорроты, одно из горных филиппинских племен, в каждой деревне имеют священное дерево, в котором обитают души умерших предков ее жителей. Дереву приносят жертвы. По верованиям корейцев, души людей, умерших от чумы или на дороге, а также души женщин, испустивших дух во время родов, неизменно находят себе пристанище в деревьях. В Китае с незапамятных времен существовал обычай сажать деревья на могилах, чтобы придать духу умершего силу и тем самым спасти его тело от разложения[72].

Обобщая огромный этнологический материал, Д. Д. Фрезер писал, что, по представлению первобытного человека, живое существо живет и двигается потому, что внутри него сидит человек или зверек, который им двигает. Этот зверек в животном, этот человек внутри человека есть душа. Деятельность животного или человека объясняется присутствием этой души, а его успокоение во сне или в смерти — ее отсутствием; сон или транс представляют собой временное, а смерть — постоянное отсутствие души. В последнем случае предохраниться от нее можно, либо закрыв душе выход из тела, либо, если она его покинула, добившись ее возвращения. Далее Фрезер делает очень важный вывод: меры предосторожности, принимаемые дикарями для достижения одной из этих целей, выступают в виде запретов, или табу, являющихся не чем иным, как правилами, предназначенными достигнуть постоянного присутствия или возвращения души. В подтверждение этого вывода Фрезер приводит множество примеров.

Так, индейцы-гуроны считают, что у души есть голова, тело, руки и ноги, короче, она является уменьшенным подобием человека. Так же думают эскимосы, малайцы, народности Пенджаба. Племена индейцев, живущих в нижнем течении реки Фрейзер, полагают, что у человека есть четыре души; главная из них имеет форму человечка, а три другие являются ее тенями. Обитатели острова Ниас верят, что каждого человека до рождения спрашивают, какой длины и веса душу ему хотелось бы иметь, и отмеривают ему душу подходящего веса и длины. Самая тяжелая из когда-либо выданных душ весит примерно 10 граммов. Существует множество способов, обеспечивающих сохранение души в теле или возвращения ее обратно.

Часто душа представляется птицей, готовой умереть. Такое представление, вероятно, оставило следы в большинстве языков и продолжает сохраняться в качестве поэтической метафоры. Множеством способов это представление о душе-птице проявляется у малайцев. Если душа готова взлететь птицей, можно воспользоваться рисом как приманкой, чтобы помешать ей улететь либо возвратить из опасного полета. Например, на острове Ява, когда ребенка впервые ставят на землю — этот момент первобытным людям кажется особенно опасным, — его помещают в клетку для кур, и мать начинает кудахтаньем созывать цыплят.

Чревато опасностями отсутствие души во время сна. У ненцев бытует верование, что душа выскальзывает изо рта спящего в виде белой мыши или птички. Жители Трансильвании утверждают, что не следует позволять ребенку спать с открытым ртом, в противном случае душа его выскользнет в виде мыши, и ребенок никогда не проснется. Душа не всегда отлетает добровольно, иногда ее извлекают из тела приведения, демоны или колдуны[73].

Фрезер приводит и многие другие убедительные примеры веры первобытных людей в существование души[74], способы ее сохранения или возвращения в тело. Поскольку такие представления были распространены на всех континентах, это означает, что практически весь древнейший мир знал о том, что есть душа, приписывая ей ни с чем не сравнимое значение. Очень важно, что дикари полагали и посмертное сохранение души, хотя и не всегда четко понимали, где она будет обретать. Это в должной мере сделали потом развитые религии, например египетская и древнегреческая.

Взгляды древних на душу человека, с одной стороны, были частью их представлений о том, что все предметы и явления имеют внутри себя некие существа, определяющие их жизнь, движения, действия и т. д., с другой — они давали недвусмысленную надежду на то, что и после смерти душа продолжает жить, а значит, в худшем случае исчезает только тело. В аспекте обеспечения душой бессмертия человека не имеет существенного значения, где она находит пристанище после смерти: в других людях, деревнях, животных, водах, на небесах или еще где-нибудь. Главное — она продолжает существование. Конечно, современный верующий не думает, подобно дикарю, что с помощью разных ухищрений можно сделать так, чтобы ушедшая из тела душа вновь возвратится в него, т. е. чтобы человек воскрес. Да это ему и не нужно, ведь он верит, что душа должна обеспечить бессмертие. Но и это, к великому огорчению религии, в том числе христианской, не спасает от страха смерти, который практически не зависит от сознательной воли индивида и его духовных убеждений. Этот страх дан от природы, он генетически запрограммирован у живых существ.

Представления о душе покойника отразились во многих народных поверьях. Так, в Ирландии существует запрет на плач над покойником. Его нельзя готовить к похоронам до тех пор, пока не пройдет три часа после его смерти, чтобы звуки оплакивания не мешали душе покинуть тело и она не стала добычей демонов, ждущих неподалеку[75].

Анализируя верования в продолжение существования души за гробом, Э. Б. Тайлор напоминает, что учение о будущей жизни в том виде, в каком оно существует у примитивных обществ, есть ни что иное, как неизбежный вывод из анимизма дикарей (этот вывод закреплен в современных религиях. — Ю. А.). Верования в будущую жизнь распадается на два отдела, принадлежащих к самой отдаленной древности. Одно из них есть учение о переселении душ. Возникнув на самых низших ступенях и распространившись в обширных религиозных общинах Азии, оно заняло видное место в истории и даже теперь чрезвычайно распространено, но в настоящее время оно, по-видимому, остановилось в своем развитии и не двинется дальше. Более образованный мир отверг это древнее верование, и теперь в Европе лишь выродившиеся остатки его.

Совершенно иной является история другого учения, продолжает Тайлор, — о самостоятельном существовании личной души после смерти тела. Переходя из одной стадии в другую соответственно развитию человечества, изменяясь и обновляясь в течение своего длинного пути у разных народов, это очень важное учение может быть прослежено, начиная от его грубых и первобытных проявлений у дикарей до его утверждения в недрах новейших религий. В последних вера в будущую жизнь является стимулом к добру, надеждой, поддерживающей человека в страданиях и перед страхом смерти, ответом на вечный вопрос о столь неравномерном распределении счастья и несчастья в настоящем мире, ответом в виде ожидания другого мира, где будут улажены все несправедливости[76].

Думается, что между этими двумя учениями не следует проводить резкой границы. Если посмотреть на них с позиций их функций, мы легко обнаружим, что то и другое имеют одну функцию — жизнь со смертью человека не кончается, душа продолжает ее, переселившись (как в первом случае) и в животных. Дикаря это совсем не смущало, поскольку он не проводил черты между душами людей и животных. К тому же человеческая душа после смерти животного опять могла воплотиться в человека. Его душа могла переселиться и в растения, примитивный человек вполне это допускал, из них она была способна вновь перейти к животному или человеку. Но и этим не ограничиваются возможности перевоплощения души, она имела возможность войти в потусторонние существа и даже вещи. Разумеется, конкретные переходы решали многие важные духовные, религиозные и этические вопросы, но самый главный из них — человек не умирает со смертью, он все время перевоплощается.

Жители Тробрианских островов верят, что сразу же после того, как дух покидает тело, с ним происходит замечательная вещь. В широком смысле это может быть определено как расщепление. По существу, имеются два верования, которые, будучи явно несовместимыми, тем не менее бытуют бок о бок. Согласно одному из них балома (основной вид духов смерти) отправляется на Туму, небольшой остров в десяти милях на северо-запад от Тробриан. На этом острове имеются и живые обитатели, его часто посещают и туземцы с основного острова. По другому верованию, после смерти дух некоторое, недолгое время ведет неприкаянное существование возле деревни и в местах, часто посещавшихся умершим: где-то на огороде, на берегу моря или у водоема. Этот вид духов называется коси. Соотношение между коси и балома не вполне ясно, и туземцы не утруждают себя попытками согласовать эти представления. Оба они считаются истинными и оказывают влияние на поступки людей, управляют их поведением. Люди явно боятся встречи с коси и всегда стремятся быть настороже, чтобы вовремя заметить его. Но их страх не очень силен, поскольку коси считаются глумливыми, но в целом безвредными; они проказничают, докучают людям и пугают их, устраивая мелкие пакости, вроде грубой шутки, когда один человек в темноте пугает другого.[77]

Обобщая, мы можем утверждать, что повсеместно на земле разным народам и племенам была свойственна вера в жизнь после смерти и возможность общения между людьми и душами умерших. Как утверждал Кассирер, все это неоспоримо и ясно свидетельствует о том, что перед нами действительно универсальная, неустранимая и существенная характеристика первобытной религии. Я бы дополнил, что вера в жизнь после смерти есть универсальный, неустранимый и существенный догмат не только первобытной, но и любой другой религии. Вместе с тем следует согласиться с мнением Кассирера, что все религии порождены страхом. Можно уточнить, что они порождены и страхом, в том числе, смерти наряду с другими очень важными факторами, например стремлением познать мир и себя.

Кассирер верно учитывал, что хотя первобытному человеку со всех сторон и в любой момент угрожали невидимые опасности, он даже на самих ранних и низших стадиях развития обрел новую силу, с помощью которой мог сопротивляться страху смерти, прогонять его. Силой, позволяющей противостоять страху смерти, была уверенность в неземном и нерушимом всеединстве жизни. Даже тотемизм выражает это глубокое убеждение в общности всех живых существ — общности, обеспечиваемой и укрепляемой постоянными усилиями человека, строгим исполнением магических ритуалов и религиозных обрядов. Однако, я полагаю, вряд ли стоит говорить о всеединстве жизни, предварительно особо не оговорив, что в орбиту жизни древний человек (во многом и современный) включал не только собственно живых, но и умерших. Он исходил из того, что существует необъятный мир жизни, в которой смерть является лишь условным барьером, перешагнув через него человек вовсе не исчезает, а лишь начинает новое существование.

Страх смерти, несомненно, один из самых общих и глубоко укоренившихся инстинктов человека, считал Кассирер. Первая реакция человека на мертвое тело, должно быть, заключается в том, чтобы бросить его на произвол судьбы и в страхе бежать прочь. Но такая реакция встречается лишь в немногих исключительных случаях. Очень скоро она сменяется противоположной позицией — удержать или вернуть дух умершего. Конечно, можно найти немало попыток воспрепятствовать духу мертвых вернуться домой. Однако в большинстве случаев преобладала противоположная тенденция. Всеми силами живые стремились удержать дух вблизи себя. Духи становились домашними богами. Умерших родителей просили не покидать дома[78].

Здесь необходимо внести существенное уточнение. Даже если предпринимались усилия, чтобы дух усопшего остался с живыми (для этого его хоронили дома или вблизи от дома), это отнюдь не свидетельствует о том, что дух не вызывал страх и даже ужас. Эти эмоции практически оставались всегда, даже если к умершему относились с нежной любовью — его боялись (и боятся) потому, что он — в смерти, в неведомом и страшном. Оставлять же вблизи его надо было по двум основным причинам: во-первых, это был дух близкого, хотя и умершего человека, поэтому он вполне мог претендовать на то, чтобы быть рядом, вообще не покидать место, где жил. Соблюдавшие подобного рода правила люди доказывали сами себе, что и они по смерти останутся рядом со своими близкими и дорогими. Во-вторых, оставление духа вблизи жилища и проявление доброго отношения к нему говорит о страхе перед ним: лучше держать его рядом и всячески ублажать, чем если он будет далеко, вне общения, заботы и какого-то хоть контроля, а поэтому сможет причинить вред живущему.

А. Гарнак писал, что благодаря принятию христологии церковное учение и для мирян оказалось связанным с эллинизмом. Для огромного большинства христиан оно стало благодаря этому мистерией. Чтобы удовлетворить людей, которые во времена раннего христианства искали ответа на все идеалистические запросы своей природы, она должна была представлять собой нечто уточненное и сложное, быть строением причудливого стиля. С этим требованием соединялось величайшее благоговение ко всякой традиции, свойственное всем реставрационным эпохам. Но, как всегда, старое благодаря искусственному сохранению становилось под защиту нового. Церковь легитимировала в своей среде эллинскую спекуляцию, суеверные воззрения, обряды языческих мистических культов и институтов падающего государственного строя, к которому она приспособлялась и которой, благодаря ей, приобрел новые силы[79].

Но на примере догмы о душе, которая после смерти продолжает свое существование, мы видим, что христианство аккумулировало в себе не только эллинистическое, но и самые древние воззрения о душе, призванные снизить страх смерти. Разумеется, это не единственная идея, заимствованная из давно, казалось бы, умерших культов. Оно действительно вобрало в себя суеверные воззрения и обряды языческих мистических культов. Учение о душе и ее бессмертии, что в тех или иных формах встречается практически во всех религиях, несравненно важнее суеверных представлений или мистических ритуалов. Многие суеверия и культовые позиции носили не архетипический, а местный характер, что грозило христианской церкви дроблением на отдельные, достаточно самостоятельные духовные системы. Представление о душе принадлежит к тем мощным идеям, которые помогли сплотить христианство и сделать его мировой религией. Этому активно способствовал эмоционально крайне насыщенный образ богочеловека, который тяжко страдал за людей и принес себя в жертву ради их спасения, т. е. ради спасения их души. В это нельзя было не верить, ведь он жили творил среди них, такой обыкновенный и такой похожий на всех остальных, но вместе с тем — Бог и посланец Бога, давнего и очень понятного высшего властителя и творца. Христово откровение, приходящее на помощь помраченному грехом разуму совершенным богопознанием, укрепляет возможности и силы для добродетельной жизни и тем самым дарует бессмертие!

Учение христианства о посмертном существовании, таким образом, не представляет собой ничего принципиально нового не только по сравнению с тем, чему учила мать — религия — иудаизм, но даже относительно первобытных верований. Эти верования исходили из того, что после смерти то, что позднее назвали душой, просто уходит из тела и начинает другое существование, иными словами, человек не исчезает, а продолжает жить, хотя и в другом мире. Это, конечно, не снимало постоянного и ужасающего страха смерти, в основе которого лежало бессознательное неверие в возможность такого продолжения жизни, что полностью осталось в людях и при христианстве, несмотря на все его усилия. Однако вера в загробную жизнь души давала (и продолжает давать) некоторую надежду, в которую слепо верилось. Поэтому у христианства, в том числе у его миссионеров в диких странах, не было никаких оснований кичиться необычайной прогрессивностью своей религии, если не иметь в виду ее этические аспекты, ритуалы и обряды. Эта религия стала важной составной частью новой побеждающей цивилизации, поэтому она не могла не нести все преимущества и достоинства последней. Таким образом, начиная с первобытных времен человек на мифологическом уровне ничего не прибавил себе по самому главному для себя вопросу — о смерти. И вне религии завоевания в этой области ничтожны, создается впечатление, что само научное знание о ней навевает тревоги и страхи человечества, а поэтому оно не нужно. Перед смертью сохраняется все тот же жуткий страх (а он не мог не оставаться), который, правда, сейчас не выражается в диких и варварских формах.

Христос для того и стал Богом, чтобы ему поверили, особенно в то, что смерть означает не конец, а начало новой жизни. В плане ее продолжения не имеет прямого значения воскресение Христа, поскольку он воскрес телом и тем самым продемонстрировал, что представляет собой божество, которое, разумеется, не могло давать необдуманных и неосуществимых обещаний. Поскольку продолжает жить душа, даже хорошо, что навечно уходит бренное тело, — ведь оно носитель греха и низменных влечений. Иначе говоря, с помощью мифа о крестном подвиге Иисуса человек пытался убедить себя, что его душа продолжит земной путь. Именно земной, поскольку ничего неземного он попросту не знает, все небесные представления и видения суть исключительно земные.

Стремление к бессмертию, т. е. к вечному, психологически означает в то же время уход к Богу, который, как никто другой, олицетворяет вечность. Поэтому трудно согласиться с Ф. Шлейермахером, что стремление большинства людей к бессмертию и тоска по бессмертию имеют своим источником лишь отвращение к тому, чтобы личностные черты, уходя к вечному (к Богу), постепенно стирались, в чем видят одну из возможностей слияния с ним. Человек очень хотел бы сохранить такие свои черты, но еще больше ему нужно бессмертие. Вот почему он готов на любую плату, как бы ни была велика его озабоченность своей личностью. Конечно, идеально было бы и сохранить личность, и обрести бессмертие, но если такое невозможно, то лучше выбрать второе.

Люди по всему миру, не осознавая этого, постоянно жалуются себе и друг другу, что у них есть душа, которая, увы, не заменила бренность. Они, в сущности, недовольны еще и тем, что мало видят чужих смертей и смертельных страданий, что дало бы им возможность ощутить свою силу и уверенность. Впрочем, некоторые стремятся исправить такое положение.

Понятие души, столь значимое в религии и имеющее множество толкований, ни в коем случае не является открытием или изобретением христианства. Идея души вытекает из древнейших анимистических представлений, что все вещи и явления имеют внутри себя некоего духа, который приводит их в движение, а иногда даже является их смыслом. Древнеегипетская мифология создала достаточно разработанную систему обозначения того, что позднее христианство обозначило в качестве души. Разновидности этого явления позволили египтянам адаптировать к посмертному миру то, что якобы остается после кончины. Так что в идею загробного существования глубоко верили и в древнем мире, в том числе и в иудаизме.

Согласно «Египетской книге мертвых», то, что христианство понимает под душой, после смерти попадает в блаженный и благостный мир, мало чем отличающийся оттого, что можно найти в Апокалипсисе. Так, в названной книге мертвые при прохождении сквозь вечность обращаются к Озирису с перечислением всех его титулов и достоинств. Но создается впечатление: то, что доступно ему, может быть в пределах возможности того, что впоследствии было названо душой, да и вообще не очень понятно, идет ли речь о боге (богах) или именно о нем. Об этом есть все основания говорить, поскольку в «Книге о прохождении сквозь вечность» речь идет не только об Озирисе, но и о саху, которое, по мнению древних египтян, представляет собой светящуюся, полупрозрачную и нематериальную оболочку, в нее облачались все духовные, интеллектуальные и ментальные составляющие и свойства человека после смерти материального тела; удачным переводом этого слова можно считать выражение «духовное тело». В той же книге говорится, что ка получает божественную сущность вместе с богами, само ка понималось как абстрактная индивидуальность или личность, обладающая внешностью и качествами человека, которому она принадлежала, и хотя обычно ка жил в гробнице вместе с телом, он мог по своему желанию выходить из нее. Вообще многие места в «Египетской книге мертвых» (в том числе в «Книге о прохождении сквозь вечность») удивительно напоминают заключительные главы Откровения Иоанна.

Другое замечательное произведение — «Тибетская книга мертвых» — также исходит из убеждения, что существует нечто, отдельное от тела, которое продолжает жить после его смерти. Названная книга представляет собой наставления, которые лама читает над мертвым для того, чтобы на каждом этапе новых иллюзий и заблуждений напоминать ему о постоянной возможности освобождения и объяснять природу его видений. Иначе говоря, наставления адресованы тому, кто обладает сознанием и способен принимать решения. Уже один тот факт, что наставления читаются над мертвым, говорит о том, что, значит, в нем есть нечто, способное услышать и усвоить указания и советы, а затем, руководствуясь ими, жить в посмертном мире. Жизнь в нем, как прямо вытекает из текстов книги, может быть достаточно активной.

Представления о самой душе разные. Австралийские аборигены полагают, что у человека две души: его настоящая сущность — «вечная душа Времени Сновидений, которая существовала извечно и будет существовать еще долго или вечно и которая в некоторых племенах может переселяться, — и другая душа, которая может появляться в снах, после смерти владельца может поселиться в другом человеке или в душе и разыгрывать всякие шутки, пугать или даже уничтожать своих воплощенных родственников. Именно вторая душа, обманщик, противится окончательному отделению от тела. И особенно ей не нравится, когда живущие защищают себя с помощью ритуалов».

Как и везде, констатирует М. Элиаде, представления о душе и ее посмертном существовании неотчетливы и во многом противоречивы. Настоящая, вечная душа возрождается в обители духов, из которой она первоначально появиявилась и где живет ее создатель. Эта обитель может быть небом (как в верованиях аборигенов большей части Восточной Австралии, а также некоторых областей запада и юго-запада), или тотемическим центром (как в представлениях большей части племен Северной и Центральной Австралии), или в некоторых случаях находиться где-то за морем. Смерть по сути своей — экстатический опыт: душа покидает тело и отправляется в страну потусторонней жизни. Отличие от других экстатических состояний — сна, вызванного болезнью транса, шаманских путешествий — заключается в том, что душа покидает тело навсегда, таким образом вызывая разложение и окончательное разрушение последнего.

В первобытных теориях души видения играют не меньшую роль, чем сны, причем эти явления подкрепляют и дополняют друг друга. Так, душа вполне может предстать в видениях или снах. Э. Б. Тайлор считал, что только сны и видения могли внушить людям представления о душах как об эфирных образах тел. Для примитивных народов, как и для современных добрых христиан, душа является несомненной реальностью, и только в науке она может называться виртуальной.

Если иудаист и христианин верят, что душа дана человеку Богом и после смерти вернется к нему, то и североамериканские индейцы происхождение души возводят к творцу или культурному герою. Так, белла колола и шошоны с Винд-Ривер почитают Высшее существо за подателя жизни и жизненной души. Это существо поэтому называют Создателем Дыхания или Повелителем Души. Если верховное божество индейцы считают творцом мира, то естественно ожидать, что его также считают творцом человеческой души (душ), даже если об этом прямо не говорится. Конечно, иудео-христианство не имеет ничего общего, например, с представлениями некоторых эскимосских племен, верящих в то, что душа входит вместе с водой, которую пьет женщина, или поднимается от земли, когда женщина мочится. Другие верят в то, что ребенок обретает душу в момент рождения, а третьи — что душа входит во время беременности.

В целом же ни одна религия не обходит проблему смерти и посмертного существования. Каждая религия в той или иной форме пытается решить эту проблему, которая, несомненно, относится к числу самых важных. Вряд ли какое-нибудь религиозное вероучение могло бы рассчитывать на длительное признание, если бы не рассматривало вопрос о загробном существовании и не обещало продолжения жизни. Решения предлагаются самые разные, общим же для всех является убежденность и обещание: жизнь не заканчивается смертью, после смерти начинается новое существование. В этом аспекте религия намного более оптимистична, чем наука, что неудивительно, поскольку первая основывается на вере. О том же, что представляет собой посмертная жизнь, как и в каких условиях она будет осуществляться и т. д., в священных текстах разных религий ответы самые разные либо об этом вообще ничего не говорится. Общей тенденцией для всех без исключения мифологий является стремление избежать деталей.

Можно выделить следующие основные формы веры в бессмертие и продолжение посмертного существования:

— вера в воскресение плоти. Она больше свойственна первобытным верованиям и более древним религиям;

— вера в воскресение и бессмертие души;

— вера в переселение душ.

Христианство, как и ряд других религий, твердо стоит на том, что душа продолжает жить после смерти, т. е. воскресение происходит с помощью души, человеческое бессмертие обеспечивается именно с ее помощью и в форме души, которая, следовательно, является носителем бессмертия.

Как только человеческому духу удалось выдумать идею души, он обрел великую надежду. Но знание о ней ни в коем случае не стало каким-то сокрытым для большинства и известным только посвященным. Никто не мог сказать, что только он посвящен в тайну, которая обладает тем свойством, что отчуждает ее носителя от других. Напротив, само существование названной идеи, сами ее функции диктовали необходимость распределения ее среди всех. Постепенно религиозное учение о душе стало великим духовным наследием, оказывающим огромное влияние на различные стороны культуры, в том числе на те, которые, казалось бы, не имеют ничего общего с посмертным существованием. Иными словами, оно стало одним из двигателей общественной и индивидуальной жизни. Душа приобрела все качества виртуальной реальности.

Все живо в душе, она вся живая, и иначе не может быть, поскольку она предназначена для продолжения существования людей. Другое дело, что человек охотно признает, что ему далеко не все ясно в содержании души, но это неудивительно, ибо она является объектом веры. Часто душа предстает в качестве некоего психологического образования, составляющего надстроечную часть личности, эфемерную и неуловимую, которая все время ускользает от стремления человека втиснуть ее в рамки своих рациональных определений и тем самым овладеть ею. Такая неуловимость придает душе особый статус и значимость, в то же время вдохновляя на поклонение ей.

Важность идеи души и в том, что она соединяет человека с Богом, и эта связь если не главнейшая ее функция, то одна из главных; к тому же эта идея позволяет питать надежду на встречу с ним, как, впрочем, и с другими сверхъестественными персонажами, даже быть уверенным в этом. Это еще одна причина неистребимости представлений о душе и их распространенности в мире. Разве можно без души достигнуть Бога, идя холодной, унылой и бесконечной пустыней?

Наделение человека душой не поставило человека над всеми животными, которых он считал равными себе или даже превосходящими его. Он стал над животным миром тогда, когда понял, что его возможности несравненно выше тех, которыми обладают любые представители этого мира.

Вызывает сомнение позиция Юнга, что требование христианского таинства крещения означает поворотный пункт, имеющий огромное значение в духовном развитии человечества. Крещение наделяет человека реальной душой; это делает не частный, магический, баптистский обряд крещения, а сама идея крещения, которая извлекает человека из архаичной тождественности с миром и превращает его в существо, превосходящее мир. То, что человечество достигло высоты этой идеи, является в самом глубоком смысле крещением и рождением духовного, неприродного человека.

Во-первых, идея души появилась намного раньше обряда крещения. Во-вторых, этот обряд означает нечто иное, а не наделение человека душой: это знак приобщения данного человека к определенной религиозной культуре. Обряды приобщения существуют и в других религиях, например в иудаизме и исламе. В-третьих, если следовать утверждениям Юнга, то выходит, что все нехристиане являются существами, которые не превосходят мир и их никак нельзя отнести к духовным, неприродным людям. Другое дело, что церковь внушает: обряд крещения превращает человека в существо особое, превосходящее всех тех, кто не подвергся этому обряду, наделяет его душой, которая, в свою очередь, обеспечивает ему бессмертие. Но это уже относится к религиозной мифологии. Нелишне заметить, что так учит не только христианство, но и другие религии.

О. Шпенглер писал, что скорее удастся с помощью скальпеля и кислоты разложить бетховенскую тему, чем средствами абстрактного мышления — душу. Вслед за этим он предпринял небезынтересную попытку разложить, т. е. понять, объяснить, исследовать душу, причем теми же средствами абстрактного мышления. Очень важной представляется его мысль, что для человека, поскольку он не только живет и ощущает, но и, наблюдая, примечает, душа — это образ, происходящий из всецело изначального опыта жизни и смерти. Действительно, только наблюдая, переживая, оценивая жизнь и смерть, человек пришел к пониманию необходимости души, при этом ни тогда, в начале пути, ни в современном мире не отдавая себе должного отчета в настоящих функциях души, этого самого главного врачевателя человечества. Между тем душа неимоверно расширила пределы своих владений, став синонимом духовной жизни личности и ее психологии, ее «Я», внутреннего космоса, участвуя в измерении ценностных ориентаций, уровня этического и даже эстетического развития, комплексного отношения к окружающему миру и самому себе. Душа давно стала поэтической категорией.

Душа имеет свои границы, о них частично говорилось выше, но она, в сущности, бесконечна, став, если перейти на социологический уровень, очень важным фактором цивилизации. Однако образ души, в каких бы ипостасях он ни выступал в социальном мире, изначально, в своей основе и сути есть прежде всего бессознательная надежда человека на продолжение жизни после смерти. В дальнейшем, возможно, в необозримом будущем, когда такое восприятие может быть исчерпано, за ней останутся те социальные и психологические функции, которыми она уже прочно владеет. Однако я думаю, что исследованная функция души никогда не будет отменена.

Изначальный образ души един, к какой бы культуре он ни принадлежал и какие бы обязанности на него ни возлагались, но как раз это единство дает основание относить его к области религиозных мифологий. Разумеется, этот изначальный образ в разных культурах чем-то обязательно отличается, иначе не может быть, но функциональное мифологическое его единство этим не колеблется. А вот если взять душу как социально-психологическое понятие, здесь различия в культурах столь сильны, что не бросаются в глаза разве что только совершенному профану. Каждый век отражает в своем философском или психологическом зеркале собственное понимание души, но уже не как явления религиозной мифологии. Здесь горизонты души неисчерпаемы.

4. Конец света и воскресение

Основная тема Апокалипсиса — грядущий конец света, воскресение умерших и Страшный суд. Вслед за этим наступает принципиально новый мир, где уже нет места несправедливости, страданиям и смерти. Это — небесный Иерусалим, учение о нем в тех или иных формах и вариантах было известно и некоторым другим древним религиям, что совсем не удивительно, поскольку человечество верило и продолжает непоколебимо и истово верить в спасительную надежду, что смерть не означает конец всего, а лишь начало новой и гораздо лучшей жизни.

Однако уже во времена раннего христианства появились сомнения в том, что совершится второе пришествие и Страшный суд. В частности, эти сомнения нашли отражение во Втором послании Петра: «…в последние дни явят наглые наглые ругатели, поступающие по собственным своим похотям, и говорящие: «где обетование пришествия Его? Ибо с тех пор, как стали умирать отцы, от начала творения, все остается так же» (II Петр., 3:3–4). Петр объясняет, что земля и небеса сберегаются на день суда и погибель нечестивых человеков, но у Бога один день как тысяча лет, и тысяча лет как один день. Столь неопределенный ответ стал классической формулой неоспоримой возможности Бога поступать так и тогда, как и когда он сочтет необходимым. Человек никак не мог не только повлиять на ускорение наступления желаемых событий, но даже не способен, не может, не должен знать, когда они свершаться, что вполне логично.

Вообще в христианстве нет единого и ясного представления о том, наступит ли царство Христа раньше конца мира или еще до этого конца. Так, нельзя однозначно толковать слова апостола Павла (I Кор.) о том, что Спаситель предаст Яхве царство, как несомненное указание на то, что царство Христа будет предшествовать концу мира. В Апокалипсисе же эти два глобальных события сливаются, наступление царства бога-сына достаточно близко, сразу же после падения Римской империи. Только мученики воскреснут в этот период, всех остальных мертвецов это не коснется, тем самым мученичество находило оправдание и вознаграждение. Все остальные должны были воскреснуть после окончательной победы над сатаной.

Загробная жизнь, в которой уже не будет смерти, — одна из важнейших тем Апокалипсиса. В центре этой жизни, конечно, Яхве и Христос, которые творят суд. Описание мест, где будет существовать человек после смерти, составлено так, как будто это делал очевидец. Условия жизни в том мире самые прекрасные, но они только для тех, кто предан единственно верным и истинным божеством («Написаны у Агнца в книге жизни»). Что касается всех других, их судьба, судя по Апокалипсису, будет более чем печальней, пощады им ожидать не придется, и христианское милосердие здесь никак не представлено. Более того, угрозы в адрес нарушителей, отступников и т. д. раздаются даже в самых последних строках Откровения.

В том, что христианство, в том числе в Апокалипсисе, говорит о воссоединении в загробном царстве человека с божествами, нет ничего нового. В посмертное воссоединение с ними верили многие древние народы. Так, Геротод о фракийском племени гетов сообщал, что они были убеждены, что люди не умирают, а удаляются к своему божеству Салмоксису. Эта вера представляется вполне естественной: таким путем пытаются уменьшить страх смерти (что является сердцевиной всех мистических и религиозных учений о смерти), допуская, что раз человек порожден божеством, то он и возвращается к нему.

Идея воскресения из мертвых, допущение конца всех вещей и гибели мира — отнюдь не христианское (апокалиптическое) изобретение, они имели место в разных дохристианских культурах. Бундахишн («первотворение», «изначальное творение» из Авесты) говорил, что после пришествия Саошьянт (персидского мессии) готовится воскресение мертвых. Первым делом поднимутся остатки прачеловека, затем — первая пара людей, а вслед за ними — и все остальные. При этом древние персы не могли себе представить чисто духовное продолжение жизни и связывали воскресение умершего с его плотью. Однако они были убеждены в конечной победе доброго бога и наступлении состояния блаженства — так же или почти так же, как и позднее христианство. Саошьянт — эсхатологический спаситель человечества, один или несколько Саошьянтов в конце веков призваны вершить Страшный суд, истребить носителей зла, воскресить праведников и ради бессмертия закончить мировую историю искупительной жертвой быка. Возможно, что образ Саошьянта оказал влияние на иудео-христианские и гностические эсхатологические представления, отразившись в Апокалипсисе, но это только предположение. Но отнюдь не исключено, что какие-то сходные религиозные концепции могли зародиться и сформироваться у народов с общей судьбой, постоянно общающихся друг с другом, живущих в сходных географических и социальных условиях с похожим культурным генезисом. При этом взаимное заимствование вполне естественно.

Но, кроме этого, существуют и архетипы, в данном случае это образ доброго бога. Это исключительно важный мифологический персонаж, поскольку именно от него зависит загробное существование, если бы не было данного обстоятельства то, скорее всего религиозная мифология не стала бы изобретать его. Архетипы доброго бога — главная религиозная надежда человечества.

Проблему грядущего царства божьего и воскресения мертвых Откровение решило так, как и должно было решать его христианство: сначала приход земного царства мессии, и лишь затем собственно Конец света и воскресение мертвых. Но в царство не войдут псы, чародеи, любодеи, убийцы, идолослужители и все любящие и делающие неправду. Логично предположить, что они и не смогут воскреснуть. Земное, материальное, более понятное царство мессии именно в силу своей понятности и психологической близости к людям закономерно ожидалось раньше трансцендентального, насквозь отвлеченного духовного будущего. Воскресение мертвых связано с приходом мессии не только в христианстве, но и, например, в Талмуде и парсизме. Согласно Откровению, перед наступлением царства мессии «зверь и лжепророк» должны быть побеждены, но через тысячу лет сатана будет освобожден из темницы, выйдет обольщать народы и собирать их на брань. Его покарает огонь от Бога, и он будет ввержен в озеро огненное, где уже находятся зверь и лжепророк, — теперь уже навсегда. Вслед за этим начинается воскресение мертвых.

Здесь поэтому можно допустить, что уничтожение сатаны, зверя и лжепророка (это собственно, одно лицо) выступает как бы в качестве условия воскресения мертвых. В огненное озеро были брошены не только смерть и ад, но и те, «кто не был записан в книге жизни» (20:15). Остались только чистые и безгрешные для чистого и безгрешного мира. Вечный и нерукотворный дом на небесах должен быть населен именно такими существами. Если бы в этот дом допускали всех умерших, Страшный суд попросту не понадобился бы. В этом выражаются не столько идеологические, мировоззренческие установки, сколько бессознательное и вечно живое стремление жить в упорядоченном и светлом мире, не опасаясь никакой агрессии: ни от других людей, ни от мистических сил. Здесь не проявляется просто отношение к другим людям или к миру, а в первую очередь и главным образом к самому себе, чтобы обеспечить собственную безопасность. Иными словами, сформировав с помощью духовной фантазии новый мир, мифолог создал его для себя. Только в этом мире личность могла бы решить такие свои извечные витальные потребности, как преодоление одиночества, враждебности среды и бренности.

Конец света и наступление царства божьего Христос предрекал и в евангелиях (Мф., 24:3–44; Мк., 13:3–32; Лк., 21:7–36), что дало богословию основания говорить о «Малом Апокалипсисе». Но это действительно лишь «Малый Апокалипсис», в нем нет тех ужасающих картин разрушений и массовой гибели людей, на которые оказалась так удивительно щедра книга Откровения.

Как следует из текста Апокалипсиса, воскресшие будут жить в совершенно новом мире, где будут новое небо и новая земля, а прежнее небо и земля уже «миновали». Подобные идеи встречаются и в других культовых системах, поскольку человек всегда должен был надеется на качественно иную, гораздо лучшую загробную жизнь. Не уточняется, как и куда «минуют» прежние небо и земля, обретет же бессмертие душа. Что касается новых небес и земли, то здесь сомнений почти нет — это святой Иерусалим, исходящий от Бога. В Откровении даются его размеры как куба, но, очевидно, автор (авторы) не имели в виду реальные масштабы, а пытались таким путем создать образ.

По данному поводу К. Клемен отмечал, что первоначально это представление должно было быть чем-то большим, нежели простой метафорой; идея города как огромного куба едва ли могла быть случайной. Легко можно восстановить исходный смысл этого представления, если вспомнить и другие детали в описании Иерусалима. У него двенадцать ворот, по три на каждую сторону света, и двенадцать оснований; на воротах написаны имена двенадцати колен сынов Израилевых; на основаниях — имена двенадцати апостолов. Однако первоначально и ворота, и основания обозначали и нечто иное. Об исконном смысле этих двенадцати ворот Клемен заключает на основании иудейского апокалипсиса — первой книги Еноха, где небо, мыслившееся как твердое полушарие, накрывшее собой землю, имеет двенадцать ворот, через которые солнце восходит и заходит, меняя ворота в соответствии с месяцем. Однако и это воззрение нуждается в дальнейшем объяснении: оно, как и образ двенадцати небесных оснований, становится понятным, если вспомнить, что уже вавилоняне различали на небе двенадцать знаков зодиака, которые иногда понимались как небесные ворота, а иногда — как основания, на которых стоит небо. И если небесный Иерусалим имеет двенадцать ворот и двенадцать оснований, то это означает, что изначально он и есть само небо; или наоборот — небо осмыслено как город, но, конечно, как такой город, который похож на небо, похож уже своей кубообразной формой: ведь в небе, в воздухе человек во всех направлениях видит одинаково далеко. Река, протекающая через этот город, опять-таки взята с неба: она не что иное, как Млечный Путь[80].

Река в небесном Иерусалиме не только отражает Млечный Путь. Она есть символ жизни, более того, прямо названа «чистой рекой воды жизни, исходящей от престола Бога и Агнца».

Особое место в загробном мире занимают мученики за веру, и еще 144 тыс. человек, заслуги которых заключаются в том, что они не осквернились с женами и следуют за Христом, куда бы он ни пошел. В этом проявляется представление об очень высокой ценности сексуальной непорочности (девственности), уходящее в глубочайшую древность, в том числе в связи с непониманием первобытными людьми физиологического механизма зачатия и рождения, тем более в условиях группового брака. Их отпугивали менструальные циклы, общий настрой отношения к женщине как неполноценной и подчиненной, а также, как ни парадоксально на первый взгляд, то, что сам половой акт было необходимо скрывать от окружающих. Следовательно, в нем было что-то нехорошее, порочное, грешное, но не понятно, чем именно нехорошее, а это еще больше отталкивало и пугало. Поэтому боги, цари, пророки — вероучители и некоторые другие выдающиеся персонажи рождались в результате непорочного зачатия — иное снижало их статус, попросту было недопустимо. В отдельных культурах, например в Древней Греции, девственность охранялась божествами, девственницу нельзя было казнить. В раннем христианстве на женщину смотрели косо еще и потому, что она стала причиной грехопадения в раю. Вообще сексуальный аскетизм в христианстве очень силен, некоторые сектантские движения, монашество и религиозное подвижничество были основаны как раз на аскетизме[81].

Оценка Апокалипсисом очень высокой ценности девственности мощно стимулировала христианское сексуальное воздержание.

В плане сурового осуждения эротических аспектов жизни весьма показательно следующее видение из Книги Еноха (Эфиопский текст): «И я видел там воинства идущих Ангелов наказания, которые держали веревки из железа и руды. И я спросил Ангела мира, шедшего со мною, говоря: «К кому идут те, которые держат веревки?» И он сказал мне: «Каждый — к своим избранным и возлюбленным, чтобы бросить их в глубокую пропасть долины. И тотчас та долина наполнится их избранными и возлюбленными, и день их жизни окончится, и день их обольщения не будет с тех пор более считаться»[82]. Современный цивилизованный человек должен посчитать полной дикостью и изуверством убийство «избранных и возлюбленных» только для того, чтобы они больше не обольщали. Так не поступают даже дикари, но вполне способны на это фанатически охваченные люди, стремящиеся избавиться от любовной «скверны».

Однако указанные 144 тыс. человек не просто те, которые не осквернились с женами. Это — запечатленные из всех колен сынов израилевых, т. е. избранные. Идея избранничества (избрания Богом только еврейского народа) — чисто иудаистская, но не христианская, а поэтому ее реализация на страницах Откровения еще раз свидетельствует об еще сохранившимся в те годы сильнейшем влиянии иудаизма. Впрочем, названная идея и не столь уж чужда христианству. Булгаков, например, считал, что существование избранных и запечатленных, как и самое их запечатление, может быть рассматриваемо как относящееся вообще к истории церкви во все ее времена, и есть в этом смысле факт качественный, событие не единократное, а типологическое. Оно означает наличие некой спасительной ограды внутри церкви для избранных[83]. Как мы видим, не осуждая саму идею избранничества, Булгаков существенно корректирует ее, рассматривая возможность существования уже внутри церкви особого круга избранных. В существовании этого круга в христианстве, как. и в других религиях, сомневаться не приходится: с тех пор как оно победило, в нем образовалось стойкое ядро элиты. Это богословы, иерархи церкви, особо почитаемые старцы. Все в соответствии с социально-психологическими законами.

Между тем понятно, что концепция избранничества какого-нибудь народа по религиозному или иному признаку чрезвычайно опасна. Гитлеровский нацизм как раз и исходил из того, что немцы — избранный народ, от чего страшно пострадал другой избранный — евреи. Современный национализм, ксенофобия, национальная и религиозная нетерпимость, этнорелигиозные конфликты и терроризм бурно произрастают именно на почве признания своей нации исключительной и избранной.

Идея избранности еврейского народа и сейчас имеет немало сторонников, хотя некоторые реформаторы иудаизма возражали против нее. Усилия доказать избранность народа (любого!) всегда выглядит пустой затеей, иногда даже смехотворной. Так, Р. Ш. Клюгер весьма многословно и совсем не убедительно пытается это сделать в отношении евреев, чрезмерно цитируя и Ветхий Завет, и других авторов[84]. Но она не в состоянии разрешить, казалось бы, очень простую проблему: Бог любого народа избирает, конечно, этот народ, и никакой другой, поскольку творец является психологическим творением именно этого этноса, его духовной культуры. Если народ почувствует, что Бог его не устраивает, он его отвергнет.

По понятным причинам мертвые в Откровении занимают совершенно особое место: и мертвые враги (отношение к ним сугубо отрицательное), и мертвые, погибшие в результате катаклизмов и массовых истреблений, и те, которые заслужили высшие божеские поощрения и посмертные награды. Однако никто из них не предназначен для того, чтобы вызывать страх, и не фигурирует в виде устрашающего фактора, хотя некоторые и призваны стимулировать христопослушное поведение. Из этого можно сделать однозначный вывод, что христианство пыталось преодолеть страх перед опасностью, которую якобы представляют собой мертвецы. Как известно, многие древние поверья и магические системы опирались на то, что не только сами мертвые, но даже и живые, так или иначе соприкасавшиеся с трупом, рассматривались как опасные для других людей и поэтому должны были определенным образом изолироваться как от других, так и от самих себя.

Христианство же не видело в мертвых врагов, предпринимая вместе с тем поистине титанические усилия к тому, чтобы вообще преодолеть страх смерти. Однако здесь оно ничего не способно сделать, поскольку такой страх функционирует на организменном уровне и, конечно, не может корректироваться и тем более исчезать даже под влиянием столь «мощного» фактора, как обещание бессмертия души. В своем более чем понятном стремлении преодолеть этот страх христианство поставило мертвых, вообще мир смерти в надчеловеческое положение. Тем самым осуществляется возврат к архаичным представлениям о том, что мертвые — это высшие существа, потому что обладают тайнами, которые недоступны живым, что у них, по сравнению с последними, есть неоспоримое преимущество — они знают, что «там» они общаются с богами и другими божественными силами. Разумеется, у древних людей были сверхъестественные существа и другие потусторонние тайны. Но все-таки в христианстве не образовался культ предков, как это имеет место в Китае, Индии или Австралии. Главная причина — культ Яхве, и особенно его сына.

Однако, как уже отмечалось выше, не всех умерших, согласно Апокалипсису, ждет одинаковая судьба. Решающее значение имеет прижизненное поведение, и главное — непреклонная вера в Яхве и Христа, строгое выполнение религиозных предписаний. В предшествующих религиях (вавилонян, греков, германцев) предпочтение на том свете отдавалось властителям, предводителям, воинам. В строгом иудаизме обрезание рассматривается как предварительное условие блаженства. Смысл этой процедуры в том, что крайняя плоть, являясь частью фаллоса, символа жизни, отдавалась Богу, источнику жизни, встреча с которым и должна была произойти по смерти.

Трудно согласиться с Элиаде, что в апокалиптической литературе мир и история мыслятся подчиненными силам зла, бесовским полчищам под предводительством сатаны. Во всяком случае Откровения Иоанна, в котором действует сатана, говорит о другом, постоянно подчеркивая победу Яхве над ним. Однако эти победы в начале и середине книги небезусловны и неокончательны: дракон (дьявол, сатана) то повержен в прах, то вновь возрожден. Лишь в главе 20 дьявол «ввержен в озеро огненное и серное», где он будет «мучиться день и ночь во веки веков» (20:10). Совершенно очевидно, что автор (авторы) Апокалипсиса пытались мыслить диалектически, ощущая, что добиться полной победы над злом невозможно, но потом все-таки не устоял перед каноном. Впрочем, и ранее сатана побеждался, но все-таки умудрялся в том же Откровении вновь объявиться в мире.

Оценивая роль и значение сатаны в Апокалипсисе, следует иметь в виду совершенно иную ситуацию с христианской религией в этой книге по сравнению со всеми другими новозаветными сочинениями, особенно евангелиями. В последних явно ощущается, что мир еще не принадлежит Иисусу, он еще активно насаждает свои идеи и борется за свою правоту, он тяжко страдает в предчувствии близкой смерти и еще более — на кресте. В Апокалипсисе же ситуация принципиально иная: Христос триумфально победил, ему подчиняется все, он есть первый и последний, он творит суд и расправу, ничто и никто не способны противостоять агнцу. Сатана, хоть и опасен, оказывается в жалком положении, его уничтожают без особого труда и практически без сопротивления.

Между тем сатана и его многочисленные разновидности сыграли исключительную роль в становлении и во всей истории христианства, особенно в средневековье. Ему уделялось исключительное внимание в богословии и христианской философии, литературе и искусстве, юстиции, повседневной жизни. Это внимание сравнимо лишь с тем местом, которое отводилось Христу и всему божескому. Сатана буквально ослеплял умы средневековья, которые видели его во всем и никак не могли от него избавиться. Сам того не понимая, в лице сатаны средневековый человек создал себе могущественного идола, которому истово поклонялся и боялся намного больше, чем творца. Культ сатаны был столь велик, что поневоле возникает мысль о возвращении в нем к самым древним богам, которые олицетворяли одновременно и добро, и зло. От этого, кстати, не была свободна и такая развитая религия, как иудаизм. Так, Саула «возмущал злой дух от Господа» (1 Цар., 16:14–15). Средневековым европейцам в результате бессознательной рефлексии нужна была персонификация зла в сатане, чтобы постараться преодолеть зло.

Среди персонажей Откровения есть и ангелы. Они играют очень активную, а во многих случаях и деструктивную роль. Так, Иоанн видел четырех ангелов, стоящих на четырех углах земли, которым дано вредить земле и морю (7:2).

Трубные гласы шести из семи ангелов (8, 9) неизбежно вызывали катастрофы в природе и гибель людей. В этой констатации христианством жестокости ангелов нет ничего неожиданного, коль скоро, согласно Откровению, были жестоки бог-отец и бог-сын, да и ангелы действовали по их повелению. Между тем на опасное поведение ангелов указывается и в иудаизме, причем, в отличие от Апокалипсиса, иудаизм дает ангелам и отрицательную оценку. Так, в апокрифической «Книге юбилеев» рассказывается о том, что «Ангелы Господни» взяли себе в жены дочерей людей, вследствие чего «неправда усилилась на земле, и всякая плоть извратила свой путь», поэтому Бог решил истребить ангелов и их детей («поразить их мечем и умертвить их под небом»)[85].

Божества в Апокалипсисе представляют как реальные, даже материальные существа. Пожалуй, только в этой книге внешности Яхве и Христа уделено столько внимания. Это несет важную эмоциональную нагрузку и призвано убедить не только в реальности божественных персонажей, но и в наличии у них определенных качеств. Ведь не только древнему человеку, но и вполне современному достаточно трудно представить себе чисто духовное существо. Поэтому во многих религиях боги, которые изначально не имели в себе ничего материального, все же мыслились как наделенные телом. Так же в некоторых духовных культурах обстоит дело и с умершими.

Во многих древних верованиях в мире мертвых есть некий источник, выполняющий различные функции. Так, для обитателей островов Фиджи этот источник служил для того, чтобы мертвый забыл о том, что он потерял, и чтобы друзья забыли о том, что они его лишились. Одним словом, это очень грустное верование, призванное полностью вычеркнуть умершего из жизни. Греки, как известно, тоже говорили о забвении, если иметь в виду реку Лету. У других народов источник в загробной жизни служит мертвым для услаждения и наслаждения. И Откровение Иоанна упоминает этот источник, точнее источники (7:17), называя их живыми. Последнее означает, что пребывание перед престолом Бога есть продолжение жизни или нечто, что может вдохнуть жизнь, к тому же он отрет «всякую слезу с очей их». К тому же в будущем царстве бесконечного блаженства есть еще чистая река воды жизни, светлая, как кристалл, исходящая от престола Бога и агнца. Но, конечно, никакая вода не может подарить истинное блаженство, а только непосредственная близость к агнцу.

Апокалипсис и его видения (кроме первых трех глав), справедливо считает автор введения к толкованию Откровения Иоанна, есть в собственном смысле эсхатология — изображение последней судьбы мира и церкви, тех событий, которые предварят или подготовят их кончину. Поэтому ключ к пониманию Апокалипсиса богослов должен искать, с одной стороны, в пророческих писаниях Ветхого Завета, где рисуются некоторые образы грядущей судьбы ветхозаветной и новозаветной церкви (прор. Даниил, Иезекиил, Иоиль), а с другой — и это особенно — в эсхатологической речи спасителя (МФ., XXIV). То, что предсказал спаситель как имеющее быть при конце мира, должно служить руководством к пониманию Апокалипсиса. И все эсхатологическое в посланиях апостолов Павла, Петра, Иуды также необходимо принимать во внимание при толковании Апокалипсиса[86].

Апокалипсис содержит ответ на вопрос о загробной жизни неправедных людей. По поводу их участи богословами написаны сотни тысяч страниц. Между тем само Откровение на сей счет содержит совершенно ясный и недвусмысленный ответ: «Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами. А вне — псы и чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду» (Откр., 22:14,15). Здесь христианский принцип прощения и милосердия полностью отринут, зато восторжествовало присущее древним и даже первобытным народам представление, что посмертная жизнь «проклятых» должна быть прямо противоположна жизни праведных. Таким представляли загробное существование грешников, например, в буддизме и зороастризме; древние египтяне верили, что нечестивых пожирает чудовище, которое в сценах суда над мертвыми изображалось рядом с весами и имело голову крокодила, зад бегемота и туловище льва. Первая книга Еноха сулит некоторым нечестивым полное уничтожение, чаще же они предаются вечной пытке огнем. В исламском аде грешников будет мучить огонь, который семикратно превосходит по силе земной, и в целом наказание для них будет вечным; лишь некоторые, кто помимо злых совершали еще и добрые дела, через продолжительное время будут освобождены из ада. По-видимому, эти положения заимствованы из парсизма и христианства.

Евангелия тоже говорит о вечном огне для грешников. В апокрифическом Апокалипсисе Петра содержится подробное изображение адских мук для них.

Очень важная тема Откровения — воцарение Иисуса Христа и принятие им всей полноты власти. Он начинает действовать как бог-творец, которым был принесен в жертву, поскольку все древние религии исходили из того, что вину (прегрешение) можно искупить жертвой божеству. Правда, в христианстве все произошло наоборот — Яхве принес в жертву своего сына, чтобы искупить свою вину перед людьми. Казалось бы, на этом теодицея закончилась, но это лишь желаемая видимость: человек все равно ощущает, что боги виноваты перед ним, не только Яхве, но даже и Христос. Впрочем, у последнего критиков всегда было намного меньше, поскольку он олицетворял любовь и прощение, страдания и мученическую смерть, и уже по этой причине не мог не быть близким людям, постоянно вызывая у них чувство вины. Его близость к ним определяется и тем, что он воскрес, а это вселяет веру в то, что такое в принципе возможно.

Эта вера — несомненный продукт человеческого инстинкта самосохранения и выживания, в личности запрограммирована надежда на воскресение и спасение от полного мрака. Такая надежда никогда не покидает людей, даже если рассудок решительно отбрасывает эту явно безумную идею, не находящую абсолютно никакого эмпирического подтверждения.

В тесной связи с вопросами Конца света и воскресения стоит проблема спасения. Христианство видит спасение в том, что после смерти душа уходит в христово царство и там находит вечное упокоение, но этому должна предшествовать более или менее праведная жизнь. О. Хаксли ставит такой вопрос: спасение, но от чего? Уход — но из какой конкретной ситуации, и в какую иную? Человечество, отмечает он, неоднократно отвечало на эти вопросы, но поскольку люди отличаются друг от друга по темпераменту, живут в разных общественных условиях и не могут выйти за рамки конкретного образа мышления и чувств, то ответы получались различные и взаимоисключающие.

Простейшая форма материалистического подхода к спасению — это просто-напросто жажда жизни, выражающаяся в осознанном желании выбраться из обстоятельств, опасных для жизни. На практике, пишет Хаксли, эффективная реализация этого желания зависит от двух вещей: использование разума для решения конкретных экономических и политических проблем и создание и поддержание атмосферы доброй воли, в которой разум сможет работать наиболее эффективно. Но люди жаждут соотнести свои деяния, мысли и чувства с общими принципами и философией космического масштаба. Поэтому их философия принимает форму псевдорелигии, системы организованного идолопоклонничества. Таким образом, простое желание не умереть с голоду превращается в пророчествующий утопизм; желание спастись от угнетения и эксплуатации объясняется и направляется верой в апокалипсис революции, в сочетании с поклонением Молоху нации как высшему добру. Во всех этих случаях спасение рассматривается как уход с помощью политических и экономических средств от страданий и зла, связанных с плохими материальными условиями, к иному набору будущих материальных средств, которые сделают всех абсолютно счастливыми, мудрыми и достойными людьми.

Хаксли здесь имеет в виду коммунистическое учение, но рассматривает также и религиозные представления о спасении, которые понимают спасение как уход от глупости, зла и страданий в счастье, добро и мудрость. Политические и экономические меры считаются всего лишь дополнением к обретению индивидуальной святости, добродетели и веры в некий божественный принцип или некую божественную личность, обладающую способностью так или иначе, но прощать и освящать индивидуальную душу. Более того, считается, что желанная цель находится не в каком-то утопическом будущем, которое, скажем, в двадцать втором веке или даже раньше, если наши любимые политики останутся у власти и издадут правильные законы, а на «небесах»[87].

Не думаю, что все религии считают политические и экономические меры дополнением к обретению человеком святости, добродетели и веры. Напротив, многие из них отрицают какую-либо значимость таких мер, православие, например, вообще выступает за бедность и страдание как путь к святости и добродетели. Но повторю вопрос, поставленный Хаксли: от чего спасение? Думается, что ответ на него совсем не простой, даже если оставить в стороне разное понимание спасения разными религиями. Если же исходить из того, что спасение состоит в том, что личность правильной жизнью добивается бессмертия души и ее вечного воцарения в небесном христовом Иерусалиме, то этот ответ неизбежно порождает новый вопрос: а ради чего, для чего это нужно? Ответ может быть только такой: чтобы знать, точнее — верить, что смерть не есть конец всего, что потом будет новое, лучшее существование, не омрачаемое болезнями, страданиями, нуждой и даже смертью. Иными словами, смысл спасения как религиозного понятия представляет собой попытку смертного уйти от страха смерти.

5. Небытие и страх

Апокалипсис устрашает своими образами и грядущими ужасными карами, но взамен он дает ни с чем не сравнимое утешение — грядущее наступление божьего царства. Хотя и не раскрывает, что именно ждет людей, точнее, их души в страстно желаемом небесном Иерусалиме. Апокалипсис спасает человека от страха небытия, страха, который постоянно, на протяжении всех веков готов проглотить личность. Несомненная заслуга религии в том, что она не дает это сделать, но такую же функцию до нее выполняли примитивные верования, важной концепцией которых были учения о душе. Между тем испытание страхом небытия, т. е. полного и окончательного исчезновения человека, способно порождать мужество, которое не дает этому страху покорить его. Но не следует преувеличивать названный страх: подавляющее большинство людей не думает о нем, они просто живут, чтобы жить, а страх обычно может появиться в старости или в случае болезни, в том числе психической, постоянных, часто болезненных поисков смысла и цели жизни на фоне бессознательно ощущаемых и переживаемых угроз.

Небытие является отрицанием бытия, его антиподом, небытие — это не быть. Для человека оно означает не жить, следовательно, не чувствовать, не переживать, не знать, не общаться. Небытие человека есть логическое и закономерное продолжение его бытия, но нет никаких оснований думать, что после небытия наступит бытие, т. е. жизнь, существование. Но религия, в частности Апокалипсис, именно это и утверждает, но даже она не в состоянии снять страх небытия, смерти, который сокрыт в психике всех живых существ. Поэтому в любом случае (исключая, конечно, истинно некрофильское влечение к смерти) человек остается со своим страхом, который, хотелось бы подчеркнуть, далеко не всегда актуализируется. В субъективном аспекте небытие не представляет собой часть собственного бытия человека, а знание, представления о нем, сердцевину которых составляют неизбежность, преходящий характер своего бытия. В свою очередь, вызванные этими знаниями ощущения и переживания не могут не заполнить некоторые важные отрезки жизни конкретного субъекта и повлиять на нее. Однако небытие существует объективно, как данность, порождая страх и тревогу, имеющие общую онтологическую основу.

Неизвестное, что таит смерть, есть неизвестное особого рода, поскольку, во-первых, с его наступлением кончается человек, т. е. его жизнь, и, во-вторых, именно потому, что оно неизвестное. Религия, в частности христианство, заполнила его разными содержаниями, образами, символами, событиями, но все они без исключения взяты из земной жизни, хотя и представлены в самых фантастических видах и сочетаниях, не прибавляя по этой причине абсолютно никаких знаний неземного характера. Поэтому все за гранью жизни порождает тревогу и страх именно своей неизвестностью. Вообще возможная встреча с Богом способна породить страх, но не потому и не столько потому, что он предстает со страниц Апокалипсиса в качестве внушающей ужас силы. Дело в том, что подобная встреча очень часто означает смерть, иными словами, Бог может нести угрозу небытия. Хотя при этом мы должны отдавать себе отчет в том, что бытие всегда зависит от небытия, и наоборот, т. е. небытие является небытием только потому, что противопоставляется бытию.

Заключительные главы Откровения своими эсхатологическими описаниями призваны убедить читателя в достоверности этих описаний, причем делается это в первую очередь с помощью чисто эмоционального воздействия. Кажется, приложены все усилия для того, чтобы доказать, что в грядущем небесном блаженном царстве всем достойным того людям обеспечена благодать Иисуса Христа и право на древо жизни. И этому «надлежит быть вскоре». Тем самым перед человеком ставится цель и его жизни придается определенный смысл. Это тоже способно снизить уровень тревоги или устранить ее вообще, так как утеря смысла жизни способна ее породить. Однако обещанное духовное царство совсем не снимает чувства вины и угрозы вероятного осуждения, поскольку попасть в это царство могут лишь достойные: «Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его» (22:12). Но мужество быть, самоутверждение личности на уровне ее существования способны победить не только страх смерти, но и угрозу утраты смысла. Апокалипсис, как и другие священные христианские тексты, призывает бороться со страхом смерти мужеством веры, что сделать, как уже отмечалось выше, дано далеко не каждому, а сам страх небытия настолько сокрыт от субъекта, что очень слабо поддается корректировке или вообще не поддается воздействию.

Как писал П. Тиллих, тревога судьбы и смерти — наиболее основополагающая, наиболее универсальная и неотвратимая. Любые попытки доказать ее несостоятельность бесполезны. Даже если бы так называемые доказательства «бессмертия души» обладали доказательной силой (которой они на самом деле не обладают), то на уровне существования они все равно были бы неубедительны, ибо на этом уровне каждый осознает всю полноту утраты себя, которую предполагает биологическое умирание. Неизощренная душа инстинктивно понимает то, что формирует изощренная онтология: реальность обладает основополагающей структурой, основанной на корреляции Я — мир. С исчезновением одной из частей этой структуры (мира) другая часть (Я) также исчезает, и в результате сохраняется лишь их единая основа, но не структурная корреляция[88].

Теперь представим, что исчез не «мир», а «Я». Совершенно очевидно, что в этом случае для последнего исчезает «мир». Трагедия небытия как раз в этом и состоит, именно перспектива утраты «мира» вызывает страх — предельно серьезный. Он может даже принимать патологический характер, если будет сочетаться с другими страхами, если человек станет задумываться над тем, что его бытие в данном месте и в данное время в определенный мере случайно, а отсюда случайно и то социальное и иное окружение, которое сопутствует ему. Усилению страха способствует и то, если индивид сделает предметом своего анализа ту истину, что прошлое невозможно возвратить, что любой момент времени исчезает навсегда. Страх небытия может развиваться на базе тревоги, порожденной утратой смысла жизни, но такая тревога (тревога и страх явления разные) присуща далеко не всем людям, а лишь тем избранным, которые заняты его поиском. Поэтому страх утраты смысла жизни по своей распространенности среди людей заметно уступает страху небытия. Ведь отсутствие смысла означает «лишь» небытие духовного самоутверждения и духовной жизни, духовную пустоту. Непоявление или исчезновение духовного центра, если человек жаждет обрести его, приводит к уходу смыслов отдельных сторон жизни человека, и в целом может привести его к катастрофе. Страх утраты смысла жизни может даже исчезнуть, если страх небытия приобретает тотальный характер и начнет мощно подавлять другие страхи и тревоги.

Угрозы, обильно содержащиеся в Апокалипсисе, в том числе в его заключительной главе, могут быть применены к неопределенно широкому кругу поступков, даже мыслей, особенно нетерпимы проступки идеологического характера. Кара, причем самая суровая, может наступить за что угодно, в том числе и за то, что человек не видит смысла в исповедании христианской веры, или недостаточно предан ее догматам и т. д. Во всякие времена пути плоти и особенно мысли и побуждения личности могли быть извращены или признаны извращенными при самых благочестивых побуждениях. Откуда людям знать, праведны ли они или неправедны перед Богом, и не вызывает ли у него отвращение то, что человеку кажется вполне праведным. Не знают они и того, когда у творца иссякает терпение, и он обречет их на истребление. Те глобальные катастрофы, которые Яхве и его сын обрушили (в Откровении) на человечество, мало чем отличаются от Всемирного потопа, о котором рассказывает Ветхий Завет (и мифологии очень многих народов мира, что более чем убедительно доказано Фрезером). Но потоп, как поясняет мифотворец, был реакцией на прегрешения людей, терпеть которые больше нельзя. Апокалипсические же катастрофы этим вовсе не объясняются, они произошли потому, что таким путем божества демонстрировали свое могущество и насаждали страх.

Первым, кто ввел в психоанализ понятие «танатос», был В. Штекель, сотрудник и соратник Фрейда, впоследствии порвавший с ним. Штекель с самого начала отмечал огромное психическое напряжение, связанное с темой смерти вообще. Еще в 1910 г. им высказывалось мнение, что в любых проявлениях повышенной тревожности присутствуют проявления инстинкта смерти, возникающего, по его мнению, как результат подавления сексуального инстинкта (в более широком смысле — инстинкта жизни, обозначаемого в психоанализе понятием «эрос»), Штекелю принадлежит и первое описание символических проявлений стремления к смерти в фантазиях пациентов. Фрейд в целом положительно воспринял идеи Штекеля и стал их активно разрабатывать, особенно в таких работах, как «Мы и смерть» и «По ту сторону принципа наслаждения».

В первой из них Фрейд отмечал, что человек в глубине души не верит в собственную смерть и просто не в силах себе ее представить. При всех попытках вообразить, что будет с нами после смерти, мы представляем себя в качестве наблюдателей. Подобное отношение к смерти накладывает глубокий отпечаток на нашу жизнь. Она обедняется, тускнеет. Эмоциональные связи, невыносимая интенсивность скорби делают из нас трусов, склонных избегать опасности, грозящей нам и нашим близким. Жизнь теряет содержательность и интерес, когда из жизненной борьбы исключена наивысшая ставка, т. е. сама жизнь. Нам необходимо чем-то вознаградить себя, и мы обращаемся к миру воображаемого, к литературе, театру. Я бы мог с полным основанием к этому добавить, что в поисках вознаграждения и утешения человек привык обращаться еще к религии, хотя она, строго говоря, придерживается двойственного отношения к смерти. Это очень ярко проявляется в Апокалипсисе: с одной стороны, в этой книге мифотворец пугает смертью (главы 5–20), доводя отношение к ней до ужаса, а с другой — утешая, что эта смерть будет последней и за ней наступит неведомый дотоле сверкающий всеми радужными красками мир (главы 21–22).

Фрейд считал, что отношение первобытного человека к смерти лишено цельности и противоречиво. Он, с одной стороны, признавал смерть уничтожением жизни и в этом смысле пользовался ею, но с другой — начисто отрицал. Это было возможно потому, что к смерти другого, чужака, врага он относился в корне иначе, чем к собственной. Смерть другого не вызывала у него возражений, он воспринимал ее как уничтожение и жаждал ее достичь. Первобытный человек был страстным, свирепым и коварным, он убивал охотно и не ведал сомнений.

Если расценивать эти слова Фрейда об отношении первобытного человека к смерти как присущего только ему, но отнюдь не современным людям, то неизбежна грубая ошибка. И последние относятся к смерти противоречиво, они тоже жаждут смерти врага, хотя и не всегда признаются в этом, они по-разному относятся к смерти чужака и к смерти своей собственной или своих близких. При этом чужаками могут выступать не только люди другого народа, но и своего, если таких людей считают, например, предателями. Однако надо признать, что современники, во всяком случае, из числа представителей западной культуры, вовсе не отрицают смерть как реальность. Впрочем, я заблуждаюсь, не отрицали ее еще в древности, даже задолго до христианства. Примитивное отрицание смерти присуще примитивным, первобытным народам, которые видели в ней нечто случайное или результат чьих-то козней.

Предощущение смерти, связанные с ней бессознательные переживания всегда были переплетены с чувством вины, которое, возможно, зародилось у тела умершего любимого и породило первые религиозные требования. Иудаизм, а затем и христианство стали интенсивно разрабатывать это чувство в своих интересах, но, пользуясь достижениями уже предыдущих религий, попытались (и отнюдь не безуспешно) перенести его на божественных персонажей. Это перед ними теперь виноват человек, поскольку посмел ослушаться их, не всегда следовал их советам и указаниям, проявлял своеволие и, что очень важно, твердость в вере, а иногда вообще кощунственно отступал от единственно возможного творца. Эта мысль в Апокалипсисе проводится очень четко, от первых до последних строк, но при этом в нем нет ни малейшего отвращения перед пролитием крови. Напротив, в книге сохранено вполне первобытное отношение к убийству как способу решения витальных проблем. Но здесь надо иметь в виду один существенный момент: в Откровении убивают не люди, а боги. Это уже совсем другое дело, боги не нуждаются в оправдании, им не присуще чувство вины и они ни перед кем не отчитываются, даже если и убивают.

В этом аспекте отношение к смерти в Откровении можно назвать некрофильским, ибо оно представлено в форме влечения к ней, в чрезвычайно ярких образах и символах, среди них «всадник, которому имя «смерть», ставший, видимо, навеки олицетворением небытия. Упиваясь описанием последнего, мифотворец, как можно предположить, узнает о нем все больше и больше, поскольку психологически соучаствует в его сотворении. Он познает не только смерть, но и жизнь, ее особенности, он воочию убеждается в том, чем они отделены друг от друга.

Христос, каким он представляется в священных текстах, и особенно в евангелиях, стремился сформировать у людей определенные духовные (религиозные) и этические потребности, причем не путем насилия, а убеждения, любви, прощения, личным примером. В человеке должен был образоваться некий духовный и нравственный критерий, который направлял бы его жизнь и отдельные поступки. К созданию потребности вести себя определенным образом Апокалипсис подходит принципиально иначе; путем запугивания, чаще очень грубого и ничем не прикрытого. Между тем насильственное подчинение даже добродетели не представляет собой этической ценности, поскольку это должно быть внутренней потребностью личности. Она должна нести ответственность за свое бытие — именно бытие, а не только за отдельные поступки. Иными словами, она обязана выступать в качестве собственного судьи, она в ответе за то, выполняется ли ею ее предназначение. Для этого, конечно, нужно не только мужество, но и осознание своей роли в своей же судьбе, умение преодолевать страхи и находить их источники.

Страх, который могут породить ужасы Апокалипсиса, не вызывает у его создателей каких-либо отрицательных эмоций, тем более что обещается новый Иерусалим, «сходящий от Бога с неба». Но, конечно, отнюдь не только поэтому, поскольку страх, как и агрессия, привычное явление для мира, признанный и универсальный способ решения не только витальных, но и повседневных проблем. Люди только делают вид, что порицают кровавое насилие, но в глубине души знают, что без этого никак не обойтись, хотя бы потому, что небытие всегда устрашает людей и заставляет подчиниться. К нему с древнейших времен выработано амбивалентное отношение тяготения — отвергания, что, конечно, довольно редко осознается. Такое же отношение торжествует в Откровении: с одной стороны, происходит массовое уничтожение людей, а с другой — обещается, что смерть будет преодолена. Вместе с тем относительно небесного Иерусалима, преподанного в книге как некое весьма отдаленное человеческое будущее, не акцентируется внимание на том, что оно наступит только после смерти всех людей или является царством смерти. Более того, будущее в видениях Иоанна представлено как то место, где «смерти не будет уже», где «смерть и ад повержены в озеро огненное». Однако перед этим содержится следующее утверждение: «Тогда отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим, был каждый по делам своим» (Откр., 20:13).

Напрашивается вывод, что новый счастливый мир возможен лишь после смерти, причем в нем уже не будет второй смерти. Все последующее богословие понимало это именно так. Из этого следует, что человеческой жизни на земле уже не будет. Именно такой вывод вытекает из видения Иоанна, который увидел «новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет» (21:1).

Связь между конечным и бесконечным всегда была полна парадоксами, Апокалипсис добавил в нее новые, которые на протяжении веков человек пытается осмыслить и на рациональном, и на мифологическом уровнях. Он единственное в мире существо, знающее о своей смертности. Поэтому им всегда проявлялось вначале смутное стремление сделать себя бессмертным, затем это стремление превратилось в четкое и оформленное учение о душе. Христианство, как и многие другие религии, проникнуто трагическим ощущением смертности, в нем грех и зло отождествляются с бренностью существования, а спасение видится в бегстве в мир вечности. Однако Апокалипсис обещает спасение не для всех, а только для тех, кто отвечает божественным требованиям.

Страх смерти (небытия) совсем не равнозначен инстинкту смерти, который можно понимать и как более или менее постоянное ощущение своей бренности, своей близости к смерти, причем не обязательно из-за болезни или возраста. Это сопровождается раздумьями о ней и иногда осуществлением действий, ориентированных на ее постижение. Ощущение своей телесной конечности может носить скрытый, бессознательный характер, маскируясь за восприятиями и мыслями, даже поступками совсем иного рода. Страх смерти включен в инстинкт смерти, но не исчерпывает его, в этот инстинкт может входить, например, интерес, чисто познавательное отношение к ней, что можно наблюдать у некоторых людей, совершающих суицидальные попытки. В то же время названный инстинкт не обязательно формируется в качестве реакции на отсутствие смысла своего бытия, как полагал Фрейд. Жизнь представляет множество примеров людей, у которых инстинкт смерти занимает ведущее место в их мироощущении, но они совсем не терзаются отсутствием смысла своего существования. Отсутствие смысла жизни тоже может, конечно, порождать страх, но, в первую очередь, оно свидетельствует о духовной скудности, иногда даже отрицании духовности.

Можно высказать такое внешне противоречивое суждение: необычайная близость смерти (а в Апокалипсисе она все время близка) и особое отношение к ней едины. При этом отношение к ней действительно особое, поскольку она является, как вытекает из анализа текста, единственным путем в светлейший мир. Конкретный же человек, по-настоящему стремящийся к ней, т. е. некрофильская личность, далеко не всегда способен изжить в себе страх перед ней. Уничтожая других, он тем самым подавляет в себе страх смерти, поскольку делает ее понятной и близкой, а себя может ощущать могучим вершителем чужих жизней. Божества в Апокалипсисе выступают именно в роли таких вершителей, что с их стороны вполне естественно. Но божества совсем, конечно, не боятся смерти, что является свидетельством того, что такое отношение, весьма желательное для себя, человек спроецировал на них. Не страшиться смерти — извечная, но, увы, неосуществимая для него мечта, проистекающая из его тварной природы. Смерть никогда не превратится в радостное прозрение, не перестанет быть пугающим врагом и роковой ошибкой в мироздании.

Одна из форм встречи со смертью — это конфронтация со своей собственной смертностью. Тот, кто избегает вопросов, связанных со смертью, скорее всего будет иметь трудности в приобретении глубокого внутреннего опыта, показывающего, что жизнь преходяща. Тогда остается только страх перед ней, способный опустошить человека, не склонного или не готового столкнуться с неизбежным финалом. Но для тех, кто готов принять его, может иметь место освобождающий эффект, позволяющий насладиться каждым мгновением жизни. Множество людей склонно скептически относиться к христианской и ряда других религий идее непрерывности всего существующего, жизни после жизни, как к тому, что изобретено самим же человеком для собственного утешения. Субъект, знакомый с древней мифологией, мог бы усмотреть здесь лишь повторение первобытной легенды о смерти (хаосе), новом рождении и новом существовании, которая может опираться лишь на веру, не будучи подкреплена никакими эмпирическими данными.

Некоторые люди в состоянии духовного кризиса, описанного С. и К. Грофами, внезапно начинают чувствовать, что их комфорт и безопасность исчезают, как будто они получили некий толчок в неизвестном направлении. Знакомые способы бытия больше не кажутся подходящими и сменяются новыми. Индивид не чувствует себя способным зацепиться за какие-либо проявления жизни, испытывает страх и не может вернуться к старым интересам. Таким образом, он может быть поглощен огромной тоской по своей умирающей старой сущности.

Состояние освобождения от различных социальных ролей, отношений, от мира и самого себя — одна из форм символической смерти. Это хорошо известно различным духовным системам как первейшая цепь внутреннего развития, к этому призывает и Апокалипсис, особенно явственно в своих заключительных главах. Такое освобождение от старого является необходимым событием в жизни, и оно естественно происходит в момент смерти — в то время, когда каждый человек понимает, что не может унести с собой не только принадлежащие ему материальные вещи, но и все другое. Такие переживания дают свободу для того, чтобы можно было полнее радоваться всему, что имеется в жизни. Практика медитации и другие формы самоисследования приводят искателей к столкновению с этими переживаниями еще до того, как наступает момент физической смерти. В буддизме привязанность или пристрастие к проявлениям материального мира считается корнем всех страданий, а отказ от этой привязанности — ключом к духовному освобождению.

Страх смерти одним из своих источников может иметь и свойство ума видеть в том, что хорошо известно и понятно, выражение могущества и власти личности. Непонятное и непознанное вызывает, напротив, беспокойство, неуверенность, тревожность. Это хорошо представляли себе и наши далекие предки. Просветить насчет всех непонятностей и таинств смерти пытается и Откровение, но способно сделать это лишь в самом общем виде.

В нашем нынешнем секуляризованном мире смерть ужасает нас, особенно в связи с опасностью превратиться в ничто, и именно поэтому она всячески маскируется. Но нужно, конечно, иметь в виду различные восприятия и понимания смерти: для верующих это переход в иное бытие, а для неверующих — в небытие. Именно небытие «Я» и вызывает страх, даже ужас, но это не означает, что у верующих (и у так называемых примитивных народов в древности, и сейчас) мысль о смерти или ее предощущение не вызывают боли и страданий. И здесь можно видеть боль расставания с привычным и близким, в первую очередь с близкими людьми, особенно если они нуждаются во внимании и поддержке, но боль в некоторой степени снижает уверенность в том, что смерть открывает дверь в новый мир, являясь таким концом, за которым сразу же следует новое начало. И у примитивного древнего человека, верящего в жизнь после смерти, она вызывала не только боль, но и страх.

Этот страх мало отличается от страха вполне современного неверующего человека. Такой страх лежит в основе самого человеческого существа, он, как и у бегущих от пожара животных, заложен самой природой как условие существования в мире, где всем живым всегда что-то угрожает, явно или открыто. Отсутствие такого страха может означать полную дезадаптацию личности.

Зная, что смерть есть лишь пролог к возрождению и высшему существованию, древние общества не наказывали бы смертью своих преступников. Если думать иначе, то смертная казнь стала бы не наказанием, а наградой. Если бы не было страха смерти, то с самых первых времен человек не защищался бы от врагов и разрушительных сил природы вроде пожаров, наводнений или засухи, не стремился бы излечиться от болезней. Практически у всех народов мира имеется неисчислимое множество примет, суеверий, которые помогли бы человеку избежать смерти, вовремя указать ему на смертельную опасность. Эти поверья охватывают практически все сферы жизни.

Не только Апокалипсис, но все христианство в целом очень сурово к человеку. Оно прекрасно помнит, как по велению Бога Авраам хотел лишить жизни своего сына Исаака, что, конечно, никогда не вызывало осуждения богословия. Так, С. Кьёркегор писал: «…судьба Исаака была вместе с ножом вложена в руку Авраама. И он стоял там, старец, с единственной своей надеждой! Однако он не усомнился, он не озирался в страхе направо и налево, он не бросил вызов небесам в своих молитвах. Он знал, что сам Господь Всемогущий испытывал его…, но он знал также, что ни одна жертва не бывает слишком тяжела, когда ее требует Господь, — и он занес нож»[89]. Так же испытывал творец вначале взбунтовавшегося, а затем смирившегося Иова, наслав на него неисчислимые бедствия, в том числе погубив его детей.

Достаточно суров был евангелический Христос. Лука передает его слова: Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (14:26). По-моему, слишком резко и гневливо для того, кто так истово проповедовал любовь и прощение, учил всегда прощать своих врагов.

Но люди, создающие богов любых религий, всегда бессознательно исходят из того, что с ними, так склонными к греху и злу, просто нельзя иначе, они не поймут другого обращения. Они, люди, для того и сотворили Бога, чтобы он управлял ими, причем самыми суровыми, когда нужно, методами. Однако люди не должны впадать в отчаяние, поскольку, как утверждал Кьёркегор, отчаяние — это грех, противоположностью которого является не добродетель, но вера[90]. Вера же нужна для того, чтобы человек всегда был убежден в том, что творец все делает для его же блага, даже насылая на него всякие несчастья.

Кьёркегору принадлежат знаменательные слова, ярко отражающие всю полноту его преданности идее бессмертной жизни души: «…На языке людей смерть — это конец всего, и, как они говорят, пока есть жизнь, есть надежда. Однако для христианина смерть — вовсе не конец всего, и не простой эпизод в единственной реальности, каковой является вечная жизнь; и она вмещает бесконечно больше надежды, чем несет нам жизнь, даже наполненная здоровьем и силой»[91]. Если бы Кьёркегор попытался эмпирическим путем проверить это свое утверждение, он был бы горько разочарован: даже самые преданные христиане боятся смерти. Они ничего не могут поделать с этим страхом, поскольку он заложен в них самой природой и функционирует в качестве инстинкта. И никто не доказал, что единственной реальностью является вечная жизнь, впрочем, никто и не знает, что это такое.

6. Апокалиптика и мессия

В Апокалипсисе еще раз подтверждается трансцендентность и имманентность божества, его сверхприродная сущность, оно потому и господствует в мире, что находится над ним. Непосредственная близость богов к человеку, их живой промысел в природе и истории, его конкретное, хотя и суровое, всемогущество находят в Откровении самое яркое воплощение. Причем эта книга требует целомудренной верности Иисусу, точно так же, как Ветхий Завет — Яхве. Но в последнем случае предполагается союз только с еврейским народом, в то время как христианство (и его Апокалипсис) адресовано всем. Человек еще вступает с божеством (или с божествами) в некоторое подобие юридических отношений, высшие судьи оценивают его поступки и затем выносят свое решение на Страшном суде. Людей будут судить строго, в первую очередь взвешивая их преданность христианству — если следовать только Апокалипсису, а также любовь к ближнему — если иметь в виду всю совокупность ценностей и принципов этой религии, одним словом, ее закон. Значение последнего состоит в безусловном осуждении греха, именно осуждении, а не оправдании. Только милостью Яхве и Иисуса может смягчиться участь преступившего закон, но мы не знаем, при каких условиях такое способно случиться.

Как мы видим, древние евреи, как, наверное, практически все народы той поры, были очень суровы к себе. Но не только — они еще были большими оптимистами, полагая, что с помощью наказания можно исправить мир и навести в нем порядок. Современный же человек, по-видимому, устал, он уже не верит в исправление и кару, при этом наивно считая, что жизнь человека неприкосновенна, хотя это и противоречит законам. Поэтому современное западное общество весьма милостиво даже к таким грешникам, как самые жестокие убийцы, в бесполезной надежде таким путем смягчить общественные нравы. Но часто, отбросив названный принцип и преследуемое извечными апокалиптическими телами, оно начинает яростно уничтожать невинных, как, например, при большевизме и нацизме, во время II Мировой войны.

Апокалипсис закономерно появился не только как свидетельство торжества новой религии, но и как логический результат многолетних надежд еврейского народа, наглядно выраженный в апокалиптической, в том числе апокрифической литературе. Важно отметить, что при этом даже в иудаистских рамках, горизонты апокалиптиков все более расширялись, охватывая новые регионы, что явилось не только следствием рассеяния этого народа, но и укреплением его культурных и экономических связей. В самом иудаизме и, конечно, в раннем христианстве все больше крепли идеи мессианства и личного участия праведных в блаженном мессианском царстве, загробного воздаяния и воскресения умерших. Все это будет помещено в надприродную, сверхъестественную сферу, в новый небесный свет, который контрастен земному миру. Небесный Иерусалим сходит вместе с мессией.

Новозаветное откровение является несомненным наследником и преемником ветхозаветных пророчеств и некоторых древних апокалиптических концепций, точно так же, как вся раннехристианская культура, в том числе религиозная идеология и догматика, взошли на поле иудаизма. По этой причине Откровение Иоанна не смогло преодолеть одно исключительно важное противоречие, свойственное иудаизму: нарушают божеские и земные законы лишь отдельные, конкретные люди, а божью кару несут все. Так было, когда на землю обрушился Всемирный потоп и когда случились глобальные катастрофы, повлекшие неисчислимые жертвы, что описано в Апокалипсисе.

Появление и развитие христианства, которое, разумеется, не могло и не хотело разорвать многочисленные нити, связывающие его с иудаизмом, в свою очередь оказали на него некоторое влияние. В частности, это проявилось в иудаизме в усилении трансцендентальных стремлений и появлении мессианских смыслов при толковании отдельных священных текстов. Апокалиптические ожидания в иудаизме усиливались в связи с каждой исторической катастрофой Израиля, возбуждавшие предчувствия действительности и близости Страшного суда, но, главное, неминуемое конечное осуждение зла и торжество страдающих и униженных. Согласно Откровению новое блаженное царство обретут праведные не только из Израиля, а любые праведные; казни и страдания, как повествует эта книга, тоже должны претерпеть все, невзирая на национальную или иную принадлежность.

Вера в жизнь и возмездие после смерти придала новой эсхатологии новую тональность, изменила ее содержание. Христос остается богом живых, а не мертвых, религиозная мысль продолжает настойчиво стремиться проникнуть в таинственный мир духов и жадно ищет новых откровений, которые в полной мере смогла бы обрести с помощью богословия. Именно богословские искания делали реальными виртуальный мир, а сверхъестественное знание делало этот мир чуть ли не обыденным, тем самым обеспечивая человеку все земное блаженство. Утвердились в качестве незыблемых мистические идеи о спасении человечества и царстве мессии — небесном мире, новом Иерусалиме с райским садом. Но мы еще не в состоянии в полной мере оценить колоссальное влияние богословия — именно его, а не собственно религиозного учения — на всю христианскую культуру, поскольку богословие еще не было объектом подлинно научного исследования.

Ход истории и в иудаизме, и в христианстве представляется предопределенным с самого начала: в этом смысле Книга Бытия предстает первой книгой божественного откровения. Поэтому в истории нет места неожиданностям и случайностям, его величайшее событие — Страшный суд и наступление блаженного царства тоже предначертано от истока веков. Этому рубежу должно предшествовать появление мессии, которого Израиль ждал очень давно. Яхве наставлял: «Вот, Я пошлю к Вам Илию пророка пред наступлением дня Господня, великого и страшного. И он обратит сердца отцов к детям и сердца детей к отцам их, чтобы Я, придя, не поразил землю проклятием» (Мал., 4:5–6). Илия был призван выполнять примерно те же функции, которые затем были возложены на Христа, но иудаизм с его строгим единобожием не был в состоянии развить мессианские идеи, это было под силу только христианству, мессиология которого достигла неимоверных высот. Но даже Христа, согласно Евангелию от Иоанна, иудеи спрашивали, не является ли он Илией, на что получили отрицательный ответ.

Собственно говоря, идея мессии и загробного спасения возникла не на заре иудаизма, все это пришло значительно позже. Поэтому представляется ничем не обоснованной попытка назвать мессией даже Моисея. Появлению фигуры спасителя, ставшего богом, предшествовали иные сверхъестественные персонажи в качестве неких подступов к нему. Так бывает всегда, когда накопленные знания о чем-то позволяют вдруг взять качественно новый рубеж.

Однако мессия присутствовал не во всех религиозных сочинениях апокалиптического характера. Его мы не найдем, например, в Книге Юбилеев, Славянском Енохе, древнейшей части эфиопского Еноха. Роль спасителя Ветхий Завет предлагал и Михаилу, которого называл «князем великим, стоящим за сынов народа твоего». Предрекалось, что «наступает время тяжкое, какого не бывало с тех пор, как существуют люди до сего времени; но спасутся в это время из народа твоего все, которые найдены будут записанными в книге. И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление» (Дан.,12 1–2). Таким образом, идеи мессии находили в иудаизме самое различное выражение, но эту фигуру следует всегда рассматривать в свете эсхатологических представлений.

Можно ли считать, что представления о мессии (спасителе) и грядущем царстве божьем являются частью идеологии и вековых надежд людей только христианской культуры? На этот вопрос следует дать отрицательный ответ, поскольку соответствующие идеи в современном коммунистическом выражении восторжествовали в СССР и ряде восточных стран, в первую очередь, Китае, Камбодже и Вьетнаме, в исламской Албании. Сейчас там сила самих идей существенно снизилась, они уже не играют прежней роли в политике и, особенно в экономике, но никто не сможет игнорировать период их расцвета в названных странах. Можно, следовательно, сделать вывод, что спасение, жизнь после смерти и воцарение в блаженном царстве представляют собой важнейшую общечеловеческую потребность. Но коммунистическое учение не стало движением вперед по сравнению с ветхозаветной или новозаветной апологетикой, так как это учение призывало обходиться без Бога, этого вечного владыки, пусть и сурового, но святого и праведного, справедливого и объективного. Это давало твердую надежду на равный божий суд и конечное наказание зла. Его коммунисты заменили на земных богов, вернее — божков, мелких, злобных, паранояльных.

Апокалипсис ждал конца времен в самом близком будущем, но он так и не наступил. Апокалипсис видел последнего врага в таких ненавистных своих гонителях, как, например, Нерон, но и он ушел, появились новые — бесчисленные новые. Тем не менее история текла по-прежнему. Значит, с эмпирической точки зрения чаяния апокалиптиков не сбылись, но с позиций духовности они не потеряли своей ценности и достоверности, навсегда оставшись в качестве вечно живой идеи, в которой человечество всегда будет искать спасение.

Христианский мессия существенно отличается от иудаистского. Прежде всего в иудаизме мессия вовсе не занимал того центрального места, которое ему было уготовано в христианстве. В отдельных иудаистских религиозных памятниках индивидуальный мессия просто отсутствует, в других он достаточно пассивен, в-третьих он вообще смертен, выступая в качестве царя, полководца, даже судьи. Иногда даже можно встретить мысль о заступничестве праотцев. Но ни в одном случае мы не встретимся со страданиями, тем более смертными, мессии; это чисто христианское достижение (если его можно назвать достижением), обнаруживающее истинно народное, а не элитное происхождение идеи мессии и спасения. Подобная идея возникла в гуще народных чаяний и ходячих представлений о мессии, а затем, пройдя несколько необходимых этапов мифологического развития, приобрела тот законченный вид, который мы все хорошо знаем.

Но не следует забывать, что спасение неразрывно переплетается с искуплением грехов через страдания и крестную смерть мессии. Это положение занимает центральное место в христианстве, страсти господни становятся гарантией спасения человечества. Этого в иудаизме не было, христианство наполнило совершенно новым смыслом идею мессии, оно стало мессианской религией. Страдания Иисуса ради людей есть отзвук тех бедствий, которые выпали на их долю, о чем можно найти упоминание даже в богословских сочинениях. Желательно также учитывать, что и его современники знали об очистительной силе его страданий.

Спасителем человечества не мог быть сын простого человека, он должен был быть носителем чего-то необыкновенного, даже божественного. Иначе люди просто не поверили бы ему, его, точнее, не стали бы мифологизировать, поскольку та роль, которая ему предназначалась, была бы для него невыполнимой. Спаситель произошел от древних героев, многие из которых успешно исполняли спасительские функции, но, разумеется, не такого порядка, как библейский Иешуа. Рождение героя и битва со злом возможны только в том случае, если мифотворец осмыслил или хотя бы приблизился к пониманию значения мужественности. Именно в мифе о герое Эго становится носителем мужественности. Оно выталкивается из первоначальной среды так сильно, что начинает ощущать и акцентировать свое собственное отличие и неповторимость. Мужчина должен воспринимать среду, в которой раньше жил, как «не-Я», что является условием формирования мужественности.

Герой появляется как сын Бога, если сам не является богом. Бог-творец как образ тождествен мифологическому «небу», т. е. мужскому, духовному, верховному фону, хотя «небесное» не следует отождествлять с небесным богом. Слияние предка с богом — творцом и культурным героем обусловлено процессом персонализации, который придает форму бесформенному.

Герой не может вступить в сражение со злом или его носителем драконом (дьяволом и т. д.) до тех пор, пока он не отождествит себя с тем, что можно назвать мужским «небом». Это отождествление достигает высшей точки в ощущении, что он сын Бога, воплощающий в себе все могущество неба. Это равносильно тому, что все герои рождены от Бога. Лишь божественная помощь, ощущение того, что корни уходят вверх, к богу-отцу, который является не просто главой семьи, делает возможным сражение со злом для помощи людям и их спасения. Христос никогда не сомневался в своей исключительной избранности, как «простой» человек в том, что он создан из плоти и крови. Собственно, все события после рождения и в том числе то, что он делает в Апокалипсисе, внушают только одну мысль — о его особой «посланности», и те, которые излагают соответствующие события, нисколько не сомневаются в этом. Иное просто не приходит им в голову, иного они не знают, для них это данность, аксиоматичность. Сам Христос — всегда и везде ведущий, но он не просто помазанник и посланец Бога, он его сын и это обстоятельство становится решающим для его триумфа. Как ни казалась кощунственной эта мысль иудаистам, но именно она дала основание поверить Иисусу и стать ему основателем новой мировой религии.

Идея бога-спасителя — сына божьего отнюдь не вечная. Она не появлялась ни в первобытном обществе, ни в античности, ее не знал ни зороастризм, ни египетский религиозный мир, их боги, когда нужно, спасали людей и помогали им. Древнегреческие боги вообще жили и действовали среди землян и часто практически не отличались от них. Здесь я подхожу к очень сложному вопросу: почему появился Христос, почему сына Бога как нового Бога и спасителя не знали другие религии?

И представляется, что главная причина не в том, что еврейский народ много страдал и на его долю выпали самые тяжкие испытания. У многих других народов была не лучшая судьба, и они стояли на грани полного уничтожения. По-моему, дело в том, что у евреев был только один Бог, а он был суров, жесток и скор на расправу. От него трудно было ожидать прощения и помощи, а других богов не было: разум никак не мог допустить, что в одном лице, пусть и божественном, могут соединяться противоположные нравственно-психологические черты. Они должны быть порознь. В политеистических же религиях если одно божество (или несколько божеств) карало, насылало несчастья, болезни, даже смерть, то были другие, добрые и прощающие, которые могут заступиться и помочь.

Теперь обратимся к зороастризму и исламу. Это монотеистические религии, но лишь формально, поскольку Заратустра и Мухаммад вполне успешно выполняют функции добрых, прощающих божеств, им вполне можно доверять, обратиться с мольбой, и они могут стать посредниками между людьми и богами.

Вот почему был «изобретен» Иисус — как противоположность Яхве, что он и не скрывал, например, в Нагорной проповеди. Он, в конце концов, не выдержал роли и в Апокалипсисе превратился в свирепого тирана, но в христианстве в основном сохранился в доапокалиптическом виде как добрый, милосердный, прощающий Бог. Думаю, что как раз строжайший монотеизм иудаизма стал причиной того, что он, произведя на свет великую всемирную религию, сам остался верой только одного, небольшого по численности народа. В христианстве было и осталось три бога и богиня, а монотеизм одна лишь видимость. Вот почему, например, Булгаков писал об этой богине, которая, несомненно, является одной из ипостасей Великой Матери, что кто не почитает ее, не знает и Христа, и вера во Христа, не включающая в себя почитание богородицы, есть иная вера. Дева Мария, по мнению Булгакова, есть райский цвет, расцветший на древе всего человечества.

Ничего удивительного или неожиданного в этих сладчайших словах нет. Если бы богоматери не было, христианство, став на путь многобожия, назвало бы другую богиню, олицетворяющую женское начало. Дева Мария — это христианская Изида. Что касается иудаизма, то его строгое единобожие стало одной из причин некоторой изолированности еврейского народа и в то же время его исключительной преданности своему Богу, а следовательно, своей культуре, образу жизни, ценностным ориентациям, отношениям с другими народами и их культурами.

Христианство много раз пыталось доказать недоказанное, а именно, что Бог един, как это ни абсурдно, в трех лицах. Если следовать этому утверждению, то еще до рождения Христа Яхве (т. е. на протяжении всего Ветхого Завета) уже как бы был каким-то непостижимым образом не просто соединен со своим сыном, но даже слит с ним. Это грубо противоречит не только здравому смыслу, но и самому христианскому учению, включающему в себя и Ветхий Завет, в котором бог-отец действует исключительно один. Правда, в книгах некоторых пророков вдруг появляется мессия или некто похожий на него, но лишь эпизодически и его ни в Библии, ни затем в богословии никто не посмел назвать богом. В этом, впрочем, нет ничего удивительного, поскольку Ветхий Завет есть сочинение совсем другой религии — иудаизма, которая не нуждается в доказательствах своего монотеизма.

Но если богоматерь — это Изида, то Яхве в христианстве отнюдь не Озирис или Зевс, т. е. неверховный бог, словосочетание «бог-отец» лишь подчеркивает его наивысший статус, и христианство вовсе не оспаривает того, что именно он, и никто другой, является творцом земли, космоса и всего живого. Яхве выступает еще и отцом спасителя, формально выступая верховным божеством, хотя в христианстве реально верховный и главный — Христос. Отцом же мессии Яхве стал только в связи с тем, чтобы отдать сыну часть своего божественного (сверхъестественного) потенциала. Если бы не было такой необходимости, без него бы прекрасно обошлись.

Появление Христа и христианства представляет собой классический образец мифологизации: в результате потребности в альтернативе Яхве появилась идея мессии вначале в лице Илии, Михаила и др. Она окрепла в условиях исторических катастроф еврейского народа, и бродячий фанатичный проповедник Иешуа оказался весьма подходящей фигурой для опредмечивания названной потребности, у него было более или менее сложившееся учение, несомненный талант убеждать, он был прекрасным организатором и оратором, обладал тем, что потом М. Вебер назвал харизмой. У него была уверенность пророка, твердость наставника и сознание мессии, призванного, его стали приветствовать как избранника, совершенного человека, постепенно идентифицированного в горячо желаемое божество. К тому же этот учитель призывал к смирению, состраданию, милосердию, он убеждал, что любовь, доброта и прощение неизбежно вытесняет зло и ненависть. Очень вероятная казнь на кресте максимально способствовала его мифологизации. Только благодаря ней Иешуа стал Иисусом Христом, и в том, что это был реальный человек, у меня нет никаких сомнений.

Его мать была мифологизирована позднее, в ней тоже была острая необходимость. В качестве богини-матери она просто не могла не вознестись после смерти на небо. Она заключила такой же завет с христианской частью человечества, что и ее сын. Вполне естественно, что он занимает в мифологии намного больше места, чем она, но ее религиозный статус более чем самостоятельный, в первую очередь потому, что она представляет в христианстве Великую Мать.

Стоит отметить, что признание пришло к Иисусу не сразу, о чем говорят и евангелисты, да и он сам, вероятно, тоже не сразу поверил в свое исключительное призвание. Об этом красноречиво свидетельствует то, что он подвергся крещению Иоанном Крестителем, то есть этот очень важный ритуал новой религии — посвящение в нее — совершил не мессия, а другой человек, пусть и очень авторитетный.

Мессия ушел из жизни, скорее всего уверенный в том, что божье царство приблизилось, сатана растоптан, а смерть побеждена.

Глава IV. Апокалипсис и тоталитарные идеологии

Новый Иерусалим

По своим идеям и ценностям, отношению к человеку, предлагаемым путям и способам решения наиболее важных проблем, по своему общему настрою Апокалипсис удивительно напоминает тоталитарные, в первую очередь коммунистические (большевистские) и национал-социалистические (гитлеровские) концепции и идеи, выраженные в программах, манифестациях, высказываниях вождей, их произведениях. Схожесть и идентичность подтверждается не только совпадением тех или иных выводов, положений, концепций, тоталитарных теорий в целом и Откровения, но и самой практикой: церкви — в жестоких преследованиях инакомыслящих, прежде всего инквизицией; тоталитарных режимов — в массовых и беспощадных репрессиях.

Следует выделить такие общие идеи:

1. Отрицание возможности сколько-нибудь постепенного, эволюционного развития общества, утверждение острой необходимости мгновенного, скачкообразного, революционного шага.

2. Неприятие любого инакомыслия, его резкое и безоговорочное осуждение, преследование и уничтожение носителей иных идей наряду с непоколебимой верой в собственную непогрешимость и владение конечной истиной.

3. Решимость идти даже на колоссальные человеческие жертвы ради достижения своих целей и воплощения своих идей.

4. Отношение к отдельной личности как к ничтожной песчинке, заслоненной всем человечеством.

Тоталитарное мышление по существу является апокалиптическим: то же видение сверхдальних перспектив и уверенное определение сверхдальних целей и задач, та же катастрофичность и крайность мышления и в целом мироощущения, призывы к суровому суду над противниками и отсутствием сомнений в праве вершить такой суд. Откровение как эсхатологическое сочинение с коммунизмом и нацизмом роднит и то, что все они устремлены в будущее, у них, образно говоря, нет настоящего. Если это утверждение звучит слишком резко, то можно сказать и по-другому: настоящее для них значимо лишь постольку, поскольку в нем начинает твориться будущее. Сила любого эсхатологического учения (коммунизм и нацизм не исключение) сконцентрирована в жизненно важных обещаниях, реальность, обоснованность и достоверность которых определенная и очень многочисленная часть общества, а именно толпа, проверить не только не может, но и не желает. Она в них слепо верит. Лидеры учения через толпу навязывают его всему обществу.

Здесь невозможно, конечно, дать соответствующий анализ всей коммунистической и национал-социалистической литературы, сочинений так называемых классиков и тем более всех тех, кто слепо копировал их и попросту кормился таким путем. Работы «классиков» были канонизированы подобно священным религиозным текстам, а ссылки на них были совершенно обязательными, какая-либо критика, естественно, исключалась. Однако трудно удержаться от соблазна сравнить Откровение Иоанна Богослова с коммунистической «Библией» — «Манифестом Коммунистической партии». Сравнение приводится в таблице, позволяющей наиболее ярко показать схожесть идеологий.

[Откровение святого Иоанна Богослова]

«И я, Иоанн, увидел святой город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло»(21:2–4).

«И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его, и светильник его — Агнец. Спасенные народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою. Ворота его не будут запираться днем; а ночи там не будет» (21:23–25).

[Манифест Коммунистической партии]

«Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма» (с. 23).

«ближайшая цель коммунистов та же, что и всех остальных пролетарских партий: формирование пролетариата в класс, ниспровержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти» (с. 39).

«В той мере, в какой будет уничтожена эксплуатация одного индивидуума другим, уничтожена будет эксплуатация одной нации другой. Вместе с антагонизмом классов внутри наций падуг и враждебные отношения наций между собой» (с. 44).

«На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех» (с. 47).

[Откровение святого Иоанна Богослова]

«Первый ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела. Второй ангел вострубил и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью, и умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла» (8:7–9).

Сюда же можно включить все те многочисленные места из Откровения, в которых повествуется о массовой гибели людей, их мучениях и страданиях, гигантских катаклизмах.

[Манифест Коммунистической партии]

«Законы, мораль, религия — все это для него (пролетария. — Ю. А.) не более как буржуазные предрассудки, за которыми скрываются буржуазные интересы» (с. 36).

«Пролетариат, самый низший слой современного общества, не может выпрямиться без того, чтобы при этом не взлетела на воздух вся возвышающаяся над ним надстройка из слоев, образующих официальное общество» (с. 37).

«Описывая наиболее общие фазы развития пролетариата, мы прослеживали более или менее прикрытую гражданскую войну внутри существующего общества вплоть до того пункта, когда она превращается в открытую революцию, и пролетариат основывает свое господство посредством насильственного ниспровержения буржуазии» (с. 37).

«Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией» (с. 61).

[Откровение святого Иоанна Богослова]

«А дьявол, прельщавший их, ввержен в озеро огненное и серное, где зверь и лжепророк, и будут мучиться день и ночь во веки веков» (20:10).

«Блаженны те которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами. А вне — псы и чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду» (22:14–15).

[Манифест Коммунистической партии]

Феодальный социализм … «не упускает случая променять верность, любовь, честь на барыш от торговли овечьей шерстью, свекловицей и водкой. Подобно тому как поп всегда шел рука об руку с феодалом, поповский социализм идет рука об руку с феодальным» (с. 49).

Мелкобуржуазный социализм «стремится или восстановить старые средства производства и обмена, а вместе с ними старые отношения собственности и старое общество, или вновь насильственно втиснуть современные средства производства и обмена в рамки старых отношений собственности, отношений, которые были уже ими взорваны… В обоих случаях он одновременно реакционен и утопичен» (с. 51).

Немецкий или «истинный социализм…» был подслащенным дополнением к горечи плетей и ружейных пуль, которыми правительства усмиряли восстания немецких рабочих» (с. 53).

Консервативный или буржуазный социализм… хотел бы иметь буржуазию без пролетариата, а самое подходящее выражение он находит «только тогда, когда превращается в простой ораторский оборот речи» (с. 55).

Критически — утопический социализм и коммунизм для сооружения своих воздушных замков «вынуждены обращаться к филантропии буржуазных сердец и кошельков. Они постепенно опускаются в категорию реакционных или консервативных социалистов» (с. 59).

В «Манифесте…» угрозы еще несколько завуалированы, хотя утверждение, что законы, мораль и религия не более как буржуазные предрассудки, достаточно красноречиво само по себе, равно как и угроза того, что взлетит на воздух надстройка из слоев, образующих официальное общество, которое, кстати, всегда и везде образовывалось и образуется отнюдь не только богатыми, так называемыми эксплуататорскими классами. Но после того как коммунисты захватывали власть, их угрозы начинали носить совсем открытый характер. Например, у Ленина, который открыто призывал к террору и сделал его чуть не официальной политикой своего правительства.

Нет ничего удивительного в том, что в работах вождей национал-социализма, и, в первую очередь, Гитлера, в его высказываниях легко можно обнаружить неудивительные, конечно, совпадения с тем положением «Манифеста Коммунистической партии», который был приведен выше: «Законы, мораль, религия — все это для пролетария не более чем буржуазные предрассудки». Вот эти параллельные места.

«Мы должны преобразовать совестливость в жестокость. Только так мы можем изгнать из нашего народа мягкотелость и сентиментальное филистерство. У нас нет времени на прекрасные чувства»[92].

«Демократия — это яд, который разъедает тело любой нации. Действие этого яда тем смертельнее, чем сильнее и здоровее нация. Старые демократические государства с течением времени привыкли к этому яду и поэтому могут влачить свое существование еще несколько столетий. Но для Германии, для юной неиспорченной нации, действие этого яда было смертоносным. Это как сифилис»[93].

«Мы находимся в конце эпохи разума. Дух сделался самовластным и стал болезнью жизни. Наша революция — это не просто политический и социальный переворот; мы стоим перед гигантским переворотом моральных понятий и духовной ориентации людей… Скрижали с горы Синай уже недействительны. Совесть — жидовская выдумка. Что-то вроде обрезания, окорачивание человеческой сущности»[94]. И т. д.

Поэтому у Гитлера были все основания говорить так: «Я не просто борюсь с учением Маркса. Я еще и выполняю его заветы. Его истинные желания и все, что есть верного в его учении, если выбросить оттуда всякую еврейскую талмудистскую догматику… Я многому научился у марксистов. И я признаю это без колебаний. Но я не учился их занудному обществоведению, историческому материализму и всякой там предельной полезности. Я учился их методам. Я всерьез взглянул на то, за что робко ухватились эти мелочные секретарские душонки. И в этом суть национал-социализма»[95].

Прав был М. Бубер, что, по Марксу, во всякой морали находят свое идеальное выражение условия существования правящих классов, и, пока существует классовая борьба, всякое различие между добром и злом является не более чем ее функцией, а всякая жизненная норма представляет собой не что иное, как выражение господства или оружие его осуществления, причем это распространяется не только на сменяющие друг друга моральные содержания, но и на моральные оценки как таковые[96]. Естественно, что такое отношение к морали представляет широчайшие возможности для ее самого циничного попирания, совершения самых жестоких преступлений.

Марксистско-ленинский коммунизм представляет собой вульгарную форму древних хилиазмических пророчеств, религию человекобожия. Являясь выражением духовного оскудения и упрощения, этот коммунизм оказался рационалистическим, переведенным с языка космологии и теологии на язык политической экономии и так называемой теории борьбы классов, переложением иудео-христианского хилиазма, а поэтому все его основные узлы получили экономическое и грубоматериалистическое истолкование. Избранный народ, носитель мессианской идеи, был заменен пролетариатом, который наделен совершенно исключительными функциями — в этой теории, разумеется. В ней же роль сатаны (дьявола, вообще зла) отведены капиталистам и всем богатым людям. Предмессианским мукам и скорбям соответствует прогрессирующее и всеобщее объединение широких народных масс. Апокалиптическому концу времен и наступлению царства христова предшествовали убийства людей и их неимоверные страдания, но они ведь существовали только в фантазиях автора (авторов) Откровения. Массовые же казни и мучения людей после начала реализации хилиамическо-коммунистической программы имели место в весьма суровой действительности.

Эквивалент слова божьего (священных текстов) в коммунизме был найден достаточно просто: им стало учение основоположников, «открытые» ими «законы» развития истории, общества, экономики, природы и т. д. Булгаков с горечью писал: «Необыкновенное притупление чувства мировой трагедии, обусловленное страшно поверхностным, механически-экономическим пониманием жизни сравнительно с религиозной углубленностью и обострением чувства трагедии у иудейских апокалиптиков, здесь прямо поражает». Надо сказать, что чувство трагедии, которое заставляет критически взглянуть на будущее и пути его достижения, у иудейских апокалиптиков действительно было. Но это нельзя утверждать в отношении христианского апокалиптика, у которого массовая гибель людей и глобальные природные катаклизмы не вызывают такого чувства.

Подобно христианской апокалиптике, марксизм остро чувствует все то зло, которое содержится в истории, а поэтому его философия и психология дышат катастрофизмами. Тем не менее он преображает пессимизм, казалось бы, неизбежно вытекающий из знания истории, в высший оптимизм, уверенно предсказывая окончательное торжество идеального общества. При этом марксизм как секуляризованная религия не может не надеяться на историческое чудо, хотя и тщетно пытается опереться на логику истории. Марксистский апокалипсис по-детски, подчас даже не пытаясь скрыть это, заимствует у религии ее символы и фантазии, концепции и идеи, прежде всего о вечном и трансцендентном. Его утопические фантазии с их земным натурализмом по существу оказываются идеологическим самодовольством, а кратковременные успехи ложно выдаются за гарантию конечных достижений. Кажущийся рационализм марксизма, особенно в его эсхатологической части, на деле оборачивается мистицизмом, а историческое, конкретное бытие обессмысливается, потому что его преходящие и относительные формы называются недостойными по сравнению с «великой» конечной целью.

Марксистские пророчества дают еще одно интересное подтверждение того, что подлинная вера в них возвышает человека, дает ему возможность подняться над культурой и историей своего народа. Но при этом, как ни печально, он получает возможность попирать и даже отрицать их. В первую очередь, это относится к религии, разрушая которую марксизм тем самым делал попытку избавиться от собственного религиозного груза, уничтожить свою мифологическую начинку. Национал-социализм тоже весьма отрицательно относился к религии, по тем же причинам, что и марксизм.

Н. А. Бердяев и ряд других мыслителей отмечали несомненное влияние Ницше на фашизм и национал-социализм, на современный апофеоз могущественных вождей, на выработку жестокого, лишенного сострадания типа молодежи. Сам Ницше, по мнению Бердяева, одинокий аристократический мыслитель, наверное, в ужасе отвернулся бы от социальных последствий своей проповеди. Ницше совсем не любил идеи пангерманизма, не был немецким националистом и, вероятно, испытал бы содрогание отвращения от современного плебейского духа, лишенного всякого благородства. Влияние Маркса на коммунизм гораздо более по видимости прямое, но русская коммунистическая революция, наверное, очень изумила бы Маркса, ибо совершенно противоречит его учению и даже опровергает его. Сейчас Маркс и Ницше влияют в направлении дегуманизации общества и культуры. И эта дегуманизация есть вместе с тем дехристианизация[97].

Возможно, Ницше и Маркс были бы поражены практическими результатами своих теорий, особенно если бы стали свидетелями гибели миллионов ни в чем не повинных людей. Однако следует заметить, что взгляды Ницше, использованные гитлеровским нацизмом, коренным образом отличаются от учения Маркса, которое было именно учением, а не совокупностью отдельных мыслей, достаточно стройным и аргументированным учением, основатель которого постоянно убеждал и призывал к его претворению в жизнь. Марксу не следовало особенно поражаться и изумляться, его (с Энгельсом) «Манифест Коммунистической партии» содержит ничем не скрытые угрозы и призывы к насилию. Русская революция, вопреки мнению Бердяева, совсем не противоречит его учению и не опровергает его. Мыслитель такого масштаба, как Маркс, не мог не понимать, что уничтожение существующего общества и вековечной морали не может обойтись без массовых жертв. Он ведь не призывал к ликвидации несправедливых, на его взгляд, общественных отношений эволюционным путем, с помощью переговоров, компромиссов, выборов и т. д., а именно к насильственному ниспровержению таких отношений, а значит, и уничтожению тех групп, на которых они держались, т. е. людей. Маркс утверждал, что конфликт между личностью и обществом существовал лишь потому, что был конфликт между классами. Когда исчезнут классы, класс эксплуататоров и классовая борьба, то никакого конфликта между личностью и обществом не будет. На деле же общество и коммунистический монстр — государство полностью поработили человека и тем самым полностью отделили его от себя.

Но отчуждением личности, как известно, дело не ограничилось. Ленинско-сталинское государство развязало невиданный в истории массовый террор против своих же граждан. Это было то, что во всем мире называлось апокалиптическими ужасами.

Вот почему так опасно явно намечающееся в современной России непомерное усиление государства в ущерб демократии и гражданским институтам. Причем именно для России это особенно опасно, поскольку, с одной стороны, в ней сохраняется крайне вредный опыт недавнего тоталитарного государства, а с другой — практически полностью отсутствуют традиции демократии, привычки и потребности в демократических ценностях. Негативный опыт еще прочно хранится в психологии народа и отдельных социальных групп. В антидемократическом ожесточении государства слишком многие продолжают видеть способ решения многих насущных проблем и, прежде всего наведения порядка в стране.

Религиозная нетерпимость, присущая христианству, о которой говорилось выше, особенно наглядно проявляется в Апокалипсисе, достаточно вспомнить послания семи церквам и другие места этой книги, где изрыгаются проклятия и угрозы всем инакомыслящим. То же самое можно наблюдать в коммунизме, фашизме и национал-социализме, в идеологии и практике которых легко обнаружить универсальное, абсолютное обезличивание людей. Все должны мыслить одинаково, иметь одни и те же суждения, даже внешне, как в Китае и Северной Корее, выглядеть как все. Личная оригинальность не просто порицается, она может стоить головы. Такая универсализация наносит сокрушительный удар по ярким индивидуальностям, наиболее творческим людям, в целом по духовной и художественной культуре общества, которое превращается в покорное стадо, которым, правда, легко управлять. Можно сказать, что происходит возвращение к первобытному образованию, которое жило под знаком коллектива, а личность не поднялась над ним и не осознала границ, которые отделяют ее от него.

Бердяев полагал, что расовая (нацистская) теория с христианской и просто с человеческой точек зрения гораздо хуже, чем классовая теория, в ней дегуманизация гораздо глубже. В классовой теории марксизма человек из обреченных на гибель буржуазных классов может все-таки спастись через изменение сознания, он может усваивать марксистскую идеологию, стать коммунистом или даже народным комиссаром. В расовой теории спасения нет. Если ты еврей или негр, то никакое изменение сознания, никакие верования и убеждения тебя не спасут, ты погиб. Если еврей становится христианином, то это его не спасет. И если он становится национал-социалистом, не спасет. Истинным германским «арийцем» также нельзя сделаться, как нельзя сделаться евреем, им можно только родиться. Фатум крови довлеет над человеком. Это есть абсолютный детерминизм и фанатизм[98].

С этим можно согласиться лишь отчасти. Действительно, в коммунистическом СССР некоторые представители дворянства, купечества и деловых кругов путем обмана или рабского приспособления и даже предательства, после многих проверок и покаяний могли уцелеть, а отдельные даже допускались в правящую номенклатуру. Но это были только исключения, которым никто не мог гарантировать безопасность точно также, как и представителям самых что ни на есть трудящихся классов. Не будем забывать, что в СССР репрессии против своего народа были намного более масштабными и жестокими, чем в гитлеровской Германии.

Взор апокалиптика, иудейского или христианского, созерцающего сверхдальние миры и мыслящего сверхглобальными категориями, тем не менее не замутнен ими. Апокалиптик тверд, спокоен и уверен, он неподвластен никаким сомнениям и колебаниям, поскольку убежден в божественном промысле, который правит историей. А в ней практически не остается места для свободной личности, которая без остатка подчинена высшей воле; отсюда и та легкость, с которой расправляются с людьми. Божество, конечно, не идентифицируется с ними, на то оно и божество, тем более что в конце времен обещает им вечное блаженство.

Взор коммунистического апокалиптика тоже ясен и лучезарен, он тоже не подвержен сомнениям. Непоколебимы его последователи, особенно из числа бедных и необеспеченных слоев населения, которым мысль о будущем процветании всегда согревала их незатейливые и доверчивые сердца.

Автору (авторам) Апокалипсиса история представляется как процесс, ведущий к строго определенной цели на самом краю исторического горизонта. Все, что происходит в рамках этого процесса, имманентно по отношению к нему. Впрочем, говорить здесь о горизонте не следовало бы, поскольку горизонт, как известно, все время отступает, если пытаться приблизиться к нему. Апокалиптический же (равно как и коммунистический) не отодвигается от путника, вот только когда он придет к нему, неизвестно. Но это не смущает путника-апокалиптика, для которого хилиазмическая потребность является настолько определяющей, что вытесняет и подавляет все остальные, но обеспечивает ему ценность восприятия жизни. Он теряет ощущение времени, оно становится для него незначащим, и он весь отдается вечности. Поэтому такой спутник является мифологом-творцом и потребителем мифов — ведь миф всегда (или почти всегда) уходит в вечность. Однако если время для него ничто, то он не движется, а топчется на месте.

Хилиазм как тысячелетнее царство с торжеством всеобщего благоденствия по окончании времен представляет собой сугубо мифологическую категорию — апокалиптическую или коммунистическую. Хилиазм не может быть устранен не из христианской апокалиптики, не из коммунистических учений, и в их рамках он выступает как форма абсолютного восприятия истории и ее единственный ориентир. Все человечество должно двигаться к нему, и только к нему. Вот почему есть все основания рассматривать коммунистическое учение как чрезвычайно завуалированную разновидность религии, но именно по этой причине коммунизм резко враждебен к религии: ведь ему очень хочется отмежеваться от нее, тем самым доказывая свою реалистичность.

Хотя мессия в Апокалипсисе уже не призывается, он все-таки оказывается в центре идей и событий Откровения. Надо сказать, что и в дохристианской иудейской апокалиптике он тоже появлялся, но в иудаизме он не мог занять того места, которое впоследствии в христианстве им было получено. В различных апокалиптических иудейских представлениях он выступал иногда в качестве коллективного образа, человека, царя или героя. Он активно помогает своему народу, освобождает его и карает его врагов, утверждает могущественное царство с Иерусалимом в качестве столицы, даже присутствует при воскрешении из мертвых и на Страшном суде соединяет с Богом. Как мы видим, иудейский мессия творит и земные, и божественные дела, христианский же в Апокалипсисе занят практически только вторыми. В этой книге, если не принимать во внимание послания семи церквам, он целиком погружен в неземные заботы, созидая новые миры, в которых не будет места болезням, страданиям и смерти, хотя именно они, по Апокалипсису, являются непременным условием наступления царства божьего. Коммунистическое учение тоже призывало к лишениям и страданиям ради светлого будущего.

В коммунизме мессия тоже имеется. Обычно считают, что им был назначен пролетариат, которому, кстати, отнюдь не стала принадлежать государственная власть после октябрьского переворота. Подлинным мессией в коммунизме, точнее — отцом-мессией, был Маркс, а в России сыном-мессией — Ленин.

Нельзя не обратить внимание на то, что христианство в Иудее и других средиземноморских странах, коммунизм в России и нацизм в Германии развивались и укреплялись в довольно сходных обстоятельствах политической нестабильности и острых социальных конфликтов, особенно болезненных для низших классов. Хотя, конечно, христианство развивалось медленнее, медленнее завоевывало руководящие политические и идеологические позиции, что, наверное, для тех лет неудивительно. Но сходство этим не исчерпывается.

Коммунизм в России и нацизм в Германии смогли добиться того, что их политические режимы, партии и правительства полностью отождествлялись населением с Родиной, соответственно с Россией (СССР) и Германией. Человек, несогласный с режимом и критиковавший его, автоматически всегда расценивался как враг Родины и неизменно оказывался вне жизни. Такой же порядок стремился установить и Апокалипсис: каждый, кто выступал против его идеологии, рисковал тем, что Бог отнимет у него «участие в книге жизни». Эта крайняя нетерпимость христианства к любым другим религиозным идеологиям тогда, в римском обществе, и позже вызывала неизменное осуждение всех свободомыслящих людей.

Очень роднит Апокалипсис с коммунизмом и нацизмом фигура мессии, но именно в ее апокалиптическом обличье — грозного и жестокого владыки, который не остановится перед массовыми жертвами. Такие мессии — носители того типа характера, который принято называть даже не авторитарным, а тираническим, который постоянно проявляет стремление к власти и подавлению других. Люди с подобным характером очень страдают, если нет объекта, на который они могут обрушить свою власть, и они имеют все права наслаждаться ею. Ленин и Гитлер, а позже Сталин стали активно выступать в роли спасителей, которые создают для человечества и прежде всего для своих народов новую жизнь. Гитлер даже называл себя господствующей апостольской натурой.

Апокалипсис не устает утверждать, что все происходящие на его страницах действия бога-отца и агнца только на пользу людям, которые, конечно, окружены врагами и нуждаются в защите. Боги как раз и могли ее обеспечить. Абсолютно то же самое вещали окутанные паранойяльным туманом коммунистические и нацистские вожди, напыщенно утверждавшие, что их действия служат прежде всего высшим интересам цивилизации. Свою агрессию эти лидеры всегда оправдывали тем, что они защищаются от нападений и беспощадности своих врагов. Сам же главный объект заботы — человек — ничего из себя не представляет, он — ничто и должен признать свое ничтожество и смириться с этим. Он обязан раствориться в высшей силе и ощутить гордость от причастности к ней. Гитлер, объясняя свое понимание идеализма, писал, что только идеализм принуждает людей к добровольному признанию прерогатив принуждающей силы и тем самым превращает их в пылинки мирового порядка, образующего и формирующего вселенную.

Гитлер рассматривал самоотверженность и полный отказ от собственного «Я» как единственно приемлемый тип поведения, поэтому обучение покорности и терпимости объявлялось главной целью воспитания.

Поскольку в Апокалипсисе человек ничто (то же самое повторяют нацизм и ортодоксальный марксизм), история полностью сосредотачивается в божьих руках, мир может развиваться только в силу сверхъестественного воздействия (в ортодоксальном марксизме-ленинизме — идей его основоположников, которым (идеям и основоположникам) придаются магические возможности. Эсхатология оказывается центральным нервом и того, и другого учения. Зачарованный эсхатологическими образами хилиазма, человек обретает великие надежды, не отдавая себе отчета в том, что ослеплен утопиями и вымогает чудо.

Насилие — бог коммунизма и нацизма, без него они не представляют себе ни собственного господства, ни достижения декларируемых ими целей. То же самое полностью относимо к идеологии, проповедуемой Апокалипсисом, при этом я утверждаю, что Апокалипсис это именно проповедовал и к этому призывал, насилием и угрозами эта книга пропитана от начала и до конца, буквально до последних строк. Эта проповедь была услышана и воспринята, она положила начало тому длительному периоду в истории западной цивилизации, когда христианство из преследуемой религии надолго превратилась в преследующую.

Природа насилия в коммунизме и нацизме по сравнению с его проповедью в Откровении различна, особенно если иметь в виду источники. В коммунизме и нацизме безудержная агрессия во многом стала следствием непонимания социальных процессов в мировой истории и способов решения актуальных социальных проблем. В призывах к насилию нет ничего романтичного, но законспирированная террористическая деятельность и возможность безграничной власти над людьми и произвола смогли мобилизовать себе на службу множество людей, в том числе молодых и весьма активных. Коммунонацистская агрессия стала также порождением ошибочного понимания человеческой природы, которую пытались изменить таким путем. Насилие мыслилось как прагматический и в целом правильный и повседневный путь к достижению целей.

Гитлеровский план уничтожения целых народов, которых он считал неполноценными, ненужными и даже вредными для процветания германской нации и ее гегемонии во всем мире, к несчастью, частично был претворен в жизнь. Его тысячелетний рейх, построенный на костях миллионов, в сущности мало отличался от того, что планировали коммунисты (не только российские, но и, например, камбоджийские) или автор (авторы) Апокалипсиса. «Новый дивный мир» предназначался, соответственно, избранному германскому народу, строителям коммунизма (пролетариату во главе с коммунистической партией) или исповедовавшим истинную религию. Всем другим там места не было.

Гитлер говорил: «Мы обязаны истреблять народы, так же точно, как мы обязаны систематически заботиться о немецком населении. Следует разработать технику истребления народов. Вы спросите: что значит «истреблять народы»? Подразумеваю ли я под этим истребление целых наций? Конечно. Что-то в этом роде, все к тому идет. Природа жестока, и нам тоже позволено быть жестокими. Если я брошу немцев в стальную бурю грядущей войны, не жалея драгоценной немецкой крови, которая прольется в этих битвах, то я тем более имею право истребить миллионы неполноценных, плодящихся подобно насекомым — не уничтожая их, а всего лишь систематически препятствуя их природной плодовитости. Например, на многие годы «отделив женщин от мужчин»[99]. Как известно, он использовал не этот способ, а физическое уничтожение.

Следует подчеркнуть, что Гитлер и национал-социалистическая идеология в целом тоже предавались эсхатологическим пророчествам такого же масштаба, как и марксизм, пытались заглянуть в сверхдальнее будущее человечества. Они не ограничивались сравнительно ближним временем, но от этого их программы не становились менее людоедскими. Тем не менее мы найдем у Гитлера финальные пророчества, причем, что знаменательно, со ссылками на марксизм и в апокалиптических выражениях. Так, он говорил: «Мы — Движение. Ни одно выражение не выразит нашу сущность лучше. Марксизм учит, что мир изменяется в результате глобальных катаклизмов. Тысячелетний Рейх сошел с небес, как небесный Иерусалим. После этого всемирная история должна прекратиться. Развития больше нет. Повсюду воцарился порядок. Пастырь пасет своих овец. Вселенная закончилась. Но мы знаем, что не существует конечного состояния, не существует вечности, есть только вечные превращения»[100].

Россия, как и большинство бывших советских республик, до сих пор была значительно меньше подвержена религиозным апокалиптическим метаниям, чем западные страны и особенно США. Возможно, это имеет место потому, что коммунистический апокалипсис бесконечные десятилетия у нас вполне успешно заменял новозаветный. Но с крахом советской империи мистические идеи Конца света вполне могут занять пустующее место в идеологической нише, и глашатаи последнего дня уже взялись за дело. Об иммунитете от этой напасти никто еще не думает. Между тем потребность знать, что будет с миром в конечном итоге, относится к числу наиболее значимых, хотя и неосознаваемых. Постоянно раздающиеся в России сетования по поводу утраты идеологических ориентиров достаточно внятно сигнализируют об актуализации названной потребности.

Апокалиптическое видение мира, как уже неоднократно говорилось выше, не является исключительным атрибутом христианства, оно присуще и другим религиям, в том числе исламу и иудаизму. Но именно апокалиптическая символика и смыслы Иоанна Богослова пронизывают православное сознание в такой степени, что способны придавать отечественной истории и общественной жизни самые неожиданные обороты. Когда Маркс, Ленин, Сталин, Гитлер провозглашали наступление «нового дивного мира», требовали истребления врагов и действительно уничтожали их, они лишь говорили на светском языке, но, в сущности, провозглашали идеи древних людей, закрепленные в последней библейской книге. Поэтому их лозунги находили широкое и быстрое признание.

Заключение

Как и в любых других пророческих сочинениях, например в марксистских, в Апокалипсисе и иных иудео-христианских книгах нет ответа на вопрос, что же будет, когда наступит царство божие, всеобщее благоденствие и т. д., т. е. как будут жить люди. Классический марксизм, который глубоко и всесторонне исследовал современное ему капиталистическое общество, и особенно экономику, в общем-то ничего не сказал о том, каким будет общество будущего, как будут производиться материальные блага при коммунизме. Апокалипсис, конечно, даже и не мог ставить вопросы производственного характера, однако он очень мало, невнятно и в самом общем виде поведал о том, что произойдет в его мифологическом будущем, что ждет там людей. Но о двух чрезвычайно важных вещах Апокалипсис, частично повторяя некоторые положения из других новозаветных книг, все-таки рассказал: в грядущем царстве не будет сатаны, т. е. сил, творящих зло и несправедливость, и смерти. Именно этого и ждали верующие.

Об отдаленнейшем будущем человечества принципиально не может быть дан вразумительный и тем более развернутый ответ: об этом никто ничего не знает. Хотя, разумеется, всегда найдутся самозваные или призванные пророки, которым якобы все известно. Одно, наверное, не должно вызывать сомнений, а именно неистребимая способность человечества к мифотворчеству, поскольку оно выполняет важнейшую функцию защиты и дарует людям надежду.

Откровение Иоанна Богослова утверждает очистительное, освещающее воздействие мифологических представлений о конце времен, преодолении земных страстей и желаний через веру и слово, апокалиптику как путь к пониманию и спасению.

Не только как последняя книга Библии, но и как весьма значительное религиозное произведение, Откровение пытается покончить с временным и ввести в вечность, отвечая на вопрос, который от начала ставился человеком: что будет после сего. Откровение желает сотворить конечный и полный суд над злом, тьмою, смертью, страданиями, сатаной. Оно возвещает о времени, которое придет, о втором пришествии Иисуса, когда сбудутся все ветхозаветные и новозаветные пророчества. Но это не история христианской церкви, и тем более еврейского народа. Оно претендует на то, чтобы быть историей всего человечества, никак не меньше, но историей не в плане хронологического изложения событий, а как судьбы мира и людей. Христос предстает в книге и как абсолютное совершенство, и как грозная и карающая сила. Это — его полное и беспрекословное торжество, он не только восседает одесную Бога-отца, он фактически становится равным ему во всем. Ангелы, власти и силы покорились Христу и преклонились перед ним.

Откровение Иоанна Богослова представляет собой попытку глобального мифологического осмысления судьбы человечества и его сверхдальних перспектив, соединяя в себе элементы религии (в первую очередь) и художественного творчества. Такое соединение придало книге убедительность, образность, эмоциональность, в ней проявилась особая изощренная техника аллегорической интерпретации. Однако в отличие от других мифологических творений Апокалипсис не бессознательное, а скорее сознательное сочинение, выполненное по вполне определенному, как сказали бы сейчас, социальному заказу. Это сочинение нельзя назвать исключительно мифологическим, поскольку в его начальных главах говорится о вполне земных делах вполне земной церкви. В нем нет нагромождения неорганизованных спутанных идей: текст прекрасно структурирован и поэтапно приводит к главной идее: вечному блаженному царству и наказанию нечестивцев и отступников. Текст книги сжат и лаконичен, а в глубине повествования всегда схватка и борьба, острое столкновение и изобличение врага, его поражение и уничтожение. Поэтому мир Откровения не просто драматичен, а трагичен. Все, что бы ни находилось здесь в поле зрения, до краев наполнено радостью, ликованием либо, напротив, горем, несчастьем, смертью.

Откровение Иоанна Богослова — одна из великих книг человечества.

По-разному можно представить себе дальнейшее движение человечества. Достаточно простая и в то же время утопическая гипотеза заключается в том, что оно движется от первобытной дикости к сияющим высотам цивилизованности, когда не будет социальных конфликтов и все люди заживут в полном достатке, мире и братстве, а технические и научные достижения будут подчинены исключительно задачам обеспечения их процветания и счастья. Однако такое предположение полностью надумано, и вся история человечества, в том числе современная, не дает никаких оснований считать, что его ожидает лишь такое светлейшее будущее.

Социальные конфликты никогда не исчезнут, и не столько потому, что они, как полагал марксизм, являются двигателями прогресса. Конфликты вечны, поскольку всегда найдутся люди и группы людей, которые по каким-то вопросам или поводам обязательно станут бороться друг с другом, поскольку совпадение их позиций никак невозможно. Научные и технические достижения будут постоянно умножаться, но нет никаких гарантий, что это пойдет только на пользу обществу, а не на его разрушение: во всяком случае, наличие современного оружия и возможности его применения свидетельствуют как раз об этом. Но скорее всего не произойдет ни окончательного крушения цивилизации, ни уничтожения рода людей, им не позволит это инстинкт самосохранения, и неизменно найдутся такие, которые будут думать об их спасении. Люди всегда были и будут счастливы и несчастны, благополучны и раздавлены горем, страдающими и радующимися, теряющими смысл жизни и обретающими его, страшащимися одиночества и убегающими от свободы, они во все времена умирали и несмотря ни на что надеялись на спасение и бессмертие. Но по сравнению с пещерной первобытностью во все последующие эпохи это будет происходить (и происходило) по-разному, в разных формах и обличиях, с разными социальными и индивидуальными последствиями.

Но финал скорее всего не наступит никогда, и не только в том смысле, что человечество прекратится. Не станет христианского царства божьего или марксистского коммунизма, ни любой иной утопии, которая в общем-то означает, согласно доктрине, прекращение какого-либо движения вперед. Именно движение и сохранится, каждый раз открывая новые перспективы и сверхдальние миры. Построение новых утопий тоже движение, но духовное, т. е. виртуальное. Их создание — любимейшее занятие человека, его он не оставит ни в коем случае.

Человек всегда ощущал, что центр тяжести подлинной жизни для него может переместиться в иной, будущий мир. Поэтому он часто проходит через жизнь этого мира со взором, обращенным в бесконечную и неизъяснимую даль, стараясь прикоснуться к ее тайнам. Он чувствует, что ничто не завершено, но мечтает о завершении, причем, конечно, только благополучном, он знает, что мир не прозрачен, но хотел бы видеть его предельно ясным и доступным для понимания, он видит, что окружен тайными знаками и символами, а поэтому полагает, что они свидетельствуют о чем-то совершающемся в глубине, что все вешнее есть лишь отдаленное проявление внутреннего. По такой же схеме он воспринимает и оценивает будущее и сверхбудущее, не понимая, что они есть проекция его переживаний и состояний его психики, отображение его внутренней жизни.

Разумеется, в современном мире нет недостатка в прогнозах о грядущих бедах, ожидающих человечество. Их особенностью является то, что они большое внимание уделяют экологическим проблемам. Так, в докладе Пентагона (2004 г.) говорится о том, что климатическая революция на пороге, и она будет стоить жизни миллионам людей. Они станут жертвами сотрясающих планету войн и стихийных бедствий. Начнется жестокий процесс сокращения населения, доведение его до «посильной» для прокорма черты. Климатические потрясения принесут гигантского размаха засуху, гибель урожая, голод, эпидемии и массовый исход населения с пострадавших территорий. Миллионы людей покинут территории, ушедшие под воду или сожженные засухой. Благополучные страны Европы и США превратятся в крепости, вынужденные сдерживать осаду беженцев из районов бедствия.

Сохранение запасов продовольствия, воды и энергии станет проблемой стратегического характера для огромного числа стран, что породит многочисленные военные конфликты. Развернется настоящая битва за доступ к водоисточникам. Нил, Дунай и Амазонка находятся под наибольшим риском.

Внутренние конфликты и беспорядки будут раздирать на части Индию, Южную Африку и Индонезию. На планете может начаться настоящая анархия, так как страны будут использовать ядерную угрозу в попытке отстоять сокращающиеся запасы еды, воды и энергоносителей. Распространение ядерного оружия при этом неизбежно. Япония, Южная Корея и Германия разработают свои ядерные программы. То же самое сделают Иран, Египет и Северная Корея. Что касается угрозы применения ядерного оружия, то она может исходить от Израиля, Индии, Пакистана и Китая. Ядерные конфликты начнут к 2020 г. свое смертоносное шествие по планете.

Это — прогноз, а всякий прогноз носит неопределенный характер и этим он прекрасен в отличие от пророчества, которое обязательно должно сбыться, поскольку продиктовано Богом, но если все соображения о будущем неизбежно сбывались бы, это лишило бы людей нравственных стимулов и мотивов предпринимать какие-либо действия. Можно сказать, что предписанная определенность уничтожила бы человечество.

Апокалипсис и марксизм роднит то, что они попытались заглянуть в сверхдальнее будущее, увидев в нем то, что они хотели увидеть. Иными словами, обнаруженное там было чистым плодом их воображения, так же, как, например, у Т. Мора или Т. Компанеллы. К ним примыкают труды многих современных футурологов, которые призывают к изменению человека, воспитанию в нем миролюбия и благожелательности вместо агрессивности, потребности честно трудиться и т. д. Одного только нет в этом маниловском прекраснодушии — как этого добиться. Переделыватели человеков во все века забывали именно эту малость или просто не задумывались над ней.

Апокалиптические поиски не прекращаются никогда. Достаточно вспомнить о нашумевшей недавно организации «Небесные ворота», члены которой в 1996 г. совершили в Калифорнии коллективное самоубийство. Они истолковали явление кометы Хейла-Боппа как сигнал, что за ними прислан космический корабль и телесная смерть — единственный путь на этот корабль. Ранее в Швейцарии и Канаде, а затем во Франции, состоялись массовые самоубийства членов «Ордена храма Солнца». Апокалиптический аспект японской секты «Аум синрикё» не привлек широкого внимания, которое было в основном приковано к ее террористическому акту. Но сам этот акт был попыткой спровоцировать серию мировых катастроф, предсказанную лидером культа.

Магистральная ветвь христианского миллениализма по-прежнему остается живой и плодоносной. В 1993 г. в техасском городе Уэйко группа отклонившихся адвентистов седьмого дня во главе с Д. Корешем истолковала требование ФБР сдать оружие и последовавшую попытку штурма как апокалиптический знак и стала оказывать ожесточенное сопротивление. Во время второй попытки штурма возник пожар, в котором погибли десятки людей.

Недавно известный в США проповедник Джерри Фалуэл, в свое время возглавлявший массовое движение «Моральное большинство», объявил, что антихрист уже родился, и, таким образом, предстартовый, вернее, предфинишный, отсчет уже начат. Фигура антихриста — плод не столько библейской традиции (в Библии он больше обозначен, чем рассмотрен), сколько средневековой фантазии. Поскольку считается, что он, как и сам Христос, должен быть евреем, подозрение до сих пор не снято с бывшего госсекретаря США Киссинджера.

Естественно, что Израиль со времени своего образования или возрождения попал в центр внимания апокалиптических пророков. Многие крайние фундаменталисты в США ссылаются на Книгу пророка Даниила, где сказано, что Израиль будет вновь собран накануне конца времен, и оказывают всяческую поддержку сионизму. Приближение 2000 г. побудило израильские власти принять самые серьезные меры предосторожности.

Жанр Апокалипсиса популярен с древнейших времен. И сейчас находится немало фанатиков или просто очень увлеченных людей, вдруг обнаруживших в себе пророческие силы. Среди них могут быть и лица с расстройствами психики, но, невзирая на психический статус, глубинной причиной их предсказаний является, по-видимому, страх перед будущим и страх смерти. Я не имею здесь в виду научные футурологические искания, хотя совсем не исключаю того, что и среди ученых-футурологов могут быть люди с названными личностными особенностями. Доморощенные «апокалипсисы» в полном соответствии со своим великим предшественником предрекают несчастья и катастрофы, обычно всемирные. По сравнению с количеством таких прогнозов тех, которые видят будущее человечества счастливым, ничтожно мало. Многочисленные секты и группы, о которых порой никто раньше и не слышал, обзаводятся сайтами в Интернете, предвещая неминуемый конец времен и предлагая советы, как подготовиться к этому уникальному событию. Некоторые начинают действовать, не дожидаясь его. Число апокалиптических пророчеств значительно возросло перед наступлением третьего тысячелетия.

Значение Апокалипсиса для современной западной культуры столь велико, что эта книга не могла не породить множество подражаний, основным смыслом которых являются пророчества. Сам жанр Откровения оказался весьма соблазнительным для тех, кто склонен к поверхностным обобщениям и скоропалительным выводам, напыщенной риторике и ложному пафосу.

Примечания

1

Об Апокалипсисе, как и других книгах Библии, имеется поистине неисчерпаемое количество богословских трудов. Именно в качестве богословских в большинстве случаев они вполне серьезны, но есть среди них нелепые и даже просто глупые. Так, некий К. Кедров утверждает, что «Иисус является не только Богом-Отцом и Святым Духом, Первотворящей причиной мира, но и Сыном Божьим, воплощенным Богочеловеком» (Кедров К. За чертой Апокалипсиса. М., 2002. С. 9). Получается, что Иисус сам себе и отец, и сын. К. Кедров считает, что «в космическом портрете Иисуса, который впервые дан в Апокалипсисе, Иоанн предстает перед нами не только как апостол и свидетель, но и как величайший художник, опередивший все эпохи. Перед нами гений, создавший словесный портрет…» (с. 13).

2

Разумеется, богословие давало совершенно иное толкование Откровения. Вот что писал, например, святой Андрей Кесарийский: «Апокалипсис есть такое откровение сокрытых тайн, которое бывает во время озарений ума или в видениях во время сна, или в бодрственном состоянии при помощи Божественного осияния. Если апостол говорит, что это Откровение дано Христу от Бога, то употребляет выражение применительно к природе человеческой, ибо в своем Евангелии он более всех других евангелистов изображает Его в чертах возвышенных и выражениях Божественных. Также и здесь чрез служащего ангела и именем учащихся рабов указывает нам на величие Божества Христова».

3

См.: Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 459–460.

4

См.: Булгаков С. Н. Свет невечерний. М., 1994. С. 183.

5

См.: Там же. С. 184.

6

См.: Нибур Х. Р. Христос и культура /Христос и культура. Избранные труды Ричарда Нибура и Райнхольда Нибура. М., 1996. С. 69–70.

7

О религии как откровении Н. А. Булгаков писал следующее: «Традиционное деление религий на «откровенные» и «естественные» не идет вглубь, оно остается экзотерическим. Все религии, в которых есть отблеск божественного, — откровенные. Откровенно все, в чем открывается божественное. Божественное же открывается и в религиях языческих. Через природу открывается божественное в религиях природы. Старое школьно-семинарское учение о том, что откровение Божества в мире дохристианском было лишь у еврейского народа, в Ветхом Завете, а язычество было погружено в совершенную тьму и знало лишь демонов, не может быть удержано. Вся многообразная религиозная жизнь человечества есть лишь раскрытие по ступеням единого христианского откровения. И когда научные историки религий говорят о том, что христианство совсем не оригинально, что уже языческие религии знают страдающего бога (Озирис, Адонис, Дионис и т. п.), что уже тотемистический культ знает евхаристию, приобщение к плоти и крови тотемистического животного, что уже в религии персидской, в религии египетской или в орфизме можно найти большую часть элементов христианства, то они совсем не понимают смысла того, что открывается. Христианское откровение есть универсальное откровение, и все, что в других религиях открывается схожего с христианством, есть лишь часть христианского откровения. Христианство не есть одна из религий, стоящая в ряду других, христианство есть религия религий (выражение Шлейермахера). Пусть в самом христианстве, взятом дифференциально, нет ничего оригинального, кроме явления Христа, личности Христа. Но в этой оригинальной особенности христианства осуществляется упование всех религий. И откровения всех религий были лишь упреждением и предчувствием откровения христианского. Египетская религия была полна потрясающей жажды воскресения мертвых, и в таинствах Озириса даны были прообразы смерти и воскресения Христа. Но онтологически-реальное воскресение совершалось в Воскресении Христа, и через Него побеждена смерть и открыта возможность вечной жизни. И в египетской религии, в мистериях Озириса было откровение божественного, было отраженное в природном мире предчувствие и прообраз. Христианство и явилось в мир, как реализация всех предчувствий и прообразов. Когда говорят о естественных религиях в противоположность религиям откровенным, то хотят сказать, что в естественных религиях ничто не открывается из иных миров, что в них даны лишь человечески-природные состояния, иллюзии первобытного мышления и языческого творчества мифов, отражение страха и подавленности человека грозными силами природы или раскрытие сил природы внебожественной в человеческом сознании». (Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 70–71).

То, что христианство есть религия религий, что откровения всех религий были лишь упреждением и предчувствием откровения христианского, что онтологически реальное воскресение совершилось в воскресении Христа, и через него побеждена смерть и открыта возможность вечной жизни, может говорить лишь глубоко верующий христианин, с чем решительно не согласятся исповедывающие другие религии. Для христианина, как писал Н. А. Булгаков, религия есть откровение божества и божественной жизни в человеке и мире. Религиозная жизнь есть обретение человеком родственности и близости с Богом, выход из состояния одинокости, покинутости и отчужденности от первооснов бытия. Но в жизни религиозной происходит не только откровение, но и при-кровение Божества. Откровение не снимает тайны, оно обнаруживает бездонность тайны, указывает на неизъяснимую глубину. Откровение противоположно рационализации, оно не означает, что божество становится проницаемым для разума и для понятия. Поэтому откровение всегда оставляет сокровенное. Религия означает парадоксальное сочетание откровенного с откровенным (с. 71).

Психологически здесь все верно. Обретение веры помогает человеку преодолеть ощущение одинокости и отчуждения. В то же время он обнаруживает бездонность тайны, связанной с Богом и божественным промыслом, и чем больше усилий будет предприниматься им для познания божества и чем дальше продвинется на этом пути, тем больше вопросов, а возможно, и сомнений возникнет у него. Откровение практически целиком в области психологии, оно совершается только во внутреннем мире личности, не похоже на восприятие внешних реальностей. Поэтому откровение в любой религии исключительно субъективно, когда субъектом выступает личность, а объектом — божество в виртуальной реальности, оно имманентно и спонтанно присуще человеческой психике, а с помощью символов, знаков и образов записывается в психологии.

8

См.: Малерб М. Религии человечества. М. — СПб., 1997. С. 65–67.

9

Ефес, например, — древнейший торговый город на берегу Эгейского моря, который выделялся своим богатством и численностью населения. Согласно легенде, там более двух лет проповедовал св. апостол Павел, которого сменил его любимый ученик Тимофей, там долго жил и скончался Иоанн Богослов. Ефес почитается и как город, в котором проживала последние годы своей жизни богородица. Поэтому когда в христианстве возник конфликт по поводу того, считать ли деву Марию богородицей или хри-стородицей (поскольку у Бога, считал константинопольский епископ Несторий, не может быть матери), Ефес был избран местом проведения Третьего вселенского собора в 431 г. На нем победили сторонники первой точки зрения.

Эфес находился на берегу Эгейского моря, на прекрасной равнине между двумя горами на реке Каистре, которая славилась своими лебедями, воспетыми многими греческими поэтами. Особую важность городу придавал храм Артемиды, которую чтила вся Малая Азия (Деан., 19:27). Он почитался одним из чудес света, отличался значительными размерами и был украшен дарами различных государей. Амфитеатр при храме был столь обширен, что мог вместить 20 000 зрителей. Для христианства Эфес представлял большую ценность. Апостол Павел проповедовал здесь более двух лет и оставил «Послание к ефесянам», полное нежной заботы, нравственных назиданий и любви. Спутник Павла, св. Тимофей был, согласно легенде, первым эфесским епископом. В Эфесе же, по преданию, скончался Иоанн Богослов.

Согласно некоторым преданиям, Откровение было написано Иоанном не на о. Патмосе, а именно в Эфесе, и что перед его написанием Иоанн и эфесские христиане молились и постились. Подлинная рукопись Евангелия св. Иоанна якобы тоже хранилась в Эфесе (см.: Сб. статей по истолковательному и назидательному чтению Апокалипсиса с библиографическим указателем. М., 2002. С. 75).

В дальнейшем Ефесе постепенно превратился в небольшой городок, потеряв свое былое величие. В этом при желании можно увидеть реализацию апокалиптической угрозы в адрес Ефесской церкви «сдвинуть светильник твой».

Богословие обычно оценивает послания семи церквам как отеческие наставления, конечно, не без упреков, которые надо воспринимать как указания на века. Есть и более здоровые суждения, хотя и не выходящие за теологические рамки. Так, А. Гарнак пишет следующее.

Подробную картину иоанновских христианских общин дают семь апокалиптических посланий (Апк. 2, 3) один из наиболее ценных, в частности для нашей цели, документов, которые оставило первоначальное христианство. Здесь мы имеем краткие, но многосторонние характеристики семи малоазийских общин, главным образом с нравственной точки зрения, причем о каждой из них дается пророком определенный отзыв. Заслуживает внимания уже тот факт, что из семи местных общин нам знакомы из времени Павла только две: христианство экстенсивно разрослось. Каждая из этих общин развилась своеобразно, пять из них заслужили похвалу, хотя и с ограничением, только две — прямое порицание, результат сам по себе благоприятный. Общины являются лучезарными светильниками (1; 20). Что же заслуживает похвалы? В Ефесе, метрополии: дела, стойкость в страданиях, терпение и — сохранение себя от всякого лжеучения; в Смирне: духовное богатство при внешних бедствиях и нищете, верность в страдании; в Пергаме, городе императорского культа: твердость в исповедании, сохраненная даже в мучениях; в Фиатире: дела, любовь, вера, добровольное служение, терпение, усиление христианской деятельности, отчасти также противодействие лжеучению; последнее относится и к порицаемым в других отношениях Сардам; в Филадельфии с радостною готовностью исповедания связывается живое миссионерское рвение при незначительных силах; это, по-видимому, образцовая община. В противовес этому мы встречаем следующие порицания: Ефес забыл прежнюю любовь, его следует призвать к покаянию и вернуть к его прежним делам; Смирну приходится наставлять лишь в дальнейшей верности и стойкости в страданиях; в Пергаме незначительное меньшинство отпало в лжеучение; в Фиатире последнее играет большую роль. Всего хуже обстоит дело с Сардами и Лаодикеей; первая община вплоть до отдельных ее членов мертва, сонна, бездеятельна; последняя в целом ни холодна, ни горяча, воображает, что она богата, и не знает, как она несчастна, жалка, бедна, слепа и нага.

Так судит дух божий устами пророка об общинах, согласно этому он распределяет угрозы и обещания. Его интерес направлен прежде всего на двойную борьбу. Менее опасной является внешняя борьба, при которой ненависть иудеев (2, 9; 3, 9) и нетерпимость к нарушению императорского культа (2, 13) угрожают преследованием и мучением; в большинстве случаев это служит лишь сохранению и укреплению веры; радостная готовность к мученичеству находит себе многократно яркое выражение (ср. 6, 9 сл.). Настоящая опасность грозит, собственно говоря, со стороны ереси, которая обозначается символическими именами, как дела Николаитов, учение Валаама, соблазны Иезавели. Конечно, может показаться сомнительным, говорится ли во всех этих случаях об одном и том же; под лжеапостолами, (2, 2), например, быть может, разумеются другие учителя. Но в основных чертах эти учения, вероятно, совпадали: это спекулятивный гносис (2, 24), на него автор Апокалипсиса обращает внимание исключительно только с его практической стороны; его возмущает необузданный либертанизм, приверженцы которого не совестятся вступать в языческую среду со всеми ее обычаями и пороками. Составитель говорит о вкушении идоложертвенного мяса и прелюбодеянии. Эта выражения заимствованы, правда, из ветхозаветной символики и относятся к факту забвения богоизбранным народом своей святости и принятия им религии и нравов ханаанян. Оно может пониматься образно, но может иметь и буквальный смысл, если будет приведено в связь с некоторыми другими явлениями (см.: Гарнак А. Церковь и государство вплоть до установления государственной церкви / Раннее христианство. М., 2001. Т. I. С. 536).

10

Э. Сведенборг, пользующийся славой провидца, духовидца и мистика, и почему то решивший, что именно он открыл все смыслы Откровения, а на самом деле написавший об этой книге достаточно обыкновенный богословский комментарий, поясняет, что под семью церквами понимаются не семь церквей, но все церкви в христианском мире. Это вызывает большие сомнения, поскольку упреки каждой церкви достаточно конкретны, и упреки не повторяются. Сведенборг считает, что «семь» означает всех и всё, также полноту и совершенство; оно употребляется там, где говорится о святых предметах, а в противоположном смысле — об оскверненных предметах. Поэтому оно содержит святость, в противоположном смысле — профанацию. Автор приводит многочисленные примеры использования цифры «семь» в Ветхом и Новом заветах (см: Сведенборг Э. Апокалипсис открытый. СПб., 2002. С. 73–76).

В работе Сведенборга очень много совершенно произвольных утверждений и толкований, что вообще свойственно богословию, которое обычно совсем не заботится о правдоподобии, даже когда речь идет о вполне земных вещах и достоверность могла бы придать некоторую убедительность теологическим истинам. Так, Сведенборг утверждает, что Откровение Иоанну совершилось на Патмосе, потому что этот греческий остров был недалеко от земли Ханаанской, между Азией и Европой, хотя, надо сказать, между ними есть немало и других островов. Острова же, по Сведенборгу (в Апокалипсисе речь идет лишь об одном острове — Патмосе), означают народы, не состоящие в поклонении Богу, но которые все же могут придти к нему, ибо могут быть просвещены. Сама же церковь означается землей Ханаанской, Азией означаются те из принадлежащих к церкви, которые пребывают в свете истины из Слова, а Европой — те, кому Слово будет дано. Из этого следует, что островом Патмос означается состояние и место, в котором он (Иоанн. — Ю. А.) мог быть просвещен (с. 101). Оказывается, апокалиптический конь означает понимание Слова, а белый конь — понимание истины по Слову, так как белый цвет относится к истине (с. 348). Рыжий цвет означает добро, совершенно погибшее, потому что под рыжим понимается адский красный цвет, происходящий от геенны огненной, которая есть любовь ко злу. Вследствие чего рыжий конь означает понимание Слова, совершенно разрушенное относительно добра (с. 355).

11

Среди посвященных Апокалипсису книг много, как считал архиепископ Аверкий (Таушев), вздорных книг. Среди них он указывает на произведение Н. А. Морозова «Откровение в грозе и буре». Исходя из предвзятой мысли, что описываемые в Апокалипсисе видения с точностью астронома-наблюдателя изображают состояние звездного неба в какой-то определенный момент времени, Н. А. Морозов делает астрономические вычисления и приходит к заключению, что таковым было звездное небо 30 сентября 395 года. Заменяя лица, действия и картины Апокалипсиса планетами, звездами и созвездиями, Н. А. Морозов широко пользуется расплывчатыми очертаниями облаков, заменяя ими недостающие названия звезд, планет и созвездий для изображения полной картины неба в соответствии с данными Апокалипсиса. Если и облака не помогают, при всей мягкости и податливости этого материала в умелых руках, тогда Н. А. Морозов, как считает архиепископ Аверкий, переделывает в нужном ему смысле текст Апокалипсиса, оправдывая свое вольное обращение с ним опиской, или невежеством переписчиков книги, или даже тем соображением, что сам ее писатель делал натяжки в описании картины звездного неба. Н. А. Морозов считает, что автором Откровения был св. Иоанн Златоуст (347–407), архиепископ Константинопольский (см.: Апокалипсис в учении древнего христианства. Толкование архиепископа Аверкия (Таушева): Пер. с англ. М., 2001. С. 37–38).

12

См.: Булгаков С. Апокалипсис Иоанна (опыт догматического толкования). М., 1991. С. 10.

13

См.: Там же. С. 14.

14

Сборник статей по истолковательному и назидательному чтению Апокалипсиса с библиографическим указателем /Составитель М. Барсов. М., 2002. С. 9.

15

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 8.

16

См.: Тоинби А. Дж. Постижение истории: Сборник. М., 1991. С. 523–524.

17

См.: Вебер М. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 46–47.

18

Смирнов А. В. Обзор памятников иудейской мессиологии. / Книга Еноха. Тайны Земли и Неба. М., 2003. С. 377.

19

См.: Вебер М. Социология религии / М. Вебер. Избранное. Образ общества. М., 1994. С. 112–113.

20

См.: Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1999. С. 9.

21

См.: Смирнов А. В. Указ. Работа. С. 394–395.

22

Я открою тебе сокровенное слово. Литература Вавилонии и Ассирии. М., 1981. С. 238.

23

См.: Николаев Ю. В поисках божества. Очерки из истории гностицизма. Киев, 1995. С. 50–52.

24

См.: Рижский М. И. Библейские пророки и библейские пророчества. М., 1984. С. 315–316.

25

См.: Там же. С. 317–318, 322.

26

См.: Элиаде М. История веры и религиозных идей. М., 2002, т. II. С. 224–225.

27

См.: Щедровицкий Д. В. Пророчества Книги Даниила. 597 г. до н. э. — 2 240 г. М., 2003. С. 3–4.

28

См.: Там же. С. 226–227.

29

Ветхозаветные апокрифы. Книга юбилеев. Заветы двенадцати патриархов. СПб., 2000. С. 178.

30

См.: Кереньи К. Элевсин: архетипический образ матери и дочери. М., 2000. С. 129–130.

31

См.: Прот. Сергий Булгаков. Апокалипсис Иоанна (опыт догматического толкования. М., 1991. С. 331–332.

32

См.: Там же. С. 71.

33

Булгаков С. Н. Свет невечерний. Созерцания и умозрения. М., 1994. С. 183. Только откровению, считает С. Н. Булгаков, т. е. сверхъестественному ведению (в своем выражении естественно принимающему гносеологическую форму мифа), может быть доступна божественная сторона мирового процесса. Пророческие мифы — голос вечности, раздающийся во времени (с. 183–184).

34

См.: Прот. Сергий Булгаков. Апокалипсис Иоанна. С. 71.

35

См.: Элиаде М. Шаманизм. Архаические техники экстаза. Киев, 1998. С. 222.

36

См.: Там же. С. 377.

37

См.: Клемен К. Жизнь мертвых в религиях человечества. М., 2002. С. 123–124.

38

Сведенборг Э. О небесах, о мире духов и об аде. Трактат. СПб., 2000. С. 322.

39

М. Элиаде считает, что психические болезни почти всегда имеют связь с призванием знахаря. Человек религиозный, как и больной, переносится на витальный уровень, открывающий ему фундаментальные предпосылки человеческого существования, т. е. одиночество, недолговечность, враждебность окружающего мира. Часто, когда призвание шамана или знахаря проявляется через болезнь или эпилептический припадок, посвящение кандидата равносильно его исцелению. Эскимосский или индонезийский шаман обязан своей силой и престижем не своей приверженности эпилептическим припадкам, а тому, что он может эту эпилепсию обуздать. Внешне очень легко заметить большое сходство между феноменологией истерии и трансом сибирского шамана, однако принципиальным фактом остается способность шамана произвольно вызывать свой «эпилептоидальный транс» (см.: Элиаде М. Шаманизм. Архаические техники экстаза. Киев, 1998. С. 31–32).

40

Смирнов А. В. Обзор памятников иудейской миссиологии // Книга Еноха. Тайны Земли и Неба. М., 2003. С. 392.

41

См.: Франкл Дж. Неизведанное Я. М., 1998. С. 183.

42

См.: Ренан Э. Святой Павел. Антихрист. М., 1961. С. 598–601.

43

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 11–12.

44

См.: Толковая Библия или Комментарий на все книги св. писания. Петербург, 1911–1913. С. 409–501.

45

См.: Бубер М. Два образа веры. М., 1999. С. 521–522.

46

См.: Нибур Р. Опыт интерпретации христианской этики // Христос и культура. Избранные труды Ричарда Нибура и Райн-хольда Нибура. М., 1996. С. 396–398.

47

Юнг К. Г. Ответ Иову. М., 1995. С. 197.

48

Разумеется, богословие совершенно иначе комментирует расправы богов с людьми. В качестве примера приведу Толкование Апокалипсиса святым Андреем Кесарийским того эпизода в книге, когда третий ангел вострубил и упала с неба большая звезда: «Горечь, обозначаемая полынью, как утверждают некоторые, означает скорбь, поражающую грешников, мучимых в геенне; по обширности своей она правдоподобно и правильно названа водами. Но мы думаем, что этим указывается и на скорби последних дней. Звезда или означает, что все это идет с неба, или указывает на диавола, как о нем говорит пророк Исаия: как упал ты с неба, денница, сын зари!» (Ис., 14:12). Так как диавол, напоя людей чрез удовольствия горьким развращением, по попущению Божию наводит и скорби, хотя не на всех, но по долготерпению Божию на третью часть, для того, чтобы неверие в загробное воздаяние не привело нетерпеливых к душевной смерти. На оставшихся же в живых пред кончиной сбудется все горькое, видимое наступление чего Господь раскрыл для нашего вразумления. И если мы не хотим быть осужденными Им, то должны сами осудить себя, ибо, по словам божественного апостола, ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы (1 Кор. 11:31). И, как осужденные, мы должны быть наказаны Господом и принять с благодарностию наводимые на нас скорби, подобно тому как мы видим, что рассудительные больные с терпением переносят прижигания и операции, надеясь на выздоровление. Поэтому и мы, являясь душевно здоровыми и не давая из своей среды пищи геенне огненной, да не осудимся с миром, но воцаримся на веки со Христом, Ему же подобает всякая слава, честь и поклонение, величие и великолепие, с Безначальным Отцом и Всесвятым Духом ныне и присно, и в нескончаемые веки веков. Аминь».

49

См.: Апокалипсис в учении древнего христианства. Толкование архиепископа Аверкия (Таушева). М., 2001. С. 63–249.

50

См.: Кропоткин П. А. Этика. М., 1991. С. 105.

51

См.: Франк C. Л. Реальность и человек. М., 1997. С. 323.

52

См.: Там же. С. 331.

53

См.: Юнг К. Г. Aion. Исследование феноменологии самости. М., 1997. С. 50.

54

См.: Там же. С. 50–52.

55

См.: Юнг К. Г. Ответ Иову. М., 1994. С. 196–197.

56

Тоинби А. Дж. Постижение истории. Сборник. М., 1991. С. 525–526.

57

См.: Нибур Х. Р. Христос и культура // Христос и культура. Избранные труды Ричарда Нибура и Райнхоль Нибура. М., 1996. С. 23–24

58

См.: Франкл Дж. Неизведанное Я. М., 1998. С. 159.

59

См.: Швейцер А. Благоговение переджизнью. М., 1992. С. 449–450.

60

См.: Толковая Библия, или Комментарий на все книги св. писания Ветхого и Нового Завета. Петербург, 1911–1913. Т. III. С. 543.

61

См.: Фрэзер Д. Д. Фольклор в Ветхом Завете. М., 1985. С. 158–159.

62

См.: Бадж У. Египетская религия. Египетская магия. М., 1996. С. 95–99.

63

См.: Рижский М. И. Библейские вольнодумцы. М., 1992. С. 164–165.

64

См.: Священные письмена майя. СПб., 2000. С. 322.

65

См.: Элиаде М. Миф о вечном возвращении. Архетип и повторяемость. СПб., 1998. С. 226–228.

66

См.: Элиаде М. Священные тексты народов мира. М., 1998. С. 499–501.

67

См.: Элиаде М. Священные тексты народов мира. М., 1998. С. 393, 396.

68

См.: Элиаде М. Священные тексты народов мира. М., 1998. С. 403–404.

69

См.: Элиаде М. Очерки сравнительного религиоведения. М., 1999. С. 354.

70

См.: Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1994. С. 317–319.

71

См.: Элиаде М. Священные тексты народов мира. М., 1998. С. 340–343.

72

См.: Фрезер Д. Д. Золотая ветвь. Исследование магии и религии. М., 1986. С. 115–116.

73

См.: Там же. С. 175–178.

74

См. Фрезер Дж. Дж. Золотая ветвь // Дополнительный том. Исследование магии и религии. М., 1998.

75

См: Энциклопедия суеверий. М., 1995. С. 421.

76

См: Тайлор Э. Б. Первобытная культура. М., 1989. С. 254–255.

77

См: Малиновский Б. Магия, наука и религия. М., 1998. С. 145–146.

78

Кассирер Э. Избранное. Опыт о человеке. М., 1998. С. 540–541.

79

См.: Гарнак А. История догматов // Раннее христианство. М., 2001. Т. II. С. 237.

80

См.: Клемен К. Жизнь мертвых в религиях человечества. М., 2002. С. 89.

81

Христианская литература предоставляет бесчисленное множество примеров осуждения, причем очень резкого, телесных и особенно сексуальных радостей. Так, апокрифический Герма, увидев в реке купающуюся женщину, подумал: «Счастлив бы я был, если бы имел жену такую же и лицом, и нравом». Только это желание взять в жены понравившуюся женщину и больше ничего; однако вслед за этим он заснул и во сне ему представилось видение с неба той же женщины, которая сказала, что будет отличать перед Богом его грехи, поскольку у него в сердце возникло нечистое желание, что навлекает на человека смерть и тлен. Вслед на этим несчастному Герме явилось еще одно видение, в котором он также и за то же был заклеймен как грешник (См.: Пастырь Гермы. М., 1997. С. 12–14).

82

См.: Книги Еноха. Тайны земли и неба. М., 2003. С. 86–87.

83

См.: Прот. Сергий Булгаков. Апокалипсис Иоанна (опыт догматического истолкования). М., 1991. С. 64.

84

См.: Клюгер Р. Ш. Глубинная психология в Священном писании. Психологические аспекты идеи избранного народа и других фундаментальных библейских образов и событий. М., 2000. С. 21–28.

85

См.: Ветхозаветные апокрифы. Книга юбилеев. Заветы двенадцати патриархов. СПб., 2000. С. 30–31.

86

См.: Толковая Библия, или Комментарий на все книги св. писания Ветхого и Нового Завета. СПб., 1911–1913. С. 510–511.

87

См.: Хаксли О. Вечная философия. М., 1997. С. 219–220.

88

См.: Тиллих П. Избранное. Теология культуры. М., 1995. С. 34.

89

См.: Кьёркегор С. Страх и трепет. М., 1993. С. 27.

90

Там же. С. 309.

91

Там же. С. 253.

92

Раушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М., 1993. С. 31.

93

Там же. С. 93.

94

Там же. С. 173.

95

Там же. С. 148.

96

См.: Бубер М. Два образа веры. М., 1999. С. 524.

97

См.: Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 326.

98

См.: Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 352.

99

Раушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М., 1993. С. 111.

100

Там же. С. 149.

Content

Ю. М.Антонян
Исследование Апокалипсиса

Введение

Глава I. Апокалипсис — хтонический взрыв

1. Первый общий взгляд

2. Многоаспектность Апокалипсиса

3. Иудаистские предшественники христианского Откровения

4. Откровение в видениях Иоанна

5. Авторство Откровения

Глава II. Откровение как отказ от любви и прошения

1. Этические проблемы Откровения

2. Новый образ Христа

3. Слияние Яхве и Христа и Христос как гигантский сверхчеловек

Глава III. Вечное искание будущего

1. Эсхатология Апокалипсиса

2. Эсхатология других религий

3. Человек после смерти: христианство, Апокалипсис, душа

4. Конец света и воскресение

5. Небытие и страх

6. Апокалиптика и мессия

Глава IV. Апокалипсис и тоталитарные идеологии

Заключение

Примечания