Кристин Мэнган

Континентальный роман

Рону – за то, что всегда читал мои первый и последний черновики – и все, которые были между ними.

Памяти Шедоу, чьи путешествия на протяжении всей жизни приводили его в самые разные места – и однажды привели даже к берегам Орана.

THE CONTINENTAL AFFAIR by CHRISTINE MANGAN

Copyright © 2023 by Christine Mangan

© Анна Гайденко, перевод, 2024

© “Фантом Пресс”, издание, 2024

1

Анри

– Простите, но, по-моему, вы сели на мое место.

Анри поднимает взгляд на пассажирку, молодую женщину лет двадцати пяти, которая смотрит на него с некоторым подозрением, сжимая в руках кожаную сумку. Женщина обратилась к нему по-английски, и он никак не может придумать правильный ответ, слова всплывают у него в голове и тут же ускользают. Какая нелепость – он же знает этот язык как родной. И все равно он не готов, его застигли врасплох. Вот бы сейчас было раннее утро, он сидел бы в “Метрополе” и у него еще оставалось время.

Анри достает билет и делает вид, что изучает его.

– Смотрите, вы должны сидеть вон там, – говорит молодая женщина, указывая рукой в перчатке на сиденье напротив.

Она элегантно одета – черные брюки и блузка. Худощавую фигуру частично скрывает шерстяное пальто, и когда она наклоняется, большие золотые пуговицы звякают друг о друга. Анри еще не привык к женщинам в брюках, но думает, что ей такой наряд почему-то идет.

– Да, точно, – отвечает он, спохватившись, что так до сих пор ничего и не сказал. – Прошу прощения.

– А, так вы говорите по-английски, – произносит она с облегчением. – Вот и славно.

Она улыбается – натянуто, скупо, – и он замечает, что верхний зуб с левой стороны у нее кривой; когда она была маленькой, ее родители, наверное, из-за него переживали. Но и это ее не портит.

Он встает, указывает на ее сумку:

– Вы позволите?

– Нет, спасибо, пусть пока побудет при мне.

Анри уверен, что ее пальцы незаметно сжимают ручку.

Он кивает:

– Bien sûr[1].

Они садятся друг напротив друга. В купе душно. Он видит, как она ставит сумку на сиденье рядом с собой, и ему кажется, что он чувствует запах пассажиров, которые ехали здесь до них. Когда-то в таких поездах строго блюли стандарты – крахмальные салфетки, до блеска натертая латунь, – но теперь на лампах пятна, на обивке сидений зацепки. Интересно, когда здесь в последний раз мыли окна?

Еще один пассажир подходит к их купе, заглядывает внутрь и уходит.

– Надеюсь, к нам больше никто не подсядет, – говорит она, глядя вслед незнакомцу, исчезающему в коридоре.

– Если так, давайте поменяемся местами, – отвечает он и спешит пояснить, спотыкаясь на словах, которые мысленно переводит: – Когда я сижу в поезде против движения, то чувствую себя странно – как будто сам не свой.

– Вы имеете в виду, вам нездоровится? – переспрашивает она, заправляя прядь волос за ухо. – По-моему, об этом есть поговорка. Что-то насчет того, чтобы не жить прошлым, а смотреть в будущее.

– Английская поговорка? – Она в ответ лишь пожимает плечами, и он уточняет: – Но вы же из Англии, n’est-ce pas?[2]

Она кивает:

– Из Лондона. С юга от Темзы. – Она делает паузу, изучает его взглядом. – А вы, полагаю, из Франции?

– Я француз, – подтверждает он и, немного помявшись, добавляет: – Из Алжира.

По ее лицу пробегает тень. Он не знает, уж не померещилось ли ему, убеждает себя: наверняка померещилось; что может знать эта молодая женщина о стране, в которой он родился, о ее внутренних раздорах, о ее борьбе за независимость? Она бормочет что-то утвердительное – но нет, он вдруг осознает, что понял ее неправильно, она сказала совсем другое слово, Оран. Она прошептала название его родного города. Он вспоминает о том, что случилось почти две недели назад.

Должно быть, она что-то прочла в его глазах, потому что натянуто улыбается и говорит:

– Видимо, я угадала. – Повернувшись к окну – дыхание туманит стекло, – она продолжает: – Мне однажды посоветовали там побывать.

Дар речи возвращается к нему.

– Vraiment?[3]

На мгновение – чуть дольше – он решает, что больше она ничего не скажет. Не заметив ни намека на то, что она намерена продолжить, он готов уже откинуться на спинку сиденья и отвернуться – пожалуй, с разочарованием, понимает он, – как вдруг она переводит взгляд на него и говорит:

– Да. Мне сказали, что из окна в северной стене форта Санта-Крус открывается особый вид, лучший во всем городе. Мне пришлось бы взять напрокат автомобиль – я не смогу подняться туда по канатной дороге, я боюсь высоты. Но я хотела бы когда-нибудь это увидеть. Этот бескрайний синий простор. – Она замолкает, переводит дыхание. – А потом я поехала бы на машине за город, нашла бы кафе с видом на горы и море и заказала там créponné[4].

Он чувствует на языке остроту лимона, сладость сахара. Вкус детства, который по-прежнему с ним, даже в изгнании.

Она поворачивается к нему:

– Даже не верится, что так бывает, n’est-ce pas?

Он медлит с ответом.

– Oui. Особенно в такую погоду.

Оба поворачиваются к окну, где в тумане холодного утра не видно солнца.

– Кстати, меня зовут Луиза. Луиза Барнард. – Она чуть подается вперед, сокращая расстояние между ними, и протягивает руку. – Можете называть меня Лу – меня все так называют.

– Правда? – говорит он. Ему кажется, что это имя ей не подходит.

Она не отводит взгляда.

– Да.

– Анри, – отвечает он, тоже подаваясь навстречу, и пожимает ей руку. – Приятно познакомиться.

Они не сразу выпускают ладони друг друга.

– Не возражаете? – спрашивает она, указывая на закрытое окно. Достает из кармана пальто пачку “Житан”. Ему кажется, что у нее слегка дрожат руки.

– Нет, конечно, нет. Давайте я. – Он встает, открывает окно и замечает, что она так и не сняла пальто. – Вы долго пробыли в Белграде? – спрашивает он, снова садясь.

Она запрокидывает голову, выдыхает дым.

– Всего пару дней.

Их прерывает проводник. Анри достает из кармана пальто билет и паспорт. Проводник изучает их и кивает. Поворачивается к молодой женщине, которая, в свою очередь, открывает небольшую кожаную сумку, вытаскивает билет и паспорт и протягивает ему. Проводник переводит взгляд с паспорта на женщину и опять кивает – по-видимому, удовлетворенный.

– Hvala vam[5], – говорит он и выходит.

Они устраиваются поудобнее. Вагон дергается, струя пара со свистом вырывается в воздух. Ни он, ни она не поворачиваются к окну, к платформе, не смотрят в коридор, на проходящих время от времени пассажиров и носильщиков, везущих за собой багаж.

Они смотрят друг на друга.

В наступившей тишине, пока они ждут отправления поезда, Анри не вспоминает о последних двух неделях, не упоминает Гранаду, Париж и те минуты, пусть даже короткие, которые они там пережили вместе. Она, в свою очередь, не говорит о том, что случилось в Белграде. Между ними как будто устанавливается взаимопонимание, негласное соглашение, в соответствии с которым они будут притворяться – по крайней мере, пока, – что прошлого не существует. Что в этот самый момент, здесь, в этом самом вагоне, они встретились впервые. Однако, откидываясь на спинку сиденья и чувствуя, как поезд начинает движение, Анри думает, как же ему жаль – и как это в самом деле досадно, – что все, что с ней связано, – ложь.

Прежде

Чаще всего ему снился запах créponné.

Этот знакомый аромат карамели, витающий в воздухе, такой сильный, что он почти ощущал на языке предвкушение кислоты лимона, почти верил – в те мгновения, пока еще толком не проснулся, – что он вернулся домой. Что стоит только открыть глаза, и его взгляд встретит выходящие на ажурный балкон французские окна, в которые льется яркое североафриканское солнце, – в зависимости от того, с какой стороны дует ветер, от времени суток и от колыхания бугенвиллеи.

Анри открыл глаза.

Проснувшись в другой стране, на другом континенте, он позволил себе еще ненадолго окунуться в воспоминания, лежа в постели. И действительно вспомнил все: поездки на автомобиле на пляж и в Типазу, чтобы погулять среди римских руин и вообразить себе то, что было здесь раньше. Запахи дизеля, раскаленного песка и оливковых деревьев, выжженные в его памяти и переплетенные так, что один не мог существовать без другого. Он вспомнил, как ходил в кино с друзьями, а вот был это “Бальзак” или “Эскуриал”, вспомнить так и не смог, и образ ковра, темно-красного с цветочным узором, навсегда запечатлелся в его сознании вместе с зернышками попкорна, которые уронила девушка-лоточница. Он вспомнил ресторан неподалеку от города, куда отец водил их, когда бывал в особенно хорошем настроении. Этот ресторан ютился на склоне холма, синева Средиземного моря, уходящего в бесконечность, подчеркивала белизну его стен, и все вокруг было пропитано сосновым ароматом. И солнце, вечное солнце, сияющее так ярко…

Только перед ним было уже не солнце, а сияющий шар, который обжигал и ослеплял, и он был уже не на улице, а в маленькой комнате, тесной и грязной, погруженной в темноту, если не считать этого единственного источника света. Пот собирался на коже, стекал по вискам, скатывался по спине. Крики, вопли – демонстранты, он это знал, – доносившиеся снаружи, то усиливались, то затихали, но было и что-то еще. Выстрелы, подумал он, хотя это было трудно определить, трудно разобрать сквозь толстые стены. И тут что-то заскрежетало, хотя он не мог точно понять где. Скрежет был громче всех остальных звуков, как будто, что бы это ни было, оно происходило прямо у него над ухом, но когда он провел рукой по щеке, то не почувствовал ничего, кроме воздуха. Он поднял голову, щурясь от яркого света.

Два широко раскрытых глаза обвиняюще уставились на него в ответ.

Анри вздрогнул и очнулся, весь мокрый от пота. Он видел перед собой комнату, пустую и невзрачную. Видимо, он заснул. Значит, это всего лишь сон, ночной кошмар. Оран за сотни миль отсюда, а его воспоминания за этот промежуток между “тогда” и “сейчас”, который длился уже больше года, с каждым днем слабели.

Сны, кошмары – все, что у него осталось.

* * *

Не в силах заснуть, Анри сбросил одеяло и решил, что не спеша пойдет в Альгамбру, где он должен быть через несколько часов, чтобы забрать деньги.

Он быстро умылся над крошечной раковиной, стоявшей в углу комнаты. Вытирая пот, он посмотрел в зеркало, на свое отражение, глядевшее на него в ответ, и вспомнил эти глаза из кошмара. Он привык к ним – к кошмарам, не к неотвязно преследующим его глазам – настолько, насколько вообще возможно привыкнуть к неопределенности. По крайней мере, он знал, чего ожидать. Повторения того дня, того самого, который в конце концов убедил его уехать и порвать с прежней жизнью раз и навсегда, потому что жизнь, которой он жил, внезапно перестала его устраивать. Иногда он задавался вопросом, когда это произошло, но сам понимал, что все менялось постепенно, день за днем, месяц за месяцем, так что до поры до времени ему удавалось прогибаться и приспосабливаться, закрывая глаза на правду. Притворяться было так легко – а потом стало невозможно.

Когда он вышел из дома, было еще рано, солнце должно было взойти только примерно через час, но он решил, что откладывать нет смысла. Он отправится в крепость тринадцатого века и выполнит работу, порученную ему людьми, которым он не мог сказать нет. Не из-за угроз, принуждения или того, чего можно ожидать в подобных случаях, а потому что они кровные родственники, а это означает определенную ответственность, преданность, которую нельзя не принимать в расчет, и потому что он не смог придумать причину для отказа, когда они впервые попросили.

В этот час улицы были еще пусты. Анри перешел на другой берег реки Дарро, окружавшей крепость, не встретив ни одного человека. Ему была по душе эта пустота. Гранада всегда казалась такой многолюдной, такой полной жизни, что в последнее время он отчаянно нуждался в тишине, в просторе. Он продолжал подниматься по крутой дорожке мимо домов, дыша все тяжелее и чаще. Пахло кипарисами. У самого верха он остановился. Он никогда раньше не видел крепость вблизи, только снизу. Так странно вдруг очутиться с другой стороны. В скудном утреннем свете, глядя вниз, он почти понимал, почему люди влюбляются в этот город.

Когда они жили в Алжире, его мать почти не рассказывала о месте, где она родилась. С другой стороны, она почти не рассказывала и о своем прошлом в Оране, в том числе о том, как жила со своей семьей в еврейском анклаве города, – “сначала было хорошо, а потом пришли французы и стало лучше, а потом намного хуже”, – и о том, как познакомилась с его отцом – “в городе”, – и об их романе – “мы поженились, и я переехала к твоему отцу во Францию”.

О своей родной стране она помнила немногое, только слабый аромат цветущего апельсинового дерева – она была совсем еще ребенком, когда ее семья бежала из Испании, – но иногда, особенно когда они с Анри вместе сидели в тепле кухни, она разговаривала с ним по-испански, и он выучил достаточно, чтобы понимать язык и говорить на нем. Именно из этих разговоров Анри узнал, что у него есть тетка, сестра матери, что они росли в Оране вместе, но тетка вышла замуж за испанца, который увез ее обратно на родину. Имени мужа мать не назвала, а когда Анри спрашивал, только хмурилась и качала головой, пока в конце концов он не перестал упоминать этих родственников вообще.

Когда он задавал матери вопросы о ее прошлом, она рассказывала о Франции и о родном городе его отца. Все ее воспоминания за пределами Орана были связаны исключительно с Марселем, куда они отправились на медовый месяц и где неделю ели буйабес и moules marinière[6] и пили пастис в барах на берегу Средиземного моря. Отец, родившийся в Марселе, презирал его за уныние и грязь, но мать описывала этот портовый город так, как другие могли бы описать Париж, хвасталась соседям, что ее семья из Марселя, и никогда не замечала недоумения на их лицах после такого признания. “А со здешним портом что не так?” – возмущался отец, на что она восклицала: “Это же не море!” – и между ними неизменно вспыхивал оживленный спор о том, на берегу Средиземного моря или нет расположен порт Орана и не все ли равно, если это одно и то же.

Вскоре Анри понял, что так у них было принято говорить о важных вещах – говоря о неважных.

Казалось, что единственной частью прошлого, которую его мать забрала с собой, было приготовление дафины[7] на шаббат. Больше никаких религиозных предписаний она не соблюдала, но каждую пятницу вечером подготавливала картошку, мясо и нут и относила их в местную пекарню в кастрюле, на которой было нацарапано ее имя, чтобы никто ее случайно не забрал. Хотя на самом деле в этом не было необходимости, поскольку в их части города очень мало кто готовил дафину. Каждую субботу по утрам Анри ходил с ней в пекарню за готовым блюдом, которое томилось всю ночь на медленном огне в соответствии с особыми указаниями его матери. Тем не менее она никогда не бывала довольна. Дафина то слишком сухая, то слишком холодная; печь, наверное, плохо работает, так что надо бы найти другую пекарню.

Анри казалось, что он понимает, почему матери так важно, чтобы блюдо получилось безупречным, понимает, что она имеет в виду, когда произносит эти слова вместо тех, которые на самом деле хочет произнести.

Он остановился и посмотрел на Альгамбру, гадая, делала ли то же самое его мать. Она никогда не упоминала об этом волшебном, легендарном месте. Хотя ее молчание его не удивляло. Судя по всему, это было в ее характере – оставлять прошлое позади.

Анри жалел, что ему не удалось унаследовать от нее эту способность.

* * *

Эта работа – забирать деньги, явно добытые незаконным путем, – срок выполнения которой медленно, но неуклонно приближался, появилась у него так, как появляется большинство вещей подобного рода. А именно не сразу и как-то само собой.

После прибытия в Гранаду Анри снял квартиру рядом с теткой, хотя общаться с ней изначально не собирался, – той самой, о которой его мать упомянула однажды в детстве и больше никогда не говорила, но которую в конце концов он все же разыскал, надеясь найти что-то знакомое, за что можно зацепиться, и мечтая, чтобы его жизнь пошла по тому же руслу, что и в Оране. Приятно было попасть в семью, стать частью целого. Не оставаться совсем одиноким. Тетя познакомила его с остальными родственниками. Ее муж давно скончался, но у них были дети, и у Анри создавалось такое впечатление, будто каждый раз, когда он приезжал к тете, его знакомили с очередным сыном, сыном этого сына или еще каким-то дальним родственником. Анри вырос в маленькой семье, только он и родители, а потому никак не мог запомнить все имена, сообразить, с кем он сейчас разговаривает и какое место этот человек занимает на его генеалогическом древе.

Вскоре воскресные обеды у тети стали обычным делом, как и походы с двоюродными братьями в бар за углом, где канья[8] стоила дешево и где он не чувствовал себя слишком виноватым, тратя последние деньги, спрятанные под половицами в квартире, нагонявшей на него тоску. Прошло немало времени, прежде чем братья привыкли к нему. Когда он пришел к тете впервые, то сразу ощутил их недоверие: напряженные плечи, прищуренные глаза. Анри сел за стол и кивнул, и тут один из братьев поднял брови и спросил: “Policía?” Вопрос был общий, так что Анри покачал головой, повысил голос, чтобы услышали все заинтересованные, и ответил по-испански: “Ya no, больше нет”. Он ничего не объяснял, позволив им заполнить пробелы самостоятельно. Какую бы историю они для себя ни придумали, – разумеется, добавив в нее те фрагменты, которые за эти годы узнала о нем тетя, – он не сомневался, что в ней есть доля правды.

Вскоре братья, судя по всему, привыкли к нему: то кивнут, то пожелают buenas noches[9]. Мало-помалу они начали разговаривать с ним о прошлом, о деньгах, о работе. О будущем. Анри рассказывал о себе немного, но этого было достаточно. Они понимали то, чего он им не говорил, – любой человек имеет право на прошлое, понимали, что значит жить в чужой стране, когда нельзя даже помыслить о возвращении туда, откуда ты родом. В конце концов, когда они предложили одно дельце – ничего особенного, просто посылка, которую нужно забрать и отвезти в другое место, – он не колебался. Он привык выполнять приказы, прежняя жизнь его к этому приучила, и когда кто-то снова начал им распоряжаться, причем не просто кто-то, а члены семьи, он не возражал.

Задания были несложными, деньги легкими. У Анри всегда был напарник, иногда двое или трое, так что ничего не зависело исключительно от него. Братья явно ценили ту невозмутимость, с которой он брался за каждое дело, и то, что он не пытался с ними сблизиться, хотя сами они иногда пытались сблизиться с ним. “Пойдем с нами, отпразднуем”, – говорил ему кто-нибудь из них, когда они уходили от тети в местный бар.

Анри всегда благодарил брата (каждый раз другого), обводил рукой бар и говорил: мне довольно и этого праздника, увидимся на следующей неделе, за обедом у тети. Брат смеялся и клал руку на плечо Анри. Как-то раз один из братьев даже сказал: “Ты мне нравишься, ты умный”. Анри заверил его, что это не так. Тот настаивал: “Вот как раз поэтому. Только умный человек стал бы отнекиваться”. Анри был не согласен, но и спорить не стал. Вместо этого он махнул бармену и попросил повторить.

Для него не имело значения, что все эти люди, как его братья, так и племянники, были преступниками. Уж если начистоту, то, что он творил в Оране, тоже было преступлением, хотя и одобряемым властями, что в конечном счете было даже хуже – на его взгляд, гораздо хуже. По крайней мере, люди, которыми он теперь себя окружил, не притворялись честными. К тому же они были умны, так что он не беспокоился, что его поймают и отправят в испанскую тюрьму, – в противном же случае о нем быстро забудут, наплевав на кровные связи, в этом Анри не сомневался.

А потом что-то случилось.

По их словам, за ними начали следить люди, которые раньше ими не интересовались. Двоих арестовали в Тарифе, и очевидно было, что кто-то где-то сдал их. Анри посвятили в новый план: человек должен был оставить деньги где-нибудь в Альгамбре, под скамейкой, в темном углу одного из садов. Альгамбра была популярна среди местных жителей и туристов, и Анри подумал, что это плохая, если не сказать нелепая идея, будто взятая из второсортного шпионского романа. Он сказал об этом братьям, но они только рассмеялись: “Да, как в шпионском романе”. Они говорили по-испански, а Анри притворялся, что знает его довольно плохо, не решаясь признаться, как много понимает на самом деле.

В глубине души ему было стыдно за это притворство, особенно если играть роль приходилось перед сестрой его матери. И все же, когда ему еще не давали заданий, в тот день, когда он впервые увидел тетю, он вспомнил выражение лица матери, глубокую морщинку, пролегающую между ее бровями при упоминании о сестре, и понял, что вынужден будет кое-что от нее утаить, что именно так поступил бы умный человек. Иногда он боялся, что тетя все знает и видит проблеск понимания в его глазах, когда он каждую неделю садится с ними обедать. Анри приучился смотреть в свою тарелку, а не на ее лицо, которое все равно казалось слишком похожим на лицо его матери. Он не знал, много ли ей известно о занятиях сыновей, но, вспомнив, как потемнело лицо матери при упоминании о новом муже сестры, заподозрил, что достаточно.

Тон брата давал понять, что большего он не скажет, но Анри недоверчиво покачал головой, сделал вид, будто ничего не заметил, и спросил, что будет, если кто-то другой заберет деньги раньше, чем он успеет до них добраться. Брат рассмеялся, сказал, что это Испания и здесь никто не встает так рано, уж тем более в выходные, даже чтобы сходить в Альгамбру. Он купил Анри еще одну канью и заплатил половину причитающейся суммы, а вторую половину пообещал отдать после выполнения задания.

– Пойдешь один, – сообщил ему брат и кивнул, словно только сейчас принял окончательное решение на этот счет. – Посмотрим, как все пройдет, а потом поговорим.

– О чем? – спросил Анри.

Брат ответил, что теперь, когда Анри завоевал их доверие, ему могут поручить более ответственную работу. В конце концов, он член семьи. Анри улыбнулся и кивнул, хотя сердце у него замерло. Он сунул деньги в карман и решил думать только о том, что хочет стать своим, обжиться в чужой стране как в собственной.

Стать человеком, который приспособился, который прочно сколочен из настоящего, который не живет прошлым.

* * *

Анри было велено ждать на балконе, выходящем во внутренний двор.

Это даст ему преимущество: отсюда он увидит, когда придет человек с деньгами, а сам останется незамеченным. Как только человек уйдет, он спустится по лестнице и подойдет к скамейке, где оставят деньги. Все это займет считаные минуты. Взглянув на часы, Анри отметил, что у него в запасе еще минут десять. Он наклонился и выглянул наружу, иначе трудно было охватить взглядом все пространство двора. Арочные окна, тянувшиеся по всей длине балкона, были низкими и явно задумывались так, чтобы не стоять у них, а сидеть, как принято в исламской культуре. Поразмыслив, Анри решил, что время у него пока есть, и опустился на пол.

Вот так, подумал он, выглядит старейший сад в мире. Анри смотрел на розы и апельсиновые деревья, на фонтан и канал, который тянулся через весь сад. Система полива, догадался он. Солнце к тому времени уже взошло и окрашивало пейзаж в золотистые тона. Анри знал, что это красивый вид, мог себе представить, какие чувства он должен вызывать у наблюдателя, и тем не менее сам не мог их ощутить – впрочем, это было неважно.

Так продолжалось с тех пор, как он впервые сошел с корабля, – даже раньше, если говорить честно. Он каждый день часами бродил по городу, возвращаясь в свою комнату только после заката. Что-то ел и пил, не чувствуя вкуса. Спал с женщинами, но после этого наступало опустошение, и он выбирался из чужой постели и уходил еще до рассвета. Ему часто казалось, что он призрак или отражение кого-то, кто существовал когда-то давно. Иногда вечерами он забирался на крышу, глядел на Альгамбру, на тень, которой она укрывала город, и ждал, что вот-вот его настигнет то чувство, которое другие выражали в песнях и стихах, отдавая дань уважения величественной крепости, – но тщетно: то, чему полагалось бы прийти, так и не приходило.

И все же он не терял надежды. Каждый день он ждал, что вот-вот начнет забывать, что его новая жизнь обретет какую-то определенность и что ощущение, будто он брошен на произвол судьбы, наконец исчезнет. Он просыпался, он где-то бродил, он ложился спать. Он подставлял лицо солнцу, чувствовал тепло на коже, но апельсиновые цветы на деревьях все равно ничем для него не пахли.

Не то чтобы одиночество его тяготило. Он всегда был одинок, даже в детстве, в школе, где играл в основном с одним-единственным мальчиком, Адиром, они были похожи как две капли воды, пока однажды все не кончилось, пока политика не стала важнее – по крайней мере, для их родителей. Они были друзьями весь sixième[10], и хотя, скорее всего, со временем их пути разошлись бы, иногда Анри гадал, случилось бы это или нет. Потом появилась Марианна, его первая любовь, и вся его жизнь стала крутиться вокруг нее. Марианна сначала стала его подругой, а потом самым дорогим человеком, так что ее отъезд потряс его и заставил возводить все рухнувшее заново, только на этот раз он никому не позволял стать для него чем-то большим, чем знакомый или коллега, не подпускал людей по-настоящему близко. Он не мог до конца объяснить причину своей отчужденности, но ему было легче существовать в мире, когда этот мир находился в отдалении.

В Алжирском университете Анри изучал историю и лингвистику и даже подумывал о преподавательской карьере. Родители гордились его образованием, особенно мать, но когда после выпускного она повернулась к нему и сказала, как замечательно, что он всегда сможет почитать Вольтера в свободное время, он все понял. После этого Анри поступил на службу в жандармерию, как и его отец, зная, что родители будут им довольны, а он, в свою очередь, будет этому рад. Так и вышло. Он посвятил все свои дни тому, чтобы сделать родителей счастливыми, выстраивал всю свою жизнь так, чтобы быть тем, кем хотела его видеть мать, – то есть точной копией отца, которого она считала хорошим человеком. Тем, кто каждый вечер приходил домой, мало пил, спорил еще меньше и не тратил деньги на игры, алкоголь и женщин. Иногда Анри было больно осознавать, что идеалы его матери такие узкие и ограниченные. Но он прилагал все усилия, чтобы делать то, чего от него ждали, не задумываясь, чего ждет от себя он сам. Точно так же он делал то, чего от него хотели на работе, – служба в жандармерии тоже требовала придерживаться инструкций, жить по правилам, продиктованным другими.

А потом его родители погибли в автокатастрофе, когда ехали на пляж Мадаг. Авария на приморской дороге, из-за которой движение было остановлено на несколько часов. Анри видел место происшествия: развороченные дымящиеся обломки, пятна на асфальте. Родителей не стало, и после этого все изменилось.

На следующий день он стоял у ворот Шато-Нёф, прислонившись спиной к фасаду, – от стены шел жар – и впервые чувствовал, что ему тесно в униформе. Он оттянул ворот, гадая, не села ли одежда во время стирки. Но он понимал, что дело не в этом. Просто все это больше не для него, если вообще хоть когда-то было для него. С годами терпеть становилось все труднее: événements[11] – ничего не значащее слово, которое все употребляли, как будто оно могло скрыть то, что творилось на самом деле, – теперь происходили по всей стране. Алжирцы требовали независимости от Франции, и дело близилось к точке невозврата. Événements, говорили вокруг, избегая называть это “нападениями”, “взрывами”, “беспорядками”, “войной”. Даже его родители, пока были живы, отмахивались от происходящего – подыскивали отговорки, пожимали плечами, отказывались признать, что стране, в которой они прожили несколько десятков лет, они больше не нужны.

Анри почувствовал, что устал от слов, которыми прикрывались, чтобы не говорить того, что нужно было сказать, которыми отгораживались, искажали правду, когда правда была очевидна. Ему казалось, он понимает, что будет дальше между французами и алжирцами, – хотя он часто удивлялся, что считается французом, ни разу не побывав во Франции, – и предвидит, чем это закончится, причем с такой поразительной ясностью, что даже начал задумываться, понимают ли все остальные и не может ли быть такого, что они то ли слишком упрямы, то ли слишком напуганы, чтобы признать это. А потом наступил декабрь, начались протесты, и его желание уехать только усилилось. То, чему он стал свидетелем в первый день, допросы, в которых он участвовал в последующие дни, – а ведь раньше с готовностью выполнял приказы, не думая о последствиях, – все это неотступно преследовало его. Он прекрасно видел, что они делали, что делал он сам, и знал: так продолжаться не может – ни днем больше, ни часом больше.

В свою последнюю ночь в Алжире он дежурил в форте Санта-Крус, глядя на раскинувшийся внизу Оран. Его город, подумал он, где он прожил всю жизнь. Город, который скоро перестанет принадлежать ему, а он – этому городу. Анри часто недоумевал, как странно, что весь мир считает его французом, когда сам он себя таковым не считает. Он посмотрел на порт, на лежащее за ним море. Здесь он чувствовал себя на своем месте. Он перевел взгляд на старый город, где между домами были протянуты веревки с бельем, – непрочная связь, скреплявшая их в единое целое, так что в этой неразберихе невозможно было различить, где начинается одно здание и заканчивается другое. Он наслаждался этим хаосом, вдыхал его целиком; откуда-то издалека доносился аромат выпечки, мускатного ореха и гвоздики, фенхеля и аниса, а еще лимонов, специально для него, вечно этот острый, горьковатый лимонный запах. Это все было настоящим. Это был дом.

И теперь он перестал быть домом. Оран его детства превратился в место, которого больше не существует, а возможно, и вовсе не существовало нигде, кроме как в воспоминаниях Анри.

После этого он собрал вещи – их было немного, благо он вел спартанскую жизнь солдата, – раздобыл поддельный паспорт с помощью одного из многочисленных знакомых, появившихся у него за время службы в жандармерии, сел на паром и, глядя на Средиземное море, покинул единственное место, которое знал, – место, которое сформировало его и наложило на него свой отпечаток. Сначала он отправился в Марсель, на родину отца. Там он провел неделю, чувствуя себя даже более чужим в этом городе, чем туристы. В конце концов он осел в Испании, в Гранаде, о которой его мать не помнила ничего, кроме нежного аромата флердоранжа.

Впервые очутившись в городе цвета красной охры, Анри прошелся вдоль оставшихся стен, которые показались ему знакомыми, но при этом другими, и решил, что Гранада ему подходит. По крайней мере, на ближайшее время. В конце концов, его мать была испанкой, хоть и не помнила, что это значит. Тут, как он часто думал, они с ней похожи.

Он был французом и тоже не помнил, что это значит.

* * *

Откуда-то снизу донесся шорох, шуршание гравия под ногами.

Кто-то вошел в сад. Анри помедлил, гадая, тот ли это человек, которого он ждет. Что-то подсказывало ему, что не тот. Во-первых, женщина, стоявшая внизу, держала в руке чемодан, и хотя он предположил, что именно там могут быть спрятаны деньги, это казалось слишком уж непродуманным – люди, с которыми Анри с братьями обычно имели дело, поступали куда хитрее. А еще его смущало то, как она шла – медленно, будто никуда не спешила, будто у нее здесь нет никаких дел. Опять же, возможно, так и было задумано, но Анри почудилось что-то странное в том, как она остановилась сначала у цветов, потом у фонтана, словно туристка, осматривающая достопримечательности. Он нахмурился, взглянул на часы. Было еще рано – не исключено, что женщина забрела сюда случайно. Тут он увидел ее лицо и замер. В этом лице читался восторг и благоговейный трепет перед всем, что ее окружало. Он сразу почувствовал зависть к незнакомке, к человеку, которого никогда не встречал.

Анри отвел взгляд – он устал от пустоты в себе, устал смотреть на этот город во всем его великолепии и совершенно ничего не чувствовать. Даже когда он видел эти сады, то думал о другом саде, за сотни миль отсюда, о другом городе, над которым возвышались пологие уступы, о домах не красного, а белого цвета, о бесконечных розах и геранях, смоковницах и олеандрах, так что даже сейчас, здесь, он мог…

По ушам полоснул крик.

Анри вздрогнул и ударился головой об окно. Он окинул взглядом сад и женщину, ища, что причинило ей такую боль, но рядом с ней по-прежнему никого не было. Она слегка наклонилась вперед, сжав кулаки и зажмурившись, и ее отчаянный гортанный вопль внезапно напомнил Анри о доме, о звуках, с которыми местные женщины выплескивают радость, горе или ярость, и ему ничего так не хотелось, как зажать уши руками, закрыть глаза и спрятаться от этого зрелища, от этих воспоминаний. Анри так и не сумел облечь в слова те чувства, с которыми покидал Оран, – это было решение, вообще не похожее на решение, – и теперь все его страдание, гнев и внутреннее смятение отразились на лице незнакомки, стоящей внизу. Какая жуткая картина, подумал он, все равно что увидеть собственного двойника, и эта мысль была настолько странной и фантастической, что он не сумел отвести глаза.

Женщина посмотрела вверх, на балкон.

Анри шарахнулся от оконного проема, вжался в стену, надеясь, что она его не заметит, еще не заметила, – но она заметила, он был в этом уверен. Женщина подняла голову и взглянула прямо на него, и все же… Он подумал о солнце, о тени и сказал себе, что это невозможно. Она не могла видеть, что он наблюдает за ней. Он задышал медленнее, пытаясь успокоиться, – нелепо терять самообладание из-за такой ерунды.

Когда он через какое-то время опять посмотрел в сад, было уже слишком поздно.

Только впоследствии он понял, что именно произошло. Другая женщина, та, которую он ждал, должно быть, уже успела пройти вдоль канала в дальний конец сада и скрыться в том самом здании, на балконе которого он стоял. Когда он снова перевел взгляд вниз, она исчезла, и он успел увидеть только краешек ее ноги, черный каблук, а деньги – деньги, которые она должна была аккуратно положить под скамейку, – упали и рассыпались по земле.

От неожиданности Анри растерялся. Он знал, что ему нужно сделать, знал, что должен оставить свой пост у окна, броситься вниз и начать собирать купюры, пока их не унес ветер и они не попали в чужие руки. Но он ничего не делал. Стоял неподвижно, не сводя взгляда с женщины с чемоданом, которая только что кричала. У него перехватило дыхание, когда он увидел выражение, появившееся на ее лице, стоило ей заметить упавшие деньги, – хитроумное и расчетливое, – и он невольно улыбнулся.

Он знал, что нужно действовать, знал, что его ждут последствия – ужасные, далеко идущие последствия, если он не вернет деньги, – и все же продолжал стоять, спрятавшись в тени балкона и наблюдая, как она собирает купюры, как укладывает их в чемодан. Пока она не зашагала прочь.

* * *

Он направился следом за ней.

Они шли через весь город, и Анри то и дело приходилось останавливаться: она постоянно возвращалась обратно, переходила с одной улицы на другую, иногда делала круг и оказывалась на прежнем месте, и он понял, что она не из Гранады, потому что даже он знал здешние улицы лучше, чем она. Все это время он твердил себе, что заберет деньги, как только они дойдут до следующего квартала, как только свернут за угол, прежде чем подойдут к следующему собору. Но так ничего и не делал. Он просто продолжал идти, продолжал следовать за ней, пока в конце концов они не миновали арену для боя быков, расположенную на окраине города, и не добрались до единственного места, куда имело хоть какой-то смысл стремиться, – до автовокзала.

Войдя внутрь, Анри опять двинулся за ней, стараясь не привлекать к себе внимания и отворачиваясь всякий раз, когда мимо проходил охранник. Она пошла сначала в туалет, а потом в банк, и он увидел, как она передала в окошко несколько купюр. Он выругался. Сейчас самое время остановить ее, пока она не успела потратить еще больше денег, возмещать которые он должен будет из собственного кармана. Он сильно сомневался, что благодаря родственным связям может рассчитывать на особое отношение, когда речь идет о деньгах. Тем временем она зашла в кафе и заказала кофе. Он выбрал себе стул у противоположного конца стойки, устроившись так, чтобы видеть ее, но чтобы она его видеть не могла – хотя она и не обращала на него внимания. Казалось, в этот момент она никого не замечала, сосредоточившись на чашке, которую держала в руках.

Анри так и не предпринял ничего из того, что надо было предпринять, к чему его приучили здравый смысл и годы службы в жандармерии, – вместо этого он подождал, пока она купит билет, потом подошел к окошку и сказал, что ему нужно туда же, куда едет женщина, которая только что здесь стояла. Кассир нахмурился, но расспрашивать его не стал.

Анри опустил взгляд на свои билеты – ему предстояла череда утомительных пересадок, которая в итоге приведет его в Париж. Он не дал себе времени на раздумья и направился к платформе.

* * *

Когда водитель сделал первую техническую остановку, Анри увидел, как она окинула взглядом пейзаж за окном и на ее лице отразилось замешательство.

В дороге она спала. Он сидел на несколько рядов дальше и, хотя ее лица видеть не мог, понял это по тому, как свешивалась набок ее голова. Он и сам уже некоторое время боролся со сном – сказывались духота и бессонные часы прошедшей ночи. Когда автобус остановился, женщина подскочила на сиденье, и он вместе с ней.

Он встал, потянулся, слушая, как протестующе стонет все тело. Он уже слишком стар для такого путешествия, подумал он, хотя в автобусе было несколько мужчин и женщин старше его лет на десять, а то и больше, и они просидели без жалоб всю дорогу и, вероятно, просидят так же до самого конца. Анри оставался в автобусе до последнего, пока не решил, что рискует привлечь к себе внимание. Он двинулся к выходу, опустив голову, но все же не мог удержаться, чтобы не оглянуться, проходя мимо, и заметил выражение, промелькнувшее на ее лице, – паника, подумал он. Однако заставил себя идти дальше и не лезть не в свое дело.

Устроившись в кафе рядом с заправочной станцией, он стал ждать, пока она тоже выйдет из автобуса. Когда она наконец вышла, то сжимала в руках сумку с такой силой, будто ждала, что в любой момент ее кто-то выхватит. В кафе она пошла за другими женщинами в туалет. Он заказал café, бросил в него кусочек сахара и выпил, стараясь не морщиться от горечи. Испанский кофе был одной из многих особенностей жизни в Гранаде, с которыми он никак не мог примириться.

Из туалета она вернулась с еще более растерянным видом. Шла медленно, как будто отяжелев от глубокого сна. Ему стало интересно, когда она в последний раз ела, хорошо ли переносит солнце и местную жару. Ее белая кожа подсказывала, что едва ли.

Она подошла к стойке бара и села рядом с Анри. Он повернул голову и заметил маленькую родинку у нее на шее сбоку. Ее рука приподнялась – наверное, позвать бармена, – и он увидел, что рука слегка дрожит. Он не знал, говорит ли женщина по-испански, хотя бы чуть-чуть, а если нет, то не этим ли объясняется замешательство, которое он уловил в ее лице, когда автобус остановился. Возможно, она проспала предупреждение об остановке, но теперь он засомневался, что это что-то изменило бы.

Анри заказал два пунша, пододвинул один к ней и по-испански посоветовал выпить. Она растерянно посмотрела на него. Значит, не испанка. Он повторил по-французски и увидел, как ее взгляд прояснился – кажется, она его поняла. Он еще раз предложил ей выпить, потом заказал бокадильо. Спросил, куда она едет, далеко ли, и посоветовал ей поесть.

– Вы почувствуете себя лучше, – пообещал он.

Она поблагодарила его, и он понял, что она говорит искренне, увидел в ее лице явное облегчение. Он знал, что не должен был этого делать. Он здесь не для того, чтобы о ней заботиться. Он здесь для того, чтобы забрать деньги и отвезти их обратно. Едва ли она его запомнит – взгляд у нее стеклянный. И все же он понимал, что сильно рискует.

Анри ощутил какое-то прикосновение – это была ее кожаная сумка. Раньше он этого не замечал, но теперь осознал, что сумка наполовину лежит у него на коленях. Он опустил взгляд и увидел блеск молнии прямо перед собой.

Было бы легко, подумал он, схватить сумку, велеть ей идти за ним в сторону заправочной станции, где наверняка найдется какой-то механик и развалюха, которую можно купить задешево. К ночи они вернулись бы в Гранаду.

Или он может просто забрать деньги, а она пусть отправляется туда, где замышляла скрыться. Он не верил, что она будет протестовать и попытается заявить, будто он ее обокрал. Это приведет к расспросам, к возможным обыскам, и что-то подсказывало ему, что именно по этой причине она и сидела в пыльном автобусе, а не в комфортабельном салоне самолета или в поезде. Желание остаться инкогнито – часть ее плана. И это самое желание сейчас, когда ее разум и тело одурманены жарой, делает ее уязвимой.

Он знал, что у него не так много времени, чтобы принять решение. Он опустил руку и стал медленно приближать ее к сумке. Еще не слишком поздно, все зашло не слишком далеко. Где-то здесь должен быть телефон. Он может позвонить, сообщить им, когда его ждать, сказать, что их деньги в безопасности. Все закончится еще до того, как начнется по-настоящему. Он может вернуться в Гранаду, продолжить ту жизнь, которую вел до сих пор, и эта ситуация, в которой он сейчас оказался, останется всего лишь воспоминанием, досадной мелочью на его пути.

Его рука легла на кожаную сумку, пальцы сжались…

И тут водитель поднялся в места и выкрикнул:

– Atención, pasajeros![12] Автобус отправляется через пять минут.

Женщина рядом с Анри пошевелилась, и он быстро отдернул руку, словно обжегся. Он почувствовал, как вспыхнуло его лицо, не сомневаясь, что она заметила, что ощутила его движение, и поэтому поспешно перевел слова водителя, чтобы отвлечь ее внимание. Она лишь кивнула, глядя на сэндвич, который разламывала на маленькие кусочки и по одному отправляла в рот. У него самого свело желудок, и он пожалел, что не догадался заказать два.

Он встал, осторожно переставив сумку обратно к ней на колени. В помещении стало слишком тесно, слишком душно, и ему отчаянно захотелось на улицу.

* * *

Ее место пустовало так долго, что Анри забеспокоился. Он выглянул в окно автобуса и прищурился, но водитель припарковался слишком далеко, а свет в кафе был слишком тусклым, чтобы с такого расстояния разглядеть, что происходит внутри.

Поток пассажиров истончился до струйки. Даже самые пожилые уже добрались до автобуса. Конечно, та женщина должна была понимать, что она единственная из всех до сих пор сидит в кафе. Если только это не входило в ее намерения. Анри привстал со своего места. Возможно, она все-таки почувствовала его руку на своей сумке. Возможно, она поняла, что это значит, и решила изменить план.

Он уже стоял, когда вдруг увидел ее.

Анри сел, похлопывая себя по карманам, сделал вид, что нашел какую-то пропавшую вещь, что именно из-за этого и вставал, если кто-нибудь за ним наблюдает. В окно он видел, как она стремительно выбежала из кафе, сжимая сумку.

Когда она наконец поднялась в автобус, он почувствовал, как в груди ослабевает какой-то узел – и неожиданно понял, что она миновала свое место и направляется к нему. В голове пронеслось бесконечное количество вариантов развития событий. И все они заканчивались примерно одинаково: Анри вышвыривали из автобуса и отправляли в какую-то импровизированную тюрьму в глуши.

Женщина уже подошла вплотную и теперь возвышалась над ним. Сунула руку в карман – может быть, у нее с собой оружие, может быть, она собирается угрожать ему – и достала сэндвич, завернутый в салфетку.

– Gardez votre coin[13], – сказала она с раздражением.

Он растерянно посмотрел на нее, услышав этот набор слов.

– Я в состоянии купить себе обед сама, – сказала она. – Maintenant nous sommes quittes. Теперь мы квиты.

Он едва успел пробормотать Merci, как она отвернулась, ушла и уселась на свое место в передней части автобуса, убедив его, по крайней мере, в одном: она не француженка. Он воспроизвел в голове ее слова и улыбнулся.

Анри до сих пор не понимал, почему следует за ней и как долго будет продолжаться это странное приключение. Но в тот момент он засомневался, хочет ли и дальше выполнять приказы. Он-то думал, что хочет всего лишь сблизиться с людьми, что слушать чужие распоряжения будет привычно и удобно, но так вышло, что он вернулся к тому, с чего все началось, – ему снова велели сделать то, что может навредить другому человеку. Он не был наивен. Он знал, что произойдет, если он привезет ее обратно, что они сделают с ней, чтобы получить ответы. Он вспомнил свои последние дни в Оране и покачал головой. Нет, ни за что на свете он не станет причиной очередного кровопролития.

Анри посмотрел направо: за ним наблюдала пожилая женщина, улыбаясь и многозначительно косясь на сэндвич, который ему только что вручили. Можно было только догадываться, о чем она думает – о чем думают пассажиры. Он попытался представить себе выражение их лиц, если бы они узнали правду. Если бы они узнали, кто ответил на звонок, который он сделал перед самым отправлением, – владелец заправочной станции разрешил ему недолго поговорить по телефону в обмен на несколько песет.

– Кое-что случилось, – сказал он, когда на том конце взяли трубку.

– Мы ждали, что ты к этому времени уже вернешься.

– Да, я знаю. – Он задумался, как лучше объяснить. – Женщина, которая должна была передать пакет…

– Sí?

Анри уловил замешательство, хотя и не мог узнать голос. Один из братьев нравился ему больше остальных, казался более приветливым, потому что иначе разговаривал и иначе слушал. Анри попытался представить, что это он на другом конце провода.

– Она уронила его в саду. Может, это была случайность, дырка в сумке, в кармане пальто, я не знаю.

И он действительно не знал. Странно, думал он, что деньги вывалились так легко, сами по себе. Не просто купюра-другая, а все сразу – по крайней мере, так ему показалось. И женщина ничего не заметила, даже не оглянулась. Что она стала делать, когда обнаружила пропажу, гадал он теперь – вернулась ли назад, пытаясь выяснить, куда все делось, связалась ли со своими людьми, придя в отчаяние от собственного промаха, – он не знал, не стал ждать, чтобы выяснить, потому что решил последовать за той, которая взяла эти деньги.

– Так деньги у тебя? – спросил голос.

– Меня опередили. – Прежде чем голос успел перебить его, он пояснил: – Я за ней слежу. Я просто жду возможности забрать их в менее людном месте. – Он огляделся по сторонам. – На случай, если поблизости будет policía.

Наступила пауза.

– Когда принесешь деньги, ее приведи с собой.

– Хорошо, – ответил он, стараясь говорить твердо.

– Где ты сейчас находишься?

– Техническая остановка в нескольких часах езды от Гранады. Она направляется в Париж, – сказал он и тут же пожалел об этом, хотя и не знал почему, не мог объяснить причину, по которой хотел оставить эти сведения при себе. Он осмотрелся, словно ожидая, что кто-нибудь из них материализуется поблизости. – Я свяжусь с вами, как только заберу их.

Он отключился прежде, чем ему успели ответить, прежде, чем ему успели сказать: к черту людей, просто бери деньги и уходи. Логика и здравомыслие подсказывали Анри, что ничего другого не оставалось.

И все же.

Он не мог сказать им то, что уже говорил сам себе, – он не готов. Он знал, что это безумное решение – последовать за ней в Париж, потратив на дорогу целый день. Просто сумасшествие. Но потом он вспомнил ее лицо, когда она закричала, и решил не думать больше ни о чем. Тем не менее его тяготило чувство долга, верность тем, с кем он был связан и от кого так легко отказался ради незнакомки, сидевшей в эту минуту через несколько рядов от него. Он не смог бы этого объяснить, даже если бы захотел, настолько случившееся противоречило всему, что он знал. С другой стороны, подумал он, мир, в котором он существует сейчас, тоже полностью противоположен тому, что он знал об этой жизни и о себе самом. Казалось, все перевернулось с ног на голову, когда он уехал из Орана, и с тех пор так и не наладилось.

Но сейчас… Анри выглянул в приоткрытое окно, сквозь узкую щель в салон непрерывно сочился горячий воздух. Анри не был уверен, но ему показалось, что он что-то уловил, уловил еле ощутимый шлейф в воздухе, когда автобус тронулся. Что-то цветочное и травяное.

Он подумал, что это запах флердоранжа.

2

Луиза

Сначала Луиза удивилась, обнаружив его в купе, причем еще и на ее месте, как она выяснила, когда сверилась с собственным билетом. Она даже подумала, уж не сделал ли он это специально. В тот момент Луизой владело не только удивление – она призналась себе, что почувствовала еще и облегчение, и смущение после всего, что случилось в Белграде, и даже злость. На него за то, что продолжает следовать за ней, на себя за то, что позволяет ему это. Она больше его не боялась – не то чтобы раньше она боялась его самого, только того, что он может сделать, – но даже это опасение притупилось и переродилось в нечто иное после того, что произошло между ними.

Теперь ее мучила неопределенность – того, что чувствует она сама, того, что чувствует он, того, что это может означать. Она порадовалась, что ее появление осталось незамеченным, потому что ей нужны были эти несколько секунд в коридоре, чтобы взять себя в руки, принять невозмутимый вид, обдумать, как действовать дальше. Может, поприветствовать его с долей фамильярности, заговорив по-французски, и обратиться к нему на tu вместо vous?[14] Тем самым она признает, что они так или иначе провели в обществе друг друга почти две недели. Нет. Ей нужно увеличить дистанцию между ними, нужно заново возвести барьер, который рассыпался с такой легкостью. Ей нужно набраться решимости, напомнить себе о самом важном – о деньгах и обо всем, что они значат. Новая жизнь, новое начало. Она знала, что другой такой возможности больше не представится. Она решила, что будет сдержанной. Даже холодной. Будет вести себя так, как ведут себя с незнакомцем. В конце концов, они друг другу никто. Два чужих человека, путешествующие каждый сам по себе. Ничего больше, подумала она и вошла в купе.

* * *

Она выглядывает в открытую дверь: за минувший час по коридору не прошел ни один человек. Она пытается вспомнить, много ли народу было на платформе, – явно много, судя по утренней толчее на вокзале. Но, возможно, это были пассажиры других поездов, которые курсируют в пределах города, в пределах страны. Наверное, большинство людей предпочтут лететь самолетом, а не скучать в поезде дальнего следования.

– Эпоха путешествий на поезде, судя по всему, осталась позади, – сухо роняет Луиза.

– Один проводник как-то сказал мне нечто подобное, – отвечает ее попутчик, поворачиваясь к ней. – Тогда почему вы выбрали железную дорогу?

– Пожалуй, я хотела проехать по этому маршруту, пока он еще существует.

Это не совсем ложь. Она помнит объявления в газетах, что движение пассажирских поездов на этом направлении будет прекращено, помнит, как ее расстроила эта новость. На самом деле она нигде и не бывала, но путешествия – в частности, поезда – казались неотъемлемой частью ее детства, произраставшей из прочитанных ею книг. Наконец-то выбраться в большой мир и обнаружить, что они утратили свою популярность, было поразительно, как будто все изменилось, пока она была заперта в четырех стенах.

– А вы почему выбрали поезд? Выходит, и вы не любите самолеты?

Он ненадолго задумывается.

– Да не особенно.

Да, ей так и показалось. В нем есть что-то старомодное, несмотря на возраст, – судя по его виду, он лет на десять старше ее, – и ему бы жить в золотой век путешествий. Есть что-то эдакое в его позе, в его осанке, думает она с легкой улыбкой, в манере держаться, которая отличает его от остальных. Даже одежда выделяет его из толпы – тщательно отглаженный костюм и галстук. Луиза представляет долгие, бесконечные дни в поезде и огромные чемоданы. Если бы она не знала, зачем он здесь, то удивилась бы, что он не взял себе одноместное купе.

– И куда вы отправитесь, когда поезд прибудет в Стамбул? – спрашивает он. – Снова вернетесь в Лондон?

– Возможно. – Она позволяет себе слегка улыбнуться в ответ, гадая, поехал бы он за ней, если бы она сказала “да”, – поехал бы он за ней вокруг света, если бы так было надо. Она поворачивается к окну. – Или, возможно, переплыву Босфор и исчезну навсегда.

Прежде

Она хотела увидеть Альгамбру.

С этого все и началось. Она сидела за кухонным столом, отец только что умер, и перед ней открывалась ее первая возможность сбежать, обрести свободу. Она смотрела на деньги – почти сорок фунтов, огромная сумма, учитывая все обстоятельства, – и понимала, что ее чувства неправильны. Она должна переживать горе, даже потрясение. Она должна строить планы. Нужно вызвать коронеров, отложить деньги на похороны. Оплатить давно просроченные счета, с которыми уже нельзя затягивать. В этой пачке почти сорок фунтов. Их хватит на все: она могла бы расплатиться с долгами, могла бы устроить отцу достойные похороны – не то чтобы он их заслуживал, – могла бы продолжать жить в том же доме, где провела всю жизнь, продолжать работать в той же прачечной, где работала со школы, когда стало очевидно, что на отцовскую военную пенсию по инвалидности долго они не протянут. Она могла бы так и поступить – если не хотела ничего менять.

Но, конечно, она хотела.

Она всегда этого хотела, но была пленницей в отцовском доме, совсем как героини книг, которые читала в детстве. Она провела столько лет в услужении у мужчины, который никогда не говорил “спасибо”, никогда не улыбался, только принимал как должное то, что ей некуда больше идти, что у нее нет денег, чтобы начать все сначала, что она женщина, а это серьезное препятствие в мире, где заправляют мужчины. И поэтому она отбросила мысли о долге, о чести.

Вместо этого она стала думать об Испании.

Она думала о Мадриде и о том мавританском городе с красными крышами под названием Гранада, о котором когда-то читала в детстве, и когда медленно остывающее тело отца в комнате наверху совсем похолодело, она решила, что хотела бы увидеть этот город, хотела бы пройтись по его мраморным плитам, хотела бы полюбоваться панорамой Сьерра-Невады с одного из его многочисленных балконов.

Неделю назад Луизе исполнилось двадцать восемь, и при мысли, что придется прожить так еще столько же, ей стало дурно. Да, это ужасный поступок, но она ведь ужасный человек, она это знала. И именно поэтому, сидя за столом с выключенным светом, чтобы в этом месяце счет за электричество был хоть чуть-чуть поменьше, она решила, что возьмет деньги, пусть и не имеет права их тратить, и отправится в Гранаду посмотреть Альгамбру.

* * *

Луиза сделала два звонка из телефонной будки, попросив сначала соединить ее с бюро путешествий, чтобы она могла заказать номер в отеле “Альгамбра Палас” в Гранаде. Расточительство, но здесь, на тускло освещенной проселочной дороге, все ощущалось немного сюрреалистичным, несбыточным, так что когда ей наконец ответили, она осмелела от кажущейся невозможности происходящего и попросила забронировать номер на три ночи, хотя изначально собиралась только на одну. Когда у нее спросили имя, она замялась, но потом вспомнила о книге, которую только что читала.

– Виржини, – сказала она. – Виржини Варанс.

Глупо называться чужим именем, особенно таким, которое носит героиня книги, но она сочла, что едва ли кто-нибудь заметит, едва ли полезет проверять. Наверняка люди постоянно заказывают номера в отелях на вымышленные имена. Более того, Луизе казалось, что именно так, скорее всего, и принято поступать в реальном мире, и она трепетала от восторга при мысли, что наконец-то приобщится к этому миру, пусть хоть немного.

Второй звонок она сделала, чтобы взять билет до Мадрида на следующее утро. Она сложила в чемодан, которым ей никогда не доводилось пользоваться, очень мало вещей. Две пары брюк, две блузки, юбку, а также пару чулок, которые ей уже не раз приходилось чинить. В последнюю минуту она добавила один из флакончиков, который давно уже взяла в комнате отца, – почти полный пузырек люминала. Срок годности истек, и Луиза сомневалась, что люминал еще выписывают, но она мучилась бессонницей и время от времени принимала таблетки, чтобы легче засыпать ночью или успокаивать нервы днем. Иногда она выпивала сразу несколько штук, полагая, что они уже старые и не так хорошо действуют. Напоследок она положила в чемодан паспорт и деньги.

На следующий день Луиза села в самолет и полетела через Ла-Манш и через Бискайский залив – все ради того, чтобы постоять в залах дворца тринадцатого века, полюбоваться просторами Сьерра-Невады и почувствовать нечто большее, чем позволяла монотонная тяжесть ее жизни, отягощенной болезнью отца и отсутствием матери. Она запрещала себе думать о том, что будет, когда шиллинги кончатся, когда она истратит все пенсы.

Она разберется с этим позже, сказала себе Луиза.

* * *

В Мадриде Луиза ела gambas[15] и boquerones con anchoas[16], пила канью и вермут. Она бродила по улицам с непроизносимыми названиями, пока не наткнулась на рынок под открытым небом, где один из продавцов на ломаном английском сообщил ей, что раньше эта улица была залита кровью, потому что по ней везли животных со скотобоен на кожевенные заводы. Он сказал, как рынок называется по-испански, а потом перевел это название на английский – “кровавый след”, – и Луиза поймала себя на том, что не может отвести взгляда от земли под ногами. По вечерам она ходила в одну и ту же таверну, куда когда-то захаживал Хемингуэй.

Таверна была маленькой и темной, и Луиза всегда садилась в дальнем углу с бокалом хереса – единственного напитка, который там подавали, наливая его прямо из деревянных бочек, стоящих за стойкой бара. В те вечера она много смеялась и больше, чем когда-либо, чувствовала себя собой. Придя сюда в третий раз, она заказала графин олоросо[17] и тарелку мохамы[18], заняла свое уже привычное место, не встречаясь ни с кем взглядом и избегая разговоров даже с официантами, и скормила большую часть алых рыбных полосок коту, который устроился рядом. На ней были новые чулки, которые она перед вылетом купила в “Маркс энд Спенсер” за пять шиллингов шесть пенсов. В конце вечера она поняла, что больше не хочет оставаться одна, и позволила какому-то мужчине увести ее к себе через Латинский квартал, а наутро даже не смогла вспомнить его имя.

Она ушла тихо, дошла пешком до Пласа-Майор, отыскала ресторан на самом краю площади, подальше от более людных заведений, заказала канью и тарелку calamares fritos[19], несмотря на ранний час. Ее губы блестели от жира. В кошельке у нее оставалось восемнадцать фунтов.

На следующий день она села в автобус, направлявшийся на юг.

* * *

Луиза знала, что ее решение забрать деньги и уехать могло показаться другим странным – а то и черствым, – но даже в детстве она не могла заставить себя хотеть того, чего хотели другие, делать то, чего от нее ожидали. Будущее виделось ей приговором, который со временем приведут в исполнение. “Ты слишком много думаешь”, – часто говорила ей мать перед тем, как уехать, бросив мужа и дочь, перед тем, как променять их дороги на неизвестные улицы и округа Парижа. “Ты слишком много думаешь, от этого будет только хуже”.

Луиза могла бы возразить, что ее мать поступила как раз наоборот – придумала, как выбраться из их убогого существования в другую жизнь, – но к тому времени, когда она осознала это противоречие, матери уже несколько лет не было с ними. Луиза часто задавалась вопросом, по-прежнему ли мать, где бы она сейчас ни была, страшно несчастна. Чаще всего она надеялась, что да, но бывали дни, когда она приходила к выводу, что не может ее винить. В конце концов, мать вышла замуж за мужчину, который обещал ей счастливое будущее, но вернулся с войны с искалеченным телом и разумом, так что их жизнь в один момент изменилась до неузнаваемости.

Они лишились возможности куда-то вырваться – на дальние поездки денег больше не хватало. Что же касается вылазок в Лондон на выходные, то отец не любил этот город из-за толп, грязи и копоти. А потом последствия травмы усугубились, ноги отказали окончательно, и он потерял работу. Денег стало еще меньше, а тягот больше. Он запер мать в доме, как в ловушке, и точно так же в конце концов поступил с Луизой. Инвалидное кресло означало, что он зависел от нее, означало, что она не могла и шагу сделать, пока он не разрешит, что вся ее жизнь, все ее существо было поглощено его болью. Так что нет, Луиза не винила мать за уход – она винила ее только за то, что та ушла без нее.

После ее исчезновения Луиза погрузилась в книги, единственное свидетельство существования матери, которую их потрепанные переплеты помнили еще юной. Луиза забивалась в укромный уголок и читала – жадно и восторженно впитывала слова, представляла себе других людей, которые читали те же самые слова, почему-то злилась, что вынуждена делиться с ними этим переживанием, и желала, чтобы оно принадлежало ей и только ей одной. Особенно она любила “Альгамбру” Вашингтона Ирвинга. Она и не знала, что город может околдовать, обворожить, заманить в ловушку, – она никогда такого не испытывала, большую часть жизни мечтая уехать из своей деревни.

Позже она прочитала Франсуазу Саган и пожалела, что не может позволить себе быть воздушным созданием, которое предается фантазиям юности. Вместо того чтобы нежиться на солнышке на юге Франции или бродить по прелестным бульварам Парижа, Луиза сидела у себя в деревне, тайком курила в окно и не видела ничего, кроме бесконечных пустошей в тумане. Возможно, именно поэтому она восхищалась хитроумием Кэти, чувствовала, что понимает Викторию, яростно ненавидела Лиллу и желала, чтобы леди Одли все сошло с рук. Она читала Джин Рис и находила в ее героинях родственные души – это были женщины совсем без денег, зачастую несчастные. Они казались Луизе совершенно живыми и настоящими, и она прекрасно представляла, кто они, эти женщины, которые пойдут на все, чтобы выжить.

Луиза довольно рано решила, что не станет тратить время на робких, краснеющих героинь – таких, какой ей никогда не бывать. Она не могла похвастаться красотой: да, блондинка, но волосы совсем не того оттенка, который можно приобрести в парикмахерской или самостоятельно с помощью краски и которого так стремятся достичь женщины; худощавая, но слишком высокая, выше большинства мальчиков-сверстников. Она была не хрупкой, а сильной и жилистой, ее руки огрубели от того, что она усаживала отца в инвалидное кресло и помогала выбираться из него, мыла полы и посуду и делала все по дому. И это еще до того, как она устроилась в прачечную. В ее гардеробе не было ни кружевных оборок, ни лайковых перчаток на пуговицах, как у героинь романов. Все ее платья или перешли к ней из материнского шкафа, или были кое-как сшиты собственноручно.

И вдобавок – ее лицо. Иногда она подолгу простаивала перед зеркалом, закрывала лицо руками то с одной, то с другой стороны, делила на части. Тогда ей почти удавалось убедить себя, что она красива, но если смотреть на все лицо целиком, в нем было что-то не вполне правильное. Глаза слишком большие, а рот слишком маленький, она часто прикусывает нижнюю губу, когда задумывается, и один из верхних зубов растет куда-то вбок. Вид невинный, как у испуганного животного, думала она и злилась, потому что была совсем не такой.

Луиза смотрела в окно и приказывала себе не думать, чтобы не было хуже, но потом до нее доносился запах овец и свиней и она чувствовала, что в ее сердце одна пустота, – или нет, в нем что-то другое, что-то, что горит и бушует, так что когда она захлопывала окна, руки у нее тряслись. Она ненавидела это место, она ненавидела мужчину, который держал ее здесь, она ненавидела женщину, которая бросила ее. Ее жизнь, ее детство прошли под гнетом ненависти, которая выжгла ее так, что затмила все остальное.

И вот, даром что общество призывало ее презирать всех Бекки Шарп[20] – женщин хитрых, безжалостных и, как правило, очень умных, – Луиза хотела подражать им, вкусить хотя бы толику их свободы, даже если это сулило такую же трагическую судьбу. Оно бы стоило того, думала она, пусть ощутить свободу получилось бы только на краткий сияющий миг. Вряд ли это хуже, чем сидеть взаперти в грязном доме, пропахшем смертью. Луиза знала, что она отвратительна, но в конце концов поняла, что ничего не может с этим поделать – да и не хочет, если это означает другую жизнь.

* * *

В свой первый день в Гранаде Луиза гуляла по Альбайсину, по узким улочкам старого арабского квартала, и ее ноги с непривычки ныли от усталости. Она поднялась по крутому склону к церкви Сан-Николас, полюбовалась на Альгамбру, виднеющуюся вдалеке. Было тепло, явно намного теплее, чем в Англии, несмотря на то что уже наступил октябрь, и она чувствовала, как горят щеки. Внизу, на Каррера-дель-Дарро, она забрела в пару-тройку магазинов, поддавшись на зазывания неуемных продавцов, но только улыбалась и кивала при виде разноцветных ковриков, пуфов, до сих пор источающих острый и тяжелый запах кожи, и фонарей, которые отбрасывали головокружительные узоры света на белые стены. Она ничего не купила. Вместо этого она смотрела на Альгамбру, которая теперь возвышалась над ней, как великан.

После этого Луиза зашла в крошечный бар на Калле-Навас. Она заказала канью, и к ней подали маленькое блюдо – что-то жареное и золотистое, масляное и бугристое. Cazón[21], сказал ей официант, когда она попыталась спросить по-французски, хотя он знал всего несколько слов и отвечал в основном по-испански. Она заказала большую тарелку для одной себя и съела все у стойки бара. Облизнула губы, ощущая горечь пива и соль рыбы.

На второй день она отправилась в район Сакромонте, хотя консьерж слегка встревожился, когда узнал о ее намерениях. Молодой женщине не стоит идти одной, уверял он. В пещерах полно цыган. Она поблагодарила его за совет и спросила, как туда добраться. Подъем к пещерам оказался утомительнее, чем ее прогулки накануне. Она встретила на пути туристов – они сказали ей, что это пустая трата времени, кривились и отказывались делиться впечатлениями, – но в основном видела только жителей пещер, которые несли ведра, вели ослов, нагруженных товарами. Луиза подумала, что больше всего пещеры похожи на милые деревенские домики. Дорога была пыльной, стояла жара, и Луиза не раз останавливалась, чтобы вытереть пот со лба.

Во время одной из таких остановок она заметила женщину моложе себя, застенчиво выглядывающую из-за двери одной из пещер. Луиза подняла руку в знак приветствия, та ответила приглашающим жестом и тут же исчезла в проеме. Луиза неуверенно осмотрелась – она боялась, что это может оказаться ловушкой, – но, не обнаружив ничего подозрительного и мечтая куда-нибудь спрятаться от солнца, решила последовать за женщиной.

Внутри Луиза сощурилась, привыкая к темноте. Здесь не было окон, лишь с потолка свисало несколько лампочек. Когда глаза приспособились, обстановка жилища ее удивила. Это была пещера – что было очевидно по наклону потолка, по бугристости стен, – но в то же время это был настоящий дом. Выложенные плиткой полы, мебель, скудная, но прочная, и медные кастрюли, висевшие на стенах. Луиза поняла, что стоит в кухне. Девушка, которая пригласила ее войти, сидела за столиком рядом с другой женщиной, намного старше, одетой в черное. Она снова махнула Луизе, показывая, что ей нужно сесть.

Старуха взяла Луизу за руку.

Так вот оно что, подумала Луиза. Гадалка-мошенница. Она слегка пожала плечами и откинулась на спинку стула. Бывают и худшие способы скоротать время. Она только надеялась, что старуха не потребует слишком много, – ее, вероятно, разочарует скромная сумма, которую может предложить Луиза.

Однако всего через пару минут старуха покачала головой и оттолкнула ее руку.

Луиза нахмурилась, глядя на собственную ладонь, как будто там действительно можно было найти какой-то ответ.

– В чем дело? – спросила она ту, которая моложе.

Старуха что-то сказала, но Луиза не поняла; она только переводила взгляд с одной женщины на другую, пытаясь уловить смысл слов.

– Nada, – сказала девушка.

– Nada? – повторила Луиза.

Та кивнула.

– Она говорит, nada. Она ничего не видит.

– Совсем ничего? – разочарованно спросила Луиза.

Она достала несколько песет и положила на стол, рассудив, что уж за деньги получит хоть что-то, хотя бы пару-тройку пустых предсказаний. Но старуха покачала головой и, словно прочитав мысли Луизы, подтолкнула деньги к ней обратно.

Луиза ушла смущенная. Выйдя на улицу, она поняла, что у нее больше нет желания лезть выше. Во рту слиплось, и ужасно хотелось выпить чего-нибудь холодного. Путь вниз был легче, но казался длиннее. Она обрадовалась, когда вернулась в Альбайсин, и направилась в ближайшее кафе. Допивая канью, она старалась не вспоминать лицо старухи, когда та произнесла это слово. Ничего. Она заказала второй стакан, а потом и третий. Она делала вид, что не замечает взгляды мужчины, сидевшего в углу бара. В тот вечер ей хотелось побыть одной.

На следующий день Луиза никуда не пошла. Она чувствовала себя уставшей и одинокой, и ей казалось, что она простыла. Она заказала коньяк и провела вечер в ванне (где, правда, было не очень много горячей воды), думая о завтрашнем дне. Как только счет за отель будет оплачен, у нее останется всего два фунта, несколько шиллингов и горстка песет. После отъезда из Англии она тратила деньги направо и налево – и наслаждалась каждой минутой. Она ни о чем не жалела.

Луиза стояла у окна, глядя на Альгамбру, на тень, которой та укрывала город, и гадала, не делает ли кто-нибудь еще то же самое. Казалось невероятным, что к этому пейзажу можно остаться равнодушным, – но ведь она ничего не знала о других людях, других жизнях. Только о своей собственной. Луиза ни капли не сомневалась, что могла бы провести остаток жизни, любуясь Альгамброй, и была бы счастлива.

Утром она старалась не думать о деньгах, которые у нее остались, и о том, что это значит. Она понимала, что для этого еще будет время, но сейчас, в этот момент, ей хотелось думать только о том, что привело ее сюда, за сотни миль от дома, что занимало ее мысли в тот вечер, когда умер отец. И вот Луиза поехала посмотреть Альгамбру, о которой мечтала большую часть жизни и которая всегда казалась ей недосягаемой и очень далекой, – так же далека от мира была она сама, прозябая за стеной болезни и бедности. Она поехала посмотреть Альгамбру, чтобы узнать, что вдохновило Ирвинга, чью книгу она прочитала, но так до конца и не поняла.

Она поехала посмотреть Альгамбру – и все изменилось.

* * *

Странствие Луизы началось рано, до восхода солнца. Она выселилась из отеля, оплатила счет – прикинув, что песет как раз хватит на café con leche[22] и mollete[23], – и с чемоданом в руке двинулась в сторону Альгамбры. От отеля было совсем недалеко, и поэтому она шла пешком. На Куэста-дель-Реалехо на холме Сабика она на минуту остановилась, уверенная, что сзади послышались звуки Альбайсина – бренчание гитар, ритмичные хлопки, взрывы смеха, свидетельствующие о том, что для некоторых ночь еще не закончилась.

Луиза зашагала дальше, в рощу, под вязы и тополя. Темнота ее не смущала, потому что она боялась совсем других вещей. Подъем был коротким, но крутым, и, добравшись до вершины, она запыхалась. Это заняло больше времени, чем она ожидала, и солнце уже начало всходить. Она поставила чемодан на землю и остановилась, наблюдая, как бледное золото окутывает хребты Сьерра-Невады и охристо-красные черепичные крыши города внизу. Она пожалела, что у нее нет фотокамеры, чтобы запечатлеть эту картину, но знала, что не смогла бы себе ее позволить, не говоря уже о цене пленки. Да и все равно это было бы уже не то, подумала она, поднимая чемодан.

Воспоминания – это всегда уже не то.

У входа Луиза взглянула на карту обширной территории крепости, которую набросал для нее служащий отеля. Ее прежде всего интересовали дворцы Насридов, и служащий приложил все усилия, чтобы вспомнить, где они расположены. Она свернула налево, в направлении, указанном на карте, надеясь, что память его не подвела.

Она могла бы и не беспокоиться, потому что через несколько минут оказалась у Дворца Комарес, где с благоговением осмотрела деревянные карнизы, резные потолки и геометрические узоры. В Патио-де-лос-Арраянес она постояла под открытым небом, бросая долгие восхищенные взгляды на пруд, на золотистые, оранжевые и красные отблески на его поверхности. Пройдя вдоль пруда, она заглянула в одну из арок, мельком увидела хаммам и световые фонари – вырезанные в потолке геометрические фигуры, сквозь которые проходили лучи света. Ничего настолько величественного она даже не осмеливалась представить. Она продолжила путь вокруг пруда и вошла в Сала-де-ла-Барка, через которую можно было попасть в Салон-дель-Троно.

Луиза долго стояла в этой странной кубовидной комнате, уставившись в потолок. Она знала, что он изображает небеса. Или, скорее, семь небес, семь ступеней перед последним небом, восьмым, на которое, как она знала, ей никогда не позволят взойти, потому что она не принадлежит к этой вере – да и вообще ни к какой вере, если уж на то пошло, – а еще из-за того, что она сделала. И все же, думала она, примерно таким она могла бы представить себе царство небесное, если бы верила в него. Сложное сочетание геометрически правильных отверстий, вырезанных так, чтобы напоминать звезды, чтобы создавалось впечатление, будто смотришь в широкое бескрайнее небо. Она почувствовала, как что-то шевельнулось внутри, как перехватило горло.

Она поискала глазами выход.

“Не думай, будет только хуже”. Эти слова эхом отдавались у нее в голове, и она ускорила шаг, не вполне понимая, куда идет. “Не думай”. Она слышала это в детстве каждый раз, когда выглядывала из окна и устремляла взгляд за горизонт. Она подняла глаза, увидела, что пошла в направлении Торре-де-лос-Пикос, толкнула дверь слева от себя и оказалась в каком-то коридоре. Высокие стены по обе стороны поймали ее в западню, ослепили. “Не думай”. Слова, которые формировали ее жизнь годами, так что она слышала их до сих пор; слова матери, голос матери, доносившийся через столько лет и миль. Она толкнула еще одну дверь и оказалась на окраине древнего города, в Хенералифе. Она сделала глубокий вдох, дрожью пробежавший по телу, и направилась дальше, в сады, в Патио-де-ла-Асекия. В открытом дворике она увидела канал, проходивший посередине, и сад, окружавший его с обеих сторон, и ее снова охватило это чувство.

Больно осознавать, что ни Ирвинг, ни другие писатели не преувеличивали, подумала она. Может, лучше было бы не знать, проще было бы вообще никогда ничего не видеть. Жить дальше, веря, что это всего лишь вымысел. Но стоило ей узнать, что все здесь настоящее, что она может протянуть руку и прикоснуться к тому, о чем читала, таким все было осязаемым, – как в ней что-то пробудилось, и она обнаружила, что хочет большего, хотя прекрасно понимала, что это невозможно.

И тогда она закричала. Она кричала, как кричит ребенок, когда бьется в истерике, услышав, что не может получить желаемого. Она кричала, меньше всего ожидая от себя, что способна издать такой звук с такой силой, чувствуя, как он прокатывается по всему телу. Она кричала, задыхаясь от ярости, которую сдерживала все эти годы, пока ее голос не ослабел, не стал хриплым и сдавленным, и тогда уже не осталось ничего, вообще никаких звуков, кроме ее дыхания, сбивчивого и тяжелого, потому что ей не хватало воздуха. Она уронила чемодан и почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Положила одну руку на грудь, другую на живот, заставляя себя дышать, – нет, она понимала, что дело не в этом, а как раз таки в том, что она дышит слишком часто. Она сделала медленный вдох, заставила свое тело перестать трястись, а руки – перестать дрожать.

Именно тогда ее внимание привлекло какое-то движение в нише наверху. Чья-то тень, подумала она, а значит, кто-то за ней наблюдает. Она шагнула было вперед – что она собиралась сделать, она не знала, – но ее остановил шелест ткани, отчетливый звук, выдающий чье-то присутствие в саду.

Это была женщина, которая шла через двор, цокая по плитке каблуками туфель-лодочек. Их разделял канал – всего несколько ярдов, хотя этого было достаточно, чтобы женщина не могла увидеть Луизу за пышной листвой. Вдобавок удобная позиция дала Луизе возможность в деталях разглядеть, что произошло дальше: из сумки женщины на плитку необъяснимым образом начали выпадать пачки денег, одна за другой; некоторые из них рассыпались, и отдельные купюры спорхнули на землю, как листья с деревьев осенним днем. У Луизы сжалось горло. Ей казалось, что она не может дышать, что воздух раскалился и стал слишком густым, волосы липли к шее.

Луиза была уверена, что женщина вернется, осознав свою оплошность. Но та не вернулась – не посмотрела назад, не замедлила шаг, вообще ничего не сделала и продолжала идти торопливой походкой из одного конца сада в другой, пока не нырнула в соседнее здание, где ее поглотила темнота. В саду воцарилась тишина, как будто все замерло ради этого единственного, неповторимого момента.

Сначала Луиза двигалась медленно. Она пошла вдоль стены к Асекия-Реаль, к мостику в центре, который соединял обе стороны сада. Остановилась, глядя на рассыпанные деньги. Это были не песеты, к которым она уже привыкла, – нет, это были фунты стерлингов крупными купюрами. Десятки, двадцатки, даже несколько штук по пятьдесят фунтов. Луиза в жизни не держала в руках таких денег. У нее перехватило дыхание. Она наклонилась, чтобы сгрести деньги в кучу, касаясь теплой плитки.

Она хотела увидеть Альгамбру. С этого все началось, и вот теперь она стояла в Испании, в Гранаде, в Альгамбре, во дворце Хенералифе, – где-то позади тихо журчал фонтан, в сухом летнем воздухе Андалусии висел густой запах роз, – сжимая в руках пачки денег, общая сумма которых составляла больше, чем она могла себе представить.

Луиза помедлила и потерла большим пальцем одну из купюр, чтобы убедиться, что та настоящая, что все это происходит на самом деле. Она знала, что должна отдать деньги либо этой женщине, либо в ближайшее отделение полиции. Они не принадлежали ей. Но в то же время она понимала, что не сможет этого сделать. Что не будет это делать. Что она возьмет деньги, и плевать, хорошо это или нет. Ей не нужно было пересчитывать стопку, чтобы понять, что это означает: годы беззаботной жизни. Даже больше, если распорядиться деньгами умно, – а Луиза знала, что уж ей-то ума не занимать.

И, кроме того, она не могла вернуться в Англию – не после того, что она сделала.

И поэтому она не позволила себе задумываться о том, кому принадлежат эти деньги или почему их бросил здесь именно этот человек и именно таким образом. Она была напугана, сердце гулко билось – возможно, это было предупреждение, но она отмахнулась от него, собралась с духом и зашагала вперед.

Она еще раз пересекла Асекия-Реаль и начала складывать деньги в чемодан. В этот момент ей показалось, что она слышит голос матери, но на сей раз она не стала его слушать. Хватит уже не думать, сказала она себе, хватит не хотеть – потому что это, в конце концов, одно и то же. “Не думай”, – говорила ей мать, потому что знала, как опасно хотеть несбыточного. Но теперь…

Луиза закрыла чемодан, сделала шаг вперед и начала думать.

* * *

На автовокзале она нашла общественный туалет, заперлась внутри и пересчитала деньги. Пять тысяч фунтов. Целое состояние. Сердце бешено заколотилось, голова закружилась, в ушах зазвенело. Пять тысяч фунтов. Она представила, что на это можно купить, что она могла бы позволить себе с такой суммой. Дом в Англии обошелся бы в две тысячи, хотя не то чтобы она мечтала туда вернуться и не то чтобы могла. Тем не менее она ощутила прежде неведомое ей удовлетворение, когда осознала, что это осуществимо. Что она могла бы купить дом, автомобиль, завести телефон – да хоть бы и два, если бы захотела, – и даже взять напрокат телевизор. И после этого у нее все равно остались бы деньги. И немало. Достаточно, чтобы было время подумать и решить, как она хочет провести всю оставшуюся жизнь.

Но она не вернется – это невозможно. Дома ее ждет слишком много вопросов, слишком много обвинений – и, кроме того, она не хотела возвращаться, она уже приняла решение, что ноги ее не будет в том месте, где она так долго была несчастна. Нет, единственное, что сейчас можно сделать, – это выбраться из Испании и скрыться где-то в глубине Европы, пока ее не начали искать. Пять тысяч фунтов. С такой суммой она могла бы поехать куда угодно, могла бы начать все сначала в новом месте под новым именем. И она знала, что чем дальше уедет, тем выгоднее для нее. Трясущимися руками Луиза сложила деньги обратно в чемодан, отперла дверь и решила купить себе что-нибудь выпить, чтобы успокоить нервы. А потом она придумает, что делать, куда ехать. Пять тысяч фунтов. Слишком много, чтобы никто их не хватился. Ей нужно выбраться незамеченной, пока за ней не пришли.

* * *

Надо было обменять часть фунтов на песеты.

Того, что осталось от ее собственных денег, почти ни на что не хватало, не говоря уже о билете в другую страну. И, кроме того, песеты было бы неплохо иметь под рукой на те несколько часов, которые она еще пробудет в Испании. Она не станет менять пятидесятифунтовые банкноты, это навлечет на нее слишком много подозрений. Но десятифунтовая не должна вызвать вопросов, и ее будет достаточно, более чем достаточно, чтобы поесть, купить что-нибудь выпить и пару-тройку билетов на автобус, или сколько там пересадок потребуется, чтобы выехать из страны.

Луиза уже решила, что автобус будет для нее самым надежным вариантом. Он будет, конечно, еще и самым долгим и неудобным, но зато там почти наверняка не проверят ее паспорт и не перетряхнут ее багаж. А в аэропорту с большой вероятностью кто-нибудь заметит деньги и начнет задавать вопросы, на которые она не сможет ответить. Даже ехать на поезде казалось слишком рискованным. Она знала, что главное сейчас – уехать из Испании, и тогда она сможет заново обдумать свои возможности. Это окупит все неудобства, сказала она себе.

В главном зале Луиза нашла банк. Цокая каблуками по плитке – этот звук напомнил ей о другой женщине, заставил задуматься, обнаружила ли та пропажу денег, и если да, то что будет делать, – она подошла к стойке.

– Dinero, cambio?[24] – спросила она, не зная, имеют ли эти слова какой-то смысл. Она достала десятифунтовую банкноту, которую положила в карман, когда была в туалете.

Человек за стойкой потянулся за деньгами.

– Ciertamente[25], – сказал он, оглянувшись на табло с цифрами обменного курса.

Луиза затаила дыхание. Всего через несколько минут она получила за свои десять фунтов стерлингов тысячу шестьсот песет в виде целого вороха купюр и кучки монет разного размера. Она кивнула, быстро пробормотала gracias и пошла искать кафе. Ее трясло. Нужно присесть, передохнуть минуту-другую, сообразить, что делать дальше. Ее мысли безостановочно метались с того момента, как она застыла в садах Альгамбры, сжимая в руках ворох купюр. Ей до сих пор казалось невероятным, что все это случилось на самом деле, что деньги, которые она спрятала в чемодане, не бесполезные бумажки, – но ведь кассир в банке обменял их, превратил фунты в песеты, не сказав ни единого слова. Он бы не сделал этого, если бы с купюрами что-то было не так, если бы они были фальшивыми.

Она заказала карахильо[26] и медленно выпила его у стойки. Из Испании надо уезжать, это ясно. Луиза сделала еще один глоток, почувствовала, как бренди согревает ее, и подумала, что лучше всего начать с Парижа. Она знала, что приняла это решение намного раньше, – возможно, когда впервые увидела деньги.

Париж. Она долгие годы воображала его, с тех пор как ушла мать, с тех пор как она получила то первое письмо. Единственное письмо – хотя, возможно, их было больше, этого она не знала, знала только, что отец нашел и сжег его вместе с потрепанными книгами, оставшимися от матери. Все они сгорели у Луизы на глазах, и, пожалуй, больше всего она оплакивала потерю Ирвинга. После этого отец стал забирать почту сам, и она решила, что если еще какие-нибудь письма и приходили, то он, скорее всего, поступил с ними точно так же.

В том первом и единственном письме, которое Луиза получила, мать описывала кафе, в которых бывала, бар, в который заходила каждый день после работы, старуху хозяйку, слишком дряхлую, чтобы обслуживать посетителей, но после смерти мужа, влезшего в долги, ей ничего другого не оставалось. Она писала о книжном магазине на улице с необычно звучащим названием (Луиза сразу запомнила адрес), где могла часами листать книги, хотя у нее не было денег, чтобы что-то купить, – пока не было. В самом конце она обещала писать еще и забрать Луизу к себе, как только встанет на ноги.

Но потом, несмотря на то что за годы ожидания Луиза получила паспорт, несмотря на часы, проведенные за книгами на французском языке в местной библиотеке, ее так никуда и не увезли.

Луиза допила кофе, поморщившись от горечи, и оставила на стойке несколько монет. Она купит билет во Францию, увидит город, о котором много лет назад писала ей мать, увидит, что заставило мать забыть о ней и начать новую жизнь. Она поедет туда, но ненадолго. Потом она найдет для себя другое место, не привязанное к прошлому.

Ее взгляд метнулся вправо, на серию рекламных плакатов, украшавших стены. Она помедлила, подошла ближе. Большой белый дворец, словно парящий над поверхностью кристально прозрачной голубой воды. Стамбул. Она коротко кивнула, как будто все было решено.

* * *

Перед отправлением автобуса из Гранады Луиза вышла из здания вокзала и направилась к одному из продавцов, которых заметила по пути сюда, – тех, кто раскладывал свои товары на покрывале, чтобы быстро унести все при первом же появлении полиции. Ей уже доводилось такое видеть. Нарастающие крики Policía, policía!, а потом, словно по мановению руки фокусника, одеяла, туго перетянутые веревками, подхватываются, углы смыкаются, товары мгновенно исчезают – вместе с самими продавцами. Она купила сумку, от которой все еще резко пахло кожей. Переплатила, но торговаться было некогда, автобус отправлялся через десять минут.

В вокзальном туалете она вывалила все из чемодана. Сумка легче, удобнее – проще держать ее при себе. Пустой чемодан Луиза оставила возле мусорной корзины.

Ее каблуки застучали по плиточному полу вокзала, и она выбросила из головы все мысли об Англии, об отце. Вместо этого она начала представлять свой первый день в Париже, как делала это много раз на протяжении долгих лет. Она изо всех сил цеплялась за ощущение легкости, которое эти мысли всегда дарили ей, и торопливо шагала к нужной платформе навстречу тому, что, как она говорила себе, будет для нее началом новой жизни.

* * *

В автобусе оказалось больше народу, чем она ожидала. И жарче. Пара пожилых женщин обмахивались тканевыми веерами, и Луиза подумала, что надо было и ей купить себе такой перед поездкой. Она видела, как их продавали, но решила, что это скорее сувенир, чем полезная вещь. Теперь она об этом жалела.

После нескольких часов тряски Луизе наконец удалось заснуть: ее убаюкало движение автобуса и жара, от которой лицо раскраснелось, а платье промокло под мышками. Она не знала, сколько времени прошло, – она спала долго, но беспокойно, приоткрывая глаза от малейшего звука, от малейшей кочки на дороге, – когда вдруг осознала, что автобус остановился. Она открыла глаза и села ровнее, пытаясь стряхнуть с себя сонливость. Она увидела, что водитель вышел на улицу и что другие пассажиры собираются сделать то же самое.

– Что происходит? – пробормотала Луиза в замешательстве.

На самом деле она не ожидала ответа и сказала это только для того, чтобы прийти в себя, убедиться, что уже не спит. Она выглянула в окно автобуса. Они остановились в маленьком населенном пункте, состоявшем всего из нескольких грязных зданий, когда-то выкрашенных в белый цвет, заправочной станции и, по-видимому, лепившегося к ней кафе. Какой-то поселок, решила она, – до этого ей доводилось видеть в Испании только большие города.

– Что случилось? – спросила Луиза, поворачиваясь к соседу сзади. – Автобус сломался?

Пожилой мужчина, одетый слишком тепло для удушливой жары, взглянул на нее недоуменно и покачал головой. Она попыталась спросить то же самое по-французски, но он опять покачал головой.

Луизу охватила паника. Может, лучше было ехать поездом. По крайней мере, там было бы расписание, запланированные остановки, а не вот это, что бы это ни было, – и жару, подумала она, жару было бы легче терпеть. Она схватила сумку, не зная, идти ли за остальными. Она видела, что некоторые пассажиры оставили вещи в салоне, но понимала, что для нее это невозможно, учитывая, что лежит в ее сумке. Она гадала, не будет ли выглядеть странно, если она возьмет сумку с собой, или, что еще хуже, не решат ли они, что ей дальше не надо, и не уедут ли без нее.

– Descanso[27], – сказала какая-то женщина, остановившись возле Луизы.

Луиза покачала головой:

– Извините, я не понимаю.

– Descanso, – сказала женщина еще раз, изобразив руками что-то, что Луиза не сумела истолковать.

Женщина повторила жест, потом слегка пожала плечами, чуть заметно улыбнулась и пошла дальше по проходу.

Луиза смотрела ей вслед, смотрела, как остальные пассажиры выходят из автобуса, пока не осталась одна. Она постучала ногой по полу, пытаясь успокоиться. Духота стала невыносимой – оставаться в салоне было невозможно. Она схватила сумку и быстрым шагом последовала за всеми.

На улице чувствовалось, что приближается самое жаркое время дня. Воздух дрожал от зноя. Луиза прикрыла лицо ладонью в тщетной попытке заслониться от солнца. Она видела, что большинство других пассажиров потянулись к заправочной станции, в соседнее кафе. Наверняка там можно найти туалет и умыться, рассудила она. Хоть она и знала, что путешествие будет долгим, было удивительно, что она так устала, проведя в дороге даже не целый день. Ее тревожила предстоящая ночь – впрочем, по крайней мере, без палящего солнца будет прохладнее.

В кафе Луиза проследовала по указателю к туалету.

Вонь там стояла чудовищная. Несмотря на это, женщины терпеливо ждали, минуты тянулись. Луиза почувствовала, что от полуденной жары ее шатает. Когда подошла ее очередь, она вошла в кабинку и заперла за собой дверь.

Повернувшись к унитазу – или к тому месту, где должен был быть унитаз, – она обнаружила только дыру в полу. И что-то еще, движущееся в темноте. Она сделала неуверенный шаг вперед, чтобы разглядеть, что это. Тараканы. Она ахнула и отшатнулась, врезавшись в дверь за спиной. Из-за двери послышались недоуменные, вопросительные возгласы. Луиза не ответила, не зная, как это сделать на языке, который был бы понятен хоть кому-то из местных. Она закрыла глаза, дыша ртом. Повернулась, сделала свои дела как можно быстрее и присоединилась к другим женщинам в очереди к раковине, чувствуя себя так, словно тараканы по-прежнему у нее под ногами, словно они облепили ее кожу.

У барной стойки она попыталась привлечь внимание бармена, но, подняв руку, обнаружила, что та дрожит. И снова возникло это ощущение, будто ее шатает. Она чувствовала присутствие рядом какого-то мужчины – тоже пассажира, – которого не знала, но к которому испытывала почти что благодарность, боясь, что скоро ей понадобится на что-то опереться. Это было очень странное ощущение, но теперь ей казалось, что затылок и кончики пальцев колют маленькими острыми булавками. Все вокруг подернулось пеленой, словно это не совсем по-настоящему, словно и не она сидит в этом кафе, в крошечном, богом забытом поселке посреди Испании. Она никак не могла понять, что она тут делает, как сюда попала, потому что не помнила, как преодолела расстояние между туалетом и барной стойкой. Язык казался толстым, сухим и совершенно бесполезным.

Ее сосед крикнул что-то по-испански бармену, тот быстро поставил перед ним два стаканчика и наполнил их какой-то темной жидкостью. Луиза зачарованно наблюдала. Потом сосед повернулся к ней и что-то сказал, но смысл ускользнул от нее полностью. Она покачала головой, не давая себе труда объяснить, что не говорит по-испански, – эта попытка только еще больше запутала бы их обоих.

– Buvez ça, – сказал он, поколебавшись. – Выпейте.

Она подняла глаза, изумленная тем, что он говорит по-французски. Дрожащей рукой она потянулась к стакану, не задумываясь, насколько благоразумно пить что-то предложенное незнакомым человеком. Он говорил с ней по-французски, на языке, который она понимала, и в тот момент этого было достаточно – ничего большего не требовалось. Она попробовала жидкость – янтарную, как она увидела теперь, когда поднесла стакан ко рту. На вкус напиток был превосходен: горечь алкоголя смягчалась сладостью апельсинов.

– Куда вы направляетесь? – спросил сосед. – Далеко вам ехать?

Луиза нахмурилась, пытаясь вспомнить.

– В Париж, – ответила она.

Она остановила свой выбор на Париже. На городе, который так восхитил – нет, похитил – ее мать, что та уже не вернулась. Луиза вспомнила, как в том первом и единственном письме мать писала о квартире, которую снимает, – комната на восьмом этаже в доме без лифта, бывшее помещение для прислуги, а значит, она делила ванную и туалет с другими жильцами. Она писала Луизе о подозрительной старой хозяйке, которая каждый месяц упорно поднималась наверх, несмотря на хриплый кашель и выступающий на лбу пот, чтобы осмотреть квартиру проницательным взглядом, и всегда заявляла, что чего-то не хватает, что-то передвинуто. Она даже потребовала с матери Луизы несколько франков за пропажу картины, которой, как уверяла мать, там никогда и не было.

Луиза так часто перечитывала это письмо, что ей казалось, будто она переживала все это вместе с матерью, а не просто читала слова, написанные за много миль от нее. В последующие годы, когда воспоминания начали тускнеть, Луиза стала придумывать фрагменты, добавлять их к тому, что помнила, так что иногда уже не могла понять, что действительно написала мать, а что она сама себе вообразила.

Теперь она находилась в другой стране, за сотни миль от города, в котором никогда не бывала, но который, как ей казалось, знала так же хорошо, как и свою родную деревню, и сидящий рядом мужчина пододвинул к ней два куска хрустящего хлеба с каким-то мясом между ними. Она гадала, был ли этот сэндвич тут с самого начала или сосед только что заказал и его тоже.

– Mangez[28], – велел он.

Она послушалась, пытаясь вспомнить, когда ела в последний раз.

– Vous vous sentirez bientôt mieux[29], – заверил ее он.

– Merci.

Она подняла глаза на соседа, удивляясь, как не замечала его раньше. Он наверняка ехал с ней в автобусе, вряд ли житель этого поселка стал бы утруждать себя изучением языка, на котором тут не говорили. А еще его отличал покрой одежды – в сельской местности такую явно не носили, хоть она и не была особенно дорогой. Вещи опрятные, подумала Луиза, ухоженные, как и сам их владелец. Она почувствовала, что ее руки перестают дрожать.

– Attention au soleil[30], – сказал он, указывая на улицу, на солнце. – Если вы к такому не привыкли, поначалу может быть тяжеловато.

– Да, – пробормотала Луиза, смахивая крошку с уголка рта. – Я не привыкла к жаре.

Она посмотрела на него и хотела сказать что-то еще, нечто большее. Ощущая на себе его пристальный взгляд, она почувствовала, что краснеет, и понадеялась, что он объяснит это тепловым ударом, как это и должно объясняться – мысли путаются, руки и ноги покалывает. Она подалась вперед, собираясь еще раз поблагодарить его, спросить, как его зовут, когда раздался голос, перекрывавший все остальные голоса в кафе. Говорил водитель автобуса, который стоял и махал рукой.

– А, перерыв закончился, – перевел сосед.

Луиза кивнула. Водитель поставил чашку рядом с пустой тарелкой и направился к автобусу. Остальные пассажиры начали вставать, отрываясь от барной стойки и столиков, отодвигали недоеденное или заворачивали остатки в салфетки, чтобы взять с собой. Луиза повернулась к соседу, чтобы поблагодарить его, но он уже ушел.

Она нахмурилась, оглядывая кафе, но нигде его не обнаружила. Она не знала, надолго ли отвлеклась, засмотревшись на окружающих, – видимо, надолго, если даже не заметила, как он ушел. Она задумалась, не обидеться ли, что он исчез не попрощавшись, и решила, что это и правда обидно. В будущем, сказала себе она, нужно вести себя осторожнее. Ей стало дурно от одной лишь мысли, что могло бы произойти, окажись он кем-то другим. Тут она ощутила, что сумка наполовину сползла с колен. Подтянув ее поближе к себе, Луиза села так, чтобы та плотно прижималась к ногам.

Она снова выглянула в окно, увидела, что к автобусу выстраивается очередь, и подумала, что вроде бы тот человек стоит впереди, но не была уверена. Луиза быстро завернула остаток сэндвича в салфетку, положила его в сумку и подала знак бармену. В отсутствие других посетителей он быстро обратил на нее внимание. После череды торопливых жестов ей удалось заказать еще один такой же сэндвич. Бросив на стойку несколько монет, она поспешно поблагодарила бармена и вышла из кафе, боясь, как бы автобус не уехал без нее.

3

Анри

Анри украдкой бросает взгляд на женщину, сидящую напротив. Она с непроницаемым выражением смотрит в окно. С тех пор как она появилась в купе, он чувствует, что она держится настороженно. Он подозревает, что знает причину ее холодности, но легче от этого не становится, особенно после всего, что между ними произошло.

– Я подумываю, не сходить ли в вагон-ресторан, – говорит он, начиная вставать. На самом деле ни о чем таком он не думал, но ему отчаянно хочется выбраться из душного купе, из ловушки собственных мыслей. – Не хотите ко мне присоединиться?

Эти слова звучат невыносимо церемонно даже для его собственных ушей, но он приказывает себе следовать ее примеру, хотя ему хочется только одного – наклониться, взять ее за руку и начать: “Луиза…”

Луиза, кажется, удивлена внезапности этого предложения, но все же кивает и встает.

– В хвосте поезда, – сообщает Анри, когда они выходят из купе, и указывает направо, в пустынный коридор. Какое странное ощущение, думает он, будто они идут по музею, по чему-то принадлежащему ушедшей эпохе. Похоже, она была права, когда отметила, что ездить на поезде больше не модно. Коридор вполне под стать купе – возраст ковра, вытоптанного сотнями пассажиров, виден слишком явно, ткань абажуров вся в пятнах и прорехах и вот-вот превратится в пережиток прошлого, которому пора на покой.

Она – Луиза, напоминает он себе, он еще не привык к ее имени – идет впереди, слегка покачиваясь в такт движению поезда. Он смотрит, как солнечные блики, отражаясь от окон в коридоре, играют в ее волосах. Раньше он считал ее блондинкой, но теперь, в этом освещении, в ее волосах проступают разные оттенки, даже рыжина.

Поезд дергается, и она упирается затянутыми в перчатки руками в стены, чтобы не упасть. Анри берет ее за талию. Это происходит инстинктивно, и, смутившись, он тут же отпускает ее. Она ничего не говорит, даже не оглядывается через плечо и продолжает путь по коридору. Он словно чувствует под ладонью ее талию, чувствует ее дрожь.

Они проходят еще через два тамбура – а может, и через три, он никак не может сосредоточиться – и наконец добираются до вагона-ресторана. Анри засовывает руки поглубже в карманы и говорит официанту:

– На двоих, пожалуйста.

Вагон-ресторан невзрачный. Достаточно чистый, за ним явно следят – видимо, потому что пассажиры часто сюда приходят, – но и здесь чувствуется все та же запущенность. Официант усаживает их в углу, подальше от другой пары – единственных людей в этом вагоне, кроме них.

– Еще так долго ехать, – говорит Анри, когда они устраиваются за столиком, разложив на коленях накрахмаленные салфетки. Интересно, для нее это все настолько же невыносимо, как и для него?

– Всего день или около того, – отвечает она. – Да и вообще, на мой взгляд, путешествия успокаивают.

Она не выглядит спокойной, думает он. Она выглядит готовой сорваться с места, скрыться, только дай ей малейший повод.

– Я думаю, большинство людей едва ли с вами согласились бы, – говорит он скорее для того, чтобы просто что-то возразить. Он должен признать, что уязвлен той дистанцией, которую она установила между ними, хочет, чтобы она перестала говорить vous вместо tu всякий раз, когда они переходят на французский, хочет, чтобы она перестала вести себя так, будто они совершенно незнакомы. Он чувствует, как начинает ломить лоб. – Это всегда такая пытка. Уложить вещи, перевезти багаж из одного места в другое, хоть с помощью носильщика, хоть без. И столько часов в дороге.

– Я люблю эти часы в дороге, – парирует она. – Я считаю, что они очень успокаивают. От вас ничего не требуется – идти вам некуда, вы уже в пути, и делать нечего. Нужно только сесть поудобнее и наблюдать за проплывающим мимо пейзажем.

– И у вас уйма времени, чтобы думать… и волноваться, – говорит он, добавляя последнее слово специально, чтобы посмотреть, как она ответит.

Она встречается с ним взглядом.

– Только если вам есть о чем волноваться.

– Vraiment[31]. – Он поправляет салфетку. – И все же такое путешествие может быть скучным.

– Только если вам не повезло оказаться в скучной компании или вы сами скучны. – Она откидывается назад и улыбается. – Вы не кажетесь скучным.

Он не знает, что ответить, и, вместо того чтобы промолчать, говорит:

– Вы слишком молоды, чтобы путешествовать в одиночку.

Она качает головой, как будто разочарована.

– Не так уж и молода. – Она достает из кармана пальто пачку “Житан”, закуривает. – Я не спрашивала раньше, но, может, вы хотите?

Он качает головой.

– И все же. Женщина без спутников. Это необычно.

– Ой, даже не знаю. Звучит как-то старомодно. – Она выпускает дым. – А что насчет вас? Вы путешествуете один.

– Да.

– И у вас нет жены? – Она улыбается. – Нет невесты?

– Нет, никого.

– Никогда не было? – поддразнивает она.

– Была, – признает он и тянется за пачкой сигарет, которую она положила на столик.

Ему нужно чем-то занять руки, особенно если они собираются вот так разговаривать друг с другом. Он закуривает, выдыхает. Прошла целая вечность с тех пор, как он курил в последний раз, и еще больше с тех пор, как он курил французские сигареты.

Да, когда-то была девушка, но это было очень давно. Марианна. В последний раз он видел ее много лет назад в порту Орана, она уезжала в университет во Францию. В ее приезд в Алжир на каникулы они уже знали, что у них ничего не сложится. Что время, проведенное за границей – дома, как она выразилась, хотя, как и он, раньше не бывала во Франции, по крайней мере, пока не поступила в университет, – ее изменило. Его отказ ехать за ней, его упорное желание поступать в Алжирский университет сначала расстроило ее, потом обидело и даже немного разозлило. В конце концов все угасло – и то, что объединяло их, и та искра гнева, вспыхнувшая в нем из-за ее решения уехать. Между ними осталось только общее прошлое. Больше она в Алжир не приезжала. Несколько лет спустя родители эмигрировали вслед за ней в Европу.

– Как ее звали? – спрашивает Луиза.

– Марианна.

Она вглядывается в него.

– У вас такой вид, будто вы сейчас думаете о ней.

– Да, вспомнилось вот.

Трудно объяснить, почему образ Марианны для него связан с воспоминаниями о доме, о родителях, о юности. Почему, думая о ней, он просто думает о прошлом. Он даже не знает, по какому из этих воспоминаний скучает больше всего.

– Должно быть, приятно, когда есть кого вспомнить, – говорит она сумрачно. – У меня никогда такого не было.

Он гадает, правда ли она так считает и правда ли у нее никого не было. Так странно, так трудно поверить, что у этой молодой женщины никогда не было любимого человека. Она привлекательна, хотя он признает, что красота у нее неброская. Мимолетным взглядом этого не уловить – нет, в ее лицо нужно всматриваться, думает он. И все же наверняка за эти годы кто-то должен был обратить на нее внимание. Вряд ли только он один.

– До чего мы сентиментальны, – говорит она уже другим тоном. Это звучит натянуто, неестественно. – И вообще, едва ли нам стоит обсуждать друг с другом прошлые романы, учитывая, что мы незнакомы.

Он слышит в ее голосе вызов, но не знает, принимать ли его, сомневается с тех самых пор, как она впервые вошла в купе. Как раз в этот момент появляется официант, вытаскивая из кармана блокнот и избавляя Анри от необходимости что бы то ни было решать. Они выслушивают список фирменных блюд и комплексных обедов. Она заказывает sole meunière[32], он – confit de canard[33] и pommes de terre dauphinoise[34]. Они берут бутылку бургундского.

Когда официант возвращается с вином, Анри наполняет оба бокала доверху.

– За что выпьем, Луиза?

– Я же говорила, вы можете называть меня Лу.

Он качает головой:

– Пожалуй, нет.

– Почему? – Она хмурится.

– Это ужасное имя. Я слышу Лу и представляю маленького лысого старикашку.

Кончики ее губ слегка приподнимаются.

– С торчащей изо рта сигарой.

– Да. У него отвратительный характер.

– Поэтому жена и ушла от него много лет назад. – Она смеется и тянется за своим бокалом. – Хорошо. Можете называть меня Луизой.

– А вы можете называть меня Анри.

– Генри, – говорит она с английским акцентом.

– Значит, Генри и Луиза, – подводит итог он.

Она кивает:

– Генри и Луиза.

Им приносят заказ, и они едят молча. Вернее, он ест. Луиза только ковыряется в тарелке, время от времени бросая взгляд на него, куда-то поверх его плеча. Он уже хочет спросить, в чем дело, но тут она роняет вилку, наклоняется к нему и шепчет:

– Я не хотела ничего говорить, но больше не могу притворяться, будто ничего не замечаю.

На мгновение он задерживает дыхание, не понимая, что же именно она собирается сказать, не собирается ли она признаться. Эта мысль одновременно приводит его в восторг и в ужас.

– В чем дело? – спрашивает он.

– Просто у меня очень странное чувство, что человек, сидящий впереди, за нами наблюдает.

Анри чертыхается себе под нос. Он уже это знает, но надеялся скрывать это от нее хотя бы еще немного. То, что человек, следивший за ними, сейчас сидит в том же вагоне и в открытую наблюдает, может означать только одно. Анри снова чертыхается.

Время на исходе.

Прежде

От Парижа Анри ожидал разочарования.

Он понимал, что поступил глупо, – он почти два дня размышлял об этом, пока возвращался в страну, с которой был связан происхождением, и наблюдал, как меняется пейзаж за окном, как широкие просторы и золотые равнины Андалусии переходят в крутые горы и зеленые долины Страны басков, а потом сменяются Пиренеями. Теперь он готовил себя к тому, что женщина, за которой он следует, наверняка проделала такой долгий путь с одной-единственной целью: потратить деньги так, как это сделало бы большинство людей, – на одежду, шикарный отель, роскошные пиршества в Городе света. А то, что он увидел в тот день в саду, – отражение собственного внутреннего смятения – было лишь мимолетным порывом. Он сказал себе, что в любом случае это не имеет значения. Разочаруется он в ней или нет, но у него есть задание, которое нужно выполнить, и это, сказал он себе, пожалуй, и к лучшему. Путешествие на автобусе было долгим, и он устал – а они там, в Испании, разумеется, все сильнее беспокоятся из-за его затянувшейся отлучки.

Анри наблюдал за тем, как она вышла из автобуса и направилась прямиком к кассе – по-видимому, чтобы купить новый билет. Он видел, как она отдает деньги, видел бумажку, которую ей вручили. Он нахмурился, гадая, куда же она собралась, если не в Париж. Она направилась к выходу с вокзала. На мгновение он заколебался, разрываясь между желанием узнать, что за билет она купила, и пониманием, что это знание ему не пригодится, если он сейчас ее упустит. Возможно, это просто трюк для отвода глаз, рассчитанный на тех, кто может за ней следить, – на него, напомнил он себе. И, кроме того, какая разница? В Париже все должно кончиться.

Он поймал такси, проследовал за ней до отеля в девятом округе и подождал на улице, пока она закажет номер. Отель был не слишком дорогим, но сам район – вполне приличным. Он купил пачку сигарет, чтобы его присутствие не привлекло нежелательного внимания. Когда она наконец показалась в дверях, он пошел за ней до кафе на углу улицы Мартир, частично выходившее на прилегающую улицу Шорон. Она села на веранде со стороны Мартир, а он прошел чуть дальше и в конце концов устроился на Шорон. Несмотря на разделявшее их расстояние, он мог видеть ее в стеклянные окна, если слегка откинуться на спинку стула и повернуть голову под нужным углом, надо лишь постараться, чтобы эта поза выглядела естественной.

Сначала Анри претила мысль о возвращении во Францию. Но, сидя в кафе, которое она выбрала, и заказывая café noisette[35], он почувствовал, как на него снисходит своего рода покой, почти умиротворение. Ничего подобного он не испытывал уже довольно давно, и уж точно не в те безумные дни в Марселе. Из-за этого трудно было вспомнить, почему он здесь, что он должен делать.

По правде говоря, Анри не испытывал ощущения, что дело не терпит отлагательств, хотя вроде бы должен был испытывать. Возможно, потому, что семья, на которую он работал, была его собственной, пусть познакомились они недавно, а возможно, потому, что это на самом деле не имело значения – в том смысле, в каком все перестало иметь значение с того дня в Оране. Он чувствовал себя мальчишкой, который прогуливает школу. Да, по возращении он ожидал сурового взгляда, выговора, но не мог заставить себя поверить, что последствия будут серьезными. Он вернет деньги, вернет всего-то на несколько дней позже, чем ожидалось, и на этом все кончится. Возможно, он был наивен. В глубине души он знал, что так и есть. Но в этот момент в его ноздри вливался осенний воздух, и ему казалось, что он вдыхает весь город – запах бензина от мотоциклов, кисловатого теста для будущего хлеба, эспрессо, который наливали в одну чашку за другой, – и с каждым вдохом трудно было чувствовать что-то иное, кроме удовлетворения.

Официант вышел из кафе с подносом и подал кофе сначала ей, потом ему. Анри откинулся на спинку стула, наблюдая, как она добавляет сахар, и отметил, что она слегка прикрыла глаза на первом глотке. Он сделал то же самое. Горячий кофе с молоком окутал язык, а потом Анри ощутил сладкое послевкусие. Он словно перенесся домой – то есть не совсем домой, и тем не менее это было что-то знакомое, хотя он и знал, что это глупо. Он понимал, что впадает в своего рода сентиментальность, которую в последнее время редко себе позволял – а может, и вовсе не позволял с тех пор, как был ребенком.

Смешно придавать такое значение такой обыденной мелочи, как чашка кофе, – и все же как объяснить, чего ему не хватало все эти месяцы в Испании, когда пришлось променять сваренный отцом кофе с щепоткой корицы, которым он запивал мшушу[36], приготовленную матерью, на горькие испанские зерна? Он вспомнил, что кофе в Оране обычно пили в теплые месяцы, – сладость сахара, кислинка лимонного сока – и задумался, есть ли что-то подобное в этом городе, куда он совершенно не собирался ехать. Он готов был поверить, что есть, и очень хотел на это надеяться.

Когда она допила, Анри достал из кармана несколько монет и оставил их на столе.

На этот раз он проследил за ней до квартала к востоку от метро “Аббес”, где она то и дело ныряла в магазины тканей, выстроившиеся вдоль улицы. Возможно, думал он, прислонившись к стене, она хочет заказать новый гардероб, а не покупать готовую одежду. Он наблюдал через витрину, как она указывает на разные рулоны ткани, потом ждет, пока продавщица развернет их, чтобы потрогать и рассмотреть, и склоняет голову то в одну, то в другую сторону, когда принимает решение. Но чаще всего она качала головой и шла дальше. Все это должно было ему смертельно надоесть, и тем не менее в этом ожидании, в понимании того, что он должен делать, было что-то успокаивающее. Это напоминало ему о часах, проведенных под палящим североафриканским солнцем, когда он только и делал, что наблюдал за окружающими.

Это было раньше. До беспорядков. До того, как начались расправы. До того дня, который все изменил. У него участилось дыхание. Снова раздался этот скребущий звук, совсем рядом, неотступный. Он закрыл глаза, но видел только те глаза, наблюдающие за ним. Он потряс головой, пытаясь отогнать воспоминания о том, что видел, о том, что творил.

И тут Анри что-то почувствовал – какое-то покалывание в затылке.

Он повернулся, посмотрел направо, потом налево, уверенный, что за ним кто-то наблюдает. Он знал еще до того, как успел оглядеться, что там никого нет, что это чувство лишь симптом чего-то большего, его неспособности забыть, отпустить прошлое. Он снова перевел глаза на женщину, за которой следил и которая как раз в этот момент выходила из очередного магазина с пустыми руками – хотя он был уверен, что видел, как она что-то покупала, как передавала через прилавок франки и забирала товар, – и обрадовался возможности отвлечься.

Позже, в Марэ, когда она уселась обедать в дальнем углу ресторана, ела блинчики и пила сидр – его подали в керамическом кувшине с бело-голубыми завитушками, – он поймал такси и велел водителю отвезти его обратно в девятый округ, к ее отелю, пытаясь хоть чем-то себя занять, хоть как-то шевелиться. Не уплывать назад, в прошлое. Кроме того, он отчаянно стремился остаться незамеченным, поскольку не знал, запомнила ли она его на той остановке в Испании, но надеялся, что тогда она осознавала происходящее очень смутно, а значит, ничего не заподозрит.

На стойке регистрации в отеле Анри предъявил свое удостоверение жандарма – не то чтобы поддельное, но уже недействительное – и попросил показать самые последние карточки гостей.

– Что-то случилось, месье? – спросил консьерж, передавая ему документы и заметно побледнев.

Анри ответил не сразу, перебирал карточки, искал ее. В отель заселилось много новых постояльцев – семья из четырех человек, супружеская пара, несколько бизнесменов, – но одинокая женщина была только одна. Он взглянул на имя. Виржини Варанс. Профессия – секретарша. Приехала из Лондона. Он не верил, что хоть что-то из этого правда. Посмотрел на номер паспорта, решил, что и тот вряд ли настоящий, и не стал даже записывать эти сведения. Она оплатила номер только на одну ночь.

– Вы нашли то, что искали? – спросил консьерж, наклоняясь к нему, чтобы разглядеть карточку.

Анри поднял голову. Он мог бы пробраться в ее номер – едва ли это будет трудно. Он мог бы сказать консьержу, что он ее муж, что он подозревает ее в интрижке, отсюда и секретность, и использование служебного положения. Он догадывался, что в таком случае вопросов почти не возникнет. Но потом… что будет потом, спрашивал он себя, после того как он заберет деньги, после того как решит, что с ней делать?

Единственным ответом было – вернуться в Испанию. Вернуться к своей кое-как налаженной жизни и взяться за следующую работу, где будет больше вовлеченности в дела братьев, а значит, больше риска и насилия. Эта перспектива наполняла Анри таким ужасом, что в тот момент он ничего не желал сильнее, чем как можно дольше не возвращаться. Он не станет торопиться – подождет денек-другой, может, больше. Он последит за ней еще немного, посмотрит город, в который она его увлекла за собой, но рано или поздно вернется – когда поймет, что готов встретиться лицом к лицу с тем, что будет ждать его в Испании.

Анри покачал головой.

– Нет, – ответил он и перетасовал карточки, прежде чем вернуть, чтобы консьерж не смог разобрать имя гостьи, которое привлекло его внимание. – Нет, я ничего не нашел. – Но так как похоже было, что консьерж не до конца ему поверил, он добавил: – Видимо, человек, которого мы ищем, еще не заселился в отель.

* * *

На следующий день на железнодорожном вокзале устроили забастовку.

На улице творился хаос. Трудно было даже просто отыскать таксиста, готового довезти Анри до вокзала, не говоря уже о том, чтобы все это время не упускать ее из виду. Когда водителю наконец удалось припарковаться, женщина уже скрылась в здании вокзала. Анри велел таксисту подождать и последовал за ней.

Он выбрал место недалеко от входа, где было бы легко в случае чего раствориться в толпе. Оттуда он наблюдал, как она подошла к полицейскому и показала ему билет. Полицейский покачал головой, она кивнула в ответ и вышла обратно на улицу. Протолкнувшись сквозь толпу, она поймала такси. Анри поколебался всего несколько секунд, прежде чем броситься в здание вокзала и подойти к человеку, с которым она только что разговаривала.

– La femme, – начал он. – Женщина, которая только что была здесь… Куда у нее билет?

Его собеседник нахмурился:

– Вы кто такой?

Анри слегка растерялся. Муж, любовник – нет, это прозвучало бы слишком угрожающе. Знакомый? Простого знакомства недостаточно.

– Я ее брат, – ответил он. – Мы должны были встретиться здесь утром, но началась забастовка, – прибавил он, обводя жестом помещение.

– Если вы ее брат, почему вы не знаете, куда она едет? – спросил полицейский.

Анри не нашелся с ответом. Он выругался и бросился обратно к ожидавшему его такси.

* * *

Следующие несколько дней прошли почти так же, как и предыдущие, – она шла впереди, он за ней.

В музеи, в сад Тюильри, в книжный рядом с Сеной. Когда она останавливалась у какой-нибудь картины, он останавливался тоже – правда, только после того, как она уже переходила к следующей, – ища то, что ее заинтересовало, и стараясь, чтобы она не заметила его присутствия. Он даже купил в одном из магазинов шляпу-котелок и почувствовал себя безымянным главным героем только что прочитанного шпионского романа. Но вскоре он обнаружил, что люди только бросают на него косые взгляды и осуждающе хмурят брови, если он в помещении забывает снять шляпу. Войдя в музей, Анри поспешил сунуть котелок под мышку.

Женщине, судя по всему, больше всего понравился зал со скульптурами, а он предпочел искусство Древнего Египта. Позже, в саду, они сидели в противоположных концах кафе, и хотя они не разговаривали, не делились своими мыслями об увиденном, Анри чувствовал, что в некотором смысле их что-то объединяет. Что разговор между ними состоялся, даже если только он один знает об этом. На следующий день он взял в магазине книгу, которую она купила на его глазах несколько минут назад. Книга была на английском языке, написанная американским автором. Ему показалось, что сюжет какой-то нелепый, и он положил томик обратно на стопку книг. С другой стороны, он никогда и не был любителем художественной литературы, предпочитая документальные свидетельства, правдивость которых всегда можно проверить. Кроме того, если уж на то пошло, его куда больше заинтересовал молодой человек, который подошел к ней, когда она листала книги. Анри не беспокоило, что это может быть связано с деньгами, он сразу догадался, что парнишка – жулик, мелкий мошенник; это тот тип преступников, кого местная полиция скорее не заметит, чем захочет вмешаться.

Анри всегда старался держаться на расстоянии, оставаться настолько невидимым, насколько возможно, что было непростой задачей, учитывая, как хорошо здесь все просматривалось.

Бывали моменты, когда Анри почти удавалось убедить себя, что он ошибся. Что это не та женщина, которую он видел тем утром в Гранаде, со стиснутыми кулаками, с лицом, искаженным каким-то одновременно мучительным и знакомым чувством. Теперь она выглядела вполне довольной – почти безмятежной, подумал он, – хотя в этот момент он не мог видеть ее лица: ее взгляд был устремлен вниз, на Сену. Он начал ощущать странное родство с этой женщиной, у которой никого не было. Все это время, следуя за ней, он ждал, что она вот-вот где-нибудь с кем-нибудь свяжется, отправит письмо, позвонит по телефону. Но вскоре понял, что она совсем одна, как и он сам, – и эта мысль заставила его почувствовать себя уже не таким одиноким, как раньше.

* * *

В какой-то момент Анри уверился, что за ним следят.

Позже он попытался припомнить, где был, когда впервые это ощутил, но оказалось, что это невозможно, что осознание оплетало его ум очень медленно – так ползет по стене бугенвиллея, – и, прежде чем он смог ответить на собственный вопрос, оно уже заполнило собой все органы чувств. Он не смог бы точно описать его, это осознание, это понимание – едва уловимое ощущение, похожее на покалывание в затылке. Он окинул улицу взглядом, посмотрел во все стороны. Никто не привлек его внимания, никто не выглядел неуместно, никто не казался достойным тщательного изучения.

Он сказал себе, что это всего лишь холодный ветер, и направился в табачный магазинчик.

Но странное чувство преследовало его весь день. В конце концов, не исключено, что за ним на самом деле следят. Это его первое самостоятельное задание, и, конечно, заслужить их доверие не так легко, пусть он и родственник. Кроме того, Анри сам сказал, где он находится, навел их на мысль о том, куда направляется. Может, кто-то присматривал за ним еще в Испании, а может, они ждали его в Париже.

Анри решил, что должен узнать наверняка.

Впереди показался один из многочисленных пассажей, которые он приметил, изучая парижские улицы. Этот пассаж был ему незнаком, и он не представлял, куда тот ведет, но решил рискнуть. Человек, следящий за ним, пока не дал о себе знать и едва ли выдаст себя сейчас; едва ли Анри грозит серьезная опасность попасть в ловушку. Если, конечно, за ним действительно следят. Анри был в этом почти уверен, но не мог не признать, что в последнее время он сам не свой, что инстинкты его подводят. Он понимал, что есть только один способ выяснить правду.

Анри поднял воротник пальто и вошел в пассаж.

Слушая стук собственных шагов по плитке, он поднял глаза к потолку из стекла и кованого железа. Солнце едва-едва проглядывало сквозь облака. Он зашагал быстрее, уже чувствуя, что вход позади заслонила чья-то тень. Осмотревшись, он увидел, что в витринах выставлены в основном предметы искусства и старые книги в кожаных переплетах. Его взгляд зацепился за один из магазинов впереди – и за винтовую лестницу внутри.

Анри остановился у дверей, принялся рыться в тележке с книгами, стоящей прямо у входа, – делая вид, что изучает названия. Взяв одну книгу, он слегка повернулся налево и увидел, что тот человек тоже остановился всего в нескольких метрах от него, точно так же делая вид, что рассматривает витрину. Анри не мог разглядеть его как следует, но пока не узнавал – не похоже, чтобы он видел его раньше. Это упрощало дело – безусловно, братья решили так не случайно. Анри вернулся к книгам. Если он собирается предпринять то, что задумал, ему нужно действовать сейчас – и быстро.

Анри вошел в магазин. Он не дал продавцу возможности поздороваться с ним, а сразу направился прямо к винтовой лестнице и принялся энергично трясти кованые перила, явно сделанные не одно столетие назад, сам морщась от собственного нахальства.

– Месье! – воскликнул продавец, выбираясь из-за стола. Судя по его лицу, он был возмущен и не понимал, в чем дело. – Месье, arrêtez, s’il vous plaît[37].

Анри остановился только тогда, когда убедился, что его преследователь приближается к магазину.

– Je suis désolé[38], – сказал он, быстро кивнув продавцу, и зашагал к книжным стеллажам в глубине зала.

Он знал, что продавец, хмурясь, продолжает наблюдать за ним, но, прежде чем тот успел что-то сказать, в магазин вошел новый покупатель и отвлек его. Анри наблюдал за ними из-за шкафов, листая книги, и увидел, что незнакомец отказывается от помощи, что его взгляд останавливается на подрагивающей раме лестницы, а уши, как догадывался Анри, ловят легкий металлический звон, который все еще висел в воздухе. Он повернулся к продавцу, указывая на второй этаж. Продавец кивнул, и человек, следивший за Анри, быстро поднялся по лестнице, больше не обращая внимания на то, что происходит внизу.

Анри воспользовался моментом и вышел из магазина.

Он снова двинулся по пассажу, ускоряя шаг, вернулся тем же путем, каким пришел, и оказался на улице Фобур-Монмартр, где быстро растворился в толпе. Анри не хотелось признаваться даже самому себе, насколько, как ни странно, приятно было провернуть этот трюк, словно он размял мышцы, которыми не пользовался очень долгое время. Не то чтобы служба в жандармерии требовала такого уж большого мастерства шпионажа, но тем не менее теперь он чувствовал, что у него есть цель, чего с ним не бывало с тех самых пор, как он ступил на борт того корабля.

Анри невольно расплылся в улыбке.

* * *

Через несколько часов, сидя в маленьком магазинчике и заказывая кофе чашку за чашкой, он придумал план.

План был не без недостатков и не смог бы его спасти, но, как он надеялся, помог бы выиграть время, если это понадобится, – хотя он пообещал себе, что не позволит событиям зайти так далеко, что на него просто накатило уныние, тоска по родному дому, что это помрачение временное, как тучка на небе, и скоро уйдет. А когда это случится, Анри заберет деньги, которые украла та женщина, и вернется в Испанию, где снова приступит к своим обязанностям, какими бы они теперь ни были. Да, успокаивал он себя, все вернется на круги своя, и неприятности, которые он доставил тем, кто ему доверился, будут забыты.

Анри оплатил счет, спросил, где ближайшее bureau de change[39], и вышел, опустив голову на тот случай, если кто-нибудь все еще за ним наблюдает.

* * *

На следующий день Анри возобновил слежку и, возвращаясь в отель вечером, сел в тот же автобус, что и она. Это было глупо, но погода стояла холодная и ему не терпелось оказаться в номере – он остановился в другом отеле, за углом, чтобы не вызывать слишком больших подозрений, – выпить чего-нибудь согревающего и принять горячую ванну. Он стоял в задней части салона, надвинув шляпу на лицо и стараясь, чтобы его не было видно. Однако постепенно автобус заполнялся все больше и больше – одни пассажиры возвращались домой после долгого рабочего дня, другие ехали с рынка, набив сумки продуктами, купленными перед самым закрытием. Это происходило постепенно, но в конце концов толкотня привела к тому, что его вытеснили с удобного места в задней части автобуса в середину салона, а ее начали пихать в том же направлении. Вскоре между ними не осталось никакой дистанции, никакого пространства. Автобус повернул, и пассажиры, качнувшись вбок, были вынуждены прижаться к соседям. Она была примерно такого же роста, как и он, так что их плечи, соприкасаясь, оказались почти на одном уровне. Он почувствовал тыльной стороной ладони ее руку. Автобус выровнялся, и то же самое сделали все находящиеся в нем. Она ни разу не обернулась и не посмотрела в его сторону. В противном случае ему негде было бы спрятаться.

Только выйдя из автобуса и видя, как она исчезает в теплом свечении отеля, Анри перевел дыхание.

4

Луиза

Ее взгляд все еще прикован к месту за плечом Анри, где сидит тот самый мужчина.

– Да, – снова говорит она, поднося салфетку ко рту в попытке приглушить голос. – Он совершенно точно смотрит на нас.

Анри выдыхает.

– Вот как?

Она пытается улыбнуться.

– Либо так, либо ему очень скучно.

– Может быть, его спутник зануда.

Она оглядывается.

– Похоже, у него нет никакого спутника, и… – Она замолкает.

– И что?

– Я почти уверена, что и на вокзале тоже его видела.

Это правда. Она видела, как он отирается совсем рядом, у входа, и по коже у нее бежали мурашки – предчувствие говорило ей, что он подозрительный тип, что вся эта ситуация подозрительная, и она крепче прижала к себе сумку. Тогда она убедила себя, что у нее просто-напросто паранойя, что интуиция подводит ее после всего, что произошло в Белграде. Теперь же интуиция подсказывает, что она с самого начала была права.

Ее сосед за столом только пожимает плечами:

– Логичное предположение, учитывая, что он едет тем же поездом.

– Я не это имею в виду, – начинает заново она, пытаясь заставить его понять. – Я почти уверена, что видела, как он наблюдал за мной.

– А-а. – И тут Анри наклоняется вперед, слегка дергает локтем, и лежащие рядом вилка и нож с лязгом падают на пол. Подбегает официант, и в ту же минуту Анри наклоняется подобрать их и поворачивается, обводя взглядом вагон.

Она уверена, что будет понятно, о каком человеке она говорит, – во-первых, он единственный, кто ужинает в одиночестве, а во-вторых, он смотрит прямо на них. Разумеется, сейчас они привлекли внимание и других людей, которые наблюдают, как официант извиняется, кланяется и торопится принести чистые столовые приборы. Анри улыбается, уверяет его, что спешить некуда.

Он снова поворачивается к Луизе:

– Да. Я его вижу.

Знает ли он уже об этом человеке? Что-то подсказывает ей, что знает – наверняка знает. Если подумать, это же его работа, все эти авантюры, гангстеры и куколки – или как их там называют в Америке. Луиза поджимает губы, собирается что-то сказать, но удерживается. Что она может сказать, учитывая ту невозможную ситуацию, в которой они оказались, пусть и созданную их собственными руками? Она негромко смеется и говорит беззаботным тоном:

– Вечно эти страшные истории о том, как наивные туристы становятся жертвами злодеев, покусившихся на их деньги. Возможно, он выбрал нас своей следующей целью.

Она чувствует исходящее от него разочарование. Он явно хотел бы, чтобы она сказала то, что изначально намеревалась, а не возвращалась к прежним уловкам, какими бы они ни были. Она не может решить, что делать, и ей кажется, что она не совсем понимает правила этой игры. На мгновение ей становится жаль, что они не могут поговорить открыто, свободно. Поговорить о двух прошедших неделях, обсудить произошедшее в Белграде – конечно, именно оно причина того, что у нее до сих пор дрожат руки, что она не может съесть ни кусочка. Она тушит сигарету, которую только что закурила, когда замечает, что в их сторону, толкая тележку с чашками кофе и чая, движется официант.

– Наивной я вас не назвал бы, – говорит он, бросив на нее взгляд, который останавливает ее.

– Правда? – спрашивает она, пытаясь изобразить удивление, хотя ей не удается скрыть улыбку, мелькнувшую на лице, пусть даже всего на секунду.

– Да. – Он делает паузу. – И себя я бы тоже так не назвал.

Она гадает, уж не упрек ли это, словесный эквивалент легкого шлепка по пальцам. В итоге она отбрасывает эту мысль. Вдавливая сигарету в стеклянную пепельницу, она некоторое время молчит.

– Что ж, – в конце концов говорит она, снова натягивая на лицо маску суровости. – Как по мне, лишняя осторожность еще никому не вредила.

Он отводит взгляд.

Прежде

В Париже, недалеко от Лионского вокзала, Луиза остановилась у bureau de change. Там она обменяла часть фунтов на франки, сказав, что не будет тратить слишком много, что так нельзя, и напомнила себе, как быстро кончились деньги в Испании. Сотрудник нахмурился при виде пятидесятифунтовой банкноты, и Луиза, боясь, не закончилось ли все, не успев начаться, затаила дыхание, но тут сотрудник поднял на нее глаза и спросил, какими купюрами выдать франки. Она медленно выдохнула и купила несколько дорожных чеков, решив, что лучше не носить с собой крупные суммы денег.

После этого Луиза нашла отель недалеко от улицы Мартир – это название она помнила из письма матери, – на улице Виктора Массе. Она сняла номер на одну ночь, попросив с ванной, однако консьерж сообщил, что и душ, и ванна есть только на этаже. Она подумала, не поискать ли другой отель, но потом решила, что это займет слишком много времени, да и, в конце концов, это не так уж и важно: она собиралась пробыть там всего одну ночь.

Она помедлила, когда консьерж положил перед ней карточку гостя, притворилась, что роется в сумке, и сдвинула брови.

– Кажется, я по ошибке положила паспорт в чемодан. Можно я принесу его вам позже, когда разберу вещи?

Консьерж заколебался, но она знала, что он не будет упорствовать, знала, что в таких местах подобное происходит часто. Именно поэтому она и выбрала этот отель. Он был приличным, не из тех сомнительных гостиниц, которые встречаются в самом центре Пигаль. Он располагался ближе к станции “Аббес”, а значит, мог претендовать на три звезды, но при этом на некоторые вещи здесь смотрели сквозь пальцы, как и там.

– Oui, мадемуазель. Хорошо. Не могли бы вы заполнить карточку по памяти?

Она кивнула, вписала вымышленное имя и номер паспорта.

– Вроде бы так правильно, но кое-что могу путать. Я попозже сверюсь с паспортом и спущусь, чтобы исправить.

Он кивнул и протянул ей ключ.

– Что-нибудь еще?

Она ненадолго задумалась.

– Коньяк, пожалуйста. Если не затруднит, пришлите в номер.

– Oui, bien sûr[40].

Она повернулась и последовала за коридорным к лифту. Руки у нее дрожали.

* * *

Она собиралась провести в Париже всего одну ночь, а потом сесть на поезд до Стамбула, – одну ночь, чтобы полюбоваться городом, хоть мельком увидеть то, что так очаровало ее мать, – но началась забастовка, как здесь случается постоянно, если верить людям осведомленным. И вот из-за того, что поезд Луизы отменили, а восстановить движение должны были только через неделю, она будет вынуждена провести в Париже больше времени, чем хотела. После минутного колебания она решила не слишком расстраиваться из-за сорвавшейся поездки.

Сначала она вернулась в тот же самый отель и заказала номер на неделю, потом пошла в Лувр, где не проявила большого интереса к “Моне Лизе” и вместо нее полюбовалась “Дианой-охотницей”. Оттуда она отправилась в сад Тюильри, плакат с изображением которого видела на вокзале, и, поскольку стояла осень, купила vin chaud[41] в каком-то кафе, устроилась на одном из зеленых стульев, стоящих вдоль усыпанной гравием дорожки, и стала смотреть на листья под ногами, наслаждаясь вкусом мускатного ореха и корицы. Побродила по Марэ, выпила сидра и съела блинчики из гречневой муки грубого помола. Потом вернулась в девятый округ, на улицу Мартир, долго изучала улицу вдоль и поперек, заглядывая в пекарни и fromageries[42], и к ступеням, ведущим к Сакре-Кер, подошла уже запыхавшись. На следующий день она угостилась профитролями в Латинском квартале, сходила в Национальный музей естественной истории, после чего несколько часов гуляла по Саду растений.

Адрес книжного магазина, о котором писала мать, Луиза помнила до сих пор – улица Одеон, 12. Переступая порог, она попыталась представить, как это делала мать. Посмотрела на других посетителей, ища следы чего-то знакомого. Пройдя вглубь зала, она заметила тот самый роман, из которого позаимствовала свое вымышленное имя, и, повинуясь мимолетному порыву, решила его купить. Потом, когда она изучала полку с переводной французской литературой, то увидела мужчину – точнее, это был скорее мальчик, никак не старше студенческого возраста, – наблюдавшего за ней сквозь стеллаж. Она встретилась с ним взглядом, и он подошел и предложил ей сигарету.

– Non, merci, – сказала она, качая головой.

Он засмеялся:

– Что, английские девочки не курят?

– Я не девочка, – ответила она, но это не прозвучало резко.

Взяв сигарету, она подождала, пока он зажжет ее, и неторопливо затянулась. Прошло много лет с тех пор, как она в последний раз пробовала французские сигареты. Как-то накопила денег, заработанных в прачечной, купила пачку и расходовала их экономно, по одной в неделю, чтобы растянуть надолго. Но больше она никогда не покупала такие сигареты, зная, что другие после них ее только разочаруют. Раз она не может позволить их себе постоянно, значит, нечего брать даже изредка. Если уж на то пошло, лучше не обманывать себя.

– Je m’appelle[43] Гийом, – сказал он, улыбаясь ей сверху вниз.

Он был высоким, намного выше молодых людей, которых она знала у себя на родине, и к тому же щуплым, с бедрами даже более узкими, чем у нее. Она подумала, что он из тех, в кого влюбляются с первого взгляда, и почувствовала укол сожаления, что ей не повезло встретить кого-то вроде него, когда она была еще юной. Солнце к тому времени уже садилось, но ей показалось, что в этом уголке книжного магазина удивительно светло.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросил он.

Она позволила себе рассмеяться над этой мыслью, над легчайшим намеком.

– Нет, спасибо.

Казалось, ее ответ ничуть его не смутил.

– Вы читаете французскую литературу? – спросил он.

К своему удивлению, она рассказала ему о романах Франсуазы Саган, доставшихся ей от матери, и он покачал головой, достал какую-то книгу и сказал:

– Попробуйте лучше вот это.

Она посмотрела на обложку и увидела имя автора – Маргерит Дюрас.

Они договорились увидеться назавтра вечером. Все время до этой встречи Луиза читала, сначала сидя на скамейке в парке, потом свернувшись калачиком в своем номере, пока темнота за окном постепенно светлела. Она не ожидала, что он действительно придет, но он пришел, они устроились в темном углу переполненного бара, и она призналась, что проглотила книгу за один присест.

– И как вам?

– Мне понравилось, – сказала она, вдруг застеснявшись, боясь, что не сможет объяснить почему, если он спросит.

И он действительно спросил, как она и предполагала. Ей захотелось пожать плечами, потянуться за бокалом пастиса, который он для нее заказал, – она так и не научилась пить его не морщась, хотя и старалась приноровиться – и сделать вид, что ее ответ ничего не значит, как и его вопрос. Вместо этого она сморщила лоб и сказала:

– Они не хорошие.

Он рассмеялся.

– Кто?

– Женщины. Я не хочу сказать, что они плохие, но они и не хорошие тоже. Не такие, какими обычно бывают героини.

– Героини и не обязаны быть хорошими, – согласился он. – Только в сказках.

Луиза кивнула и сказала, что именно это ей нравится больше всего – реалистичность этих женщин, их основательность, так что если поднести их к свету и рассмотреть внимательно, то они окажутся не картонными, а настоящими, чем-то таким, что можно подержать в ладони. Что эта книга напомнила ей о Джин Рис, которая не была француженкой, но писала о Париже, основываясь на своем опыте жизни там. В этот момент Луиза покраснела, уверенная, что это алкоголь заставил ее так говорить, но Гийом не засмеялся, только улыбнулся и кивнул, чтобы она продолжала.

Луиза впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на удовольствие.

* * *

На следующее утро Луиза повернулась на другой бок и обнаружила, что рядом с ней никого нет. Спасибо хоть вещи никуда не делись – прошлой ночью она не была до конца уверена, что обнаружит их на прежних местах. Радуясь, что может немного побыть одна, она оглядела голую комнату.

Ночь прошла хорошо – так хорошо ей давно не было. Мальчик, несмотря на свой возраст, оказался опытным. Она натянула платье, задержала взгляд на матрасе на полу и стопке книг тут же, и слегка улыбнулась.

Выйдя на улицу, Луиза отыскала кафе и заказала café noisette. Заглянула в булочную за багетом. Потом отправилась бродить по городу. Вверх по одной улице и вниз по другой, отламывая от хлеба кусочек за кусочком, пока не остались одни крошки. Во время этих странствий Луиза ни разу не воспользовалась метро или автобусом, предпочитала целыми днями ходить пешком, ощущая подошвами туфель булыжные тротуары, – эта знакомая боль и мучила, и утешала.

Ей вдруг ни с того ни с сего захотелось зайти в ателье, и она купила там солнечные очки. Бледно-розовые, пластмассовые, довольно крупные. Луиза посмотрелась в зеркало, не обращая внимания на настойчивые заверения продавщицы, что ей идет. Очки привлекли ее внимание, потому что напомнили те, что носила Элизабет Тейлор в фильме, который Луиза однажды видела в кинотеатре. Фильм был черно-белым, так что она не знала, какого они цвета. Но у этих была похожая гравировка на дужках. Она так и не поняла, действительно ли ей идут очки, модно ли она в них выглядит или же похожа на ребенка, позаимствовавшего чужую вещь, но все равно заплатила.

После этого Луиза пошла к Сене. Настроение из-за этой покупки и приятных воспоминаний о прошедшей ночи у нее было приподнятое, и она подумала, что могла бы остановиться где-нибудь по пути и выпить бокал или даже бутылку вина, а то и взять ее с собой на Правый берег, чтобы посидеть с другими гуляющими. Перед ней разворачивалась панорама ее новой жизни, дни, проведенные в развлечениях, а не в труде, ночи, проведенные с незнакомцами, – и улыбка начала приподнимать уголки ее губ.

Но когда она пришла на набережную с бутылкой в руке, кусочком сыра из fromagerie и багетом из соседней пекарни, там сидели одни парочки. Возможно, всему причиной угасающий день и свежесть воздуха, но атмосфера была романтической. Луиза с досадой остановилась. Поплотнее завернулась в плащ. Холодало, и ее единственный плащ – тренч, который она носила с юности, – оказался слишком тонким. Она огляделась по сторонам и внезапно ощутила себя одинокой. Сняла очки – теперь они казались дурацкими, даже детскими – и бросила их в сумочку.

Луиза смотрела на воду; настроение у нее изменилось. Пожалуй, сейчас она чувствовала уныние. Почти отчаяние. Безысходность. И это несмотря на то, что всего несколько минут назад она смотрела в будущее с оптимизмом. Она вспомнила свое пребывание в Гранаде до того, как нашла деньги. Тогда она запрещала себе думать о том, что будет дальше. Без дома. Без единого пенни в кармане. Что бы она сделала, на что бы пошла, если бы деньги, которые дали ей отсрочку, у нее на глазах не упали на землю? Она шагнула вперед, заставила себя приблизиться к воде. Она не знала, что собирается сделать, и не позволяла себе всерьез задуматься об этом. Может быть, она просто хочет постоять на краю, заглянуть вниз и понять, что у нее есть выбор, что сейчас это ее решение, а не чье-то еще.

Именно тогда она и заметила его.

Человека, стоящего слева. Она не была уверена, но ей казалось, что он наблюдает за ней, что он придвинулся на шаг ближе, когда она отошла на шаг в сторону. Она нахмурилась, отступила еще немного. Краем глаза она увидела, как он снова сократил расстояние между ними. Она колебалась, не зная, что и думать. Чтобы убедиться, что ей не померещилось, что она не сошла с ума где-то между ателье и Правым берегом, она сделала последний шаг, оказавшись на самом краю набережной.

Он тоже сделал еще один шаг.

В эту минуту она и разглядела его лицо, плохо скрытое шляпой-котелком, и поняла, что видела его раньше. Луиза нахмурилась, размышляя. Это не мог быть кто-то из Англии – всех знакомых оттуда она вспомнила бы довольно быстро. Прожив всю жизнь в крошечной деревне, она узнала бы каждого ее жителя с первого взгляда. Нет, этот человек не оттуда, а раз так, то он наверняка из Испании. Кто-то, кто останавливался в ее отеле? Нет, не похоже. В барах или в кафе она вроде бы тоже его не встречала. И вдруг все встало на свои места. Она тихонько ахнула, когда ее озарило.

Это был сосед из автобуса, тот самый, который купил ей сэндвич.

Поразительно, что он вдруг оказался в Париже одновременно с ней, – а это означало, что все совсем не так просто. Луиза была не настолько глупа, чтобы не понимать, что таких совпадений не бывает. Его присутствие не случайность – он поехал сюда за ней.

Она пронзительно расхохоталась. Если кто и услышал, то не поднял глаза и не проявил никакого интереса, что было только к лучшему, потому что, скорее всего, ее приняли бы за сумасшедшую. Она представила себя со стороны: женщина стоит у самой реки, волосы развеваются на ветру, смеющееся лицо запрокинуто к небу. На всякий случай она отступила назад – вдруг кто-нибудь в этот момент все же посмотрит в ее сторону.

Его присутствие в Париже ее не удивляло. По правде говоря, она ждала его – вернее, не его, а просто кого-то. Сначала – когда уезжала из Гранады, потом – во время долгого путешествия по Испании. Однако ей ни разу не приходило в голову, что это может быть именно он, – он был не таким, каким она представляла своего преследователя, недостаточно пугающим, недостаточно скользким типом, – и к тому же где-то по дороге, возможно, на границе, она забыла посмотреть по сторонам, перестала оглядываться через плечо.

Она стояла на берегу Сены – холодный октябрьский ветер трепал ее волосы и тренч, так что ей вдруг показалось, что он вот-вот подхватит ее и унесет прочь, – и гадала, как долго этот человек за ней наблюдает, выслеживал ли он ее с самого начала. Она попыталась вспомнить автовокзал в Гранаде, но все в голове путалось, расплывалось в лихорадочном возбуждении, охватившем ее после обнаружения денег. Был ли он там, укрывшись где-то в уголке ее памяти, думала она, стоял ли справа от нее или, может, слева, смотрел ли, как она покупает билет, как идет к платформе?

Она знала, что так оно и было, что это единственное объяснение, почему они встретились на остановке для отдыха в Испании и почему сейчас он стоит в нескольких шагах от нее и наблюдает. Чего она не могла понять, так это почему он до сих пор не подошел к ней. В конце концов, деньги ей не принадлежат, они оба это знали, и все же он продолжал смотреть, как она отдает купюру за купюрой, оплачивая рестораны, отели, билеты на поезда, которые увозили ее все дальше и дальше. Интересно, чего же он ждет. В Испании у него была прекрасная возможность – от жары Луиза не соображала, что делает, мысли путались. Он это заметил. Разумеется, заметил. Она не понимала, почему он тогда поступил так странно, почему проявил доброту. Достав пачку сигарет и зажигалку, она закурила, выдохнула дым, который сгустился облаком и рассеялся. Она не знала, что делает, – видимо, дает ему время, возможность. Медленно курила, наблюдая, как последний лучик солнца уходит за горизонт.

Мужчина не двинулся с места, не подошел к ней.

В конце концов Луиза отвернулась от кромки воды и пошла прочь, обратно в городскую суету, в жизнь – и к нему, маячившему где-то у нее за плечом. Ей не нужно было оглядываться и проверять, где он, хотя время от времени она видела краем глаза его отражение в витрине. Вскоре ей показалось, что она ощущает его присутствие, знает, что он всегда рядом, где-то неподалеку.

Это успокаивало ее, хотя и не должно было.

* * *

Тем вечером Луиза воспользовалась телефонным коммутатором в отеле, чтобы сделать звонок.

После этого она положила трубку и стала ждать. Выпила таблетку люминала. Прошел почти час, и телефон наконец зазвонил. Когда их соединили, она, имея в виду их первый разговор, сказала:

– Я надеюсь, ты сможешь мне помочь.

Она шла на риск, но подозревала, что он окупится. Через три часа раздался резкий стук в дверь. Она глубоко вдохнула и пошла открывать.

– Я не ожидал, что ты позвонишь, – сказал Гийом, входя в номер и оглядываясь по сторонам.

Что бы подумал этот мальчик, если бы узнал, что она может позволить себе больше, заказать номер лучше; что бы он сделал, если бы узнал, сколько денег лежит в этой самой комнате в этот самый момент? Луиза гадала, сможет ли рассказать ему правду, но инстинктивно понимала, что не станет этого делать.

– Как я уже говорила, мне нужна помощь.

На его лице отразилась неуверенность.

– У меня неприятности, – продолжала она.

Услышав это, он нахмурился:

– Какие?

– Мне надо раздобыть паспорт.

Луиза все обдумала по дороге в отель накануне вечером. Она не была уверена, знал ли ее преследователь что-нибудь о ней, но, учитывая небольшую вероятность, что он мог что-то знать, рассудила, что было бы разумно иметь фальшивые документы на вымышленное имя. Тогда у всех будет меньше вопросов. С новым именем она могла бы создать себе прошлое, выдумать будущее. Это была бы возможность – настоящая возможность – оставить все позади. Исчезнуть.

– Когда он тебе нужен?

Он не спросил, зачем ей паспорт, да она этого и не ожидала; она рассчитывала на отсутствие вопросов.

– Завтра, самое позднее послезавтра.

Он покачал головой:

– Этого мало.

Этого было мало, и оба это знали. Точно так же, как оба знали, что дальше начнется торг, что он потребует заоблачную сумму и она в конце концов согласится, потому что ей нужны документы, потому что они провели вместе ночь и проявили доброту друг к другу в мире, который часто бывал жестоким. И он рассказал ей – было это чистосердечное признание или хвастовство, Луиза не стала гадать – о том, чем занимается, чтобы выжить; рассказал, что поступил в художественную академию, но учеба показалась ему скучной и монотонной и ему не хватало вдохновения на создание собственных произведений, зато его талант к подражанию и к подделке оказался настолько поразительным, что помог ему перебраться из бывшей комнатки для прислуги в квартиру на втором этаже.

– Больше времени у меня нет. Надо сейчас.

Он покачал головой:

– Я не знаком ни с кем, кто мог бы сделать так быстро.

– Я могу заплатить.

Казалось, он задумался.

– Не знаю.

Он знает, подумала она, он знает, что согласится, знает, что деньги поставят ее на первое место в очереди. Она попыталась представить его через десять лет. Возможно, он вытянется, станет шире в плечах, утратит юношескую худобу. Мысль о том, в кого он превратится, огорчила ее, и она понадеялась, что он сойдет с этого пути и отыщет другой – может быть, именно такой, какой представлял себе до разочарования в учебе, которая должна была вдохновлять, а не подавлять творческие порывы.

– Два дня, – сказала она и назвала цену, слишком высокую, чтобы он мог возразить. Она не хотела оставлять даже возможности для торга.

– Два дня, – согласился он.

Его взгляд упал на бутылку коньяка и два стакана, которые она заказала в номер заранее, после того как поговорила с ним по телефону. Она ничего не сказала, она еще не решила, где и как хотела бы закончить этот вечер. Вместо этого она протянула ему свой паспорт и деньги, которые пообещала. Он посмотрел на паспорт, открыл его, взглянул на ее фотографию.

– Могу я спросить, от чего ты бежишь?

Она пожала плечами:

– Спросить можешь.

Он улыбнулся и едва заметно кивнул.

Луиза налила им коньяка, а потом еще раз.

– Так значит, ты не собираешься возвращаться в Париж?

– Нет. Я почти закончила все дела здесь.

Ее щеки раскраснелись от выпитого. Она снова вспомнила те парочки на берегу и налила еще. Поднося стакан к губам, она посмотрела на своего гостя и подумала, как жаль, что ее юность уже прошла. Она попыталась представить, на что это похоже – быть с молодым человеком, от которого пахнет французскими сигаретами, в основном “Житан” и иногда “Голуаз”, а не с тем деревенским парнем, который стал у нее первым, – тогда она только радовалась, что все закончилось, что больше ей не нужно ни о чем думать и ни о чем беспокоиться.

Она налила еще коньяка и велела себе перестать думать о прошлом. Если заблудиться в нем, можно никогда не найти выхода.

Так что она слегка улыбнулась мальчику и позволила отвести себя в постель. Все было иначе, чем она помнила по прошлой ночи, – правда, теперь они уже чуть лучше знали друг друга. Она не поняла, какой вариант ей нравится больше, но поймала себя на том, что ей все же не хватает волнения того первого раза. Сейчас все было похоже на возвращение в уже знакомое место – никаких тайн, ничего нового, что ей только предстояло узнать, но и это тоже было хорошо. Он знал, что она любит, а она знала, что любит он.

– Ты уверена, что не можешь остаться? – спросил он потом, застегивая рубашку.

– Не могу.

Он не стал настаивать, хотя в глубине души ее тянуло спросить, хочет ли он этого, будет ли рад, если она останется. Она подозревала, что уже знает ответ и что этот ответ совпадет с ее собственным.

Позже, уже в дверях, он сказал:

– Все будет готово через два дня. Я позвоню.

Она покачала головой:

– Оставь его внизу на стойке.

Он кивнул. Вид у него был лишь слегка разочарованный – наверное, он ждал, что она так скажет. Он наклонился и поцеловал ее в обе щеки.

– Au revoir[44], Лу.

Луиза кивнула, заперла дверь и закрыла на цепочку. Только услышав лязг отъезжающего лифта, она отошла от двери.

5

Анри

Мысли Анри все время возвращаются к телефонному звонку, который он сделал с вокзала в Белграде. Он не хочет пока об этом думать, но раз она заметила в поезде следящего за ними человека, их положение осложнилось. Даже сейчас, в относительной безопасности купе, он видит, что это по-прежнему не выходит у нее из головы, да и у него тоже. Ему хотелось бы как-то унять ее тревогу, успокоить их обоих, но он знает, что ничего не может сказать, не солгав.

Анри отворачивается к окну и краем глаза наблюдает, как она достает книгу и начинает читать. Он хочет сказать что-нибудь – что угодно, что вернет их к тому, что было раньше, в вагоне-ресторане, когда они вели непринужденную беседу, поддразнивая друг друга. Но все, что приходит ему на ум, – это слова, которые он услышал утром, угрожающий шепот из телефонной трубки.

Тем, кто остался в Испании, надоело ждать.

Им надоело уже довольно давно, и Анри все знал, но старался об этом не думать. Он продолжал говорить себе, что ему просто нужен еще один день, еще один час, – но скоро у него не останется и этого.

Стоя утром на вокзале у телефона-автомата, Анри кивал, давал обещания голосу на другом конце провода, зная, что выполнит приказ, когда дойдет до дела, каким бы этот приказ ни был, и что уж он-то, во всяком случае, человек слова. А кроме того, он знал, что другого выхода быть не может. Другого финала для этой истории не существует.

– В Стамбуле, – сказали ему. – Все должно решиться там.

Анри согласился. Только на этот раз все было по-другому – все стало по-другому после Белграда, подумал он. Что-то изменилось между ними, сдвинулось, встало на свои места, так что больше не было никакой возможности отрицать их связь. Единственной неопределенностью оставалось то, чем он готов рискнуть, чтобы уберечь эту связь, уберечь ее.

Прежде

Анри заглянул в бумажник и чертыхнулся. Он ругал себя за то, что взял так мало денег, когда уезжал из Гранады. Он очень плохо спал, напомнил он себе, и в то утро был не в состоянии мыслить здраво. Тем не менее, даже если бы он взял больше, этого все равно бы не хватило и его нынешнее затруднительное положение никак не изменилось бы. У него кончились деньги, у него кончалось время, и нужно было принимать решение. Он снова посмотрел на бумажник. Надо забрать у нее деньги, взять из них столько, сколько понадобится, чтобы вернуться в Гранаду, а потом выплатить долг из тех денег, которые он прятал под половицами в своей убогой квартирке.

При мысли о квартире он застыл на месте и нахмурился. Он еще не готов вернуться назад – слово домой даже не приходило ему в голову, потому что Гранада не была для него домом, – не готов встретиться лицом к лицу с тем, что его ждет. И хотя Анри надеялся избежать окончательных решений, убедить себя, что отступление от плана временное, что скоро он все исправит и вернется с деньгами, он знал, что больше не может обманывать себя. Он замерз и проголодался. Ему нужно пальто потеплее, нужно поесть, чтобы унять дрожь в руках и успокоить мечущийся разум. Помочь ему могут только деньги. Он снова выругался. Существовал лишь один способ добыть их – он просто не знал наверняка, сработает ли это.

* * *

На тротуаре перед банком Анри остановился.

Он улучил минутку, чтобы оглядеться по сторонам, но вчерашнего незнакомца нигде не было видно. Анри был не настолько глуп, чтобы поверить, будто окончательно избавился от слежки, но, возможно, теперь тот человек понял, что его заметили, и решил сменить тактику.

Анри снова посмотрел на банк – и решительно вошел внутрь.

Дело в том, что он не знал, что случится, когда он попытается воспользоваться своим счетом, – если им вообще получится воспользоваться. Возможно, счет уже заморожен, возможно, заморожены все счета, принадлежащие преступникам, которых должны выдать Алжиру. Анри знал: то, что он собирается сделать, опасно, рискованно предъявлять свои настоящие документы, которые он по глупости до сих пор носил с собой как оберег от призраков прошлого, как страховку, делавшую его только уязвимее. Опасно снимать деньги со счета, остававшегося невостребованным с тех пор, как Анри покинул свой пост. Тогда он забрал все, что мог, прежде чем сесть на паром, – достаточно, чтобы хватило на первое время и можно было начать все сначала, но недостаточно, чтобы вызвать подозрения у тех, кто мог за ним следить.

Банковский служащий жестом пригласил следующего клиента.

Анри колебался, зная, что если он пойдет на это, если сделает еще шаг вперед, то передумать уже не сможет.

– La personne suivante, s’il vous plaît[45], – повторил клерк, как показалось Анри, несколько раздраженный его медлительностью.

Он сделал один осторожный шаг вперед, потом другой. Сунул руку в нагрудный карман пальто.

– Я хотел бы снять средства со своего счета, – заявил он, протягивая паспорт.

В его собственных ушах эти слова прозвучали странно, неуверенно, почти по-детски. Он говорил на том языке, на котором говорил всегда, на языке, принадлежавшем ему с рождения. И все же почему-то сейчас в его речи ощущалось что-то другое – акцент или сам выбор слов, он не знал, но чувствовал, как все произошедшее изменило его и его манеру изъясняться. Как будто, когда он говорил, это был какой-то другой, новый Анри, который разучился выражать свои мысли так легко, как делал это в родной стране. Он не сомневался, что для непривычного уха его собственная речь и речь банковского клерка звучат одинаково, но сам он слышал разницу – чувствовал ее, как ему казалось, так остро, что начал даже потеть, как будто совершал преступление, как будто ему здесь не место.

Анри старался не смотреть, пока клерк, открыв паспорт, изучал его имя и фотографию. Но потом сообразил, что это покажется странным, – в конце концов, его учили, что когда человек отводит глаза, это первый признак обмана, – поэтому опять перевел взгляд на клерка и документы в его руках.

Тот поднял голову и нахмурился под его внимательным взглядом.

– А где вы открывали счет?

Анри попытался успокоить дыхание.

– В этом банке.

Клерк приподнял брови:

– En France?[46]

Анри покачал головой, понизил голос:

– Нет. В Алжире.

– А.

– Что-то не так? – спросил Анри, уже зная ответ.

Конечно, что-то не так – он же читал новости, просматривал французские газеты, когда жил в Испании, и видел, как там представлены алжирские события. Он знал, что такие, как сидящий перед ним банковский сотрудник, винят во всем таких, как он, хотя и не вполне понимал в чем. Очевидно, в том, что французы лишились части империи. В развязывании войны, безусловно. И он виновен – это он тоже знал, – виновен просто потому, что жил там. Но разве, хотел он спросить, не замешан в произошедшем и сам этот человек? Разве тот стыд, который он носил в себе, не носили в себе все окружающие его люди – просто в силу своей национальной принадлежности и в силу того, что они позволили этому случиться? Анри заставил себя выдохнуть и услышал, как воздух вырывается из его легких короткими толчками.

Сотрудник банка поджал губы и, как показалось Анри, с недовольством покачал головой:

– Non, месье. Все в порядке.

Анри снова выдохнул.

– Bien[47].

– Одну минутку, пожалуйста.

Кассир скрылся в подсобном помещении, исчез из поля зрения Анри.

В его отсутствие Анри опять охватило тревожное чувство. Яркий свет ламп резал глаза. Было что-то такое в слепящем сиянии, в огромной пустоте зала, что напомнило ему о другом времени и месте, и от этого воспоминания его бросило в дрожь. Он так старался закрыться от всего этого – хотя ночами все равно не получалось, – но теперь чувствовал, что оно вот-вот его настигнет. Или, может, ему достаточно всего лишь открыть паспорт, чтобы опять отождествить себя с тем человеком, которым он когда-то был, и с теми событиями на родине, которые он пытался забыть, которые пытался заслонить другими воспоминаниями. Он сделал глубокий вдох, велел себе подумать о других вещах. Он вспомнил бугенвиллею. Вспомнил родителей. Вспомнил жаркое летнее солнце и запах Средиземного моря. Но все остальное – красные вспышки, вездесущая вонь пороха – никуда не делось, всегда подспудно жило в нем.

Служба в жандармерии Анри никогда особенно не привлекала. Он пошел на эту работу, чтобы угодить родителям, а потом, когда их не стало, продолжал служить в память о них. Но ему это не нравилось – и стало нравиться еще меньше по мере того, как шли годы и конфликт между алжирскими повстанцами и французскими войсками обострялся. К Анри обращались часто, потому что он знал арабский, – многие его сослуживцы тоже знали, но он говорил лучше, – однако за несколько месяцев до его отъезда, после начала протестов, беседы стали постепенно превращаться в допросы, а люди, которых он был вынужден допрашивать, все чаще оказывались гражданскими.

Не то чтобы он не слышал о должностных преступлениях – за время его службы появилось сразу несколько новеньких, которых таинственным образом перевели из Франции без какой-либо серьезной причины, за исключением очевидной необходимости убрать их из города, где они работали раньше. Он знал, что это распространялось на обе стороны – у повстанцев были “алжирские улыбки”[48], а у французов – crevettes Bigeard[49]. От всего этого Анри становилось дурно, хотелось убежать как можно дальше, но он на все закрывал глаза и делал, что велено. Тем не менее он всегда чувствовал себя так, будто его заставляли выбирать между национальностью, которую ему приписали при рождении, и местом, где он родился. Он чувствовал это, когда решал, что переводить и как, какие слова опустить, что сгладить, а что подчеркнуть. Он ненавидел эту ответственность и ощущал, что она давит на него тяжелым бременем, которое он не хотел нести.

Он знал, что рано или поздно это случится, что настанет день, когда лицо человека напротив окажется знакомым. И все же, когда это действительно произошло, он растерялся и не сразу, лишь через секунду-другую, понял, кто сидит перед ним.

Долгие годы и жизненные обстоятельства изменили этого человека почти до неузнаваемости. Но это был он – мальчик, которого Анри когда-то знал, с которым когда-то вместе играл. Адир. Это был он, его друг детства. Анри в этом не сомневался. Теперь он стал взрослым, как и сам Анри, и сидел перед ним измученный, весь в крови. Подозревается в связи с Фронтом национального освобождения, сказали ему на пороге, имея в виду организацию повстанцев, считавшихся ответственными за подстрекательство гражданских к протесту. Анри кивнул, понимая, чего от него ждут. Но при виде человека, который когда-то был его другом, при виде почерневшей и запекшейся крови в уголках его глаз, которые теперь упрямо смотрели на него, широко раскрытые, непреклонные, Анри заколебался.

Он положил руку на стойку, чтобы успокоиться, напомнить себе, где он находится – за сотни миль оттуда, в банке, среди темного дерева и сверкающей меди.

И все же, когда Анри поднял голову, лицо напротив по-прежнему принадлежало Адиру, и они снова были в том самом кабинете, на другом берегу Средиземного моря. Анри увидел его глаза, глядящие прямо на него, и почувствовал, как на лбу выступили капельки пота.

– Мы знакомы, – сказал он в тот день по-арабски, зная, что больше никто из присутствующих его не поймет. – Я тебя помню.

Тот не ответил, только продолжал пристально смотреть, и Анри уже подумал, не ошибся ли он. Протесты продолжались изо дня в день, и к тому моменту он устал – они все устали. Возможно, это была игра воображения, вызванная ярким светом и звуками, которые эхом раздавались в пустоте комнаты. Поскрипывание ручек других жандармов, записывающих слова Анри, его перевод, который то спасал, то выносил обвинительный приговор, – эта ответственность была для него слишком тяжелой ношей. Так что да, возможно, он просто ошибся. Возможно, его усталый мозг сбоил и ему мерещилось то, чего и в помине не было.

– Месье… – начал подозреваемый.

Анри нахмурился. Он не помнил, чтобы Адир говорил по-французски, – нет, тот знал только арабский, вот почему Анри и попросили вести допрос. Что-то было не так. Он что-то неправильно запомнил…

– Месье, – снова произнес голос.

Анри моргнул и увидел, что его руки сжимают деревянную стойку, костяшки пальцев побелели. А еще он увидел, что кассир вернулся и недоуменно смотрит на него. Анри разжал пальцы.

– Je suis désolé, – сказал он, вытер ладони о брюки и забрал свой паспорт вместе с купюрами, которые кассир уже положил на стойку.

– Что-нибудь еще? – спросил кассир, по-прежнему глядя на него с подозрением.

– Non, merci, – заверил его Анри и поспешно отступил.

Выйдя из банка, он перевел дыхание, стараясь не обращать внимания на жжение в правом кармане, куда он положил документы. Он подумал о ней, о том, что она делает сейчас. Он давно уже понял, что она не из тех, кто рано встает, – и это была одна из причин, по которой он пришел в банк прямо к открытию. Он взглянул на свои наручные часы: половина одиннадцатого. Наверняка к этому времени она уже проснулась и спустилась на лифте в вестибюль. Он повернул к отелю, пытаясь угадать, куда она приведет их сегодня, и почувствовал, что благодарен ей за возможность отвлечься.

* * *

Она остановилась перед изящными воротами, за которыми находилось кладбище.

Анри следил за ней уже несколько часов, и в течение всего этого времени оставаться незамеченным было практически невозможно, учитывая, сколько раз она воспользовалась общественным транспортом. И все же казалось, что она его не замечала, что она почти ничего не замечала, кроме клочка бумаги, который время от времени доставала из кармана и разглядывала так долго, что Анри чуть было не поддался искушению заглянуть ей через плечо и посмотреть, что там. Но, конечно, он не стал этого делать. Он пытался понять, куда она направляется и имеет ли это какое-то отношение к деньгам. В предыдущие дни ее передвижения казались бессистемными, случайными, как будто она приходила в одно место, а потом наугад шла в другое, но на этот раз ее маршрут выглядел продуманным. Он вспомнил, как утром в метро она изучала карту города.

Может быть, она встречалась тут с сообщником, с которым должна была разделить деньги. Анри считал ее такой же одиночкой, как и он сам, но, возможно, как раз тут между ними и не было ничего общего. Он вспомнил молодого человека, который подошел к ней в книжном магазине. Возможно, он просчитался и только вообразил себе их сходство, отчаянно желая увидеть в ней отражение собственной неприкаянности и несчастья – точно так же, как увидел отражение собственного отчаяния и гнева в тот день в саду.

Вероятность того, что он в ней ошибся, удручала его больше, чем он предполагал.

Место для встречи выбрано разумно, подумал он, останавливаясь на другой стороне дороги, так, чтобы она не заметила. Кладбище было пустынным, если не считать пары одиноких посетителей, но они, скорее всего, были слишком поглощены своим горем, чтобы оглядываться по сторонам.

Он посмотрел налево, направо, но никого не увидел.

Возможно, этот человек опаздывает.

Она стояла неподвижно, изучая табличку на воротах.

Анри показалось, что он увидел, как что-то – не то дрожь, не то трепет – сотрясло ее тело. Скорее всего, это от холода, решил он, плотнее запахивая пальто. Он купил его утром в одном из пассажей, когда вышел из банка, – сначала не хотел брать из-за дороговизны, но в итоге все равно взял, зная, что другого выхода нет.

Нет, подумал он, подходя чуть ближе, это все-таки не от холода. Он прищурился: ему показалось, что он слышит какой-то звук, но ветер смешал его с городским шумом. Он не был уверен, но, похоже, она смеялась.

И вдруг с поразившей его внезапностью она повернулась и зашагала обратно тем же путем, каким пришла. На несколько секунд Анри застыл, ошеломленный. Потом перешел улицу и стал осматриваться, изучая каждую деталь, ища что-нибудь странное или подозрительное, деньги или записку, оставленную ею или ее пока невидимым сообщником. Но ничего не было. Только само кладбище, уходящее вдаль. Анри растерялся. Это была какая-то бессмыслица. С другой стороны, в поступках этой женщины, во всей этой ситуации, в том, что делал он сам, – ни в чем не было никакого смысла.

Деньги по-прежнему у нее, в этом он не сомневался, но она еще не потратила ничего сверх минимально необходимого. Он знал, что деньги у нее, знал, что их нужно забрать, и все же ничего не сделал, просто следил за ней. Хотя нет, это уже не было правдой. Он сделал нечто большее. Он рискнул собственной безопасностью, придя утром в банк и вернув себе имя и личность, от которых давно отказался. И продолжал идти на риск, не обращая внимания на требования тех, кто остался в Гранаде, кто ждал известий о своих деньгах со все возрастающим нетерпением. Интересно, что она сказала бы, если бы узнала? Назвала бы его сумасшедшим или, может, поняла бы его нежелание возвращаться, эту очарованность другим человеком, несмотря на то что они даже ни разу не говорили? Все это шло вразрез с логикой и рациональностью, с теми вещами, в которые он всегда преданно верил. И вот куда они его привели, думал он, в ту пустую комнату с ярким светом.

Он тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Посмотрел на женщину, чью фигуру еще можно было различить вдалеке. Надо поторопиться, иначе он потеряет ее из виду.

Поправив шляпу, он опустил голову, защищаясь от ветра и от своих воспоминаний, и двинулся дальше следом за ней.

6

Луиза

Луиза читает уже почти час.

Сначала она достала книгу только для того, чтобы чем-то занять руки, чтобы прийти в себя после возвращения из вагона-ресторана. Но потом он отвернулся от нее, уставился в окно, и она не знала, что сказать. Если бы она могла, то сказала бы ему, что зря он молчит, когда у них осталось так мало времени, но с момента их возвращения он рассеян, даже встревожен – наверняка из-за того человека, на которого она указала.

Интересно, узнал ли Анри его? Она хочет спросить и не знает, есть ли смысл в этом притворстве.

В тишине Луиза ловит себя на том, что думает о Марианне – той женщине, о которой он упомянул. Луиза ревнует к ней, хотя даже не знает ее. Она шепчет это имя про себя, представляя длинные темные косы и старомодное платье ниже колен. Представляет обеды по воскресеньям и поездки на побережье. Иногда с ней такое бывает – она воображает других людей, то, как они жили, как были счастливы.

Сама Луиза не помнит, чтобы когда-нибудь была счастлива, а если и была, то все равно забыла, на что это похоже. Это не значит, что ей никогда не выпадали редкие моменты радости, но у нее не было никого, чтобы вспоминать о нем, как Анри – о Марианне, и фантазировать, во что бы это могло перерасти. Она успевала разве что неловко пообжиматься с парнями в те короткие минуты, когда удавалось вырваться из дома.

– Что это вы так увлеченно читаете?

Луиза чуть не роняет книгу, вздрогнув от его голоса. Она поднимает глаза, понимает, что он наблюдал за ней, и гадает, что он мог увидеть, что она могла невольно открыть ему, погрузившись в свои мысли.

– Просто роман.

Он косится на обложку.

– О чем?

Интересно, действительно ли он хочет знать или спрашивает только из вежливости. Его мрачное настроение, похоже, прошло, а может, он решил пока ни о чем не думать. Луиза бросает взгляд на книгу. Она купила ее еще в Париже, хотя впервые открыла только сейчас.

– О гувернантке, которая притворяется той, кем не является.

– А-а. И как вы думаете, чем это кончится?

Луиза морщится. Лучше б он не спрашивал. Пожалуй, ему стоило все-таки промолчать.

– Я не знаю, я еще не поняла, но полагаю, что кончиться должно так, как кончаются все подобные истории. Через некоторое время читать их становится скучно. – Она качает головой, не желая ничего объяснять. – Но здесь героиня не такая, как обычно, так что начало и середина хороши.

– И чем она необычна?

Луиза подбирает слова, вспоминает другой разговор, произошедший не так давно в другом городе, и пытается представить, что ответит ее собеседник.

– Я бы сказала, она плохая.

– Плохая? – недоуменно переспрашивает он. – Почему?

Луиза задумывается.

– Она хитрая. Это ее главная вина, и поэтому она плетет интриги в попытке обеспечить себе лучшую жизнь. А это значит, что в конце концов она, скорее всего, будет наказана. Женщин почти всегда наказывают. – Она умолкает. – Иногда мне бывает любопытно, как бы описали меня. Я имею в виду, в романе. Я, конечно, не простодушна – да и не особенно добра, если уж на то пошло.

– Мне вы кажетесь доброй.

– Это только потому, что вы меня не знаете. Недостаточно знаете. – Она отворачивается к окну. – Скажите мне, Генри, почему мужчинам позволено вести себя безнравственно, а женщин считают чудовищами, когда они поступают точно так же? Их обрекают на смерть, а то и на что похуже.

– Похуже?

– Да. Я считаю, что бывает наказание хуже смерти. (Что бы он сказал, что подумал, если бы узнал?) Скажите, – говорит она, откладывая книгу, – какой самый ужасный поступок вы совершили в жизни?

– Странный вопрос. Это такие романы вы читаете у себя дома?

Она отворачивается:

– Я не хочу говорить о доме.

Достает сигареты, закуривает. Обычно она не курит так много, но сейчас понимает, что без этого не обойтись.

– Я расскажу вам о своем самом ужасном поступке.

Нет. Она расскажет ему что-нибудь другое, соврет. Она никак не может сказать ему правду.

Она вспоминает, как в детстве отец заставлял ее ходить в церковь на исповедь, как она сопротивлялась всю дорогу, как пугала ее мысль о том, что ее запрут в крошечной каморке конфессионала, где бестелесный голос будет требовать от нее выдать свои тайны и покаяться в грехах. Ей было интересно, что говорили другие. Рассказывали ли они правду? Сама она лгала каждую секунду, проведенную в той проклятой коробке, ни за что на свете не соглашаясь делиться своими секретами.

– Незадолго до того, как я уехала из Англии, – начинает она, – умер мой отец.

– Соболезную. Мне очень жаль.

– А мне нет, – отвечает она, и настроение у нее портится. Все опять сводится к плохому концу, думает она.

Снова она вспоминает, как отец бормотал себе под нос обвинительные слова, которые она разбирала без труда: “Ты такая же, как она”. Луиза знала, что он имеет в виду – что с ней что-то не так, как и с ее матерью, что в ней тоже есть какая-то гниль. Отец имел в виду, что она никогда не будет довольна тем, что у нее есть, всегда будет хотеть большего. “Не думай слишком много”, – говорила ей мать, и это был не упрек, как она поняла с годами, а предупреждение.

Собеседник вопросительно смотрит на нее, и она понимает, что, какой бы образ ни сложился в его голове, он будет ложным – портрет девушки, молодой женщины, которой на самом деле не существует. Пожалуй, говорить ему об этом было бы жестоко, но она будет жестокой; в ней поднимается знакомое пламя ярости, и в этот момент ей больше всего хочется разрушить созданную им наверняка благостную картину. Сжечь ее дотла.

– Это правда. Я испытала облегчение, когда он умер, даже обрадовалась. Он болел несколько лет, и я ухаживала за ним. Все эти годы я злилась на него, обвиняла его, а потом… – Она умолкает, щелкает пальцами: – А потом раз – и все кончилось. Я освободилась. – Она выдыхает, пытаясь унять дрожь в голосе. – Но и это еще не самое худшее.

– Да?

Она встречается с ним взглядом.

– Да.

Прежде

В то утро Луиза достала из паспорта листок бумаги, взглянула на написанный там адрес, и знакомое чувство сжало ей сердце. Она нашла этот невинный на вид листок после смерти отца среди его вещей – спрятал, с горечью подумала она. Сначала она собиралась его выбросить, пробежалась по нему глазами, но потом ее взгляд наткнулся на что-то знакомое, на девичью фамилию матери, и она поняла, что ниже написано не что иное, как адрес на окраине Парижа. В тот момент она не знала – пока не знала, – злиться ли ей на отца за то, что он скрывал это от нее, или на мать за то, что она так и не пыталась связаться с ней, или на них обоих – что было гораздо хуже, и от этого ей становилось еще тоскливее.

Наскоро выпив кофе, Луиза отправилась на вокзал Сен-Лазар, расположенный в двадцати минутах ходьбы от ее отеля, и села на поезд до Сен-Жермен-ан-Лэ. На вокзале она заблудилась и была вынуждена обратиться за помощью к другим пассажирам, объясняя, что ищет мать, и протягивая им листок с написанным на нем адресом. Когда они видели записку, лица у них становились как будто недовольными. Может, ей это только казалось, а может, их раздражала иностранка, которая приставала к ним с расспросами.

За пределами Парижа было холоднее: меньше зданий, нет толп. Луиза плотнее запахнула плащ и решила, что перед отъездом купит зимнее пальто.

После почти часа ходьбы – вверх по одной улице и вниз по другой, – отметив про себя с некоторой долей ехидства, что ее мать, видимо, неплохо зарабатывала, раз могла позволить себе жить в таком районе, Луиза добралась до нужного адреса. Она остановилась, опустила глаза на листок, который держала в руке, потом снова подняла их.

У нее вырвался резкий смешок. Это наверняка какая-то ошибка, подумала она, глядя на кладбищенские ворота. Знал ли отец? Должно быть, знал – знал, что она найдет этот клочок бумаги, знал, что адрес приведет ее сюда.

И тогда Луизу охватило очень странное чувство. До этого момента она жила с уверенностью, что где-то далеко у нее кто-то есть. Но теперь, осознав, что у нее нет ни матери, ни отца, ни других кровных родственников, она вдруг ощутила себя брошенной на произвол судьбы. Ей подумалось, что нечто похожее она испытала, когда в детстве впервые поняла, что такое смерть.

По правде говоря, ее пугало и приводило в ужас не само умирание, не боль и не то, что ассоциируется со смертью у большинства. Нет, она утратила душевное равновесие настолько, что провела несколько ночей без сна, боясь закрыть глаза, потому что осознала, что на этом все кончится – ее тело просто возвратится в прах, и все, что существовало, исчезнет. Она никогда не была религиозна. Первые попытки отца привести ее к Богу не увенчались успехом, а затем и вовсе прекратились, когда он заболел, ожесточился и начал уверять всех, кто готов был слушать, что Бог отвернулся от него. А мать – до того, как бросила их, – ходила в церковь лишь изредка, с непоследовательностью человека, который верит только потому, что боится не верить.

Луиза, впрочем, никогда не боялась и никогда не была набожной. Она считала, что существует только одна жизнь – та, которая дана ей сейчас. И все же ее пугала мысль, что эта жизнь закончится, что однажды все, что она выстрадала, за что боролась, утратит смысл, потому что ее самой уже не будет. Потеря обоих родителей ощущалась точно так же. Как будто жизнь дошла до точки невозврата, и пути назад нет, и ничего из того, что было раньше, уже не имеет значения, потому что ее мать и отец умерли, и она не может их воскресить – даже если бы захотела.

Луиза не стала искать могилу матери. Да и зачем? Все слова, все обвинения, которые она была готова выплеснуть ей в лицо, – женщине, променявшей благополучие дочери на свое собственное, главной злодейке в ее жизни, – все это теперь бесполезно. Не будет никакого освобождения, никакого катарсиса. Просто ее матери больше нет на свете, так же как и отца, и никому из них она не была нужна. Луиза всегда гадала, только ли из-за отца ушла из семьи мать или из-за нее самой тоже. Теперь, думала она, молчание матери – ее последний поступок – наконец дало ей ответ.

Спотыкаясь, Луиза направилась с кладбища обратно к остановке. Она села в тот же автобус, только теперь идущий в противоположном направлении. Войдя в салон, она узнала водителя, увидела, что вопрос уже готов сорваться с его губ, и отвернулась. Обратная дорога пролетела быстрее – слишком быстро. Казалось, через несколько минут она уже оказалась на станции, села в поезд, приехала на вокзал. Она двигалась медленно, ее ноги были словно налиты свинцом. Теперь она никуда не спешила. Ее мать умерла, ее отец умер, и она осталась совершенно одна.

* * *

После этого Луиза долго не могла согреться. Когда она вернулась в город, у нее тряслись руки. Она приняла одну таблетку люминала, потом вторую и, не в силах придумать, куда пойти, не в силах представить ничего менее привлекательного, чем собственный номер, отдала еще несколько франков за билет на метро и приехала в одиннадцатый округ. Там она направилась в крошечный бар на улице Ришар-Ленуар, о котором ей когда-то писала мать.

Луиза толкнула двери и поморщилась от запаха, который встретил ее, – пахло чем-то старым и затхлым, чем-то несвежим, в основном кошачьей мочой. Она всмотрелась в крошечный полутемный зальчик. Казалось, что каждая горизонтальная поверхность чем-то занята. На барной стойке были разбросаны старые буклеты из “Франпри” и выцветшие фотографии в оттенках сепии, а на полках выстроились бутылки с плавающими сверху хлопьями. И на барных стульях, и на полу стояли десятки птичьих клеток. Единственным источником скудного света были окна – Луиза подумала, что владелец, видимо, не может позволить себе платить за электричество, – покрытые таким слоем грязи, что она удивилась, как сюда вообще проникали солнечные лучи.

Седая пожилая женщина, сгорбленная и согнувшаяся в три погибели, появилась из двери за стойкой и, шаркая, направилась к ней:

– Puis-je vous aider?[50]

Луиза заколебалась, не зная, что ответить, и опустилась на стул.

Лицо старухи сморщилось.

– Что, не говоришь по-французски? – спросила она, издав горлом неодобрительный клекот. – Возвращайся, когда научишься.

Смутившись, Луиза сползла со стула и хотела уже было незаметно выбраться из бара. Но потом подумала о прошедшем дне, обо всем, что узнала, почувствовала, как к ней возвращается мужество, подогреваемое гневом, и потребовала бокал вина.

– Умница, – сказала старуха. – А попробуй-ка лучше вот это.

Она налила ей стакан пастиса и подвинула его через стойку.

Луиза сделала осторожный глоток, готовясь почувствовать вкус лакрицы. Тут она увидела что-то присохшее к боку стакана – судя по всему, кошачий корм. Она попыталась оттереть мерзкую субстанцию как можно незаметнее, хотя подумала, что это и неважно, все равно старуха не обратит внимания.

Дверь за спиной Луизы открылась, но она не обернулась. Она была удивлена, что кто-то зашел в этот бар целенаправленно, но, с другой стороны, почему бы и нет. Наверное, постоянный клиент, который не может бросить пожилую хозяйку в трудную минуту, или, что более вероятно, подумала она, заблудившийся турист, который будет час сидеть перед полным стаканом, растерянный и даже напуганный обстановкой, недоумевая, где же те прекрасные бистро, которыми хвастался путеводитель. Луиза надеялась, что гость не попытается вовлечь ее в разговор, добиваясь от нее сочувствия по поводу так неудачно выбранного заведения. Она была не в том настроении, чтобы жаждать общения.

Она слегка повернулась, оценивающе прищурив глаза, взглянула на незнакомца – а это оказался он.

Человек, который следил за ней.

Он начал делать заказ – “Un verre de[51] перно, мадам”, – но Луиза бросила на него быстрый взгляд, слегка покачала головой, указывая на свой грязный стакан, и кивнула на ряд пивных бутылок. Он нахмурился, явно озадаченный, но потом изменил заказ: “Pardon, une bière”[52]. Луиза не знала, действительно ли этот выбор надежнее, учитывая, сколько на бутылках скопилось пыли, но решила, что уж лучше так, чем пить из стакана, заляпанного кошачьим кормом. Она не понимала, почему ее мать писала об этом заведении с таким восторгом, – должно быть, оно сильно изменилось с тех пор, как мать впервые переступила его порог.

Старуха потянулась за стоявшей на полке бутылкой. С трудом открыла крышку.

– Надо же, сколько народу сегодня. Вы откуда? – спросила она, переводя взгляд с Луизы на нового посетителя, устроившегося на противоположном краю. Стойка была крошечной, и их разделяла всего пара стульев.

– Из Англии, – первой ответила Луиза.

Гость слегка кивнул и сказал:

– Из Орана.

Старуха нахмурилась:

– Это где?

Он помедлил.

– На побережье.

Хозяйку это, похоже, не убедило.

– И что вы делаете в Париже? – спросила она, снова не утруждая себя обращением ни к кому конкретно. Луизе стало любопытно, насколько хорошо та видит в полутьме, потому что взгляд у нее был мутный, блуждающий.

Луиза осторожно отпила еще глоток.

– En vacances[53].

– А?

– Oui.

– Для этого есть места получше.

Луиза рассмеялась от такого неожиданного ответа.

– Да, пожалуй, это правда.

– Тебе бы на море надо. Именно туда люди должны ездить в отпуск. А не в город. – Хозяйка повернулась к гостю: – Расскажи-ка ей о том месте, которое ты назвал, на побережье.

Казалось, эта просьба его ошарашила.

– Ну? – требовательно поторопила его старуха. – Разве ты не знаешь свой собственный город?

Он откашлялся.

– Да-да, конечно.

Луиза ждала. Ее забавляло то выражение неловкости, которое появилось на его лице, когда он вошел в бар, и не исчезло до сих пор.

– Можно прогуляться по корнишу[54], – заговорил он медленно, как будто раздумывая, с чего начать. – Там растут финиковые пальмы, которые дают тень, а чуть ниже расположен порт.

Старуха фыркнула:

– Она в отпуске, зачем ей порт, если не для того, чтобы сесть на корабль?

Он кивнул, отпил пива и, судя по виду, немедленно об этом пожалел.

– У нас есть сад с пологими уступами. Оттуда открывается вид на весь город – на горы, на море, на порт, – сказал он, запнувшись на последнем слове. – Там всевозможные растения. Я помню, как в детстве боялся смоковниц, потому что спелые плоды, когда трескались, были похожи на чудовищ, которые раскрыли пасти прямо у меня над головой. – Он помолчал, улыбнулся. – А высоко в горах есть форт Санта-Крус, так что доехать туда можно только на автомобиле или по канатной дороге, но лучшего вида не найти. В молодости я часто подолгу оставался в форте, чтобы темнота притупила зрение, а потом подходил к одному из арочных окон, и взгляду внезапно открывались горы и море. Темно-синее море, такая синева, какую невозможно себе представить.

Старуха вопросительно посмотрела на него:

– Где это, как ты сказал?

Он помедлил.

– Оран.

– Не знаю такого.

– Это маленький город. Там не то чтобы много туристов.

Она хмыкнула.

Он снова повернулся к Луизе и продолжал:

– Есть одно место сразу за городом, на дороге, идущей вдоль берега. Ресторан, прилепившийся к скале. Время от времени отец возил туда нас – нас с матерью. – Он помолчал, поморщился. – Мои родители погибли на этой дороге, по пути в ресторан. Они хотели, чтобы я в те выходные поехал с ними, но я был слишком занят, а мой отец, у него зрение… – Он резко замолчал, тишина затянулась, повисла в воздухе. Луизе показалось, что она видит в его лице удивление. Как будто собственное признание застигло его врасплох. – Если вы когда-нибудь пойдете туда, закажите créponné.

– Créponné? – повторила Луиза.

– Да, это… ну, на самом деле это sorbet au citron[55]. Только там его готовят иначе, и он не похож на то сладкое липкое месиво, которое обычно подают в кафе. Трудно объяснить. Это другое. Наверное, такое делают только в Оране. Возможно, именно поэтому я всегда вспоминаю его с нежностью.

– Звучит красиво, – не сразу отозвалась Луиза, и она действительно так считала.

Она не знала, как повела бы себя, если бы ее заставили рассказывать о месте, где она родилась, и едва ли смогла бы что-нибудь там похвалить и порекомендовать. Она завидовала воспоминаниям этого человека, пусть даже они пронизаны печалью.

– Я сегодня навещала мать, – призналась она, переходя на английский, и сама удивилась тому, что сказала.

Она не была уверена, понял ли он ее, и еще меньше была уверена в том, что хотела от него понимания. Она не собиралась ничего рассказывать, но он первым заговорил о родителях, о смерти, и теперь она больше не могла не думать о событиях прошедшего дня, мучивших ее, притворяться перед этим незнакомцем, который на самом деле вовсе не незнакомец, а кто-то такой, что она и определить не могла.

– Адрес у меня был, но там оказалось кладбище. Я не заходила на территорию. Я даже не знаю, когда она умерла. – Луиза сделала быстрый глоток пастиса, лишь слегка поморщившись. – Это из-за нее я приехала в Париж, из-за нее ходила во все эти места. В музеи, в книжные, даже сюда, в этот бар. Она описала их однажды в письме. В единственном письме, которое она мне прислала. И вот я приехала сюда и ходила по этим адресам в поисках хоть какого-нибудь следа, а ее давно уже нет в живых. И знаете, я даже рада, потому что на самом деле я искала ее, чтобы сказать, какая она ужасная мать. – Луиза посмотрела на него, пытаясь угадать, понимает он или нет. – Я ужасный человек. Просто отвратительный. – Она сделала еще глоток. – Хотя, думаю, вы это и так уже знаете.

– Qu’est-ce que tu dis?[56] – спросила старуха, перегибаясь через стойку. Она повернулась к мужчине: – Ты ее понимаешь?

Луиза не стала ждать, чтобы выяснить, понимает он или нет. Она встала и пододвинула свой почти пустой стакан обратно к хозяйке.

– Merci, мадам, – сказала она, открывая сумочку.

– Что, уже все? – Старуха приподняла брови. – Не хочешь еще?

Луиза покачала головой:

– Нет, не сегодня.

Хозяйка пристально посмотрела на нее:

– Ты мне как будто знакома. Мы не встречались?

– Нет, вряд ли. – Луиза не знала, когда ее мать в последний раз ходила в этот бар – десять лет или десять дней назад, – но едва ли старуха их перепутала. Она как будто была слегка не в себе и вряд ли могла заметить их сходство.

– Прошло много лет, но я не забываю ни одного лица. Тогда у тебя тоже был печальный вид. – Старуха склонила голову набок. – Ничего не изменилось, hein?[57]

Луиза вытащила несколько монет и положила их на стойку. Сумма была больше, чем стоил пастис.

– Merci, мадам, – повторила она, надевая плащ. – Jusqu’à la prochaine fois[58].

Старуха посмотрела на монеты и пожала плечами.

– Лучше бы приберегла деньги и потратила их на то, чтобы купить себе одежду потеплее. – Она снова подняла глаза и улыбнулась: – По крайней мере, произношение у тебя стало получше.

Луиза тоже ответила ей улыбкой, повернулась и зашагала к двери, не оглядываясь.

* * *

Уличная прохлада была приятной. День подходил к концу, но Луиза решила пройтись пешком, а не ехать на метро, несмотря на долгую дорогу, несмотря на сгущающуюся темноту. В голове у нее все до странности путалось. Она достала из сумочки две таблетки люминала и проглотила их, не запивая. Наверное, ей следовало бы беспокоиться по поводу того человека в баре, но она не беспокоилась – во всяком случае, не сейчас. Они встречались дважды, и всякий раз он мог бы уличить ее в краже денег, но не стал. Почему-то, хотя она и не могла объяснить себе почему, она сомневалась, что он сделает это сегодня.

Идя в сумерках через небольшой парк, Луиза остановилась посмотреть на компанию пенсионеров, игравших в петанк. Они смеялись, спорили, пили вино из бутылки, которая стояла открытой на столе. Луизе вдруг захотелось присоединиться к ним, выбраться из той странной и очень запутанной жизни, которую она сейчас вела, и окунуться в их жизнь. Солнечный свет угасал, и она почувствовала, как к ней вплотную подбирается холод, который стал только сильнее. Она проглотила еще одну таблетку и зашагала прочь.

Луиза обнаружила, что улицы Парижа действуют на нее умиротворяюще, когда она сама не может заставить свой разум успокоиться. Она шла дальше, по одной улице, потом по другой, не узнавая названий, но и не боясь потеряться. Она уже хорошо представляла план города и знала, что округа расположены по часовой стрелке, заворачиваясь спиралью, и поэтому Париж часто сравнивают с улиткой. Она не боялась заблудиться и вообще не боялась, понимая, что надежно укрыта в раковине моллюска.

Она миновала рынок, огни которого ярко озаряли темные улицы. Солнце уже село, и люди, возвращавшиеся к себе в пригород, теперь искали, где еще можно купить буханку хлеба и бутылку вина по не слишком высокой цене, прежде чем нырнуть в тепло своих домов. Луизе показалось, что они живут более полной и насыщенной жизнью, чем она.

Она остановилась перед ателье. Постояла у витрины, разглядывая пальто на манекене. Наконец-то, подумала она, ткань именно такая, какую она искала во всех магазинах, но так и не находила. Это пальто ей идеально подойдет.

Краем глаза она уловила, как что-то мелькнуло, повернулась, но никого не увидела.

Стараясь не поддаться тревоге, Луиза толкнула двери магазина и зажмурилась. Лампы светили ярче, чем она ожидала, почти ослепляли. Они ошеломили ее, и ей пришлось моргнуть раз, другой, третий, прежде чем она различила хоть что-то. Она попыталась вспомнить, сколько таблеток приняла, подозревая, что слишком много. Нужно быть осторожнее, подумала она, чувствуя на себе взгляд продавщицы, пристальный и подозрительный.

– Puis-je vous aider? – спросила та, вставая.

– Я хочу вот это, – сказала Луиза, осознавая, что ее голос звучит слишком громко и слишком резко в этом зальчике.

Продавщицу, судя по всему, поразила такая напористость.

– Конечно. Если вы хотите примерить…

– Не нужно, спасибо, – сказала Луиза, пытаясь смягчить тон. – Я и так вижу, что оно сядет идеально.

Продавщица, по-прежнему озадаченная, кивнула и пошла снимать пальто с манекена. Оно было черное, с рукавами реглан, шерстяным воротником и круглыми золотыми пуговицами. Она протянула пальто Луизе, чтобы та посмотрела.

– Кашемировое, – сказала продавщица с ноткой гордости в голосе. – С атласной подкладкой. Воротник из овечьей шерсти.

– Оно чудесное, спасибо, – отозвалась Луиза шепотом и потянулась было к одной из трех пуговиц, расположенных по центру, но инстинктивно отдернула руку. Она не хотела их пачкать. – Вас не затруднит завернуть его? Это подарок. Для моей матери.

– А. – Продавщица улыбнулась. – Конечно.

Луиза сама не знала, почему солгала, и почти сразу пожалела об этом, когда поняла, что теперь ей придется долго ждать, пока продавщица со сводящей с ума аккуратностью сложит пальто, а потом примется резать бумагу, заворачивать, заклеивать. Она чуть не ахнула, услышав цену, но удержалась. Сунула руку в карман, достала купюры. Она-то рассчитывала, что денег, которые она взяла с собой утром, хватит еще и на следующую неделю, но после покупки пальто придется пустить в ход дорожные чеки. Она еще раз напомнила себе, как быстро кончились деньги в Гранаде, и пообещала, что это последняя крупная трата. В конце концов, одежда поплотнее ей понадобится в любом случае, и хотя это пальто, пожалуй, скорее модное, чем практичное, оно все равно теплее тренча, в котором она в последние дни ежилась от холода. И от денег ей будет мало толку, если она разболеется.

Выйдя на улицу, Луиза глубоко вздохнула и вытерла ладонью лоб. Она чувствовала, что раскраснелась, и принялась обмахивать лицо обеими руками. Скорее всего, виной всему яркий свет и жара в магазине. Она поймала взгляд проходившего мимо мужчины, и ей показалось, что он смотрит на нее как-то странно.

Человека из Орана по-прежнему нигде не было видно.

Прижимая к груди сверток, Луиза поспешила раствориться в темноте.

* * *

К тому времени, как она добралась до отеля, ее била дрожь.

Она подошла к стойке администратора за ключом и, пока консьерж его искал, спросила:

– В ванной есть горячая вода?

У консьержа сделался слегка оскорбленный вид.

– Да, мадемуазель, конечно. – Он помолчал. – Не хотите ли, чтобы вам принесли чая?

Она подумала.

– Коньяк, – ответила она. – Двойную порцию, пожалуйста.

Поднявшись наверх, Луиза взяла халат и полотенце и направилась по коридору к ванным комнатам. В тесноте она разделась. Теперь ее уже трясло, зубы стучали. Вода, к счастью, была на самом деле горячей – она включила ее перед тем, как начала раздеваться, – и в холодном воздухе заклубился пар. Она сунула руку под кран и обожглась, пальцы обдало жаром. Не обращая внимания на боль, Луиза стала плескать водой на стенки эмалированной ванны, зная, что ее поверхность окажется ледяной, и не желая соприкасаться с ванной, пока та не согреется. Наверняка она чувствует себя так странно из-за потрясения, думала она. Потому что нашла мать, потому что снова встретила мужчину, который следил за ней.

Время тянулось, и, лежа в ванне, она поймала себя на том, что почти ждет его появления, готовится к тому, что за ней придут. И пятнадцать минут спустя действительно пришли, но это был просто другой постоялец, который хотел принять ванну. Она велела ему убираться.

Через некоторое время, когда кожа у нее порозовела и сморщилась от воды, она накинула халат, туго завязала его поясом и вернулась в номер. Бокал коньяка, который она заказала, стоял на прикроватной тумбочке. Она выпила половину и подождала, не постучат ли в дверь. Когда этого не произошло, она убедила себя, что испытывает облегчение. Закурив сигарету и поднося ее к губам дрожащей рукой, она допила остатки коньяка.

Алкоголь обжег сначала горло, потом желудок, и она, как была в халате, легла в кровать. Коньяк ударил в голову, согревая ее, делая мысли мягкими и округлыми, и все твердые, зазубренные края наконец-то сгладились – по крайней мере, в этот момент. Улегшись щекой на подушку, она начала погружаться в сон, шепча при этом ту же ложь, которую твердила себе весь вечер, – что это еще не конец, что у нее еще есть шанс.

Точно так же она шептала себе, как счастлива, что тем вечером в дверь так и не постучали.

7

Анри

Поезд останавливается.

Остановка запланированная, одна из тех коротких стоянок в очередном маленьком и совершенно ему неизвестном городке, во время которых пассажиры еле успевают выйти из поезда или сесть в него. Поезд тормозит как раз в тот момент, когда Луиза заканчивает говорить, и она вздрагивает от неожиданности, как будто толчок вывел ее из транса.

Анри видит, как она наклоняется вперед, выглядывает в окно, и волосы падают ей на лицо, скрывая выражение. Он чувствует: что-то изменилось – из-за того ли, что она сейчас сказала, из-за ее признания, из-за обещания еще одного признания, или же за ее внезапным молчанием кроется нечто большее. Анри подыскивает слова, пытается придумать, что сказать, как вернуть ее обратно.

Она встает, и резкость этого движения, кажется, пугает их обоих.

– Я, пожалуй, пойду умоюсь, пока мы стоим.

Он смотрит ей вслед и слегка кивает, слушая, как за ней закрывается дверь. На краткий миг Анри задается вопросом, действительно ли она пошла в туалет, не попытается ли сбежать. Это было бы не в первый раз. Он встает, прижимается лицом к стеклу. Оглядывает всю платформу справа налево, но не видит ни одного сходящего с поезда пассажира. Ему хочется верить, что они заключили негласное перемирие – по крайней мере, до тех пор, пока не доберутся до Стамбула, где он больше не сможет делать вид, что у него нет задания, особенно когда за ними наблюдают, – и что она пока не выкинет никаких фокусов.

Он снова садится на место, уверяя себя, что она еще в поезде.

И вдруг замечает ее сумку.

В спешке Луиза забыла взять ее с собой. Конечно, по оплошности, потому что невозможно поверить, что она оставила бы его одного со своим багажом – ведь это единственное место, куда она могла спрятать деньги. Или это как раз намеренно. Чтобы испытать его. Он не знает. Он косится на дверь, пытаясь прикинуть, сколько времени уже потерял. Наверняка для быстрого обыска еще хватит. И все же он медлит, опасаясь, что она может вернуться в любую секунду, – даже желая этого, чтобы ему не пришлось делать то, что он собирается сделать.

Он встает.

По сумке видно, что она новая: кожа грубая, и запах еще не выветрился. Наверняка она купила ее в Гранаде, где-нибудь на базаре; интересно, что стало с тем чемоданом, с которым она тогда была в саду? Анри берется за молнию, но так и не расстегивает ее. Бросив взгляд в коридор, он с удивлением обнаруживает, что Луизы по-прежнему нет – да и никого нет, если уж на то пошло.

Он открывает сумку.

Прежде

Анри потянулся за коньяком, выпил, заказал еще.

Их последний день в Париже потрепал ему нервы. Нет, даже хуже. Сначала кладбище, потом бар. Он выругался. Это было неосторожно с его стороны. Он бы ни за что не стал туда заходить, если бы знал, какой там крохотный зальчик. Он сделал еще глоток, ругая себя за ложь. В любом случае это неважно, сказал он себе, – он видел выражение ее лица, когда вошел, видел, что она его узнала. Она понимает, кто он такой. Он снова подумал о тех словах, которые она тогда произнесла по-английски. Он не знал, хотела она, чтобы он понял, или нет, и застыл, не представляя, что ответить. А потом она ушла, прежде чем он успел что-то сказать.

Анри обхватил голову руками и уже не в первый раз задумался о том, какого черта он творит. В глубине души ему хотелось вернуться в номер, задернуть шторы, усесться в темноте и не выходить, пока он не расставит у себя в голове все по местам раз и навсегда. Что делать с этой женщиной в Париже, что делать со своими родственниками в Гранаде? Но в итоге он выпил еще, стараясь не думать о том, что он позволил этой погоне, которая поначалу была всего лишь забавой, разнообразившей его скучную жизнь, зайти слишком далеко. Но нет – это было не совсем правдой, даже совсем не было правдой. Он вспомнил выражение ее лица незадолго до того, как деньги упали на землю, до всего, что произошло после. Вспомнил те слова, которые сказали ему братья. Он поднял голову и подал бармену знак. Еще.

За последние несколько дней Анри стал постоянным гостем в баре ее отеля, так что теперь его визита здесь, можно сказать, уже ждали. Он сразу сунул коридорному пару монет, чтобы тот сообщал ему о любых телефонных звонках, о любых посетителях. До сих пор тех и других было только по одному – один звонок и один посетитель, причем последний приходил в отель дважды, хотя во второй раз не поднимался в номер, а только оставил для нее на стойке администратора конвертик из плотной бумаги. В отличие от первого раза, когда этот мужчина провел в ее номере несколько часов. Анри узнал в нем того самого молодого человека, которого она встретила в книжном магазине, а потом в баре и который увел ее к себе домой. Анри не хотелось много об этом думать. В конце концов, это ее личное дело. К нему это не имеет никакого отношения. Еще одна ложь. Он допил коньяк.

Он оплатил счет, вышел из отеля, и в лицо ему ударил холодный вечерний воздух. Он знал, что надо пойти поспать. Утром она поедет на вокзал – тоже наводка от коридорного, который с готовностью сообщил, что такси уже заказано. Анри так и не знал, на какой поезд она взяла билет, как не знал этого и коридорный – его осведомленность ограничивалась Лионским вокзалом. Анри подозревал, что уж консьерж-то должен знать, а возможно, ему известно и содержимое конверта, но консьерж был старше, выглядел суровей, и Анри решил, что тот не захочет делиться этой информацией всего за несколько монет. Неважно. С поездом Анри разберется завтра, а что касается конверта – не страшно, это может подождать. Сейчас разумнее всего подняться наверх и немного отдохнуть, чтобы утром быть готовым.

Но Анри устал – устал оглядываться через плечо. Устал беспокоиться – о себе, о ней, о том, что он сделал, хотя до сих пор не вполне понимал, что именно сделал и к чему это приведет. Он устал думать о решениях – тех, которые еще не принял, и тех, которые ему придется принять, и уже скоро.

Поэтому, хотя он знал, что ему стоило бы поспать, обдумать свое положение и дальнейшие действия, он также знал, что этой ночью поступит наоборот. Что он сделает все, лишь бы избежать беспокойного сна, который, как это всегда бывало, прервут те самые глаза, наблюдающие за ним из темноты. Адир, ждущий, когда он, Анри, решит его судьбу.

Нет, Анри сегодня не вернется в номер.

Вместо этого он зашагал по вечерней улице Мартир, ища способ отвлечься.

* * *

Так странно ходить по Парижу в одиночестве.

Он и раньше бывал один, но это ощущалось по-другому. Он всегда был связан с ней, так что не оставался по-настоящему одиноким. Теперь же он вдруг почувствовал себя слишком уязвимым. Год назад, после событий в Алжире, он прочитал, что тогда произошло в Париже. Он знал о комендантском часе, который был введен для молодых мужчин-алжирцев, знал, что состоялась акция протеста, закончившаяся многочисленными смертями, особенно на мосту Сен-Мишель, и вопрос о том, сами люди прыгнули с него или их столкнули, так и остался без ответа.

Он знал, что за ним не будут пристально следить – по крайней мере, до тех пор, пока не выяснят, кто он такой и откуда приехал. Он знал, что может ходить по улицам, затерявшись в толпе, и все же никогда так остро не ощущал, что он чужой, чужой этой стране, которая должна была принадлежать ему по праву рождения, но не принадлежит и никогда не будет принадлежать.

Он шел все дальше, пока не оказался в самом сердце Пигаль. По улицам струились потоки людей, то скрытые темнотой, то возникающие в мерцании неоновых огней. Обычно он терпеть не мог подобный шум, но сейчас поймал себя на том, что благодарен музыке и пронзительному смеху, которые заглушали раздумья и тревоги, никак не желавшие униматься. Он хотел, чтобы эта суета захлестнула его и затмила все остальное.

– Entrez, entrez[59], – крикнул ему кто-то, хватая за руку.

Анри вздрогнул от чужого прикосновения. Клубы его не интересовали, и он не хотел туда заходить. Но потом он помедлил, вспоминая бары времен своей юности, где звучали дерзкие песни шебов[60], и ночные клубы, где они с приятелями гуляли ночи напролет, а с первыми рассветными лучами искали на улицах торговцев, выкрикивающих: “Карантика, карантика”, и то, каким был первый кусочек этого похожего на пирог блюда с зирой и хариссой[61], обжигающей язык.

Анри уступил, позволил затащить себя внутрь и устроился за стойкой бара. Он заказал пастис и напомнил себе о том, сколько уже выпил сегодня, и о том, что завтра вставать рано. Поднял взгляд и увидел, как компания из пяти человек – трое мужчин и две эффектные женщины, блондинка и брюнетка, обе старше его, но намного моложе своих спутников, – пробралась ближе к нему, хотя он сидел в самом углу, изо всех сил стараясь избегать общения с другими посетителями. Вскоре стало ясно, что компания гуляет уже довольно долго. Они были сильно в подпитии, громко разговаривали, размашисто жестикулировали. Американцы, подумал Анри, хотя их голоса почти терялись в грохоте музыки.

Тот, кто был у них за главного, заказал выпивку, повернулся к Анри и сказал:

– Налейте и этому тоже. Судя по его виду, ему это нужно.

Сообразив, что происходит, Анри запротестовал, но мужчина отмахнулся от него, смеясь, – он был слишком пьян, чтобы смириться с отказом. После этого компания на время оставила Анри в покое. Они устроились поблизости, не заговаривали с ним, но и не игнорировали – скорее, не обращали на него особого внимания, так что Анри кивал, когда это казалось уместным, и довольствовался тем, что их слова в основном пролетали мимо его ушей. Он заказал еще выпить, и тот мужчина снова заплатил за него. Было неловко позволять незнакомому человеку угощать его, но день и так выдался непривычным, а вечер – еще более непривычным, так что Анри было все равно. Он осушал стакан за стаканом, и его тревога постепенно стихала.

Анри не мог припомнить, когда в последний раз столько пил, – может, разве что в тот вечер, когда решил уехать из Орана, хотя эти события ему хотелось выбросить из головы. Он попытался выудить из памяти имя человека, который заплатил за него, уверенный, что тот в какой-то момент представился, но толпа и музыка все смыли. Не запомнил он и имен всех остальных, мужчины были неотличимы друг от друга – немолодые, лысеющие, потные, так что женщины кривились от отвращения. Он подумал, что эти блондинка и брюнетка, должно быть, их жены, поскольку они не проявляли к своим спутникам особого интереса. В какой-то момент брюнетка наклонилась к нему и со смехом спросила, все ли мужчины, когда отдыхают, ведут себя так по-скотски. Он лишь улыбнулся. Едва ли она действительно ждала ответа.

Неожиданно Анри осознал, что прошло немало времени, что уже совсем поздно – точнее, глубокая ночь. Он снова начал думать о завтрашнем дне – о сегодняшнем, поправился он – и о предстоящих делах. Он похлопал главного из компании по плечу и спросил, не знает ли тот, который час.

Услышав это, мужчина разразился хохотом.

– Ага! – воскликнул он, явно очень обрадованный. – Ты говоришь по-английски! – После чего повернулся к своим друзьям и закричал так, что от напряжения его лицо приобрело странный багровый оттенок: – Он говорит по-английски! – И снова повернулся к Анри: – Значит, будешь нашим гидом.

Анри покачал головой:

– Я не местный.

– Ты не француз? – нахмурился мужчина.

– Нет… то есть да… Но…

– Ну и в чем дело? – Вид у мужчины был растерянный, даже слегка раздраженный. – Француз ты или нет?

– Да, – сказал Анри, не утруждая себя объяснениями; он не сомневался, что его собеседник не поймет противоречий между национальной принадлежностью и местом рождения, подозревая, что у большинства людей это устроено не так сложно.

– Ну так скажи нам, куда пойти, и мы пойдем! – Он обернулся, поманил своих друзей и стал подгонять их, чтобы они допивали побыстрее.

Анри вообще-то не хотелось идти с ними, и выйти из положения особого труда бы не составило. Они пьяны и плохо ориентируются во времени, пространстве и окружении. Можно просто уйти из бара, и о нем забудут уже через несколько минут. А потом он подумал об отеле, о своем пустом номере, о выражении ее лица, когда она заговорила с ним по-английски. Он подозвал бармена, сунул ему несколько франков и спросил, какой клуб лучший в округе и как туда добраться.

* * *

Чуть погодя все набились в такси.

Поездка, хотя и короткая, оказалась просто мучительной: его чуть не раздавили на заднем сиденье, куда они втиснулись вшестером, так что он вынужден был сложиться едва ли не пополам. Прежде чем вызывать такси, решили, что обе женщины сядут к кому-нибудь на колени, и брюнетка выбрала Анри. “Ты же не возражаешь?” – спросила она со своим лишенным выразительности акцентом. Она улыбнулась, и он ответил ей тем же. Где-то уже в пути он начал понимать, насколько пьян. Как будто, когда он оторвался от стакана, все наконец встало на место. Огни, к которым его раньше тянуло, теперь казались чересчур яркими и назойливыми. Они слепили, и Анри часто моргал, пытаясь прогнать эти красные вспышки. “Тебе что-то в глаз попало?” – поддразнила женщина, сидевшая у него на коленях. Анри рассмеялся, хотя и сам не знал над чем. Все двигалось так быстро – менялся пейзаж за окном, женский голос переходил в смех, звенящий в ушах. Анри не успевал осознавать происходящее. В салоне было жарко и душно, но, несмотря на это, он подумал, что ночь может оказаться не такой уж и плохой.

Выходя из такси, он споткнулся, остальные расхохотались, и один из мужчин крикнул: “Поосторожней, Гретхен, он у тебя с норовом”. По крайней мере, Анри показалось, что он так сказал. Слова сыпались быстро, слишком быстро, и он изо всех сил старался успеть перевести их в уме, чтобы ответить. Он хотел спросить, что это значит, что такое “с норовом”, но, прежде чем успел это сделать, их уже проводили в клуб, адрес которого он дал водителю. Когда они оказались внутри и остановились у гардероба справа от входа, Анри подумал, уж не дал ли бармен ему этот адрес, только чтоб посмеяться. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что зал отделан красным бархатом и весь сверкает золотом. Это было похоже на плохую стилизацию под ушедшую эпоху. Он повернулся к спутникам, стыдясь своей ошибки, но увидел, что они улыбаются, ахают от восторга и что-то восхищенно восклицают.

Анри вдруг подумал о своих родителях. Это была странная и внезапная мысль, но он представил разочарование, которое они, без сомнения, испытали бы, увидев его в таком месте и в такой компании.

Он подошел к барной стойке слева от двери и заказал еще выпивку.

– Танцуют, похоже, внизу, – обратился к нему главный, как только они разделись.

Анри поднял свой стакан.

– Мне и тут хорошо.

– Пошли, – принялся уговаривать тот, но Анри устал и хотел спокойно пропустить стаканчик-другой, прежде чем возвращаться в отель.

– Я посижу с ним, – сказал кто-то.

Анри повернул голову и увидел брюнетку, устроившуюся на табурете рядом. Он хотел было запротестовать, возразить, сделать что угодно, но не успел ничего сказать, как его новые знакомые уже исчезли, и главный слегка подмигнул ему, прежде чем спуститься за остальными.

– Лучше иди к друзьям, зря ты сидишь тут со мной, – сказал он, уверенный, что у него заплетается язык.

Брюнетка улыбнулась.

– Я не против.

– Я сегодня не лучшая компания.

– Они тоже. – Она отпила из своего бокала что-то игристое. Шампанское, подумал он, но цвет был совсем не тот, кислотно-розовый. Он не мог припомнить, чтобы она это заказывала. – Ты ведь не отсюда?

– Откуда? – переспросил он растерянно.

– Отсюда. Я имею в виду Париж. – Она помолчала, потом объяснила: – Я видела, как ты спрашивал адрес у бармена.

Интересно, кто еще заметил.

– Нет, не отсюда, – признался он. Обвел жестом зал: – Тебе действительно все это нравится?

– Ну да, а почему нет? И то лучше, чем вид из окна дома. – Она придвинулась ближе. – Кстати, меня зовут Гретхен.

Он помолчал и сказал:

– Приятно познакомиться.

Она хихикнула.

– Ты совсем не такой, как другие мои знакомые мужчины.

– М-м, – отозвался он, гадая, каких других она имела в виду.

– Да, пыла в тебе куда меньше.

Он пытался понять, что же именно с ним происходит, почему его так легко втянули в эту ночную гулянку с незнакомцами. Он хотел спросить, но она положила руку ему на плечо и сказала:

– Не смотри так серьезно. Выпей еще.

– Думаю, с меня хватит.

– Тогда не возражаешь, если я допью? – Она прикончила остатки своего шампанского, потянулась за его стаканом и допила. – Готов?

Он поморщился, но встал и пошел за ней до такси.

– Это я, – сказала она, протягивая водителю карточку с названием своего отеля. Откинулась на спинку сиденья и улыбнулась Анри, который отметил, что она не просила его переводить и справилась сама. Он поймал себя на том, что восхищается ее находчивостью, а это – как он понимал, пусть и отстраненно, – свидетельствовало о том, насколько он пьян.

В номере она налила им обоим еще выпить.

Он знал, зачем она привела его в свой номер, знал, что они пойдут в постель вместе, но все равно удивился, когда это произошло. В Гранаде у него были женщины, но только после долгого флирта, занимавшего целый вечер, а иногда и больше. Сейчас же все казалось слишком быстрым, их знакомство – слишком коротким, и после того, как все кончилось, он почувствовал себя еще более одиноким, чем раньше.

– Я пойду приму ванну, но тебя никуда не гоню, – сказала она, потянувшись за халатом. У двери в ванную она остановилась и повернулась к нему: – И я кое-что оставила тебе, вон там, рядом с кроватью.

Сначала он не понял, что она имела в виду, но потом взглянул на тумбочку и увидел стопку купюр. Гадая, когда она успела положить их туда, были ли они там все это время, он почувствовал, что краснеет.

– Merci, – пробормотал он, стремясь поскорее закончить разговор и выбраться из номера.

Она одарила его еще одной улыбкой на прощание.

– Еще раз спасибо за чудесный вечер. Я уже сто лет так не веселилась. – Она рассмеялась, и этот смех внезапно показался Анри слишком резким, слишком громким в замкнутом пространстве комнаты. Удивительно, как он не замечал этого раньше. – Спокойной ночи, дорогой.

* * *

В вестибюле он взглянул на часы. Возвращаться к себе в отель и пытаться уснуть слишком поздно. Потом только труднее будет вставать. Он поспит в поезде – как только выяснит, в какой поезд ему надо сесть.

Он брел по улице, следуя за запахом – по окрестностям распространялся аромат выпечки. Анри нашел уже открывшуюся пекарню, купил два багета. Первый он проглотил быстро, потому что вдруг ощутил зверский голод и неприятную тяжесть алкоголя в желудке. Второй ел уже медленнее, наслаждаясь хрустом, который багет издавал каждый раз, когда он впивался в него пальцами, отламывая кусок за куском. Не то что хлеб, к которому он привык. Хотя, пожалуй, подумал Анри, кесра[62] хрустит точно так же.

Потом он отправился на поиски табачного магазинчика, заказал две чашки кофе и быстро выпил их одну за другой. Правый глаз у него дергался, и он не знал, виной этому навалившаяся усталость или кофеин.

Вернувшись в отель, он собрал вещи, выселился, пошел пешком на Лионский вокзал и стал ждать на стоянке такси, чтобы ни в коем случае не пропустить ее приезд. На улице было холодно. Тепло, подаренное хлебом и кофе, улетучивалось, поэтому Анри зашел в здание вокзала, но остановился у окна, выходящего на дорогу, чтобы видеть подъезжающие машины.

Прошло пятнадцать минут, потом еще пять. Он взглянул на табло над головой. Если верить сведениям, которые ему дали, она уже должна быть тут. Коридорный ошибся или она передумала? Он испугался, что если она не появится в ближайшее время, то он не успеет купить билет, и стал расхаживать взад-вперед – от холода и волнения.

Еще минут через десять она наконец вышла из такси. Она стояла, левой рукой придерживая края воротника шерстяного пальто, в правой сжимая кожаную сумку. Он успел привыкнуть к ее странной походке – она шла подпрыгивающим шагом, вытянув руки вдоль тела, такая высокая, что нетрудно найти в толпе, если он вдруг потеряет ее из виду. Он заметил, что на ней те идиотские солнечные очки, которые она купила на днях. На его вкус, они смотрелись так по-детски, что она выглядела легкой мишенью. Лучше бы она их сняла. Кроме того, сейчас не лето и солнце появляется изредка и ненадолго. Если она пытается слиться с толпой и не привлекать к себе внимания, то явно выбрала неподходящий способ.

Анри следовал за ней, стараясь не попадаться ей на глаза и мечтая, чтобы она ускорила шаг, чтобы как можно быстрее вышла на свою платформу. Он не знал, успеет ли вернуться к кассе.

Наконец она остановилась.

Он посмотрел на табло. Стамбул. Анри развернулся и бросился к кассе. Назвал место назначения, подтолкнул деньги к возмущенному кассиру, не заботясь о том, как это выглядит, и сознавая только, что время, которое оставалось у него до отправления поезда, неумолимо сокращается.

Он побежал к платформе. Она по-прежнему была там. Он видел, что она сжимает в руке кожаную сумку, выжидающе повернувшись к поезду, в который уже начали садиться пассажиры.

– Billet, месье, – потребовал сотрудник вокзала.

Анри показал ему свой билет, прошел через заграждение и направился к поезду.

А потом остановился.

Стоя на платформе с билетом в руке, он вдруг подумал о том, что произойдет, если он упустит ее. Это будет очень просто. Толпы народу на вокзале. Не успел на поезд. Конечно, в Испании будут в ярости. Сумма, которую она украла, была серьезной, но Анри подозревал, что они хотят, чтобы он привез и деньги, и ее саму – скорее, из принципа. В конце концов, с ними никогда ничего подобного не случалось. Они хотели знать, кто эта девушка, на кого она работает. Он сомневался, что их удовлетворит правда: она никто, она не работает ни на кого. Все это – одна большая ошибка.

Можно сделать иначе, сказал он себе, – взять и остаться в Париже. Последние несколько дней он провел неплохо. Он может остаться в этом городе и раствориться в толпе, как раньше. Или вернуться в Испанию, вместо Гранады поехать в Аликанте и там начать все сначала. Он слышал, что там живут такие же, как он, – те, кто уехал из Алжира после тех событий и даже думать не мог о Марселе, о Франции в целом. То, как их называли французы, навсегда превращало их в изгоев, отличающихся от всех остальных. Но в любом случае этот план предполагал, что ему самому позволят скрыться и что он избавится от темной фигуры, следующей за ним по пятам, причем не на короткий срок, а так, чтобы не появились другие. Анри знал, что этому не бывать.

Над головой прогремело объявление. Поезд скоро отправляется. Анри медлил, окружавшая его толпа разрослась, а потом схлынула, и она исчезла вместе с остальными. Он все стоял. Прошла минута, за ней еще одна. Поезд вот-вот уйдет. Ему надо определиться. Пора.

Анри чуть было не рассмеялся, чувствуя, как наваливается на него усталость от бессонной ночи. Конечно, он сядет в поезд. Он давно уже принял решение. Он не может взять и расстаться с деньгами – нет, правда в том, что он не может расстаться с ней. Он просто лгал, опять лгал, причем лишь самому себе. Он поставил ногу на подножку, поколебался еще секунду, шагнул внутрь, и двери плотно закрылись за ним.

8

Луиза

В туалете Луиза ругает себя. Не надо было говорить об отце, о своих секретах – пускай и намеками. Взглянув на свое отражение, она проводит ладонью по поверхности зеркала. Ей невыносимо смотреть на себя даже лишнюю секунду.

Вернувшись в купе, Луиза замечает, что он украдкой бросает быстрые взгляды на ее сумку и его лицо заволакивает чувством вины. Тогда она догадывается, что он наконец-то открыл сумку и заглянул внутрь в поисках того, что ему нужно – того, что вело его за ней через всю Европу, хотя она так и не понимает, почему он до сих пор не забрал деньги. Едва ли они принадлежат ему – нет, он производит впечатление человека, который скорее выполняет приказы, чем отдает их. Не потому что она не верит, что ему будут подчиняться, а потому что он не выглядит настолько жестким, настолько безжалостным. Иначе все давно бы закончилось. Возможно, именно поэтому она и решается.

Она садится, достает сигарету и рассказывает все остальное.

– Когда отец умер, я никому не сказала, – начинает она без предисловий.

Если он и ошеломлен этим внезапным продолжением прервавшейся истории, то ничем этого не выдает. Луиза молчит, снимает прилипший к губам крошечный клочок бумаги и продолжает:

– Я прокралась в его комнату и открыла сейф. Взяла оттуда все деньги, которые смогла найти. Я забрала ту ничтожную сумму, которую он прятал все эти годы, – от меня, от кредиторов. Забрала все до последнего шиллинга, до последнего пенса. Сорок фунтов – вот сколько в итоге набралось.

Она до сих пор помнит тот вечер – каждую деталь. То, как она изо всех сил старалась не смотреть в его сторону. Он умер, она это знала и все равно не могла подавить нарастающее чувство паники – даже ужаса, – когда повернулась спиной к его фигуре, сгорбившейся в инвалидном кресле; она боялась, что он в любой момент откроет глаза, схватит ее за запястье, за плечо, за шею и так и не отпустит. Она велела себе сосредоточиться, не воображать всякую жуть, и повернула ручку сейфа сначала вправо, потом влево, потом снова вправо. Она знала комбинацию – выучила ее уже много лет назад, наблюдая за тем, как он каждую неделю открывал сейф, чтобы дать ей денег на продукты и на оплату растущих счетов, – но, несмотря на это, ее пальцы дрожали, прикасаясь к металлу. В какой-то момент ей послышался скрип, она резко обернулась и обнаружила, что он по-прежнему сидит на месте, оцепенев, и его инвалидное кресло неподвижно.

В самом начале, когда отец только-только оказался прикован к креслу, он заставил ее мать выбросить из дома все коврики. Благословение и проклятье – Луиза всегда точно знала, где он, но скрип колес по деревянным половицам не давал ей покоя, и она часто вздрагивала от малейшего шума – закрывающегося шкафа и того особого звука, с каким оседает дом, – уверенная, что это скрипнула коляска отца, что он притаился у нее за спиной.

Сейф со щелчком открылся, и она выдохнула, впервые осознав, что задерживала дыхание.

Теперь она всматривается в лицо Анри, ожидая увидеть поджатые губы, нахмуренный лоб – что угодно, из чего можно будет заключить, что она ему противна, что его отношение к ней непоправимо изменилось.

Он отвечает не сразу, тянется за ее пачкой сигарет, закуривает.

– Если он умер, значит, деньги стали вашими, n’est-ce pas?[63] Это наследство.

Она смеется, услышав это слово. Ей хочется напомнить ему, как мало лежало в том сейфе, чтобы он понял, насколько неуместно слово “наследство”, чтобы он, может быть, понял, почему они сейчас едут в этом поезде. Но она ничего не говорит.

– Это не воровство, – настаивает он.

Она моргает, потрясенная его словами.

– Да, но дело ведь не только в этом. Я взяла деньги и уехала. – Она умолкает. – Я бросила его там, бросила его тело, чтобы его обнаружил кто-нибудь другой. На это может уйти несколько дней и даже недель. Я не знаю, найдут ли его когда-нибудь – или что они найдут, когда это наконец произойдет. Денег на похороны не будет – во всяком случае, на достойные. Скорее всего, его похоронят, как нищего, в безымянной могиле, если только кто-нибудь не расщедрится. Но вряд ли, ради него-то.

Он кивает и долго ничего не отвечает. Видимо, она наконец вызвала у него такой ужас, что он лишился дара речи, но ее радость омрачает чувство, которому она отказывается давать название.

– Вы говорите, что всю жизнь заботились о нем, – начинает он. – Может быть, теперь настала очередь кого-то другого.

Ответ простой и логичный, без тени упрека. Луиза смотрит на него, пытается разгадать, что скрывается за бесстрастным выражением лица, за столь же сдержанной речью. Она, пожалуй, не села бы играть с ним в покер.

– Значит, вас это не пугает? – спрашивает она с некоторым отчаянием в голосе, несмотря на наигранную легкость тона. Она слышит фальшь и знает, что он, скорее всего, тоже слышит.

Он качает головой:

– Нет. Я думаю, у вас не было иного выхода.

У нее вырывается резкий смешок.

– Сомневаюсь, что другие разделят ваше мнение. Я даже уверена, что большинство сочло бы, что я заслуживаю самого худшего конца, какой постигает женщин в таких вот нелепых романах, – говорит она, поднимает книгу и роняет ее на подушку рядом с собой. – И уж конечно, я не заслуживаю того, чтобы сидеть в этом поезде, когда у меня на уме одна погоня за счастьем.

– И вы найдете его в Стамбуле?

Вопрос ее удивляет.

– Надеюсь, что да. – Она на мгновение задумывается о себе, о том, как она представляет счастье и что оно значит для нее. – Я схожу в собор Святой Софии и поем сэндвичей с рыбой на берегу Босфора. Я погуляю по Галатскому мосту и полюбуюсь восходом солнца.

Она побывает всюду и уже не вернется домой. Она больше не будет заперта в четырех стенах.

Луиза хочет спросить, понимает ли он это, понимает ли, что заставило ее взять деньги, за которыми, как она знает, он охотится, и не позволит ли он ей уйти. Она знает, что это невозможно. Ведь деньги ей не принадлежат, и, кроме того, она не уверена, что он способен понять, каково это – чувствовать себя в ловушке. Будь она мужчиной, она просто шагнула бы в большой мир и сама решила, какой образ жизни ей подходит, а не слушалась чужих указаний, – не позволила бы загнать себя в рамки, оттеснить на второй план. Она никогда бы не стала пленницей болезни своего отца. Она бы в любой момент могла сказать “нет”. Это просто невообразимо – оказаться исключенной из жизни только из-за принадлежности к женскому полу. Ей интересно, что он в этом понимает, если вообще понимает хоть что-то, но в конце концов она решает, что об этом не стоит говорить, не стоит рисковать.

– Разве можно не быть счастливым в таком месте? – спрашивает она, желая, чтобы он возразил.

Он просто кивает, хотя ей кажется, что она его не убедила. Тогда она задумывается, и не в первый раз, что он все-таки делает, чем занимался последние две недели, для чего они оба сейчас здесь. Она задумывается, не пытается ли он разгадать ее, разглядеть в ней хорошего человека, который просто совершил плохой поступок. Не играет ли в судью. Если это так, она предпочла бы, чтобы он просто спросил. Чтобы он был с ней честен и чтобы они покончили с этим фарсом раз и навсегда.

Луизу вдруг охватывает усталость. Она не хороший человек, сказала бы она ему. Да, она поступила плохо, но это лишь один из многих плохих поступков, которые она совершила в жизни. Она больше не хочет разговаривать, хочет только сказать, что прошлое наводит на нее скуку, а будущее пугает. С настоящим она еще худо-бедно справляется, если жить одним днем.

Вместо этого она закуривает еще одну сигарету и отворачивается.

Прежде

В голове стучала тупая боль.

Они всего час как отъехали от вокзала, но она уже хотела обратно в Париж. Возможно, это все ошибка – билет в Стамбул, твердое намерение уехать как можно дальше от всего, что ей знакомо. Наверное, ей стоило остаться.

Луиза повернулась к окну и закурила сигарету, наблюдая за проплывающим мимо пейзажем.

Нет, там она не была бы счастлива. Не в том городе, где тень матери следовала бы за ней по пятам. Это напомнило ей о другой ее тени и заставило улыбнуться, несмотря на скверное настроение. Луиза видела его, человека из Орана, сегодня утром на платформе, видела нерешительность, промелькнувшую на его лице. Она поняла, что он раздумывает, ехать за ней или нет, и ее настолько ошеломила мысль, что он может и не поехать, что она застыла у двери поезда на пару секунд и стала причиной небольшого столкновения: пассажир, шедший сзади, врезался в нее, а следующий – в него. Она не сразу пришла в себя, а когда опомнилась, рассыпалась в извинениях, но это, казалось, только сильнее разозлило окружающих. Наконец все поднялись в вагон и разошлись по своим купе.

В каком-то смысле она даже разозлилась. Она не понимала, что заставило его колебаться, уж не потерял ли он в конце концов интерес к ней, не разрушила ли их встреча в маленьком полутемном баре тот фантастический образ, который он, видимо, сам себе нарисовал? Она сказала себе, что ей все равно, и не стала ждать, сядет он на поезд или же развернется и уедет в Испанию. Она сказала себе, что надеется, что он уедет, – тогда деньги окончательно будут принадлежать ей и у нее не останется причин для беспокойства.

Она затушила сигарету и поднялась с места.

Если ей придется просидеть одной в этом душном купе еще хоть минуту, она сойдет с ума.

* * *

Официант в вагоне-ресторане никак не мог найти для нее столик на одного.

Луиза старалась напустить на себя раздраженный вид, чтобы скрыть смущение. По правде говоря, она не знала, долго ли сможет смиряться с тем, что ее опять бросили. По пути в вагон-ресторан она сделала все, чтобы встретить его: шла медленно, не торопясь, останавливалась полюбоваться пейзажем из окон, хотя ей и дела не было до пустых полей и деревьев. Они слишком сильно напоминали ей о доме. Луизу манил город, она хотела или вернуться в Париж, или сойти на любой остановке по пути в Стамбул. Она попыталась припомнить их все. Милан. Венеция. Загреб. Белград. София. Что угодно лучше, чем голое открытое пространство, от которого сжималось сердце.

Она так и не увидела человека из Орана, когда проходила мимо других купе. Хотя кое-где пассажиров скрывали от чужих взглядов задернутые шторки, и он все еще мог оказаться в этом поезде, но она не была в этом уверена, не так, как в Париже, когда ощущала его присутствие у себя за спиной. Теперь же она чувствовала только пустоту на том месте, где он когда-то был.

– Извините, мадемуазель, – обратился к ней официант с лоснящимся от пота лбом. Вагон-ресторан полнился голосами и звоном столовых приборов, тарелок и бокалов. Здесь было лучше, чем в тишине купе. – Кажется, я не могу найти для вас свободный столик. Если вы не против присоединиться к другим пассажирам, пожалуй, я поищу… – нерешительно начал он.

Она уже собиралась сказать, что все в порядке, что она не очень голодна, когда раздался голос:

– Пусть сядет здесь, с нами. У нас есть свободное место.

Луиза и официант обернулись. Компания из шести человек – трое молодых людей и три девушки – сидела слева от них. Одна из девушек – на вид ей едва ли больше двадцати, подумала Луиза – с большим энтузиазмом махала рукой.

– Вы можете сесть рядом со мной.

Луиза взглянула на ее приятелей. Судя по выражению их лиц, предложение девушки вызывало у них самые разные чувства – оживление, безразличие, даже легкое недовольство. Именно последнее и подсказало ей решение. Она кивнула официанту и направилась к свободному месту.

– Спасибо, – сказала она, поворачиваясь к девушке. – До этого момента я и не подозревала, как тяжело ездить в одиночку.

– Наша Айрис всегда такая, – вставил один из молодых людей, хотя Луиза обращалась только к девушке. – Подбирает всех, кто отбился от стада.

Луиза прищурила глаза:

– Кажется, меня никогда раньше не сравнивали с животным.

По всему столу прокатился смех, но мальчик – на взгляд Луизы, он совсем не был похож на мужчину, даже на молодого мужчину, просто избалованный, изнеженный ребенок, – только крепко сжал губы. Ему это не шло, губы у него и без того были в ниточку. У него, подумала она, тот нездоровый цвет лица, который присущ представителям определенных классов и намекает на генетические хитросплетения, кровосмешение и кормилиц.

– Я так рада, что вы согласились присоединиться к нам, – вмешалась девушка. – Я Айрис.

– Вивьен, – без колебаний ответила Луиза. – Но вы можете называть меня Ви.

После этого все остальные сидящие за столом тоже представились. Двух других девушек – обе были красивее Айрис, но явно скучнее – звали Мэри и Сьюзен, а молодых людей – наверняка невероятные зануды, решила Луиза – Майкл, Дэвид и Джон. Именно Майкл отпустил то колкое замечание, когда она подсела к ним.

– Расскажите нам о себе, – предложила Айрис.

Шесть лиц выжидающе повернулись к Луизе.

– Боюсь, рассказывать особо и нечего. – Но потом, поняв, что это не сработает, что придется что-то все-таки сказать, она добавила: – Мои родители недавно умерли, и я решила, что сейчас самый подходящий момент куда-нибудь уехать на время.

Это достаточно близко к истине, подумала она.

Ее слова были встречены одобрительными кивками, и Луиза немного успокоилась.

– Значит, за деньгами вы не охотитесь?

Луиза подняла голову. Это снова был Майкл. Он подначивал ее, и все остальные улыбались, но она уловила в его тоне намек на обеспокоенность. Его глаза, как ей показалось, всматривались в нее особенно пристально.

– Нет, – ответила она коротко и с нажимом. – Не охочусь.

Айрис склонилась к ней.

– Извините Майкла, у него всегда было отвратительное чувство юмора, – сказала она, бросив взгляд в противоположный конец стола, и снова повернулась к Луизе: – Куда вы едете, Ви?

– В Стамбул, – ответила Луиза.

Глаза Айрис расширились.

– Так далеко! – воскликнула она. – И в одиночку. Я даже представить себе не могу – все эти пересадки, разные языки. Я бы не справилась без посторонней помощи.

– Я уверена, что вы справились бы, – сказала Луиза, мысленно добавив: “Если бы пришлось”.

Айрис покачала головой:

– Мои родители были бы в ярости. – Она осеклась, прикрыла ладонью рот: – Ой, простите, Ви, я не хотела…

Луизе потребовалось несколько секунд, чтобы понять, за что именно она извиняется.

– Не говорите глупостей, – сказала она. – Вам надо постараться куда сильнее, чтобы задеть меня.

Айрис улыбнулась.

– Знаете, вы мне точно кого-то напоминаете. Мы не могли встречаться раньше?

Луиза едва сдержала смех, таким нелепым было это предположение.

– Нет, не думаю.

– Вы не знакомы с Эктонами? Или с Беллами? – не сдавалась Айрис.

Луиза покачала головой.

– А как насчет Хатчинсонов или Расселлов? – вмешался чей-то голос.

Луиза повернулась к Майклу, который явно был полон решимости подслушивать их разговор:

– Боюсь, вы можете перечислить все фамилии, какие вам будет угодно, но я очень сомневаюсь, что знаю кого-то из них.

– Значит, ваши родители вели уединенный образ жизни?

Луиза подумала об отце.

– Они почти нигде не бывали.

– У меня была двоюродная сестра, настоящая затворница, – встряла одна из девушек. – Ни за что не соглашалась выходить из дома.

Над столом прокатился шепот согласия в память об этой двоюродной сестре. Айрис снова повернулась к Луизе:

– Почему Стамбул?

– Даже не знаю, – ответила Луиза, задумавшись, знает ли она на самом деле ответ на этот вопрос. – Он достаточно далеко.

– Это точно, – сказала девушка по имени Сьюзен. – Мы едем только в Белград, и то это тянется целую вечность. Почему бы не полететь самолетом?

Прежде чем Луиза успела ответить, Айрис вставила:

– Потому что путешествие на поезде – уже приключение, правда же?

Луиза согласилась, решив, что соседка вызывает у нее симпатию, а такое бывало нечасто и уж точно никогда не случалось настолько быстро. Возможно, именно в дороге между людьми складываются более доверительные и задушевные отношения. Как бы то ни было, Луиза не жалела, что приняла приглашение Айрис.

– Я слышал, этот маршрут выбирает множество творческих личностей, – заметил один из молодых людей за столом.

Майкл посмотрел на нее:

– Вы одна из них?

– Из кого? – переспросила Луиза просто потому, что он показался ей человеком, который не любит повторять сказанное. Мысль о том, чтобы уколоть его, пусть даже самую малость, доставила ей неожиданное удовольствие. – А, вы имеете в виду, не творческая ли я личность? – продолжала Луиза, когда он в ответ лишь раздраженно хмыкнул.

Немного подумав, она решила – почему бы и нет? В конце концов, настроение у нее улучшилось, а ехать до места назначения им еще очень долго. Почему бы не поболтать с новыми знакомыми? Все равно здесь ей больше нечем и некем занять свое время.

– Вообще-то я писательница, – сказала она, и ее слова были встречены хором восклицаний, причем восторженней всех оказалась Айрис.

– Как чудесно! – сказала она.

– Быть может, мы знаем какую-нибудь из ваших книг? – спросил Майкл.

– Нет, вряд ли. – Луиза видела, что скупость ее ответа его разозлила. Остальным она призналась, что это вовсе не так эффектно, как звучит, и что она проводит долгие часы в компании только своей пишущей машинки.

– Вы должны написать нам свою фамилию, чтобы мы не забыли поискать ваши книги, когда вернемся в Англию, – сказала Айрис.

Луиза обещала, хотя и предупредила, что пишет только под псевдонимом. Потом можно выбрать любое имя, решила она, и у нее будет объяснение, почему на фотокарточках другое лицо или почему детали биографии не совпадают. Да и в любом случае к тому времени, когда они смогут это проверить, она будет уже далеко и останется только воспоминанием, забавной историей, которую они когда-нибудь будут пересказывать. Луиза пригубила шампанское, сдерживая улыбку. Несмотря ни на что, она теперь испытывала куда более теплые чувства ко всей компании, за исключением Майкла.

В то же время Луиза обнаружила, что ее привлекает мысль о писательском ремесле. Пожалуй, она действительно могла бы писать под псевдонимом. Пожалуй, никому и не надо знать о ее прошлом – она сочинит себе новое. Эта идея привела ее в восторг, и она позволила долить ей шампанского и заказала на обед œufs frits Catalan[64], хотя была разочарована, когда блюдо принесли, потому что обнаружила, что оно совсем не такое на вкус, как в Испании. В нем ощущался в основном жир, поэтому она только поковыряла его вместе с гарниром из увядшего шпината.

В какой-то момент тот, кого звали Дэвид, спросил:

– А вы планируете где-нибудь остановиться по пути в Стамбул?

– Нет, я еду сразу туда, – ответила она.

– Ох, как жаль, – выдохнула Айрис рядом с ней.

– Чего вам жаль?

– Что вы не остановитесь в Белграде. Мы пробудем там всего несколько дней, а потом отправимся в горы к минеральным источникам. Вот бы вы присоединились к нам!

– Я бы не хотела мешать, – сказала Луиза, стараясь быть вежливой.

– О, вы ничуть не помешаете, – отозвалась Айрис, ухватившись за ее слова.

Луиза огляделась и увидела, что большинство ее новых знакомых вернулись к разговорам между собой, хотя Майкл, казалось, краем глаза наблюдал за ней и Айрис.

– Но вы меня даже не знаете, – возразила она.

– Я знаю, что вы писательница. – Айрис заулыбалась. – А остальное выяснится потом. Это еще более веская причина поехать с нами, чтобы мы могли получше узнать друг друга.

– Возможно, – сказала Луиза, хотя на самом деле узнавать кого-то лучше ей совсем не хотелось.

В этот момент дверь в вагон-ресторан открылась и к официанту подошел какой-то мужчина. Луиза не видела его лица, но была уверена, что это он, человек из Орана. Та же строгая осанка, темные волосы зачесаны назад, галстук подобран к костюму. Она подалась вперед, пытаясь разглядеть его.

– И, может быть, это вдохновит вас.

Луиза осознала, что Айрис все еще говорит с ней.

– Что?

– Город, – сказала та. – Вдохновит на какой-нибудь новый сюжет.

– А, да. Может быть. – Она уже сдвинулась на самый краешек стула, но лицо вошедшего в ресторан мужчины по-прежнему оставалось скрытым.

– Вы кого-то увидели?

Луиза повернулась к соседке:

– Что?

– У вас такой вид, как будто вы увидели кого-то знакомого.

– Нет, – сказала она, чувствуя, что краснеет, и решительно откинулась на спинку стула. – Я подумала на секунду… но нет, это оказался не тот, о ком я думала. – И это действительно было так – теперь она ясно видела того мужчину и понимала, что это просто незнакомец.

– Жаль.

Луиза сделала глоток шампанского и улыбнулась:

– Почему?

– Не знаю, – отозвалась Айрис, хмурясь. – У вас просто было такое лицо… когда вы подумали, что это тот человек… Я не знаю, как это описать. Вы писательница, вы и скажите.

– Вряд ли у меня было какое-то особенное лицо. – Луиза боялась, что остальные слушают, и хотела, чтобы ее собеседница оставила эту тему.

– Было, – не унималась Айрис.

– Нет, не было. – Луиза не хотела говорить резко, но слова прозвучали как упрек. Все обернулись и неодобрительно посмотрели на них. Майкл, как ей показалось, выглядел особенно довольным. – Извините, – быстро сказала она и, повернувшись к Айрис, повторила: – Извините. У меня ни с того ни с сего дико разболелась голова, и я, кажется, не могу с этим ничего поделать.

– Ой, это ужасно. У меня есть таблетки. – Айрис потянулась за своей сумочкой.

– Вы очень добры, но у меня есть свои. – Луиза достала из сумочки люминал, решив, что это не повредит, и проглотила его, запив остатками шампанского. – Пожалуй, я ненадолго вернусь в купе, попробую немного отдохнуть.

– И ничего, что вы будете одна? Вы справитесь?

Луиза одарила ее улыбкой.

– Я всегда справляюсь сама.

Она встала, но Айрис положила руку ей на плечо, не давая уйти.

– Может быть, встретимся позже, чтобы пропустить стаканчик-другой в курительном вагоне?

Луиза поморщилась. Теперь у нее действительно болела голова – от шампанского, от духоты вагона-ресторана, от напряжения, вызванного необходимостью улыбаться и притворяться. Ей не терпелось уйти. Айрис наверняка прочла колебание на ее лице или, может, заметила быстрый взгляд, который она метнула в сторону Майкла, потому что понизила голос и сказала:

– Только мы вдвоем. Я улизну от них.

– Они вас отпустят? – спросила Луиза, стараясь, чтобы это прозвучало шутливо.

– Куда они денутся, – улыбнулась Айрис. – За все плачу я.

* * *

Возвращаясь к себе, Луиза заметила его.

Человек из Орана ехал в многоместном купе и, судя по его виду, явно чувствовал себя неуютно. Должно быть, к тому времени, как он добрался до кассы, все места в спальных вагонах уже раскупили, подумала она. В глубине души ей хотелось дать ему больше времени. Утром она даже собиралась отправиться на вокзал раньше, чем нужно, – пусть у него будет по крайней мере полчаса, чтобы выяснить, куда она направляется, и сделать необходимые приготовления. Ее рука в перчатке уже легла на ручку двери, и она была готова уйти, как вдруг остановилась, огляделась вокруг и задалась вопросом, что она творит.

Этот мужчина охотится за ней и за деньгами, напомнила она себе. Она играет в опасную игру, и надо положить этому конец. Она сняла пальто и перчатки, села на кровать и заставила себя ждать до самой последней минуты, пока не решила, что ей как раз хватит времени добраться до платформы и сесть в поезд. Если он успеет, она ничего не сможет с этим поделать – но, во всяком случае, не станет давать ему никаких подсказок, не станет облегчать ему задачу.

Тут он поднял глаза и увидел, что она наблюдает за ним из-за двери.

Она отвела взгляд и быстро пошла по коридору обратно к своему купе.

* * *

В тот вечер Айрис, как и обещала, появилась в курительном вагоне одна.

– О, слава богу! – воскликнула она, когда Луиза вошла. – Я боялась, что вы не придете.

Луиза села, достала пачку сигарет.

– Я всегда выполняю свои обещания.

Курительный вагон оказался меньше, чем она ожидала, – кресла, обитые красным плюшем, низкие столики и топчущийся неподалеку единственный официант. И все же здесь Луизе нравилось больше, чем в хаосе вагона-ресторана с бесконечным звоном столовых приборов и бокалов. Здесь же был просто бар, несколько разновидностей стаканов для различных напитков и бумажные салфетки взамен церемонности накрахмаленных тканевых. Луиза откинулась на бархатную спинку кресла и впервые за последние дни вздохнула свободнее.

– Я заказала нам шампанское, – сказала Айрис. – Надеюсь, вы не возражаете.

– Ничуть. – Луиза помедлила, вспомнив ее прежние слова. – Мне любопытно, Айрис, вы это серьезно сказали раньше?

– Что именно? – спросила та.

– Что платите за все. – Луиза сделала паузу и добавила пренебрежительно, вспомнив настороженное лицо Майкла: – За них.

– А, – начала Айрис и умолкла, когда появился официант с бутылкой и двумя бокалами. Она подождала, пока он отойдет. – Не стоило мне этого говорить. Даже не знаю, зачем я это сделала. Я просто пыталась пошутить. Это не значит, что я плачу им за то, чтобы они со мной дружили или что-то в этом роде. Мы знаем друг друга всю жизнь, наши родные – старые друзья. Просто их семьи переживают трудные времена, а моим родителям повезло больше. Так что, как видите, сейчас у меня немного больше средств, чем у остальных, хотя я уверена, что так не будет продолжаться вечно.

Луизе ее объяснение показалось слишком заученным и длинным.

– И вы так спокойно тратите на них свои деньги? – Она озадаченно приподняла брови. – И они так спокойно вам это позволяют?

– Я знаю, иногда они кажутся слегка неприятными, особенно Майкл, но они обо мне беспокоятся, только и всего.

Луиза задумалась. В основном враждебность по отношению к ней проявлял Майкл, и то, казалось, по большей части это объяснялось подозрительностью. А Айрис, по-видимому, была склонна излишне доверять всем подряд, судя по тому, с какой готовностью она позвала Луизу провести с ними время в Белграде, хотя они только что познакомились.

– Ну ладно, – медленно произнесла Луиза. – Думаю, я поняла.

Айрис улыбнулась и взяла бокал.

В этот момент дверь в коридор открылась и в вагон вошел высокий мужчина, лица его с их места было не разглядеть. Луиза выпрямилась – просто на всякий случай.

– Вы точно никого не ждете? – спросила Айрис.

– Конечно, не жду.

– Ну ладно, думаю, я поняла, – сказала Айрис, повторяя ее предыдущую реплику.

Луиза улыбнулась, но отвернулась к окну, желая, чтобы холод, который она чувствовала сквозь стекло, освежил ее разгоряченное лицо.

– Не знаете, когда мы пересечем границу с Югославией? – спросила она, чтобы сменить тему.

– Скорее всего, где-то в середине ночи.

Луиза снова повернулась к Айрис, гадая, ответит ли та на один вопрос, который беспокоил Луизу с тех самых пор, как она села в поезд. Сначала она об этом не подумала, но по мере того, как они пересекали одну границу за другой и таможенники ходили по купе, проверяя паспорта и бросая беглые взгляды на багаж, она начала бояться того, что может случиться ночью, когда она будет спать и не увидит, что они делают.

– И как тогда будет проходить таможенный контроль?

Айрис покачала головой:

– Это всегда такая морока, согласитесь.

– Да уж, – отозвалась Луиза, надеясь, что это прозвучало так, будто она поняла, что ее собеседница хотела сказать.

– Ночью еще куда ни шло. Проводник впускает их, и они сами досматривают всё, пока мы спим.

– Всё?

– Я имею в виду багаж.

– А-а.

Айрис растерялась:

– Разве проводник не просил вас отдать ему ключ, когда вы показывали ему свой чемодан?

Луиза решила, что врать нет смысла.

– У меня нет чемодана. Даже маленького. Просто кожаная сумка, которую я всегда ношу с собой.

– Нет чемодана, и при этом вы едете до самого Стамбула? – Айрис улыбнулась. – Не зря мальчики говорили, что вы необычная.

– Прошу прощения. – Луиза допила остатки из бокала.

– Не извиняйтесь. Они говорят то же самое и обо мне. – Айрис отмахнулась от официанта, сама наливая Луизе еще шампанского. – Тогда, думаю, таможенники проверят вашу сумку, когда будут проводить досмотр.

– Досмотр? – Луиза нахмурилась. – Я думала, им достаточно обратиться к проводнику. Он забрал мой паспорт в начале поездки.

– Да, и его слова довольно, если вы находитесь в Западной Европе, но, судя по тому, что я слышала, в Восточной все устроено иначе. Наверное, они хотят видеть самого пассажира – на случай, если кто-то попытается незаконно пересечь границу. Такого еще не бывало, но я все жду, когда они выведут кого-нибудь в наручниках. Вот это будет сюжет, правда же?

– Да, – сказала Луиза, пытаясь изобразить такой же восторг, как и тот, что промелькнул на лице Айрис. – Конечно.

– Как бы то ни было, я считаю, что они обыщут вашу сумку. – Айрис посмотрела на нее: – Вам случайно ничего не нужно спрятать, Ви?

На мгновение Луиза засомневалась, точно ли она шутит.

– Разве что окровавленный нож, от него, наверное, лучше избавиться, – подыграла она, и обе рассмеялись.

– Значит, Стамбул, – прошептала Айрис. – Не могу себе этого представить.

Луиза улыбнулась.

– А вы никогда там не были?

– Нет, но я бы очень хотела. Одна из моих любимых писательниц долго там жила.

Луиза попыталась сообразить, кого она может иметь в виду, но вскоре сдалась.

– Вы о ком?

– Об Агате Кристи. – Увидев лицо Луизы, она спросила, изумленно раскрыв глаза: – Разве вы ее не любите?

– Должна признаться, нет.

– Почему? – спросила Айрис с таким оскорбленным видом, что Луизе захотелось рассмеяться.

– Финал у всех ее романов какой-то одинаковый.

– Неправда, они совсем не похожи.

– Может, сами романы и не похожи, но я говорю о концовках. – Айрис посмотрела на Луизу недоуменно, и та продолжала: – Плохие герои всегда получают по заслугам, разве не так? Я понимаю, что может быть интересен сам сюжет, но в конечном счете убийца найден, пойман и наказан за свои преступления. Справедливость торжествует. Finis[65].

Айрис улыбнулась:

– По-моему, вы несколько упрощаете, но, кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. Тем не менее, думаю, вам стоит ее почитать – и начать надо с “Убийства Роджера Экройда”.

– Прямо надо? – спросила Луиза со смехом.

– Да, надо. Думаю, что на самом деле вам очень понравится и вы удивитесь, – пообещала Айрис. – Так где вы остановитесь в Стамбуле?

– У меня пока нет никаких мыслей на этот счет. Я не умею все продумывать заранее, поэтому собираюсь спросить носильщика, когда мы приедем.

Айрис покачала головой:

– Не нужно, я знаю идеальное жилье для вас. Вы должны остановиться в отеле “Пера Палас”, в номере 411.

– И почему 411? – усмехнулась Луиза.

– Именно там Кристи написала один из самых известных своих романов. Если вы остановитесь в этом номере, возможно, вам повезет.

Луиза покраснела. Она уже забыла свою ложь.

– Да, может быть.

– По крайней мере, отель наверняка очень красивый, с потрясающим видом на город. Ну, так я читала.

– Похоже, вы много знаете о Стамбуле.

– Я же говорила, я ужасно вам завидую. – Айрис взяла бокал. – Признаться, все мои приключения происходят в основном на страницах книг.

Луиза улыбнулась.

– Это я очень хорошо понимаю.

– Есть и еще одна причина, по которой вы полюбите Кристи. Она поведет вас за собой куда угодно, и вам даже не придется выходить из дома.

– Да, но разве вы не хотите увидеть эти места своими глазами? – спросила Луиза. В конце концов, не то чтобы у Айрис не было такой возможности. Интересно, что же мешает богатой наследнице поступать так, как ей заблагорассудится? Луизе казалось, что от денег нет особого толку, если все равно сидишь взаперти в собственном доме.

– Может быть, как-нибудь потом. Но пока меня вполне устраивает жить в Лондоне и время от времени выезжать за город. Даже Кристи любила Девон. – Айрис допила шампанское. – И сейчас меня ждет Белград, так что, наверное, к тому времени, как мы съездим туда и обратно, я полностью утолю жажду странствий.

– Тогда за Белград, – провозгласила Луиза, поднимая свой бокал.

Вскоре бутылка шампанского опустела, Айрис предложила взять еще одну, но Луиза отказалась:

– Последние ночи я почти не спала. Мне бы сомкнуть глаза хоть на несколько часов.

– И еще надо будет собраться.

Луиза приподняла брови.

– Чтобы вы были готовы завтра сойти с поезда вместе с нами, – не сдавалась Айрис.

– А вы упорная.

– Все так говорят.

Они расцеловались на прощание, условились встретиться утром независимо от того, какое решение примет Луиза, и расстались. Направляясь к выходу, Луиза прошла мимо других немногочисленных гостей курительного вагона. Вблизи она увидела, что ни один не похож на того мужчину, которого она надеялась узнать в ком-нибудь из них.

Любопытно. После смерти отца Луиза боялась, что он начнет преследовать ее – нет, не его призрак, а люди, которые будут похожи на него, которые будут хоть чем-то напоминать ей о нем. Сначала она думала, что никогда не забудет скрип колес его инвалидного кресла по деревянному полу, что этот звук останется с ней до самой ее смерти. Как ни странно, все это довольно быстро вылетело у нее из головы, будто никогда и не существовало. Воспоминания о тех временах теперь казались чужими, словно принадлежали кому-то другому. Даже лицо отца она представляла с трудом, и то ей надо было сосредоточиться.

Теперь она подумала, что преследовать ее будет нечто другое. Или, скорее, некто другой. Она не знала, что хуже – видеть, как человек из Орана ходит за ней по пятам каждый день, или знать, что это вовсе не он, а лишь плод ее воображения.

* * *

На следующее утро Луиза стояла и смотрела на свою кожаную сумку, пытаясь понять, что ей делать. Согласно расписанию, поезд прибудет в Белград менее чем через час. Если она собирается выйти здесь вместе с остальными, нужно принять решение. Конечно, это нелепо. Сама эта мысль нелепа. Менять планы в последний момент. Увязываться за незнакомцами, которые для нее и есть незнакомцы в буквальном смысле этого слова – люди, о которых она ничего не знает, за исключением пары историй, рассказанных за бокалом шампанского. В обычных обстоятельствах Луизе и в голову не пришла бы такая идея и она бы не раздумывала ни секунды.

Правда, она очень сомневалась, что хоть что-нибудь снова станет обычным.

Она устала. В этом-то все и дело. Ее сон, и без того недолгий, как и обещала Айрис, прервали таможенники. Досматривали ее быстро и поверхностно, но потом она долго не могла уснуть, несмотря на то что до их прихода почти не спала. Вернувшись в купе после встречи с Айрис, Луиза достала иголку с ниткой, купленные в Париже, приступила к работе, которую собиралась начать гораздо раньше, и принялась обдумывать свои возможности, пытаясь выбрать из двух имеющихся у нее вариантов. Ехать одной до Стамбула или провести время в Белграде в обществе людей, с которыми, за исключением Айрис, она почти не знакома? Ни то ни другое ее особо не привлекало. Во рту ощущалась горечь шампанского. К тому времени, когда она выключила свет и легла, ей оставалось спать всего около часа, пока стук в дверь не возвестил о приходе таможенника.

И вот теперь, холодным белградским утром, она чувствовала, что ее нервы совсем расшатаны. При мысли о Стамбуле ее охватила еще большая усталость. Белград казался не то чтобы более приятным вариантом, но там она хотя бы сможет еще немного побыть с Айрис, которая продолжала ее удивлять и которая ей уже нравилась. Но потом Луиза напомнила себе, что Айрис не знает ее по-настоящему, а если бы знала, то уж точно не пригласила бы ее в свою компанию.

У Луизы никогда не было ни с кем такой крепкой дружбы, о которой она читала в книгах. Впрочем, часто думала она, этого заслуживают только положительные персонажи – добрые, милые, вечно краснеющие героини, – а другие, те, кто больше похож на нее, остаются одиночками. Одноклассницы избегали ее и, поднося сложенные рупором ладони друг другу к уху, шушукались о девочке, которая настолько ужасна, что ее бросила собственная мать.

Однажды ей все-таки довелось узнать, как начинается дружба. В их деревне появилась новенькая девочка, не посвященная во все секреты и слухи, насмешки и обвинения, которые неизбежны, когда живешь среди людей, знающих тебя с самого рождения. Прежде чем эта девочка успела спросить, Луиза сказала ей, что ее мать умерла и что она живет одна с отцом. Она не знала, почему так сказала, но знала уже достаточно, чтобы понимать, что эти вещи имеют значение, что такие подробности, как сбежавшая мать и отец-инвалид, делают ее непохожей на всех остальных. Выдумка прожила всего пару дней. Должно быть, та девочка с кем-то поговорила, должно быть, ее убедили, что Луиза не тот человек, с которым стоит водиться, что она вообще ничего не стоит.

– Почему ты мне соврала? – спросила девочка через несколько дней после того, как их дружбе пришел конец.

Луиза только поморщилась.

– Какая разница?

И пожала плечами с искренним недоумением. Потому что какая и в самом деле разница, что она рассказала одно, а остальные – другое? Финал все равно изменить нельзя – Луиза останется в одиночестве.

Она вспомнила одноклассников, вспомнила самодовольство, читавшееся в их взглядах, когда они сообща решили, что она их недостойна. Она подозревала, что сейчас некоторые молодые люди из компании Айрис испытывают к ней подобные чувства, и это ее оскорбляло.

А потом она вспомнила человека из Орана, ту нерешительность, которую прочла на его лице вчера на Лионском вокзале, – вот как, значит, он оценивает ее и то, чего она стоит! – и почувствовала, как внутри начинает расти что-то холодное и стальное. Это было нечто сродни тому, что она испытывала дома после исчезновения матери, когда ходила теми же дорогами, которыми ходила всегда, и чувствовала на себе одни и те же взгляды. Луиза всмотрелась в водянистый утренний свет. Значит, решено. Она взглянула на свои наручные часы. До прибытия на вокзал оставалось минут десять.

Луиза начала собирать вещи.

9

Анри

Она по-прежнему смотрит в окно, держа в руке сигарету.

Он пытается представить ее в Стамбуле, среди султанов и мечетей. В Эфесе, среди древних руин. Он видит разные версии ее жизни, воображаемые и потенциальные линии будущего. И все же ни одна из них не объясняет противоречий в этой женщине. Интересно, на что она сейчас смотрит и не делает ли она это только для того, чтобы не встречаться с ним взглядом, потому что небо уже потемнело и в стекле можно увидеть лишь собственное отражение.

Ее рассказ тоже вызывает у него недоумение, и он приходит к выводу, что едва ли она сказала правду – возможно, часть правды, но пока не всю. И все же удивительно, что она решила доверить ему даже эту часть, и он подозревает, что всему виной произошедшее в Белграде. Он хочет сказать ей, что понимает ее желание бежать, спасаться, искать место, которое не напоминает о прошлом. Он знает, каково это – когда ты вынужден покинуть свой дом, и хотя для нее все иначе, потому что она выбрала изгнание сама, по сути это одно и то же. Он открывает было рот, твердо намереваясь расспросить ее – о ее прошлом, об их прошлом, а возможно, о том и о другом. Но вместо этого спрашивает:

– Вы не голодны?

Она поворачивается к нему, как будто застигнутая врасплох.

– Нет. – И прибавляет, нахмурившись: – Нет, я сейчас не в состоянии есть.

Он и сам не представляет, как бы мог сейчас есть, и чувствует неловкость из-за того, что упомянул об этом, когда видит на ее лице разочарование. Наверное, это не тот ответ, которого она ждала, но он не знает, что делать. Он всегда был немногословен и довольствовался существованием в окружающем его молчании, но теперь, рядом с ней, он больше не хочет, чтобы так было. Он хочет, чтобы она заговорила, рассказала ему другую историю, пусть даже состоящую из недомолвок или откровенной лжи – ему все равно. Он переберет ее слова и отсеет лишнее в поисках той правды, которую она все же решится ему сообщить.

Он уверен: это означает, что и сам он должен нарушить молчание. И вот он откашливается, садится прямо и говорит:

– Похоже, теперь моя очередь.

Она удивленно смотрит на него:

– Какая очередь?

– Признаться в самом ужасном поступке, который я совершил.

Она, кажется, некоторое время раздумывает, а потом кивает, откидывается на спинку сиденья и скрещивает руки на груди:

– Ну хорошо. Давайте.

Прежде

Дорога из Парижа оказалась абсолютным кошмаром.

Ко дню отправления все билеты в спальные вагоны были распроданы. Единственное оставшееся место нашлось в маленьком переполненном купе, где сильно пахло немытым телом. Подавленно оглядевшись по сторонам, Анри бессильно обмяк на сиденье. Он был страшно измотан, его разум и тело были истощены. Он сказал себе, что это последствия прошлой ночи. Он не мог вспомнить, когда в последний раз совсем не спал – явно еще до поступления на службу в жандармерию.

Он поморщился от этого воспоминания и отогнал его прочь. Он слишком устал и чувствовал себя слишком больным, чтобы предаваться подобным мыслям. На самом деле, может, он и вправду заболел, подумал он, задыхаясь от чужих духов – тяжелых, вроде бы с нотами гардении, – и укоризненно посмотрел на пожилую женщину в углу. В воздухе стоял запах давно не мытого тела, хотя, возможно, это пахло и от него. Анри стало нехорошо. Он испугался, что без свежего воздуха его вот-вот стошнит. Он подошел к окну купе и начал его приоткрывать, но тут же получил выговор от одной из пассажирок, сурового вида матроны с сумочкой на коленях, которую она стискивала побелевшими пальцами, бессвязно бормоча что-то про mauvais air[66]. Посрамленный, Анри уселся обратно.

Спустя час он поднялся со своего места, отчаянно нуждаясь в воздухе, в котором ему было отказано, и желая выяснить, где скрывается она, хотя бы для того, чтобы убедить себя, что путешествие будет стоить всех мучений. Он рассудил, что она, вероятно, купила место в спальном вагоне, потому что брала билет за несколько дней до отправления поезда, но подозревал, что если станет заглядывать во все купе подряд, это только привлечет к нему внимание, которого он хотел избежать. Он решил сначала проверить общественные места, прежде чем идти на неоправданный риск. Первым делом он зашел в курительный вагон и обнаружил, что там пусто, если не считать нескольких суровых джентльменов, потом в вагон-ресторан, который уже был набит битком, несмотря на ранний час.

Уже из коридора он заметил, что она сидит рядом с молодой женщиной, которая что-то оживленно рассказывает. Он удивился и тут же ощутил некоторое раздражение, даже смущение из-за того, что это его так задело. Она улыбалась и выглядела довольной. Наблюдать за ней было странно. Он никогда раньше не видел, чтобы она с кем-нибудь разговаривала, – с официантами и консьержами, конечно, приходилось, но в этих случаях все ограничивалось формальным приветствием или вопросом. Сейчас все было по-другому. Он вспомнил Париж, тот крошечный бар недалеко от улицы Ришар-Ленуар, и почувствовал странное волнение. Как будто ему не позволили стать частью какого-то круга, куда он не был вхож с самого начала.

– На сколько человек вам нужен столик, месье?

Администратор смотрел на него, с недовольным видом постукивая по столу ручкой. Видимо, он уже повторил этот вопрос неоднократно.

– Je suis désolé. Я больше не голоден, спасибо. – И он отвернулся, боясь, как бы его не заметили.

В переполненном купе он снова почувствовал себя плохо. Он опять подумал, что так сказывается на нем прошлая ночь – слишком много выпивки и недосып. И все же нынешние ощущения отличались от предыдущих случаев похмелья, хотя он не помнил, когда напивался в последний раз. Но такое он уж точно не забыл бы – на лбу выступил пот, все тело как будто покрыто липкой пленкой. Он помнил только тупую головную боль и, пожалуй, тошноту, но тогда он был моложе, а его организм был не так восприимчив к алкоголю. Он подумал о том, какой она была в вагоне-ресторане – жизнерадостной, пожалуй, вот подходящее слово, – и почувствовал, как сердце забилось чаще. Это была не совсем мысль о ней, но скорее мысль о том, как она выглядела, что она олицетворяла в тот момент, – во всем ее облике ясно читалось счастье юности, для него уже утраченное. Те беззаботные дни, полные любви, смеха и дружбы, которые для него давно кончились.

Он скрестил руки на груди, велел себе перестать валять дурака и попытался вдыхать через нос и выдыхать через рот, чтобы успокоиться.

Женщина, сидевшая напротив, наклонилась вперед и похлопала его по колену.

Он вздрогнул и поднял глаза.

– Ça va?[67] – спросила она с озабоченным видом.

Он коротко кивнул. Он не решился заговорить, боясь, что его голос может прозвучать слабо и сдавленно, и почувствовал себя неловко от того, что кто-то о нем беспокоится.

Женщина – она, скорее всего, была его ровесницей или даже чуть старше – скептически наблюдала за ним. Наконец она перевела взгляд на свою сумочку и принялась в ней копаться.

– Ici, – сказала она, подняв глаза, и протянула ему через проход конфету в прозрачной обертке. – Le mal des transports[68], – пояснила она, слабо улыбнувшись. – Меня тоже укачивает в поездах. Особенно если сидеть против хода.

Только теперь Анри заметил, что сидит против движения поезда. Он положил конфету на язык – мед с легким привкусом имбиря – и пробормотал: Merci. Откинулся назад и закрыл глаза. Возможно, женщина права и его просто укачало. Внезапно он вспомнил, как они ездили на автомобиле на пляж, когда он был ребенком, и как отцу всегда приходилось хотя бы раз съезжать на обочину, чтобы Анри мог опорожнить желудок. Он сам не знал, как мог так легко забыть об этом.

* * *

В ту ночь Анри спал мало и беспокойно. Его мысли опять были переполнены прошлым, Алжиром и теми далекими днями. Он закрывал глаза и оказывался в той же комнате, где из темноты на него смотрели все те же глаза. Напоминание о том, что он натворил.

Анри открыл глаза и перевел дыхание. В тот момент он чувствовал себя чудовищно одиноким и был уверен, что ощущает свежий запах лимонов, хотя и знал, что это всего лишь его воображение.

Отбросив тщетные попытки уснуть, он встал, решил размять ноги, пройдясь по поезду, и в конце концов оказался в курительном вагоне, хотя курить ему не хотелось, да и пить тоже. После той ночи в Париже одно упоминание об алкоголе вызывало у него отвращение, и, вероятно, пройдет немало времени, прежде чем он сможет уговорить себя взять что-нибудь покрепче пива. Тем не менее курительный вагон подействовал на него благотворно, в этот поздний час там было относительно тихо и пусто, за исключением двух пассажиров – он узнал тех молодых людей, с которыми она сидела за обедом. Он уселся поближе к окну, надеясь, что прохладный воздух поможет ему справиться с так и не проходящей тошнотой.

– Я ей ни капли не доверяю, – говорил один из них.

Услышав это, Анри застыл. Они обсуждали ее – он был уверен.

Второй – блондин с узким заостренным лицом – коротко рассмеялся.

– Да ладно тебе, она не так ужасна. Внешне уж точно.

– Разве? – Первый покачал головой. – Вся эта чепуха о том, что она якобы писательница, что она едет в Стамбул в одиночку. Ни секунды в это не верю. Более того, как только мы доберемся до отеля, я собираюсь позвонить домой, чтобы кто-нибудь выяснил, кто она такая.

– Майкл…

– Нет, Айрис надо образумить. Нельзя же доверять всем подряд. Мы не сможем быть рядом постоянно, и что тогда? Заявится какая-нибудь шарлатанка и все присвоит себе. Ты не хуже меня знаешь, что Айрис пора повзрослеть.

– Может быть, но смотри. Завтра мы сойдем с поезда без этой Ви и снова останемся вшестером. Так что давай не будем ничего делать до возвращения домой, ладно?

С этими словами молодые люди вышли из вагона. Итак, подумал Анри, устроившись в плюшевом кресле, которое было явно удобнее, чем во втором классе, ей удалось втереться в доверие к богатой наследнице – и разозлить ее сторожевых псов. Он чуть было не рассмеялся: интересно, что сказали бы эти двое, если бы узнали истинную причину, по которой новая компаньонка их подруги едет в этом поезде. Если бы узнали, что она никоим образом не нуждается в деньгах.

И все же… Анри нахмурился, гадая, правда ли у них нет повода беспокоиться. Но мгновенно отбросил эту мысль. Она не может знать о богатстве той девушки – она даже не ехала бы в этом поезде, если бы не забастовка в Париже. Кроме того, что-то подсказывало ему, что на такое она не способна, – он вспомнил тот день в саду, выражение муки на ее лице. Нет, украсть деньги у незнакомца – это одно, но у того, с кем ты разговаривал, с кем смеялся? Не может быть, чтобы она так поступила. Впрочем, напомнил он себе, он ведь на самом деле не знает ее. Совсем не знает.

Анри начал задремывать, время от времени закрывая глаза, но тут же просыпался от рывка поезда или от шума, доносившегося откуда-то издалека. Он заметил, что бармен ушел и свет в курительном вагоне приглушили. Интересно, который час? Он повернулся к окну, чтобы хоть приблизительно это понять.

Вот тогда-то он и увидел его.

Темнота снаружи стояла непроглядная – то ли уже поздно, то ли слишком рано, он не знал, – а поскольку в поезде горел свет, в стекле отражалось все, что происходило внутри. Тогда-то Анри и заметил человека из Парижа, стоявшего прямо у входа в вагон и смотревшего на него. Он сомневался, что тот видит собственное отражение и осознает, что за ним наблюдают, и тем не менее сделал вид, что спит.

Анри давно ждал его появления и удивлялся, почему этот человек до сих пор не подошел к нему, почему не воспользовался моментом. В конце концов, сейчас в курительном вагоне больше никого нет. Свет приглушен. Идеальная обстановка для тайной встречи. Его промедление вызывало у Анри недоумение и беспокойство.

Глаза у него почти полностью закрылись, голова безвольно запрокинулась, но он продолжал следить за фигурой, отражающейся в стекле. Как раз в тот момент, когда он был уверен, что неизвестный вот-вот шагнет внутрь, тот резко повернулся и исчез.

Анри сидел неподвижно, гадая, не ловушка ли это. В глубине души он боялся, что стоит ему пошевелиться, открыть глаза и встать, как его преследователь ворвется в курительный вагон, и тогда… что? В этом-то и загвоздка. Он даже не представлял, чего добивается этот человек, который так долго следовал за ним, не приближаясь ни на шаг. Единственной причиной такой нерешительности, как предполагал Анри, были родственные связи.

Он уже не в первый раз задавался вопросом, как далеко это его заведет.

* * *

В какой-то момент Анри, должно быть, заснул. Наутро он очнулся с ноющей шеей и несколько секунд пытался понять, где находится. Но быстро вспомнилось – духота купе, бегство в курительный вагон. Человек, наблюдающий за ним. Он огляделся, но вокруг никого не было, даже официанты еще не пришли.

Анри встал, слегка покачнулся и понял, что поезд стоит. Должно быть, они прибыли в Белград. Он выглянул в окно и поразился, увидев, что она на платформе – спокойно озирается по сторонам. Сначала он подумал, что она просто вышла размять ноги, но нет, при ней была кожаная сумка. И тут она шагнула к уже знакомой ему компании: молодые люди махали руками, подзывая носильщика, – на платформе стояли их чемоданы. На мгновение ему показалось, что он все еще спит. Именно в этот момент она обернулась и увидела, как он наблюдает за ней из окна. Она печально улыбнулась ему – и подмигнула.

Он невольно рассмеялся.

Разве стоило удивляться, что она решила улизнуть от слежки? В конце концов, она украла деньги, которые ему поручено вернуть. Конечно, она сделает все что угодно, чтобы избавиться от “хвоста”, скрыться от него. Он быстро вернулся в свое купе, схватил пальто, шарф, шляпу и чемодан. Чемодан этот он купил в Париже, а заодно и сменную одежду, тогда еще не зная, как долго пробудет в дороге, не зная, как долго он позволит этой истории продолжаться.

Выйдя на холод, Анри принял решение. Он не даст ей уехать из города с деньгами. Он не допустит, чтобы она добралась до Стамбула. Не теперь, когда его собственный преследователь опять дал о себе знать.

Время пришло. В Белграде он доберется до ее сумки и до денег, которые там лежат, как обещал сделать еще в Испании.

Единственный вопрос заключался в том, что потом делать с ней.

10

Луиза

Луиза поначалу не верит, что ее соседу действительно есть в чем признаваться. Вряд ли ему вообще есть что скрывать, но потом она вспоминает, что все в нем – ложь, что под маской дружелюбия таится совсем иная причина, по которой он оказался в одном купе с ней. Может быть, она ошибается. Может быть, его доброта всего лишь видимость. Может быть, он человек, сотканный из секретов.

– Ну и что же это? – спрашивает она, с нетерпением ожидая его рассказа.

Он лезет в карман, протягивает ей свой паспорт.

Луиза берет его и недоуменно рассматривает.

– Я не понимаю.

– Поддельный, – поясняет он.

Луиза приподнимает брови. Она ожидала всякого, но уж никак не этого. Сначала она мельком подумала, что сейчас он достанет удостоверение, что, возможно, именно это и есть тот самый большой сюрприз – на самом деле он полицейский, а не посланец тех людей, которые хотят вернуть украденные деньги. От этой мысли ее сердце начинает биться быстрее. У него тот самый взгляд, думает она. Наблюдательный, строгий. А еще осанка – прямая спина, слишком выверенная поза, которую ничем другим не объяснишь.

– Зачем вам поддельный паспорт? – спрашивает она.

– Затем же, зачем он нужен всем остальным. – Он делает паузу и как будто чего-то ждет – наверное, ее ответа. Но она молчит, и он продолжает: – Чтобы меня не нашли.

– Кто? Кто-то из вашего прошлого? – спрашивает она, хотя сама не верит в то, что говорит, – с ним это не сочетается. По сравнению с теми мерзостями, которые она натворила, он кажется ей хорошим человеком. Она не может себе представить, чтобы он и сам вел подобную жизнь.

– В некотором смысле да.

– Правда?

– Вы мне не верите?

Она задумывается.

– Нет, не верю.

Это признание его веселит.

– Что мне сделать, чтобы убедить вас? – Он тянется за своим паспортом. – Хотите, покажу, как определить подделку?

– Нет, – говорит она, не отдавая ему паспорт. – Расскажите, зачем он вам. Вы дали мне неполный ответ. Просто раздобыть поддельные документы недостаточно, чтобы это можно было назвать самым ужасным поступком в вашей жизни.

Он как будто колеблется.

– Мне нужен был поддельный паспорт, чтобы уехать из Алжира, и я не хотел, чтобы меня поймали.

– Почему?

– Из-за того, как именно я оттуда уехал.

– И как же вы оттуда уехали?

Он умолкает, отворачивается к окну. Секунду-другую она сомневается, что он ответит. До сих пор он говорил беспечно, даже с иронией, но за легкостью его тона чувствуется что-то серьезное, болезненное. Похоже, он не готов рассказывать о причинах своего бегства.

– Я покинул свой пост. – Он, кажется, что-то обдумывает. – Я дезертировал.

Значит, она угадала.

– Из французской армии?

– Из жандармерии.

– И почему вы это сделали?

Он медлит.

– Я не знаю, как много вам известно о том, что там происходило…

Она читала об этом в газетах – о том, как алжирцы воюют с французами за свою независимость. Все это казалось таким далеким, нереальным – но ее собеседник был там, в самой гуще событий, и поддерживал не тех. Она никак не может собрать в единое целое разные грани его личности – он добр и отзывчив, но работает на преступников; он умен и честен, но выступает на стороне тех, кого история осудит и заклеймит. Она хочет попросить его объяснить, чтобы она могла понять, но говорит только:

– Мне известно достаточно.

Он выдыхает, опускает взгляд на собственные руки.

– Я просто осознал, что не могу делать то, что мне приказывали делать.

Нет, люди все-таки не меняются.

– Вы это внезапно поняли?

– Все началось с того, что мои родители погибли. А потом я…

Он явно не может подобрать слова, и она приходит на помощь:

– Больше не хотели жить ради них?

Это она как раз хорошо понимает.

Он поднимает глаза:

– Да, наверное, так оно и было. А потом начались протесты с участием мирных жителей, все эти жертвы и… – Он осекается. – Я знаю, это звучит глупо, но я действительно тогда не понимал, к чему все идет. А другие уже осознавали, что происходит.

– Война.

– Да.

– Так почему же вы просто не уволились?

Он колеблется.

– На очередной допрос привели мальчика, с которым я был знаком. Адира. Конечно, к тому времени он уже не был мальчиком. Мы просто не видели друг друга с детства.

– И что с ним случилось?

Он качает головой:

– Я не знаю.

– То есть?

Он отвечает не сразу, и она видит перемену в его лице, видит, что он уходит в себя. Когда он начинает говорить, то словно рассказывает о происходящем сейчас, в настоящем времени, а не вспоминает уже случившееся.

– После протестов меня вызвали, чтобы я задавал вопросы и переводил. Я даже не сразу понял, что это он, а когда все же узнал его, то попытался спросить, помнит ли он меня, но он не ответил. – Анри качает головой. – Иногда я гадаю, может ли быть такое, что я сам это все придумал, что на самом деле это был не тот мальчик из моих воспоминаний, не Адир, а кто-то совсем другой, просто разум сыграл со мной злую шутку. Допрос длился всего несколько минут, а я до сих пор не могу выбросить его из головы. Закрываю глаза – и вижу его глаза.

Он откидывается на спинку сиденья.

– Когда он наконец заговорил, я сначала не мог решить, что мне делать. А потом стал переводить каждое его слово. Про его связь с повстанцами. Про его роль в организации. Я мог бы что-то утаить, мог бы расставить акценты по-другому, выбрать и подчеркнуть что-то одно. Но я этого не сделал. Я не мог решиться, а когда решился, было уже слишком поздно. – Он качает головой. – В последующие дни я пытался выяснить, что с ним стало. Все, кого я спрашивал, утверждали, что понятия не имеют, кто он такой, и вообще ничего о нем не знают. Как будто он просто исчез, как будто его никогда не существовало. И я… я перестал спрашивать.

Он умолкает.

– А потом я уехал.

– Вы сбежали.

– Сбежал. – Он слабо улыбается. – Кажется, у нас есть кое-что общее.

Да, но это не то же самое. Он сбежал из идиллического мира детства, разрушенного войной, а она сбежала из прямо противоположной обстановки – из дома, полного ярости, ненависти и обид. Это совсем не одно и то же, хочется сказать ей. Он совершил недостойный поступок, но причина была достойной. А она не приняла ни одного решения в своей жизни из благородных побуждений.

Раньше она хотела напугать его своим признанием. Но теперь именно он смутил ее, потому что ей внезапно становится понятно, как разительно они отличаются. Она опускает голову, желая оказаться где угодно, только не в этом купе и не с ним, не с этим человеком, который был и всегда будет лучше ее, потому что он хороший, потому что он достоин спасения. Наклонившись, она протягивает ему паспорт и спрашивает:

– Вас действительно так зовут?

Он качает головой и говорит:

– Меня зовут Жан-Анри.

Даже его паспорт и тот не совсем врет.

– Вам идет это имя.

Она отворачивается, не в силах смотреть ему в глаза, и бросает взгляд в коридор, отчаянно мечтая сбежать от своего соседа и от этого разговора. И вдруг замечает, что кто-то стоит совсем рядом с их купе.

– Не смотрите туда, – говорит она. – Снова этот человек. Из вагона-ресторана.

Анри не поворачивается в ту сторону, не сводит взгляда с ее лица.

– Что он делает?

– То же, что и раньше. – Она встречается с ним глазами. – Следит за нами.

Прежде

Луиза стояла у стойки администратора отеля “Метрополь” и начинала уже бояться, что у них нет свободных номеров. Или же консьерж просто не торопится. В таком случае она лишится билета на поезд и комфортной ночевки в отеле. Тогда окажется, что свое поспешное решение она приняла зря. Она повернулась к Айрис, которая стояла в окружении своих друзей и ждала ее, и слегка улыбнулась.

– Да, мадемуазель, у нас есть номер, он стоит…

У Луизы перехватило дыхание.

– Я беру, большое спасибо.

Заселившись, они решили пойти полюбоваться достопримечательностями. Луиза на самом деле не испытывала большого желания гулять, ей ничего так не хотелось, как принять горячую ванну и хорошенько выспаться – чтобы хоть во сне не думать снова и снова о своем решении и не гадать, последовал ли он за ней, – но Айрис просила, умоляла, вся даже раскраснелась от усилий переубедить Луизу. В конце концов Луиза поняла, что ей ничего не остается, кроме как кивнуть, слабо улыбнуться и сказать своей новой подруге, что она будет рада пойти с ними.

* * *

Было решено, что они отправятся в парк Калемегдан, чтобы посмотреть крепость.

Деревья, растущие среди зеленых просторов, уже стали красными, желтыми и оранжевыми. Прекрасный осенний день, подумала Луиза, плотнее запахивая пальто. Они начали свой маршрут с главной пешеходной улицы города, улицы князя Михаила, и чем дальше шли, тем меньше вокруг становилось зданий. У входа в парк, где продавали подарки и сувениры, они остановились. Молодые люди купили пивные кружки и набор больших ножей – которые скорее напоминали кинжалы, – а Мэри и Сьюзен приобрели несколько открыток, чтобы отправить домой.

Пройдя через ворота крепости, они осмотрели то, что осталось от замка, и прогулялись по набережной реки Савы. Полюбовались великолепной панорамой города, открывавшейся с вершины холма. Увидели, где сливаются Сава и Дунай. Купили у уличного торговца бурек, который поделили на семерых. После теплого жирного пирога настроение Луизы улучшилось.

Ее спутники стали относиться к ней доброжелательнее, уже не так, как в поезде. Даже Майкл прекратил нападки, хотя Луиза все равно время от времени чувствовала на себе его взгляд. Она держала себя в руках, стараясь не пререкаться с ним и помня, что сказала ей Айрис. Она даже начала думать, что, возможно, Айрис была права насчет своих друзей.

Римский колодец они приберегли напоследок. Одна из девушек в их компании, Мэри, вздрогнула, войдя в темный проход, и почти сразу же поспешила оттуда уйти. За ней довольно быстро потянулись и все остальные, но Луиза задержалась.

У колодца собралась группа туристов, и гид что-то объяснял с таким воодушевлением, несмотря на мрачную обстановку, что Луизе стало любопытно.

– Некоторые утверждают, что у этого колодца зловещая история, – нараспев говорил гид. Кто-то из туристов подавил зевок, другие закатили глаза. Судя по всему, этот драматизм им порядком наскучил. Луиза подошла ближе. – Считается, что он никогда не использовался ни по своему прямому назначению, ни для хранения воды, – продолжал гид. – Нет, этой яме в шестьдесят метров глубиной нашлось иное применение. – Луиза догадывалась, к чему он клонит. Если и можно что-то сказать об истории человечества, так это то, что она неизбежно повторяется и людская жестокость неизменна. – Говорят, внизу были обнаружены скелеты. Это были заключенные.

Луиза опустила глаза.

– Ублиет – вот как это называется. В это подземелье попадали только через отверстие в потолке, а значит, сбежать отсюда было нельзя. Заключенный оказывался заперт на дне ямы, не имея возможности выбраться, целиком во власти своих тюремщиков.

По телу Луизы пробежала дрожь. Ублиет. Судя по всему, это название произошло от французского oublier, что значит “забывать”. Забытое место. Она помнила это слово по прочитанным в детстве готическим романам, где героинь бросали в подземелья супруги-тираны. Пусть Луиза никогда не сидела в подземелье, но вся ее жизнь прошла взаперти, и побег представлялся ей таким же немыслимым. Внутри у нее все похолодело, и на мгновение ей показалось, что она не может дышать.

Она принялась искать выход.

Снаружи, на свету, ее ждала Айрис.

– Куда ты подевалась?

Луиза отчаянно пыталась взять себя в руки.

– Слушала гида у колодца.

– Ты храбрее меня. – Айрис передернулась. – Мальчики говорили, будто кто-то из местных утверждал, что этим колодцем воспользовались совсем недавно: какой-то мужчина решил избавиться от своей жены, убил ее и сбросил туда тело. И его очень долго не могли найти.

Луиза не сомневалась в правдивости этой истории, но вслух сказала:

– Я уверена, что это сказки.

Айрис пожала плечами:

– Может быть. И все равно мне здесь не нравится. Наверное, если бы где-нибудь и водились привидения, то как раз в таком месте. – Она посмотрела на Луизу: – С тобой все хорошо?

– Да, а что такое?

– Ничего, прости, но вид у тебя какой-то изможденный.

– От этого отлично поможет стаканчик чего-нибудь согревающего, – отшутилась Луиза.

Айрис рассмеялась и взяла свою новую подругу под локоть.

– Знаешь, как по мне, колодец не больно-то оригинальное место, чтобы прятать там тело. Я бы предпочла Дунай. Меньше вероятность, что тебя поймают. Что скажешь?

Луиза высвободила руку, полезла в сумочку и достала сигареты.

– Не думаю, что я стала бы это делать. В смысле, прятать тело.

– Что? Ты бы просто оставила труп на виду, чтобы его кто-нибудь нашел?

Луиза затянулась и почувствовала, как обжигающий дым сигареты спускается в стылые легкие.

– А почему бы и нет? Если тебя в любом случае поймают, какой смысл скрывать то, что ты совершил? – Она выдохнула дым. – Это же все равно неизбежно – я имею в виду, что все преступления в конце концов раскрывают. Так пишет твоя Кристи.

– Какие ужасы ты рассказываешь. Вот смотри, Ви. У меня до сих пор мурашки.

Луиза хотела ответить, что это скорее из-за прохладной погоды, чем из-за призраков или что там еще взбрело ей – а теперь уже им обеим – в голову. Она сказала себе, что надо перестать думать о всяких нелепицах, что привидений не существует. Но потом вспомнила, что чувствовала, стоя у колодца и глядя в бездну. Она вздрогнула и взяла Айрис под руку.

– Пойдем, – сказала она, придав своему голосу беззаботность, которой отнюдь не ощущала. – Поищем остальных.

Когда вся компания снова собралась вместе, Луиза стала наблюдать за тем, как они разговаривают, как смеются, как небольшие отступления от темы выливаются в длинные истории, как их объединяет общее прошлое, как близки они друг другу. Она задумалась, каково это – быть частью чего-то подобного, принадлежать к такому кружку, где все знают недостатки своих приятелей и наверняка видели их с худшей стороны, но все равно любят друг друга. Она вспомнила, как Айрис защищала Майкла: не отрицая его эгоистичности и самовлюбленности, она тем не менее продемонстрировала преданность их дружбе. И тогда Луиза ощутила укол острой и неотвязной тоски по чему-то подобному. Ощутила, что теперь у нее впервые появилась возможность испытать то, чего она никогда не испытывала прежде.

Она знала, что это всего лишь мираж.

Луиза помедлила, собралась с духом и плотнее запахнула пальто, чтобы защититься от холода – и от всего остального.

* * *

Вернувшись в отель, все разошлись по своим комнатам – переодеться к ужину. Луиза пообещала встретиться с ними в вестибюле в семь, хотя уже знала, что не придет.

Она снова вышла на холод и села в такси, которое заказал консьерж по ее просьбе. Она понимала, что ее исчезновение расстроит, а возможно, даже оскорбит Айрис, но ничего не попишешь – ей нужно побыть одной. Луиза сама не знала, что с ней – может, этот колодец, будь он неладен, напомнил ей о прошлом, а может, все дело в Айрис и ее друзьях, которые разбередили ей душу. Она знала только, что это чувство осязаемо, что оно как тьма, которая вот-вот настигнет ее, одолеет, заключит в свой кокон.

Поэтому Луиза уехала из отеля одна – ей нужно было рассеять тени, сгустившиеся вокруг, прогнать их, пока они не утащили ее за собой в ублиет. Она знала, что ей не стоит сидеть в номере в одиночестве, но и мысль о том, что за ужином она будет белой вороной, что ее будут постоянно изучать взглядами и забрасывать вопросами, тоже была невыносима. Она попросила консьержа заказать для нее столик где-нибудь в городе, подальше от этого отеля, подальше от толп туристов.

Водитель остановился перед зданиями, которые на первый взгляд казались жилыми, в незнакомой Луизе части города. “Это здесь?” Она в недоумении вышла из автомобиля, гадая, уж не афера ли это, не потребует ли водитель денег, чтобы отвезти ее обратно в отель, а то и не поджидает ли где-нибудь в засаде его сообщник. Но он только указал на одну из дверей, и когда Луиза по-прежнему ничего не увидела – поскольку была уверена, что это жилой дом, – он сам вышел из такси, нажал на какой-то из звонков и подождал вместе с ней, пока не послышался щелчок. Смутившись, она поблагодарила его и сунула ему в руку неприлично крупную сумму.

Внутри было почти совсем темно, и, остановившись в вестибюле, Луиза пожалела, что не попросила таксиста подождать. Взглянув на кованые перила лестницы, она окончательно убедилась, что ей дали неправильный адрес. Она уже собралась было выйти, но вдруг что-то привлекло ее внимание – слабый шум, лучик света. Сделав несколько шагов вглубь вестибюля, она взглянула в сторону двери на цокольном этаже, которая, наверное, вела в квартиру с выходом в сад, и увидела тонкую полоску света, пробивающуюся снизу. Луиза задумалась, но вспомнила, что говорила консьержу о своем желании побывать в каком-нибудь заведении только для местных, подальше от обычных туристических маршрутов, и начала спускаться.

Открыв дверь, она тут же была оглушена – количеством народу, шумом, запахом еды, затопившим тесное пространство. В пальто было слишком жарко, и она почувствовала, как на спине выступает пот.

Луизу провели к ее столику в зале, который больше всего походил на оранжерею: горшки с растениями стояли по всем углам и даже над головой, так что казалось, будто побеги спускаются с потолка. Эффект был поразительным, и хотя свет в это подвальное помещение не проникал, ей казалось, что она сидит на улице в солнечный день.

– Вы голодны? – спросил официант.

Она не была голодна, однако так удивилась, услышав его прекрасный английский, что неожиданно для себя самой ответила “да”. Ей вручили меню на кириллице, но она решила, что ей не так уж и важно, что именно заказывать, выбрала наугад несколько блюд, названия которых официант любезно перевел, и согласилась, когда он посоветовал попробовать ракию на меду.

Напиток подали первым, потом еще один стаканчик и еще один, так что к тому времени, когда принесли еду, Луиза уже умирала с голоду. Сначала она буквально проглотила чевапы – крошечные колбаски, которые подавались с лепешкой и сметаной. Затем настала очередь бурека – скрученного улиткой пирога из такого тонкого теста, что оно лопалось при нажатии, с начинкой из яиц, сыра и шпината. Бурек был теплым и оставил на ее пальцах слой золотистого масла, а тот, который они ели в парке, сразу поблек по сравнению с этим.

В Париже она почти ничего не ела и вместо сладостей, которые обычно приводили ее в восторг, заказывала самые простые блюда. Теперь же она ужинала с жадностью, слизывая с пальцев жир. Возможно, аппетит вернулся потому, что она оказалась в незнакомом месте. Здесь она могла сама решать, кто она такая и каким хочет видеть свое будущее, в отличие от Парижа, где прошлое по-прежнему сковывало ее, не давало забыть того человека, которым она была прежде. Именно по этой причине она и остановила свой выбор на Стамбуле. Это будет шанс исчезнуть и начать все сначала. Стать кем-то другим. Раньше она не верила, что это возможно, и боялась, что везде будет чувствовать себя одинаково, что город и люди вокруг не изменят ее.

Сейчас она впервые понадеялась, что ошибается.

* * *

Обратно она шла пешком.

Хозяин ресторана хотел вызвать ей такси, даже настаивал, но она отказалась, потому что ей нужно было подышать свежим воздухом. Она свернула на бульвар деспота Стефана и зашагала в сторону Скадарской улицы. Когда она уезжала из отеля, консьерж посоветовал ей после ужина прогуляться по Скадарлии, сравнив ту с Монмартром. Луиза тогда скептически изогнула бровь.

– Там жили цыгане, а потом художники, – уверял консьерж. – Это квартал богемы.

По пути Луиза высматривала его, человека из Орана, снова гадая, успел ли он сойти с поезда следом за ней или мчится сейчас в Стамбул.

Несмотря на темноту, извилистая Скадарская улица, пестревшая галереями, кафе и ресторанами, была оживленнее, чем та, с которой Луиза сюда пришла. Она огляделась по сторонам, вспомнила слова консьержа и решила, что он прав. Здесь не чувствовалось суровости, свойственной другим районам Белграда. Мягкое сияние фонарей, льющих свет на кованые лавочки, деревья, раскинувшие кроны над мощеными улицами, столики и стулья перед каждым рестораном, множество людей, которые едят и пьют, курят и смеются, – все это напоминало Луизе Париж, напоминало Монмартр и ее любимое кафе.

Она остановилась под одним из фонарей, где несколько торговцев разложили на столиках самые разные аксессуары, украшения, старые вещицы военных времен. От этой мысли она ощутила грусть – или, пожалуй, лучше было бы сказать “расчувствовалась”, – но списала это на погоду: в Белграде было холоднее, чем в Париже, и осенний воздух уже становился по-зимнему колючим.

У одного из столов она задержалась, окидывая взглядом подержанные предметы – чье-то кольцо, чья-то расческа, чья-то сумочка, – сверкавшие в свете фонаря. Она не хотела ничего покупать, не хотела брать на себя эту ответственность, взваливать на свои плечи бремя хранительницы чужих воспоминаний. Ей хватало и своих собственных. И все же, чувствуя на себе взгляды торговцев, Луиза пожалела их – люди вынуждены расставаться с вещами, которые когда-то приносили радость, возможно, даже им самим. Она порылась в сумочке в поисках динаров, на которые обменяла франки еще в отеле, и купила ридикюль с пожелтевшей драной подкладкой, расшитый блестящим серебристым бисером. Возвращаясь в отель на такси, она смотрела на свою новую покупку, водила пальцем по узору из бисера и изо всех сил старалась не думать о том, кто мог делать это раньше.

В конце концов она оставила ридикюль на заднем сиденье, чтобы его нашел кто-нибудь другой.

* * *

Оказавшись в отеле, Луиза добралась до ванной и легла на пол. У нее скручивало желудок, и каждый раз, когда казалось, что ее вот-вот вырвет, это чувство отступало, но, как ни странно, становилось еще хуже. В какой-то момент она так и заснула на холодном кафеле, а потом проснулась, дрожа, уверенная, что слышала какие-то звуки. Она села, обшаривая глазами номер, но там никого и ничего не было. Она знала, что ей это только мерещится. Вокруг не роились призраки, готовые утащить ее в свои колодцы. Никаких чудовищ под кроватью тоже не пряталось. Она прикусила губу, поежилась. Она была в номере одна – и это было единственное, чего стоило бояться.

И все же в ту ночь Луиза больше не сомкнула глаз.

11

Анри

Луиза продолжает наблюдать за человеком у двери в их купе. Она уже задернула занавеску, почти полностью скрывая их от его взгляда, но время от времени чуть-чуть отодвигает ее, чтобы выглянуть в коридор.

– Как думаете, что он здесь делает? – спрашивает она, понижая голос до шепота, хотя Анри подозревает, что она уже догадалась.

– Я не знаю, – лжет он.

– И что ему нужно?

– Не знаю. – Еще одна ложь.

– Ну что ж, – говорит она решительно. – Тогда, наверное, стоит спросить его самого.

– Нет, думаю, не стоит.

– Почему же? Мне надоело, что за мной следят. – Она устремляет на него жесткий взгляд. Стальной, думает он. – Со временем от этого устаешь.

В ее тоне появилась резкость, которой, как кажется Анри, раньше не было. Что-то не так, что-то изменилось с тех пор, как он показал ей свой паспорт, надеясь, что она сделает то же самое. На самом деле он и без того видел ее паспорт, тоже фальшивый, когда открывал ее сумку – тот лежал сверху, словно ожидая, когда его обнаружат. Изготовлен этот паспорт хорошо – его будет достаточно, чтобы пересечь болгарскую и турецкую границы, и даже более чем достаточно, чтобы она смогла попасть туда, куда захочет поехать дальше. И тем не менее Анри видит, что документ ненастоящий, что это подделка, пусть и хорошая.

Он думает о молодом человеке, который приходил к ней в Париже и надолго задерживался в ее номере. Наверное, это он и сделал, догадывается Анри, вспоминая маленький конверт, оставленный для нее на стойке. Он хочет спросить ее, хочет выяснить, прав ли он, но она явно не в настроении, что-то расстроило и взволновало ее. Возможно, причина в том, что за ними следят, но Анри кажется, что не только; он чувствует, что перемена в ней произошла после того, как он рассказал о своем прошлом. Его слова будто отдалили их друг от друга, и он не может понять почему.

– Может, сходим в курительный вагон? – предлагает он.

– Зачем? Чтобы он и туда увязался за нами? – возражает она.

Он понимает, о чем она, но еще он знает, что где бы они ни находились, это ничего не изменит, преследователь будет ходить за ними как тень до тех пор, пока не решит приблизиться. Это только вопрос времени. Что-то шевелится в душе Анри. Он осознает, что время на исходе, что конец уже близок, а они еще считай что не начинали.

– Луиза, – произносит он имя, к которому так и не привык. – Луиза, по поводу того, что произошло в Белграде, я…

Под ее взглядом он осекается. Они молчат несколько минут, а может, и больше – во всяком случае, так кажется Анри.

– С меня хватит, – говорит Луиза, поднимаясь, и поначалу он не может понять, что она имеет в виду. – Думаю, нам пора спросить этого джентльмена, не заблудился ли он.

Анри собирается сказать, что этого делать нельзя, что более идиотского предложения он в жизни не слышал, но она уже встала, уже открывает дверь, и он ничего не слышит, кроме непрерывного звона в ушах.

Луиза делает шаг вперед, но не успевает она обратиться к человеку в коридоре, как перед ней внезапно вырастает проводник. Оба от неожиданности отшатываются друг от друга.

– Прошу прощения, мадемуазель, – начинает было проводник, но она обрывает его:

– Что вы, какая глупость, это только моя вина.

Оба замирают на несколько секунд, не зная, что делать дальше. Но потом проводник стряхивает оцепенение, снова поднимает глаза на Луизу и говорит:

– У нас есть купе в спальном вагоне, которое до Стамбула никто не займет. Возможно, мадемуазель будет удобнее переночевать там?

Анри замечает удивление на ее лице, когда она слегка поворачивается к нему. Логично было бы дать только один ответ, но все же он смутно надеется, что она даст другой.

– Да, – говорит она. – Да, конечно.

Проводник улыбается.

– Будьте добры последовать за мной.

– Сейчас? – спрашивает она.

На его лице появляется растерянность.

– Да, все уже готово.

– Я только возьму вещи. – Она возвращается в купе, избегая встречаться взглядом с Анри. Тянется за своей сумкой – пальто она так и не сняла – и колеблется.

– Ну что ж, спокойной ночи, – говорит она ему.

Анри кивает:

– Bonsoir[69].

Проводник откашливается.

– Идемте? – спрашивает он, указывая дорогу.

– Да, – снова повторяет Луиза. – Да, конечно.

Прежде чем Анри успевает собраться с духом и что-то сказать, они переходят в соседний вагон, и он остается один. Следующие несколько минут в купе царит тишина, и он остро ощущает пустоту, возникшую после ее ухода. Он прогоняет эти мысли, зная, что сейчас у него есть другие дела, которые больше нельзя откладывать на потом.

Он встает, открывает дверь купе.

– Ну? – спрашивает он человека, стоящего в коридоре.

Тот улыбается и входит.

– On se rencontre enfin[70].

Он жестом предлагает Анри сесть первым.

– Это хорошо, – говорит он, кивая в направлении, в котором исчезла Луиза. – Дает нам возможность поговорить.

Анри не узнает в нем никого из своих испанских знакомых и гадает, уж не наняли ли его специально для этой работы: он немного говорит по-французски, но неуверенно и с очень сильным акцентом, мешающим разбирать слова. Сам Анри знает испанский куда лучше.

– Да, – отвечает Анри и думает, не причастен ли их преследователь к тому, что в другом купе внезапно освободилось место. Вдруг ему стоит обеспокоиться за Луизу, вдруг там ее ждут? Но нет, больше он никого не заметил, и, скорее всего, этот человек здесь один. Нападение в поезде наверняка привлекло бы слишком много внимания, думает он.

– Вероятно, вы уже знаете мое имя. Пожалуй, вам стоило бы назвать и свое, раз уж мы знакомимся.

Тот улыбается:

– Пусть будет Фулано[71].

Анри мысленно переводит и улыбается в ответ. Если бы ситуация не вынуждала его испытывать неприязнь к своему собеседнику, он, наверное, мог бы даже проникнуться к нему симпатией.

– Хорошо, Фулано. Ну так что же?

– Хорошо, – повторяет тот. – Девушка есть, сумка есть. Quel est le problème?[72]

Анри выдыхает. Он ждал этого, давно готовился и сейчас медленно и осторожно подбирает слова. Он переходит на испанский, чтобы преследователь точно его понял.

– Проблема в том, что денег в ее сумке нет.

Тот хмурится, садится прямее. Анри видит, что он подрастерял свою браваду. Хорошо. Он этого ожидал – или, во всяком случае, надеялся на это.

– Что значит нет?

По его вопросу Анри сразу понимает, с каким человеком имеет дело. Тоже хорошо, думает он.

– Я проверил сумку. Вместо денег я нашел там это.

Его собеседник опускает взгляд на копию квитанции, которую протянул ему Анри.

– Что это?

– Банковский перевод.

Тот в замешательстве поднимает глаза:

– К чему это?

– Она перевела деньги, когда была в Париже.

– Куда?

Анри указывает на квитанцию:

– В Стамбул.

Незнакомец чертыхается.

– Зачем?

Анри изо всех сил старается не морщиться, не выказывать признаков раздражения.

– Я бы предположил – чтобы избежать подобной ситуации. Такой, в которой у нее отбирают деньги силой.

Тот кивает.

– Тогда давай стащим ее с поезда, отвезем куда-нибудь и заставим вернуть деньги.

– Это так не работает. – Анри по-прежнему тщательно следит за своей речью. Он говорит медленно, властно, но изо всех сил старается, чтобы его тон не звучал снисходительно. Он встречал подобных людей раньше, имел с ними дело на протяжении всей своей карьеры. Он знает, что им не хватает терпения, что они не желают придерживаться разумного плана, когда есть более быстрая альтернатива. Он должен заставить его понять, что у них нет выбора, что есть только один вариант. – Деньги были переведены в конкретный банк в Стамбуле. Только там их и можно снять.

– Так почему бы нам не поехать в Стамбул как можно быстрее и не забрать деньги самим? Ты можешь сказать, что они принадлежат твоей жене.

– Если у тебя нет документов на имя вот этой женщины, – говорит Анри, указывая на копию, – ты не получишь никаких денег.

Человек, сидящий напротив, опять чертыхается, он явно исчерпал все пришедшие ему на ум варианты.

– Так что же нам делать? – спрашивает он.

– То, что я и делал все это время. – Анри обводит жестом купе, откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза. – Ждать.

Он хочет закончить разговор на этом, но из-за лязга поезда и чужого пристального взгляда молчать не получается.

– И давно? – спрашивает он невольно и открывает глаза. – С Гранады, – отвечает он сам себе.

Незнакомец окидывает его разочарованным взглядом, скрещивает ноги, складывает руки на груди и садится поудобнее. В его голосе слышится досада, будто поведение Анри его расстроило:

– Это было испытание, друг мой. – Он качает головой. – И ты пока что с ним не справляешься.

Анри снова закрывает глаза. Этот человек лжет.

Они не друзья – и Анри уже не справился.

Прежде

В городе он чувствовал себя неприкаянным.

Белград. Београд. Одно это название вызывало у него неприязнь. Оно казалось холодным, даже строгим, и вполне соответствовало облику города. Здания здесь были тяжеловесными, громоздкими. Анри как будто становился меньше ростом, когда шел по улицам. Он знал, что это нелепо. Бетон, скрепленный строительным раствором, не таил в себе никакой опасности, и все же, каким бы необъяснимым это чувство ни было, в тени зданий Анри невольно съеживался. Даже отель “Метрополь”, который она выбрала, – хотя она и не выбирала его сама, а только последовала примеру своих спутников – выглядел настолько сурово, что Анри вздрогнул, когда вошел в вестибюль.

Теперь, стоя у окна в своем номере, он изучал пейзаж в поисках чего-нибудь знакомого – будь то бескрайняя синева Орана или даже розовое небо Парижа. Но на улице не было ничего, кроме облаков, холода и обещания снега. Только три ночи, напомнил он себе. Именно на этот срок, как сказал ему коридорный, она заказала номер. Три ночи, а потом она поедет на вокзал и продолжит путешествие в Стамбул. Отвернувшись от окна и направляясь в собственную ванную комнату, Анри гадал, действительно ли это конечная точка ее маршрута или всего лишь очередная остановка в непрерывном странствии по миру. Он не знал, последует ли за ней и дальше.

Анри включил воду и не закрывал кран до тех пор, пока всю комнату не заволокло паром.

В городе было чудовищно холодно.

По крайней мере, он знает день ее отъезда и поэтому может спокойно прекратить слежку. Ему нужно время, чтобы подумать, чтобы составить план, а если постоянно ходить за ней по городу, сделать это будет невозможно. Кроме того, теперь она не одна, а с той компанией молодых людей, которых встретила в поезде. Это все изменило, и его действия почему-то стали казаться более предосудительными, чем когда они были вдвоем. Появление у нее шести спутников беспокоило его. К тому же он понимал, что теперь ему труднее остаться незамеченным. Она увидела его с самого начала, и нет никакой гарантии, что не увидят и другие.

Лучше всего отступить. Сделать передышку.

И, если честно, он страшно устал.

После ванны Анри заказал обед в номер. Он даже не знал, что именно заказал, в меню не было знакомых блюд, но он решил, что это не имеет значения, он не голоден. Ему просто нужно отвлечься.

Анри уже заплатил коридорному, чтобы тот докладывал ему о ее местонахождении, точно так же, как и в Париже. Это был первый шаг. И он был рад, что мальчику, судя по всему, очень не терпелось подзаработать. С другой стороны, Анри решил, что подкупать работников отеля в Белграде будет только в крайних случаях, потому что “Метрополь” совершенно не навевал мыслей об отвергнутых любовниках, крадущихся по коридорам. Коридорный уже сообщил ему, что после завтрака она пошла со своими спутниками не куда-нибудь, а осматривать достопримечательности и что на половину восьмого вечера они заказали столик в ресторане отеля.

В дверь постучали.

Анри открыл официанту, дал ему чаевые, а когда тот уже уходил, заметил у него на поясе связку ключей. В Париже он не отважился вламываться в ее номер, поскольку не был готов ехать обратно в Испанию. Но все же мысль о возвращении по-прежнему не давала ему покоя, и он знал, что избегать ее вечно не получится. Если существует способ вернуть деньги без необходимости отбирать их силой, он предпочтет этот путь.

Анри отставил еду в сторону. Он пару раз ковырнул ее вилкой, но и колбаска, и соус были серыми и жирными, и к тому же гарниром им служила порция неаппетитной капусты. Он и помыслить не мог, что убедит себя съесть хоть пару кусочков, не говоря уже о блюде целиком.

Неважно. Он принял решение – сделать первый шаг. Теперь он наконец будет ведущим, а не ведомым.

* * *

Спустившись вниз, он нашел коридорного.

– Мне нужен номер ее комнаты, – начал он без предисловий.

Мальчик сразу же занервничал.

– Не волнуйся, ничего такого, – успокоил его Анри. – Мне только надо кое-что ей передать. Записку.

– Я могу передать, – сказал коридорный.

– Я ее еще не написал, – сказал Анри, понимая, что это звучит совсем неубедительно. Он сунул мальчику в руку еще несколько динаров, отчасти для того, чтобы скрыть смущение.

– 504, – испуганно сказал мальчик и добавил: – Но я не могу достать вам ключ. Они узнают, что это был я. Я потеряю работу.

Анри улыбнулся, похлопал мальчика по спине и заверил, что он просто сунет записку под дверь, ключ не понадобится. Коридорный, судя по его лицу, не поверил.

Анри поднялся на лифте на второй этаж, хотя его номер располагался на третьем, и начал осматривать коридоры. Будет лучше сделать это здесь, рассудил он, чтобы никто не подумал, что он к этому причастен. Но в коридорах никого не оказалось, ни одной горничной, хотя кого-нибудь из персонала он как раз и рассчитывал найти, и даже ни одного постояльца. Он вернулся к лифту и поднялся на четвертый этаж. Он нервничал, боялся, что привлечет к себе внимание, поднимаясь и спускаясь с одного этажа на другой, но поблизости не было никого, кто мог бы его заметить. Казалось, отель пуст, а он, Луиза и ее компания – единственные здешние постояльцы. Пожалуй, Анри должен был радоваться уже этому.

Он свернул за угол и наконец нашел то, что искал, – горничных с тележками полотенец и простыней, которые заканчивали утреннюю уборку. Перед одной из тележек стояла молодая женщина, раскладывая стопки белья. Когда он приблизился, она подняла голову.

– Не могли бы вы дать мне пару дополнительных полотенец? – попросил Анри по-английски. Он старался не смотреть на очертания ключей, которые отчетливо виднелись в кармане ее фартука.

Горничная нахмурилась. Значит, по-английски она не говорит. Он повторил то же самое по-французски, но с тем же результатом, только она нахмурилась еще сильнее и в глазах отразилось беспокойство, чего он совсем не хотел. В качестве последнего средства он попробовал арабский.

Лицо горничной просветлело. Она улыбнулась и протянула ему стопку чистых белых полотенец.

– Shukran, – сказал он, подходя ближе к тележке и наклоняясь, чтобы взять их. – Bi s-Salaama[73].

– Ma’a s-Salaama[74], – ответила она.

Анри поспешил обратно к лифту с ключами в руке.

* * *

Он не знал, когда она вернется, но точно знал, что к половине восьмого она придет на ужин, и прикинул, что до ее возвращения у него по меньшей мере час. Времени более чем достаточно, чтобы открыть дверь ключом, обыскать ее сумку и забрать деньги. Анри сделал глоток коньяка, который заказал в номер, чтобы укрепить решимость.

Он понимал, что это правильное решение – забрать деньги и вернуться в Испанию, – и все же что-то его тяготило. Все дело в том, что он украл у горничной ключи, решил он наконец. Он надеялся, что у девушки не будет неприятностей – или, что еще хуже, она не лишится работы, когда обнаружит пропажу.

Но оставалась еще и она. В глубине души ему не хочется отнимать у нее деньги, признался он себе; его мучили вопросы, что она будет делать, на что будет жить. Он сомневался, что у нее есть план на этот случай, и не верил, что она что-то припрятала про запас. Возможно, надо оставить ей чуть-чуть, подумал он. Не из тех денег, которые она украла, а из его собственных. Положить их в конверт и поручить консьержу передать ей. Немного, ровно столько, чтобы она могла начать все сначала, чтобы не осталась ни с чем. Он подозревал, что она не захочет их принять, что гордость не позволит ей этого, но в конце концов… Уж ему-то известно, на что идут люди, когда у них нет другого выхода.

Анри допил коньяк.

Он подумал, что можно еще раз принять ванну и попытаться согреться за тот час или около того, который у него оставался до ее возвращения в отель на ужин. Он включил воду и стал ждать. Прошло несколько минут, но вода по-прежнему была холодной. Он позвонил консьержу и обратился за разъяснениями, тот извинился, но ничего не смог предложить, только туманно пообещал, что горячую воду дадут. Анри положил трубку и выругался.

Он решил сходить куда-нибудь выпить. Надо же увидеть хоть что-то в этой стране, кроме проклятого гостиничного номера. До ужина еще достаточно времени. Анри снова позвонил вниз, попросил вызвать такси и порекомендовать место, где можно поесть и выпить, – место попроще, чем ресторан в отеле, попросил он, изо всех сил стараясь, чтобы это не прозвучало как оскорбление.

* * *

Стоило Анри выйти из такси, как он сразу ощутил перемену. Стари-Град. Именно так консьерж назвал ту часть города, в которую его привез водитель. Этот район заметно отличался от того, где Анри поселился. Здесь все выглядело как будто мягче. Не было ни бетонных плит, ни безликих зданий на фоне унылого серого неба. Мощеные улицы, вдоль которых росли деревья, купались в желтом свете фонарей, дома больше напоминали западноевропейские, и их фасады были выдержаны в теплых тонах. К своему большому удивлению, Анри обнаружил, что проголодался, – ароматы, витавшие в воздухе, отличались от запахов в ресторане отеля. Он выбрал одно из множества заведений, выстроившихся вдоль улицы, сделал заказ, указав на несколько блюд в меню, и понадеялся, что они не будут серыми и сплошь залитыми соусом, как в прошлый раз. Наконец перед ним поставили стаканчик с прозрачной жидкостью – ракией, как ему сказали, – и тарелку с грибами, покрытыми, к его ужасу, серым соусом.

– Грибы со старым сыром, – сказал официант.

– Старым? – спросил Анри, с тревогой глядя в тарелку.

– Да, старым, – подтвердил тот и отвернулся.

Анри не сразу понял, что официант, должно быть, имел в виду “выдержанный”. Это странно, подумал он, пробуя кусочек и с облегчением обнаруживая, что это и вправду вкусно, что соус состоит из сыра, чеснока и хорошего оливкового масла с насыщенным вкусом и ничего старого в нем нет, – как важно для перевода выбирать нужное значение слова и опираться на контекст. Он вспомнил Гранаду, ту фразу, которую она сказала ему тогда в автобусе, и почувствовал, что улыбается.

И тут где-то раздались аплодисменты, заставившие его поднять глаза. Несмотря на холод, Анри выбрал столик на улице, решив, что согреется ракией. Теперь он заозирался в поисках источника шума и увидел неподалеку группу уличных артистов.

Дальше началось какое-то представление, в ходе которого и актеры, и зрители много пели и плясали. Анри понятия не имел, что происходит, что означают их слова, но испытывал то же самое ощущение, какое охватывало его по вечерам в Оране, когда они с Марианной слушали певцов раи и танцевали, вплотную прижавшись друг к другу. Ощущение, что он не одинок, что где-то в мире есть кто-то, кому он дорог, и это взаимно. Что все эти моменты неслучайны и что-нибудь да значат. Он не знал, что это за ощущение, не знал, как его описать, но, кажется, это было нечто похожее на счастье.

Последние часы Анри мучился от понимания безвыходности своего положения, но теперь поймал себя на мысли, что, возможно, в этом и заключается весь смысл – в мгновениях, которые заставили его задуматься, сможет ли он обрести счастье за пределами Орана. Может ли дом быть чем-то настоящим, а не пустым словом? Может ли все это стать для него новым началом? Весь прошедший год он существовал как в тумане, не испытывая ни счастья, ни огорчений, безразличный ко всем и всему. Теперь же онемение проходило и кожу начинало покалывать – это просыпались боль, гнев и чувства, овладевавшие им в минуты, подобные этим, – радость и надежда на то, что его жизнь все же не кончилась в тот день, когда он сел на паром до Марселя. Он подумал о Марианне и о том, как когда-то считал, что она его предала, как обвинил ее в том, что она отвернулась от своего прошлого, от своей родины, от него. Теперь он понял, что она всего лишь нашла нечто еще, нечто новое – и это не означало, что прежнее утрачено навсегда.

А может, я просто напился, подумал Анри и рассмеялся.

Он допил еще одну ракию и жестом попросил счет.

После этого он решил немного прогуляться, не желая возвращаться в тишину своего номера. Он дошел до конца Скадарской улицы, где она переходила в Дечанскую, и счел, что разумнее повернуть обратно и уже тогда поймать такси.

Он обернулся и увидел ее – она стояла всего в нескольких шагах от него, разглядывая безделушки на прилавке.

Вот тебе и надежные сведения от коридорного, подумал он. В следующий раз не стоит так легко верить ему на слово. Он огляделся по сторонам в поисках ее спутников. Насколько он мог судить, никого из них здесь не было – она стояла одна. Странно, подумал он, коридорный ведь сказал, что их компания заказала столик на вечер, а времени до ужина совсем мало. Он не знал, почему она тут, но это было не так уж важно: она явно не собиралась ужинать в отеле. Он не знал почему – возможно, что-то изменилось в ее лице, которое как будто потускнело, – но ему вдруг вспомнился тот день, когда он увидел ее в садах Альгамбры.

Впервые Анри поймал себя на том, что ему хочется что-нибудь ей сказать, протянуть руку и прикоснуться к ней. Раньше ему нравилось держаться от нее поодаль. В этом таился какой-то соблазн, и в то же время это было удобно. А теперь все стало по-другому. Под уличными фонарями Белграда все рухнуло – стена, барьер, что бы их ни разделяло, – и в нем вспыхнуло желание ускорить шаг и пойти по мостовой с ней рядом. Он решил, что именно так и поступит, и пускай все катится к чертям. Он сократит расстояние между ними, и все наконец прояснится. Он подождал – один удар сердца, потом другой.

Она повернулась и пошла в противоположном направлении.

Анри стоял неподвижно, глядя ей вслед.

12

Луиза

Она снимает одежду и ежится, несмотря на жару в вагоне.

До сих пор она не позволяла себе по-настоящему думать о произошедшем в Белграде. Она зла на него за то, что он заговорил об этом, за то, что он сделал, что спас ее, когда она не хотела, чтобы ее спасали, и не заслуживала спасения. Наверное, думает она, это ей в наказание. Ехать с ним в поезде, зная, что он сделал, что он, вероятно, будет делать дальше, и понимать, что она этого недостойна.

Луиза чертыхается. Не надо было оставлять его наедине с тем незнакомцем. И все же прежний гнев, вскипающий внутри, уверяет ее, что беспокоиться не о чем, уверяет ее, что он этого заслуживает, что другого выхода нет – ни для нее, ни для него, ни для них обоих. Ему следовало оставаться в тени, такова была игра, которая должна была закончиться ее исчезновением в Стамбуле. И тогда она думала бы о нем раз в несколько лет и улыбалась, вспоминая, как победила в его же собственной игре, и он, возможно, тоже думал бы о ней, где бы в тот момент ни находился.

Вот только теперь случилось это – и она не знает, что это такое, знает только, что ее охватило какое-то неопределенное чувство, заставившее усомниться во всем, что она сделала, и во всем, что собирается делать дальше. Ее переполняют эмоции, которым она не может дать названия, это и грусть, и ярость, и сожаление, и она чувствует себя больной – ее лихорадит, она вся горит, по коже словно проходят электрические разряды, которые заставляют ее содрогаться. Больше всего на свете она хочет от этого избавиться – от своего тела, от самой себя, от всего, чем она является и что привело ее сюда. Раньше она никогда не колебалась, не пыталась ни во что углубляться, не задавалась вопросами. И все же сейчас – сейчас она делает и то и другое. Она кажется себе пустой, как лист бумаги, и ненавидит его, винит его, потому что он заставил ее осознать то, что она знала и раньше, но ухитрялась не замечать.

Луиза открывает окно, приказывает себе дышать.

Раздевшись, она аккуратно складывает вещи на табурет, стоящий под столиком. Она хочет, чтобы все было под рукой, если вдруг придется бежать. Час поздний, далеко за полночь, но она раздумывает, имеет ли смысл переодеваться и не подвергает ли она себя опасности.

В конце концов она решает, что слишком устала, чтобы тревожиться об этом.

Она задергивает занавеску, хотя за окном уже темно и не видно ничего, кроме неясных очертаний. Она запирает купе, наслушавшись рассказов о бандитах, чрезмерно наглых кондукторах и таможенниках, потом подпирает стулом дверную ручку.

Луиза измотана. Это не то чувство, которое приходит после бессонной ночи или после дня, проведенного в разъездах. Нет, это нечто другое, более глубокое. Она ощущает усталость так остро, как никогда ничего не ощущала, где-то внутри, в самой глубине своего существа, и даже преодолеть небольшое расстояние от двери до постели почти нет сил. Она толком не спала с самого Парижа, осознает она, ложась и чувствуя, как подергиваются ноги и руки. Она зарывается лицом в подушку. На нее накатывает непреодолимое изнеможение, и едва она успевает закрыть глаза, как ею овладевает сон.

Прежде

Луиза еще спала, когда в ее дверь снова постучали.

– Уйди, Айрис, – пробормотала она в подушку, но прозвучало это не громче шепота.

Луиза избегала свою новую подругу большую часть дня. Вернувшись накануне вечером из ресторана, она сразу поднялась к себе, заперла дверь и больше не выходила. Ела она с тех пор в номере, в одиночестве, на завтрак у нее было яйцо вкрутую и чашка крепкого кофе, а потом она заказала простой обед – рыбу в томатном соусе и салат. Яйцо она съела с неожиданным удовольствием, а вот обед только повозила по тарелке, которую потом выставила за дверь, потому что не могла вытерпеть запах рыбы. Заказывать ужин она не стала, подозревая, что его тоже не осилит. Вместо этого она до самого вечера пролежала в постели, следя за тем, как тянутся часы, и ожидая, когда настанет время ехать на вокзал.

Луиза не питала иллюзий. Она знала, что произойдет, когда она доберется до Стамбула, знала, что человек из Орана, где бы он сейчас ни находился, появится снова, и эта мысль одновременно пугала ее и вызывала трепет. Отчасти она даже хотела, чтобы он сейчас был здесь, чтобы она могла поговорить с ним, как в том баре в Париже, и тогда он непременно понял бы причину ее странного недомогания.

Стук в дверь стал настойчивее. Терпение Айрис, видимо, на исходе. Эта мысль почти заставила Луизу улыбнуться.

Она знала, что должна ответить, знала, что должна по крайней мере открыть дверь и успокоить свою подругу, но почему-то это казалось слишком трудным. В конце концов, как она может объяснить свое поведение, когда правда в том, что ей неловко и стыдно? Заперлась в номере, отказывается выходить. Как сказать Айрис, что она просто такая, какая есть, – одиночка, не вписывающаяся в их компанию, неспособная на дружбу с такими людьми, как Айрис? А все началось с колодца. Чертова дыра в полу, о которой она теперь думала не переставая, так что все, что было в Англии – до появления денег, до возможности начать новую жизнь, – заново нахлынуло на нее, и никак не получалось забыть, какой она была тогда, угрюмой и несчастной, одинокой и нищей.

Она знала, что никогда не отделается от ощущения, будто по-прежнему заперта в той жалкой деревеньке, в той жалкой жизни, что так до конца и не поверит в свое спасение. Как объяснить это Айрис, стоящей за дверью, как заставить ее понять, что шампанское и поездки за границу, секреты и верные друзья – все это на самом деле не Луиза, что ее жизнь совсем не такова. Что она вся состоит из темных углов и закоулков, пахнущих болезнью и смертью, что это зловоние не выветрится, сколько бы имен она ни сменила, сколько бы миль ни преодолела.

В ее ушах снова раздался голос отца: “Ты такая же, как она”. И Луиза понимала, что он имеет в виду, знала этот обвиняющий тон: она такая же, как и ее мать, которая отказалась смириться со своим положением в жизни. Она снова слышала этот звук – скрип колес инвалидного кресла, когда отец передвигался по коридорам, ища ее, требуя ее. Слышала необъяснимые стоны, которые дом издавал по ночам, так что временами она бывала убеждена, что отец только притворяется, будто нуждается в кресле, а на самом деле бродит в темноте по комнатам и смеется над ней, потому что не он здесь в заточении, а она.

Луиза села, тяжело дыша. И в номере, и на улице было темно, сквозь тонкие занавески не просачивалось ни луча света. Должно быть, она в какой-то момент уснула, сама того не сознавая. Она посмотрела на разбросанные по кровати подушки и съехавшее на пол пуховое одеяло – свидетельство ее беспокойного сна.

Айрис продолжала стучать.

Луиза не могла представить, как долго та простояла под дверью, – неужели все время, пока она спала? Если она действительно спала. Все казалось таким странным, что она не была уверена, когда происходили те или иные события и происходили ли вообще. Она вспомнила, что ее отец был здесь, в номере, ходил взад-вперед, – или нет, ей это только померещилось. Луиза вздрогнула. Когда она поднялась с постели, у нее закружилась голова. Это из-за духоты, подумала она. И из-за ракии, добавила она мысленно, поглядев на множество пустых стаканов, стоявших на полу. Аппетит у нее, может, и пропал, но вот жажда как будто только усилилась.

Луиза открыла дверь и обнаружила на пороге Айрис.

– Откуда у тебя номер моей комнаты?

Та лишь скрестила руки на груди:

– Это все, что ты можешь сказать?

Луиза изо всех сил пыталась подобрать уместные слова, которые смягчили бы гнев и разочарование на лице стоявшей перед ней девушки. Хотя нет – она вдруг поняла, что в глазах Айрис отражается не гнев, а беспокойство.

– Извини, – сказала Луиза, хотя ее тон не предполагал, что она о чем-то сожалеет. Ее голос звучал капризно, как у ребенка, которого только что отчитали. Она терпеть не могла извинения, особенно когда просить прощения приходилось ей, но сейчас ей действительно было стыдно – по крайней мере, перед Айрис. – Я неважно себя чувствовала. Эта чертова мигрень, которая была в поезде, опять вернулась, – пояснила она, указывая на свою голову.

– Что же ты мне не сказала? – Айрис полезла в сумочку. Выражение ее лица смягчилось. – Моя мать тоже страдает от мигреней, поэтому я всегда на всякий случай ношу с собой парацетамол.

Луиза посмотрела на две крошечные пилюли, которые Айрис положила ей в ладонь. Ей казалось, что она вот-вот расплачется от нелепой доброты, которую эта еще более нелепая девушка проявляет к ней с самого начала, хоть Луиза этого и не заслуживает.

– Что случилось? – спросила Айрис с тревогой, озабоченно сдвинув брови.

– Ничего. Я просто веду себя глупо.

Айрис кивнула:

– С моей матерью от мигрени бывает то же самое. Она или кричит, или плачет. Иногда и то и другое. Мы все уже привыкли держаться от нее подальше, пока приступ не пройдет. – Она помолчала. – Что тебе нужно, так это свежий воздух. Ты слишком долго сидела в том подземелье.

При этих словах Луизе показалось, что у нее действительно начинается мигрень, на краю поля зрения как будто вспыхнула яркая точка.

Айрис нахмурилась:

– А может, надо обратиться к врачу?

– Нет, – ответила Луиза, думая о выпитом алкоголе, о проглоченных таблетках. – Нет, со мной все в порядке.

– Пожалуй, это и к лучшему, учитывая, что мы в другой стране, – сказала Айрис, и Луиза попыталась улыбнуться. – Сегодня ты просто обязана выйти из этой комнаты, Ви. Я настаиваю, – продолжала Айрис, воспользовавшись тем, что она заколебалась. – И без тебя не будет веселья. Прошлым вечером его вообще не было. Похоже, сейчас у мальчиков на уме одна романтика, и это утомляет. Особенно когда никто, похоже, не интересуется мной. – С этими словами она покраснела.

– А как же Майкл? – спросила Луиза, думая о том, как он бесконечно опекает Айрис.

– Нет, – сказала та, краснея еще больше.

Луиза была с ней согласна: она помнила, как он смотрел на Сьюзен.

– Едва ли мое общество исправит положение, – сказала Луиза.

– Не говори глупостей. Ты не представляешь, какое это удовольствие, когда тебе есть с кем поговорить о чем-то еще, кроме последних новостей моды. – Айрис закатила глаза, но не с раздражением, а с легкой иронией. Луиза видела, как она на самом деле дорожит своей компанией. – Мы встречаемся в вестибюле в восемь, а потом идем к Саве.

Это название показалось Луизе знакомым.

– К реке?

Айрис кивнула.

– Кажется, вчера вечером мальчики завели себе новых друзей, и один из них пригласил нас выпить у него на яхте.

– И что, мы куда-то поплывем? – Луизе не нравилась перспектива оказаться отрезанной от суши.

– Она пришвартована на каком-то острове, так что, думаю, это будет скорее похоже на плавучий бар.

Айрис уже повернулась было, собираясь уйти.

– Знаешь, я так рада, что познакомилась с тобой, Ви, – сказала она, помолчав. – Бывает, чувствуешь себя ужасно одиноко, когда у тебя единственной из всех никого нет. Но теперь у меня будешь ты. – Она взяла Луизу за руку, подалась ближе и улыбнулась: – Мы будем друг у друга.

* * *

Вскоре стало очевидно, что остальные начали пить задолго до того, как сели в такси. Доказательства этому, как заметила Луиза, прекрасно читались на их лицах – Майкл, Джон и Дэвид, раскрасневшиеся, были в слишком хорошем расположении духа. Когда Луиза вышла из лифта, поднялся такой переполох, как будто она их подруга, с которой они не виделись целую вечность, а потом все то же самое повторилось, когда они добрались до места назначения, где их встретил хозяин и его друзья. Казалось, в тот вечер молодых людей неимоверно радовало все вокруг, и девушки тоже улыбались и следовали их примеру, одна только Луиза сидела с мрачным видом. В этом их неистовстве было нечто такое, что выводило ее из себя. Она жалела, что не осталась в отеле и что вообще сошла с поезда.

– Они сегодня очень веселые, – тихонько сказала ей Айрис, когда они поднимались на борт яхты.

– Да уж, – суховато ответила Луиза: ее доброжелательность распространялась только на Айрис и, пожалуй, еще на Сьюзен и Мэри.

На борту их бурный энтузиазм, казалось, только возрос. Они дружно провозгласили тост за новых друзей – хотя Луиза так и не дала себе труда узнать имя владельца яхты и других его гостей, – и всем налили шампанского. Час спустя она даже засомневалась, видела ли когда-нибудь в жизни его в таком количестве. Она не была уверена, что ей оно нравится, она предпочла бы мягкую ракию кислым пузырькам и специфическому вкусу шампанского, которое ей постоянно подливали, несмотря на все возражения. Она быстро сообразила, что лучше всего не отказываться, иначе все взгляды будут прикованы к ней, а этого ей очень не хотелось. И поэтому она продолжала протягивать свой бокал, поблескивающий стеклянными боками, за новыми и новыми порциями. Потом смотрела на остальных, улыбалась и пила.

Довольно быстро Луиза ощутила последствия своей невоздержанности. Ей стало слишком жарко, платье кололо и царапало кожу, и она чувствовала, как вокруг ключиц начинают проявляться красные пятна. Она не знала, как лучше одеться, и выбрала темное свободное платье, которое привезла из дома и которое, как ей показалось, не должно было выглядеть совсем уж неуместно, особенно в сочетании с пальто. И оно действительно так не выглядело – во всяком случае, если не присматриваться. Но Луиза подозревала, что человеку знающему достаточно одного взгляда, чтобы заметить разницу между ней и другими женщинами, оценить качество ткани и покрой нарядов ее спутниц. Ей надо было купить побольше вещей, пока она была в Париже, надо было позволить себе что-нибудь еще, помимо этого несчастного пальто, подумала она, плотнее запахивая его и внезапно осознав, как дешево смотрится платье.

Луиза выпила, подняла бокал, чтобы ей подлили. После того как она провела почти весь день одна в номере, вечер в компании тянулся слишком долго. Она честно старалась принять участие в беседе, кивая то одному, то другому, когда к ней обращались, но в основном просто стояла с бокалом в сторонке и наблюдала, выжидая, когда пауза в разговоре позволит ей побродить в одиночестве под предлогом осмотра яхты.

Судно оказалось совсем не таким, как она сначала представляла. Оно было, подумала Луиза, не столько похоже на яхту, сколько на гигантский баркас – только крытый и отделанный внутри на манер гостиной, с диванами и креслами, с кофейными столиками и лампами. Ощущение было странное – и стало еще более странным, когда Луиза вышла на палубу и осознала, как близко вода, всего в паре шагов, а яхта парит прямо над ее темной поверхностью.

– Подумываешь прыгнуть? – спросил знакомый голос у нее за спиной.

Луиза мысленно застонала.

– Прекрасный вечер, Майкл, – сказала она, пытаясь пройти мимо.

Он перехватил ее руку.

– Прикурить не найдется? – спросил он. Изо рта у него свисала незажженная сигарета.

Луизе послышалась угроза в его словах, она ощущала ее еще и потому, что его пальцы крепко впились в ее запястье. Она стряхнула его руку, не соизволив ответить, и вернулась в кают-компанию, где чувствовала себя в безопасности среди других гостей.

Айрис, Сьюзен и Мэри сидели на диванах, а молодые люди чуть ли не бегали вокруг них.

– Они что, никогда не устают? – поинтересовалась Луиза, садясь рядом со своей подругой.

– Рано или поздно устанут, – заверила ее Айрис.

– Ви, – вдруг обратился к ней Дэвид, – мы как раз рассказывали хозяевам о тебе, самой загадочной сегодняшней гостье, и теперь они тоже хотят знать все твои секреты.

– Мои секреты? – Луиза изо всех сил попыталась рассмеяться, чтобы влиться в то веселье, которое, казалось, разделяли все окружающие и за которым сама она могла только наблюдать со стороны.

– Да, давай, Ви, – подзадорил ее Джон. – Поделись с нами своими секретами.

– Боюсь, у меня нет никаких секретов, – отозвалась Луиза.

Девушки тоже улыбались, но Луизе показалось, что она видит в их лицах что-то еще. Возможно, обиду из-за того, что они больше не в центре внимания.

Молодые люди запротестовали, один заявил: “Ни на секунду не поверю”, другой присоединился: “Я тоже. Только посмотрите на нее”. Их поддержал и третий голос.

– Она вся – один большой секрет, – сказал Майкл, который уже выкурил сигарету и вернулся.

Айрис фыркнула:

– Не будь занудой. – Она повернулась к Луизе: – Мальчики вбили себе в голову, что ты какая-то важная персона.

– Правда?

– Да. – Айрис потянулась за бокалом. – Майкл утверждает, что заметил мужчину, который следил за тобой в поезде, пока мы сидели в вагоне-ресторане.

Луиза почувствовала, что ее улыбка стала натянутой.

– Даже так?

– Да, и я сказала им, что это ничего не значит, – просто анонимный поклонник, кто же еще, – но они убеждены, что ты шпионка или тайный агент. Похоже, их фантазия не знает границ.

– Какие глупости, – сказала Луиза, надеясь, что полумрак скрывает ее лицо, скрывает выступивший на щеках румянец. Она рассмеялась и ощутила то же чувство, что и раньше, – ей будто открылись новые возможности, и она увидела жизнь, которая могла бы у нее быть. Ее снова охватила тоска. Она вышла на воздух, отчаянно желая освежиться и успокоить мысли, подошла к самому борту и обнаружила, что Майкл снова увязался за ней и теперь стоял в нескольких шагах позади.

– Наконец-то я застал тебя одну.

– Ты хотел остаться со мной наедине, Майкл? – спросила она, подначивая его.

И тут она увидела, как заблестели его глаза, как он весь надулся в предвкушении.

– Знаешь, я кое-что о тебе узнал.

Луиза сделала глоток из своего бокала.

– Вот как?

Она гадала, что бы это значило: имя, которым она назвалась, не дало бы ему никаких зацепок. Но она хотела понять, смог ли он определить происхождение ее псевдонима, – а впрочем, вряд ли. Скорее всего, ограничился тем, что отправил телеграмму домой и попросил кого-нибудь навести справки. Блефует, подумала она.

– Да, узнал.

– И что же ты выяснил?

Он пожал плечами:

– Не очень много, но я подозреваю, что это ты и так знаешь. И писательницу с таким именем я тоже не нашел.

– Я же говорила, что пишу под псевдонимом.

– Разве ты не имела в виду то явно фальшивое имя, которое назвала нам? – спросил он с притворным удивлением.

Она рассмеялась, поразившись, что ему хватило ума это понять.

– Да я смотрю, ты ждешь абсолютной честности от людей, с которыми только что познакомился.

– Знаешь ли, когда эти люди навязываются тебе в компанию…

– Меня пригласили, – напомнила она.

– Верно. – Он улыбнулся, но она заметила, что его тон стал жестче. – Хотя я должен тебя предостеречь. Я бы на твоем месте не слишком привязывался к Айрис. Ей быстро надоедают новые знакомства.

Луиза подозревала, что это очередной блеф.

– Возможно, мне надоест первой.

– Едва ли. Людям редко надоедает, когда за них оплачивают счет. – Он глотнул шампанского, явно довольный своим, как ему казалось, язвительным выпадом.

– Ты имеешь в виду себя? – усмехнулась Луиза, и его лицо вытянулось. – Свои счета я оплачиваю сама.

Он явно растерялся.

– Знаешь что? Мы все прекрасно видим, что тебе здесь не место. Кроме этого дурацкого пальто, все остальные твои вещи выглядят так, будто их брали в местном комиссионном магазине.

Как возмутительно он себя ведет, подумала она.

– Разве быть бедным – это преступление, Майкл?

От этого вопроса он рассвирепел, лицо у него побагровело.

– Преступление, если ты пытаешься присвоить чужие деньги.

На мгновение Луиза окаменела – откуда он знает, как ему удалось это выяснить? – а потом поняла, что он говорит об Айрис. Что же у него за отношения с Айрис, уж не печется ли он о своем собственном благополучии, потому что собирается взять ее в жены и обеспокоен тем, что незнакомые люди интересуются ее деньгами? Она расхохоталась.

Его это явно возмутило, и он заявил, но негромко и не слишком уверенно:

– Ты сумасшедшая.

– А ты чудовищный сноб.

– Ты ей надоешь. Хочешь, скажу почему? Ты шарлатанка, Ви, или как там тебя на самом деле зовут. Куда ни ткни – сплошная ложь. И все мы, включая Айрис, именно потому и устанем от тебя первыми, что ты ненастоящая, что под твоей маской вообще ничего нет.

И тут Луиза перестала смеяться. Этот молодой человек невыносим, абсолютно невыносим, но в то же время прав. Она ненастоящая, не такая, как Айрис, не такая, как другие. Она призрак, сотканный из ярости и злобы, живущий мечтой, которой никогда не суждено сбыться. Да, она так и не смогла воплотиться – но ведь ей не дали шанса, ее лишили этого шанса такие, как он.

Она поняла, что, несмотря на деньги и аристократическое произношение, он ничем не отличается от мальчиков, которые насмехались над ней в школе, которые дразнили ее и глумились над ней, потому что ее мать сделала то, чего матери не должны делать. И Луиза, как решили эти мальчики и девочки, была всему причиной. Тому, что мать не любила ее, тому, что сбежала. Винить было некого, кроме Луизы, и все в их деревне это знали. И Майкл, подумала сейчас Луиза, каким-то образом тоже это знает. Знает, что она не стоит любви, что она не так хороша, как все остальные. Даже здесь – несмотря на время и расстояние, отделяющие ее от прошлого, – на ней стоит печать чего-то чуждого, чего-то такого, что не вписывается в этот мир.

– Насколько я помню, поезд в Стамбул отправляется завтра, – сказал он.

Луиза кивнула, изо всех сил стараясь вернуться в настоящее:

– Да, верно.

– Я думаю, для всех будет лучше, если ты уедешь на нем.

Луиза и без того намеревалась сесть на утренний поезд, однако она не хотела, чтобы этот мальчишка думал, будто ее решение хоть как-то связано с ним и с его жалкими угрозами. Она шагнула к нему. На каблуках она была выше его.

– Или что? – И она рассмеялась, наслаждаясь тем, как он вздрогнул, когда она приблизилась.

Она не дала ему времени ответить, с улыбкой повернулась и ушла, и его гневные слова до нее даже не долетели. В этот момент Луиза ненавидела его, ненавидела их всех, и Айрис тоже. Она знала, что это неправильно – даже жестоко, – потому что Айрис всегда была к ней добра. Но именно эта доброта во многом и раздражала Луизу: у Айрис, в отличие от нее, была возможность стать великодушной, потому что она выросла в мире, который учил ее видеть в других только хорошее и скрывал от нее реальность.

Иногда Луиза отчаянно мечтала быть такой же. Она снова вспомнила слова матери, которые та повторяла ей в детстве: “Перестань думать”, и слегка покачала головой, понимая, что не может перестать, да и не хочет. Как бы ей ни хотелось, чтобы богатство позволило ей не замечать ничего вокруг, она все же подозревала, что в любом случае будет видеть этот мир насквозь, что ее не обманет притворство, которым живут остальные.

– В чем дело? – спросила Айрис, подходя к ней. – У тебя расстроенный вид.

– Ничего, просто твой дружок – мерзкий тип, – буркнула Луиза, не желая быть тактичной. Она ведь не собиралась выходить в Белграде и теперь злилась на Айрис за то, что та уговорила ее, а на себя за то, что согласилась. Она знала, что в такие моменты и в таком настроении до нее невозможно достучаться. Ей было тоскливо, она злилась, и в душе затаилось, замерло в ожидании что-то очень плохое. Она позволила ему выплеснуться наружу только однажды, но боялась, что сегодня, как и в тот раз, может не остановиться.

Айрис наморщила лоб:

– Он не так уж плох, как кажется.

– Ничего подобного, Айрис. Хуже просто некуда. Тупой, тщеславный, неисправимый сноб, если хочешь знать правду.

– Это несправедливо, Ви. – Айрис явно задели ее слова.

– Неужели? Как по мне, очень даже справедливо, – огрызнулась Луиза, решив, что ей плевать на чувства этой девушки и на чувства всех остальных. Какого черта она тут делает, подумала она, когда могла бы ехать в Стамбул – собственно, уже была бы в Стамбуле. Теперь она видела, что идея присоединиться к их компании была чистой воды безумием. Она сама не понимала, как позволила себе так увлечься, позволила себе поверить, что это не кончится полной катастрофой.

– Я предупреждала тебя насчет Майкла, он просто… – начала было Айрис.

– Беспокоится о тебе? – выплюнула Луиза. – Да, ты говорила. Я подозреваю, что он беспокоится о своих будущих инвестициях и в то же время ищет интерес на стороне.

Она кивнула туда, где стоял Майкл, пожиравший взглядом Сьюзен.

– Это жестоко.

– Это правда. – Луиза со стуком поставила бокал на стол и выругалась. Она не хотела быть такой – по крайней мере, с Айрис. Бедная девушка, казалось, готова была разрыдаться – она не заслуживала злости Луизы, ее грубости. – Думаю, мне пора возвращаться в отель, – сказала Луиза, которой не терпелось оказаться подальше от нее, от всех них.

Лицо Айрис исказилось.

– Я что-то не то сказала, да? Говорят, я всегда так делаю.

Луиза почувствовала, как что-то прорвалось сквозь ее гнев при виде этого несчастного выражения.

– Не глупи, Айрис, – сказала она, но ее слова прозвучали сердито. Она глубоко вздохнула. – Просто у меня никак не перестанет болеть голова. Шампанское, похоже, все только усугубило. Пожалуй, мне стоит вернуться и принять горячую ванну, посмотрим, поможет ли.

Айрис, судя по всему, ей не поверила.

– Ты правда не сердишься на меня?

Луиза покачала головой.

– Ты очень милая, – сказала она, понимая, что это слово прекрасно подходит ее собеседнице, и в то же время зная, что так нельзя сказать о ней самой. Луиза не была милая, нет, ничуть. Она была едкая, как мышьяк, насквозь пропиталась ядом. Она почувствовала, как ее злость отступает, сменяясь чем-то тупым, тяжелым и невыносимым. – И я не сержусь, – честно сказала она. – Уж точно не на тебя.

Луизе хотелось сказать ей, что она не обязана делать то, что велят другие, что жизнь слишком коротка, чтобы жить ее не для себя. Но она промолчала. Она увидела выражение лица Айрис и поняла, что та не станет ее слушать, а даже если и станет, то забудет ее слова, когда послушает других. Она была умна, неизменно добра, но не безжалостна.

Айрис как будто заколебалась. Она подошла на шаг ближе к Луизе и понизила голос:

– Знаешь, мне все равно, даже если ты что-то скрываешь. Если у тебя действительно есть секреты.

Луиза замерла, застигнутая врасплох. Этого она никак не ожидала услышать.

– Секреты? – повторила она, не зная, что еще сказать.

– Да. Что бы это ни было… – Айрис помолчала. – Кем бы ты ни была, для меня это неважно. Вот что я имею в виду.

Луиза опешила – Айрис то и дело ее удивляла. Она никогда бы не подумала, что эта девушка настолько проницательна.

– Понятно, – только и смогла выдавить она.

На этом Айрис оставила ее одну, за что Луиза была ей благодарна. Она полезла в свою сумочку. Она знала, что это опасно, учитывая, сколько она уже выпила, но ей было все равно. Она больше не хотела думать, а алкоголь действовал слишком медленно. Она проглотила одну таблетку, потом вторую. Схватила бокал шампанского, залпом опустошила его и потянулась за следующим.

Луиза посмотрела на Айрис, на ее подруг, радостных, смеющихся, беззаботных. Она знала, что Айрис была искренна, когда приглашала ее присоединиться к ним, но еще она знала, что ей здесь не место, и устала делать вид, что это не так. Она шагнула к выходу, бросила последний взгляд через плечо на то, что могло бы принадлежать ей, если бы у нее была иная жизнь, если бы обстоятельства сложились иначе, если бы сама она была другой, – и пошла прочь.

* * *

Стоя у самой кромки воды, Луиза смотрела вниз. В темноте Сава казалась черной. Как деготь, подумала она, или масло. Как нечто такое, во что можно упасть и никогда больше не выбраться. В этой мысли было что-то привлекательное. Она проглотила еще одну таблетку, но не смогла вспомнить, какую по счету. Таблетка горчила на языке. Она достала очередную и проглотила ее тоже. Пальцы царапнули дно флакончика. Больше в нем ничего не было, только белая пыль. Неважно, подумала она, глядя, как мигают огни города по ту сторону реки, то становясь четкими, то расплываясь. Она приняла решение.

Луиза могла бежать сколько ей вздумается, как можно быстрее, как можно дальше, но ее всегда кто-нибудь поджидал. Кто-нибудь вроде Майкла, чтобы напомнить ей, что она здесь чужая. Кто-нибудь, кто знал о деньгах или кого послали забрать их. Она никогда не будет по-настоящему свободна. Нет, она всегда будет заперта в этом проклятом колодце, и кружок света и свободы будет маячить у нее над головой, вне досягаемости. Она знала, что навсегда останется в этом богом забытом месте.

Она шагнула вперед. Вода была просто ледяная. К тому времени, когда Луиза вошла в реку по колено, ее сотрясала дрожь, но холод стал казаться не таким уж и страшным. Да, ей почти удалось убедить себя, что он где-то далеко, очень далеко. Что он больше не может ее коснуться. Эта мысль придала ей сил, и она двинулась вперед, все глубже погружаясь в воду.

13

Анри

Когда она сердится, кончики ее ушей алеют, а щеки вспыхивают ярко-красными пятнами, как только к ним приливает кровь. Он заметил это, заговорив о Белграде. Он не знает, почему упомянул об этом, не знает, что сказал бы, если бы она его не прервала. Единственное, о чем он в тот момент думал, – это о том, что не может молчать, не хочет молчать, когда времени у них остается все меньше и расстояние до Стамбула неуклонно сокращается.

Анри думает об этом, задремывая и снова просыпаясь, не понимая, сколько часов прошло с момента ее ухода, и вдруг слышит стук. Он открывает глаза, все еще в полусне, и оглядывается. Человек, который сидел напротив него и называл себя Фулано, исчез. Анри в купе один. Он не сразу осознает, что шум доносится не изнутри, а снаружи, где стоит проводник – тот самый, который увел Луизу, – и отчаянно колотит в дверь.

Анри встает, открывает.

– В чем дело? – спрашивает он, гадая, не произошел ли несчастный случай, не имеет ли это отношения к Луизе, к незнакомцу, которого больше нет в купе. Он пытается подавить страх и придать своему лицу недовольное выражение.

– Простите, сэр, но не знаете ли вы женщину, которая ехала в этом купе?

Анри понимает, что это самый обычный вопрос, что от него требуется просто сказать “да”, и все же не может заставить себя ответить сразу. Знает ли он ее, думает он, и если да, то что именно он о ней знает?

– Месье, – окликает его проводник, прерывая его размышления.

– Да, да, я ее знаю.

– Тогда пройдемте со мной, пожалуйста, сэр. – Он указывает в том направлении, в котором увел ее раньше. – Нужна ваша помощь.

Они переходят из одного вагона в другой; временами Анри обгоняет своего спутника и изо всех сил старается замедлить шаг, напоминая себе, что нужно позволить проводнику идти впереди. И все же он не в силах перестать думать о том, что может увидеть, когда они наконец доберутся до того купе. Луиза – избитая, вся в синяках. Луиза – мертвая, на полу. Их преследователя и след простыл.

В нужном вагоне Анри обнаруживает двух недовольных таможенников, стоящих перед закрытой дверью купе.

– Они не могут ее разбудить, – объясняет проводник. – Мы уже давно пытаемся до нее достучаться. И все без толку.

Анри смотрит на закрытую дверь, стараясь не представлять, что они могут обнаружить за ней.

– Без толку? – эхом отзывается он.

Проводник качает головой:

– Что-то подпирает дверь.

Анри чувствует, что ему на грудь что-то давит. Это страх, понимает он. И начинает колотить в дверь.

– Луиза, – зовет он сначала нерешительно, потом громче. – Луиза, вы здесь?

Ему вдруг приходит в голову, что это не то имя, которое указано в ее паспорте, но он отбрасывает эти мысли в сторону. Он смотрит на таможенников, на проводника, недоумевая, чего они от него ждут. Ему нечего им сказать, хочет закричать он. Совершенно нечего сказать.

Он снова поворачивается к двери и заносит кулак. И вдруг изнутри раздается какой-то скребущий звук, за которым следует щелчок, и дверь распахивается. На пороге стоит Луиза в ночной рубашке и смотрит на них с растерянным, даже испуганным видом. Анри невольно отмечает, какой юной она выглядит.

– Je suis désolée, – лепечет она, повторяет эту фразу еще раз, потом еще раз.

Он не понимает, почему она говорит по-французски, и гадает, уж не приснилось ли ей что-то на чужом языке, но потом соображает, что сейчас они в Турции, где французский более уместен. Возможно, ей это тоже пришло в голову.

– Я спала, мне снились ужасные вещи, извините, – говорит она, переводя взгляд с него на проводника. – Je suis désolée, – повторяет она снова и бормочет что-то бессвязное, не в силах остановиться.

Зубы у нее стучат. Она обхватывает себя руками, кажется, лишь сейчас осознав, что стоит почти обнаженной перед этими незнакомцами, перед компанией мужчин. Повернувшись, она хватает свое пальто, надевает и плотно запахивает.

– С вами все в порядке? – спрашивает Анри, делая шаг вперед.

– Да, – бормочет она.

– Им просто нужен ваш паспорт, только и всего.

Она достает документы дрожащими руками.

– Я всегда сплю крепко. Мой отец часто на это жаловался – дескать, он скорее мертвого поднимет, чем меня, – говорит она ему.

Он отвечает улыбкой – наверное, тут она действительно сказала правду.

– Не волнуйтесь, я уверен, что они к такому привыкли. Наверняка вы не первый человек, кто не открыл им дверь. – Он заглядывает в купе. – Хотя, возможно, вы первый человек, который ее подпер, – продолжает он, глядя на табурет.

Она краснеет.

– Я боялась разбойников.

Он опять улыбается.

– Думаете, они еще существуют?

– Не знаю, но если да, то, скорее всего, они появятся именно здесь. – Она прерывисто вздыхает. – Хотя это, конечно, странный метод грабежа, согласитесь? Будить жертву посреди ночи.

– Прелести ночи в поезде.

– Или причина, по которой путешествия на поезде вышли из моды.

– Возможно, вы и правы.

Таможенник, стоящий ближе всех к ним – тот, у кого самый суровый вид, – проверяет ее паспорт. Он не торопится, изучает паспорт дольше, чем необходимо, хотя Анри подозревает, что дело совсем не в том, что он заподозрил подделку; скорее всего, в суматохе никто не обратил внимания, что Анри выкрикнул другое имя. Судя по всему, это просто мелкая месть за то, что им пришлось долго ждать. В конце концов таможенник говорит:

– Спасибо, мадемуазель Виржини.

Она забирает свой паспорт молча, но Анри замечает краску, которая переползает с ее шеи на щеки. Вряд ли это видит кто-то еще.

Ждущий у двери таможенник спрашивает:

– Ваш багаж?

На мгновение она застывает в растерянности – Анри задается вопросом, проснулась ли она окончательно, – а потом, встрепенувшись, говорит:

– Ах да. Вот он.

Таможенники заглядывают в купе и открывают кожаную сумку. Анри ловит выражение ее лица, у нее встревоженный вид, думает он, гораздо более встревоженный, чем когда они проверяли ее паспорт.

Он ничего не может с собой поделать – наклоняется к ее уху и шепчет:

– Боитесь, что они что-нибудь найдут?

Она поднимает глаза, потом на ее лице появляется улыбка, и наконец она хохочет, глубоко и звучно. Проводник явно ошарашен, таможенники сердятся. Довольно скоро они уходят, оставляя Анри и Луизу в коридоре одних. Поезд внезапно дергается, и Анри понимает, что двигатель запущен, что они официально пересекли границу Турции. До Стамбула осталось недолго.

– Не хотите кофе? – спрашивает он.

– Пожалуй. – Она осматривает себя. – Дайте мне минутку одеться, и я подойду.

– Я подожду здесь, за дверью.

Он не хочет, чтобы это прозвучало как угроза, и теперь гадает, как она истолковала его слова. Он просто должен убедиться, что она больше никуда не исчезнет, пусть даже ненадолго.

Прежде

Это была его последняя ночь в Белграде. У него не будет другой возможности забрать деньги тайком. Со вчерашнего вечера она безвылазно сидела в номере. Он перестал расспрашивать коридорного о ее передвижениях. В этом не было необходимости. Даже если бы на этот раз ему сообщили достоверные сведения, он и сам знал, где она находится. Впрочем, это не мешало ему время от времени проверять, где она, – проходить мимо ее номера, прижиматься ухом к двери, прислушиваться, чтобы убедиться, что она действительно там. Он знал, что ведет себя нелепо. И все же что-то не давало ему покоя. Он пытался отмахнуться от этих мыслей, пытался сказать себе, что это все потому, что он упустил единственную возможность забрать деньги без встречи с ней лицом к лицу.

Поезд в Стамбул отправлялся утром, и у него оставалось мало времени.

В дверь робко постучали. Анри напрягся: неужели она узнала, что он здесь, неужели ей удалось выяснить номер его комнаты, причем тем же самым способом, каким он узнал ее?

– Да? – сказал он двери.

Кто-то откашлялся и пробормотал:

– Сэр.

Это был коридорный. Анри открыл, стараясь не выдать своего разочарования.

– Что такое?

– Вы просили сообщить вам, – начал тот, – если случится что-то необычное.

Анри нахмурился:

– Я слушаю.

– Она ушла.

– Ушла? – повторил он.

– Да, она вышла из номера.

– Куда?

Мальчик пожал плечами.

– Консьерж вызвал ей и остальным такси.

– Ты уверен? – спросил Анри.

– Да.

Анри поразмыслил немного, поблагодарил мальчика и сунул ему еще несколько монет.

Закрыв дверь, Анри достал из кармана ключи. Значит, ее комната сейчас пуста, если только коридорный не солгал – хотя Анри не мог придумать, для чего бы ему это понадобилось, – или не ошибся, что вряд ли. Коридорный говорил уверенно, а это означало, что сейчас самое время сделать то, что он давно задумал, – прокрасться наверх, обыскать сумку, забрать деньги и уехать обратно в Испанию.

Он вспомнил, как она выглядела вчера вечером, когда стояла на той улице, похожей на парижскую, вспомнил, как ему хотелось преодолеть разделявшее их расстояние. Посмотрел на ключи, которые держал в руке. Выругался.

Схватил шляпу и пальто и направился к лифту.

Войдя внутрь, нажал кнопку первого этажа.

* * *

Внизу, ожидая консьержа, Анри думал о том, как ему хочется сесть в поезд, как он жаждет вырваться из этого города. Кое-что ему здесь, конечно, нравилось, зато то, что не нравилось – включая сам отель, – вызывало желание оказаться в каком-нибудь другом месте, где есть старые здания, а не только те, что построены в последние десятилетия. Есть нечто подозрительное в городах, которые не рассказывают свою историю, а как будто демонстративно отворачиваются от нее. Анри чувствовал в этом какую-то неестественность и думал, что никогда не сможет жить в месте, оторванном от времени.

Когда появился консьерж, Анри начал без предисловий:

– Вы сегодня вызывали такси для компании из семи человек. Не больше часа назад.

Тот нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Да.

– Я должен был встретиться с ними в вестибюле, но проспал. – Анри положил на стойку несколько монет.

Консьерж потянулся за деньгами и положил их в карман пиджака.

– Они поехали на Аду-Циганлию, на Саве, на частную яхту.

– Куда именно? – спросил Анри, предполагая, что вдоль берега наверняка выстроилась дюжина таких яхт.

Консьерж заколебался.

– Я могу вызвать такси и попросить отвезти вас по тому же адресу.

Анри кивнул:

– Хорошо, я подожду здесь.

Он не знал, почему в тот вечер почувствовал необходимость последовать за ней. Он говорил себе, что поступает неправильно, ведет себя нелепо. В конце концов, она будет не одна. Эта мысль не слишком рассеяла его беспокойство. Что-то было не так. Он не мог сказать, что именно, но его ладони вспотели, сердце забилось быстрее и громче, как будто он выпил слишком много кофе. Нет, что-то было не так. От волнения он притопывал ногой по мраморному полу, и его колено слегка подпрыгивало. На то, чтобы найти свободное такси, ушло всего несколько минут, но когда Анри забрался на заднее сиденье, нервы у него были на пределе.

– Вот, – сказал он, протягивая водителю несколько динаров. – Добавлю еще, если вы довезете меня в два раза быстрее обычного.

Он не знал, понял ли водитель его слова, но тот покосился на деньги и кивнул. Анри повернулся к окну, надеясь, что не опоздает.

* * *

Когда он нашел ее, она уже была в воде.

Он начал поиски с яхты и забеспокоился, когда не обнаружил никаких следов ее присутствия, хотя все ее спутники были на борту. Водитель, послушный его распоряжениям, ждал в машине. Анри сомневался, что поймает другое такси так поздно и в таком малолюдном месте, несмотря на то что до города недалеко.

Когда он все-таки увидел ее, она стояла в реке совсем рядом с яхтой, скрытая темнотой и растущим у самой воды тростником, из-за чего трудно было поверить, что они находятся не в сельской местности, а всего в нескольких минутах езды от мрачных зданий Белграда. Он никогда не привыкнет к этому городу, подумал он. Белград был так же непредсказуем, как и эта женщина. Вода доходила ей только до пояса, едва ли ей угрожала опасность утонуть. Тем не менее он сорвал с себя пальто, бросил его на песчаный берег и ускорил шаг. Он решил, что бежать не будет.

Холод оглушил его. Он не ожидал, что вода окажется такой ледяной, не понимал, как она это терпит, и вдруг подумал, что не знает, сколько она уже там стоит. Спрашивать он не стал, просто обхватил ее за талию и повлек за собой к берегу. Она не сопротивлялась, только сначала навалилась на него, но потом позволила вытащить себя из воды.

На берегу ее вырвало, раз, другой, потом еще – столько раз, что он испугался, не выплюнет ли она все внутренности. Ее пальцы впились в песок, Анри отвернулся, чтобы не дышать кислой вонью алкоголя, и пошел за ее пальто и сумочкой, брошенными на берегу. На землю выпал пустой флакончик. Он присмотрелся, разобрал на рецепте чужое имя и на мгновение задумался, есть ли у нее муж, но потом сообразил, что, скорее всего, это имя ее отца. Он швырнул флакончик в воду.

– Что вы натворили? – спросил он, оборачиваясь к ней.

Но она не слушала, только снова и снова бессмысленно бормотала: “Не выбраться”, тряся головой. Он не понимал, о чем она говорит, и она, судя по ее состоянию, тоже этого не понимала.

– Вы уже на берегу, – сказал он, пытаясь успокоить ее, развеять ее страхи, какими бы непонятными они ни казались. Она повернулась к нему, ее глаза блестели. Уж не поднялась ли у нее температура? В конце концов, кто знает, что там, в этой чертовой воде. Нужно отвезти ее обратно в отель.

– Пойдемте, – сказал он, поднимая ее на ноги. – Нам надо в такси, пока водитель не уехал.

Она не ответила, но, по крайней мере, перестала бормотать. Он содрогнулся. Вода была холодной, а температура на улице скорее зимней, чем осенней. Она потянулась за пальто и сумочкой. Обратный путь показался ему долгим – он и не подозревал, как далеко они отошли от яхты, – но все же они выбрались на дорогу, где ждало такси. Водитель запротестовал было, увидев, как они выглядят, но Анри сунул ему еще денег, так что он перестал возражать.

Прошло уже немало времени с тех пор, как Анри в последний раз видел ее вблизи. Теперь, в такси, он наконец ее разглядел – легкие морщинки в уголках глаз, одинокая родинка на правой щеке, высоко, возле скулы. И хотя Анри слышал ее голос раньше, сейчас, на берегу, ее произношение было совсем не таким, как в том парижском баре, и даже не таким, как на той остановке для отдыха в Гранаде, – не настолько гладким. Он гадал, не было ли это тогда чем-то напускным. Теперь в ее выговоре проявилась мелодичность, объем, которого раньше не было. Нечто такое, что заставило его подумать о вересковых пустошах, о полях и о маленьких деревеньках. Он почти ощутил запах сырой земли. Его потрясло, насколько реальной, осязаемой она была в этот момент. Больше всего на свете его пугало то, что он может протянуть руку и коснуться ее, как ему хотелось сделать всего несколько дней назад. Она была так близко.

В отеле он с облегчением увидел за стойкой незнакомое лицо.

– Номер 504, – сказал он, ожидая, пока ему вручат ключ.

Консьерж – должно быть, он работал в ночную смену – покосился на них, явно насторожившись. Она вся дрожала, потому что отказалась надеть пальто в такси, уверяя, что это ее единственная красивая вещь. Анри тогда подумал, что это довольно нелепый аргумент, но промолчал и придвинулся к ней поближе.

– Мне вызвать врача? – спросил консьерж.

Анри покачал головой:

– Только ключ, спасибо.

У него возникло искушение заказать что-нибудь выпить, но он подумал, что с нее хватит.

Когда они оказались в ее номере, Анри осторожно подвел ее к кровати. Убедившись, что обморок ей не грозит, он пошел в ванную, включил воду и подождал, пока от струи не пойдет пар. Ее все еще трясло, мокрая ткань облепила тело. Он повернулся, чтобы сказать ей, что все готово, что ей нужно раздеться, но она уже подходила к ванне, по-прежнему одетая. Она перелезла через бортик, опустилась в горячую воду, и ее платье надулось пузырем. Он застыл на месте, не в силах решить, что делать дальше. Не открывая глаз, она сказала: “Закройте дверь”, и когда он помедлил, вздрогнув от звука ее голоса, она что-то невнятно пробормотала, велела ему хотя бы отвернуться и начала расстегивать платье. Он вышел из ванной и направился к телефону, чтобы вызвать горничную. Заказал большой чайник чая и несколько тостов.

Когда еду принесли, он поставил поднос на кафельный пол рядом с ванной.

Она долго оставалась в воде, и комната несколько раз наполнялась паром, который потом рассеивался. Он сидел на кровати, в мокрой одежде, и ждал. В конце концов – он не знал, сколько прошло времени, может, час, а может, больше – она вышла. До этого он принес ей в ванную халат, и она, завернувшись в него, подошла к кровати. Она ничего не сказала, даже не посмотрела на него. Просто забралась под одеяло и лежала, изредка вздрагивая.

– Я не знаю, о чем я думала, – проговорила она наконец по-французски.

Ее голос звучал хрипло, с болью.

– Похоже на то, – ответил он. Помедлил немного и добавил уже тише: – Больше никаких таблеток.

– Никаких. – Она пошевелилась. – В любом случае это были последние. – Ее голос теперь звучал приглушенно. – Но да, больше никаких таблеток.

Он так и продолжал сидеть рядом с ней, пока не услышал, что ее дыхание выровнялось, пока дрожь не прекратилась и он не убедился, что она заснула.

Тогда он тихо вышел и направился к лифту. Сначала поискал горничную, нашел ее на том же этаже, где располагался его собственный номер, и подумал, что она, наверное, знает, что он сделал и почему он сейчас здесь: она избегала его взгляда и скрылась за дверью, едва заметив его. Неважно, ему и не нужно было говорить с ней. Достав ключи из кармана, он бросил их на тележку и зашагал дальше по коридору в свой номер, который казался пустым и холодным – здесь не было пара, как там, откуда он только что пришел. Он взглянул на часы. Через несколько часов пора выезжать на вокзал. Анри снял мокрую одежду, опустился на кровать и закрыл глаза. Он поспит, но совсем недолго.

Ему не хотелось опоздать к началу их последнего путешествия.

* * *

На вокзале он подошел к билетной кассе.

– На утренний поезд в Стамбул, пожалуйста. – Анри видел ее билет накануне вечером. Билет лежал на прикроватной тумбочке, и он запомнил номер купе и место. – Есть ли свободные места в этом купе? – спросил он, указывая на схему, лежащую перед ним на стойке.

Кассир сверился с журналом.

– Да, все места, кроме одного, пока свободны.

Анри поразмыслил.

– Сколько там еще мест?

– Во всем купе? Шесть, сэр.

– И куплено только одно?

Кассир растерянно посмотрел на него:

– Да.

Анри сунул руку в карман пальто и вытащил бумажник.

– Я беру остальные места в этом купе.

– Все, сэр?

– Oui.

Анри уже все продумал. До Стамбула им ехать сутки, и у них будет время – время познакомиться по-настоящему, составить план действий, решить, как поступить с деньгами и что делать ей.

– Есть купе на одного человека, которое только что освободилось. Билет вернули в последнюю минуту. Вы могли бы купить его, если вам нужно уединение. И цена гораздо ниже.

– Нет, спасибо.

Кассир поднял брови.

Анри заплатил за билеты и положил их в карман пальто. Поблагодарив кассира, он повернулся и стал искать платформу, поезд, ее.

14

Луиза

Ей снится лес – осень в самом разгаре, все вокруг неистово-красное и ярко-оранжевое, а желтого нет совсем. Земля, отяжелевшая от росы, вся усеяна грибными шляпками. Сначала это большие белые дождевики, которые могли бы быть бутонами цветов, выглядывающих из травы. Но потом что-то меняется. Чем дальше она углубляется в лес, тем более странными они становятся. Вот они уже не белые, а желтые, увеличиваются в размере, а потом чернеют и как бы проваливаются внутрь самих себя, покрываясь пятнами беловато-зеленой плесени, запах которой врывается в ее ноздри. Она отшатывается и понимает, что прижалась спиной к чему-то твердому и холодному – к чему-то металлическому. И тут раздается тот самый звук, скрип колес по деревянному полу. А потом она слышит свое собственное имя, слетающее с губ отца как призыв, как мольба о помощи – нет, даже требование помощи, – и вот ее имя уже не ее имя, а что-то принадлежащее ему, причитающееся ему.

Она просыпается вся в поту от другого голоса, такого же настойчивого, хотя его тон куда более глубокий, суровый и властный. “Мадемуазель! – кричит кто-то. – Мадемуазель, немедленно откройте дверь!” И тут она слышит его, слышит, как он произносит ее имя, как это было во сне, но совершенно иначе – Луиза.

Луиза встает, даже не сообразив накинуть пальто. Она отодвигает стул, отпирает дверь, открывает ее дрожащими руками и обнаруживает на пороге нескольких мужчин в форме. На мгновение сердце у нее замирает, горло сжимает спазм. Вот и все, думает она, они пришли за ней – но потом видит его, видит беспокойство, написанное на его лице, и понимает, что она в безопасности. Что конец еще не наступил.

Финал близок, но время еще есть.

* * *

Он предлагает выпить кофе, и она соглашается. В вагоне-ресторане они оба некоторое время молчат. Он кладет в свою чашку сахар и размешивает, но она предпочитает ничего не добавлять. При одной мысли о том, чтобы что-нибудь выпить или съесть, у нее начинает болеть желудок. Он поднимает свою маленькую чашку и выпивает ее содержимое одним глотком. Она делает то же самое. Кофе крепкий, с крупинками гущи – она чувствует, как они царапают язык и скрипят на зубах. Она тянется за водой, ополаскивает рот.

Он улыбается, наблюдая за ней.

– Турецкий кофе.

– Так вот что это такое.

Он ставит свою чашку на стол.

– Знаете, когда они не могли вас разбудить, я сначала подумал, что вас уже нет.

Она оглядывается по сторонам, пытаясь не придавать его словам особого значения.

– И куда бы я делась, Генри? – Немного подождав, она продолжает: – Вам, наверное, интересно, какое имя указано в моем паспорте.

Он отводит взгляд.

– Луиза подходит вам больше.

Она подавляет улыбку.

– Что случится, когда поезд прибудет в Стамбул?

Он смотрит на нее и вздыхает:

– Есть кое-что, что я должен закончить, и я долго это откладывал, но теперь уже не могу.

Она кивает и отвечает с беспечностью, которой отнюдь не испытывает:

– Так устроена жизнь. Нам всегда приходится делать то, чего мы не хотим.

Он хмурится и говорит:

– Да.

Интересно, о чем он думает – о том, что ему предстоит сделать сейчас, или о том, как он уехал из родного дома, отказавшись выполнять то, что ему приказывали другие, но чего сам он не хотел? Этот акт неповиновения вселяет в нее надежду.

– А этот мужчина? – спрашивает она, гадая, что стало с другим человеком, посланным за ней и, вполне возможно, за ним тоже. – Он еще в поезде?

Он смотрит на нее удивленно:

– Какой мужчина?

Она знает, что он притворяется, пытается что-то скрыть, но она не может понять, в чем дело.

– Тот, которого мы видели раньше. Который наблюдал за нами.

– А. – Он пожимает плечами: – Я бы предположил, что он вернулся в свое купе.

Она всматривается в его лицо в поисках подсказок, зная, что ответ не может быть таким простым.

– Генри… – начинает она почти шепотом.

Он замирает в ожидании.

Она не может заставить себя закончить фразу, не может представить, что она могла бы сделать, чем пожертвовать, чтобы спасти этого человека. Она думает о скрипе колес по деревянным половицам и морщится при этом воспоминании. Качает головой. Нет, она не может вернуться назад, не может похоронить себя снова.

– Ничего, – говорит она. – Так, ерунда.

Он слегка кивает и заказывает еще кофе.

* * *

В Стамбуле они расстаются на вокзале.

– Полагаю, нам надо попрощаться. – Она протягивает ему ладонь.

Он берет ее за руку.

– Да, пожалуй, что так.

– Не вешайте нос, – поддразнивает она. – Надо радоваться, что больше не придется ночевать в поезде.

Он издает негромкий смешок.

– Да уж, по поезду я скучать не буду.

– Кажется, мы все-таки были правы.

– В чем? – спрашивает он.

– Эпоха путешествий на поездах явно подходит к концу.

– Да, – соглашается он. – Видимо, ее время завершается.

Луиза слегка кивает, но больше ничего не говорит.

Она чувствует, как солнце согревает лицо, слышит молитвы на незнакомом языке, раздающиеся повсюду. Если бы это была вымышленная история, думает она, он спас бы ее, а она его. Ребенком она все ждала своего спасителя, представляя, что тот примет облик матери. А когда рыцарь на белом коне так и не объявился, чтобы спасти Луизу, когда она окончательно убедилась, что ее бросили, она перестала ждать, перестала надеяться. Теперь глубоко внутри нее просыпается что-то темное, холодное и ужасное, состоящее из сожалений о том, что она сделала, и о том, чего никогда не сделает, и она ежится.

Она отворачивается, уверенная, что если не уйдет прямо сейчас, то потом ей уже не хватит смелости. Только один раз она позволяет себе оглянуться через плечо и видит, что он сидит на ступеньках перед вокзалом и гладит бездомную кошку. Она знает, что это прощание лишь временное, знает, что ее ждет дальше – неизбежный финал, концовка истории. Она видит, как могла бы все исправить, переписать заново, но понимает, что ничего такого не сделает. Она не хорошая, не невинная и не добродетельная, как героини книг, которые она читала, и то, что она сделала, всегда будет преследовать и ее, и его тоже, если она позволит этому случиться, – потому что она знает, что он сделает то, о чем она его попросит. Но она так не поступит.

Она думает, что в этом, по крайней мере, есть что-то хорошее.

* * *

Луиза вызывает такси и просит отвезти ее в отель “Пера Палас”.

В вестибюле она останавливается, чтобы полюбоваться внушительными мраморными колоннами, кованой лестницей, сверкающими люстрами, красными бархатными диванами. Она пытается представить, как описала бы это зрелище, если бы они с Айрис когда-нибудь увиделись снова. “Это головокружительно”, – сказала бы она. Вот все, о чем Луиза мечтала, сидя взаперти в удушливой обстановке отцовского дома, и все же, оказавшись здесь, она опять не может дышать. Она любуется этим чудом ар-нуво и чувствует себя в ловушке. Конец близок. Она отгоняет эту мысль, говорит себе, что успеет подумать об этом позже.

Луиза просит комнату с ванной, номер 411, если он свободен, и позволяет носильщику донести ее единственную сумку до лифта и подняться с ней на четвертый этаж. Она сует ему в руку несколько фунтов, извиняясь за то, что у нее нет нужной валюты. Носильщик удивленно благодарит ее, несколько раз кланяется и уходит.

Оставшись одна, Луиза снимает одежду, ощущая себя так, словно с нее сдирают кожу. В глубине души ей хочется остаться в безопасности номера, в невозмутимой тишине, но если это ее последний день на свободе, если все закончится, как только сядет солнце, она не станет терять ни секунды.

Спустившись вниз, она заходит в “Куббели”[75] и заказывает коньяк, чтобы успокоить нервы. Она оглядывается вокруг: интересно, сидела ли Кристи когда-то в этом самом зале, придумывая свои криминальные истории? Как бы она описала положение, в которое попала Луиза? Начала бы свое повествование с Альгамбры или с событий, случившихся задолго до этого? Луиза гадает, что бы подумала Айрис, узнай она правду, и приходит к выводу, что ответа у нее нет. Похоже, у ее новой подруги есть одна особенность: ее поведение трудно предсказать.

Луиза не считала себя человеком, которого легко удивить, но даже она была ошеломлена в то последнее утро в Белграде, когда приехала на вокзал и обнаружила там Айрис, которая терпеливо ждала у выхода на платформу.

– Как ты… – начала она, изумленная тем, что увидела ее здесь, и чувствуя себя застигнутой врасплох, не готовой к этой встрече.

– У меня было предчувствие, что ты попытаешься уехать, не попрощавшись, – ответила Айрис. – Я сказала консьержу, что моя подруга едет утренним поездом, а я забыла время отправления. Всегда забываю о подобных вещах. Я сказала, что мне нужно попрощаться. – Она огляделась по сторонам. – И приехала пораньше, просто на всякий случай.

Луиза рассмеялась, хотя это было больно. Все утро недомогание упорно не желало отступать, и неприятные ощущения не позволяли ей забыть унизительную сцену на берегу Савы.

– Что-то подсказывает мне, что ты прекрасно доехала бы из Лондона в Стамбул без посторонней помощи. Если бы вдруг тебе это понадобилось, – сказала Луиза, вспоминая их первый разговор. – Ты гораздо умнее, чем пытаешься казаться.

– Знаю. – Айрис подошла на шаг ближе и взяла Луизу за руку. – Как и ты.

Луиза досадливо поморщилась, опять подумав о том, что случилось на яхте.

– Извини за вчерашний вечер.

– Не говори глупостей. – Айрис помолчала. – И ты была права. Я знаю, какие они. Мои друзья. Особенно Майкл. И хоть я и не могу этого объяснить, но это даже успокаивает. Когда знаешь, чего ожидать от окружающих.

Луиза была не согласна, она подумала, что все как раз наоборот, но промолчала.

Айрис достала из сумочки листок бумаги.

– Если ты когда-нибудь снова окажешься в Лондоне…

– Ты будешь первой, кому я позвоню, – прервала ее Луиза и взяла записку с адресом.

– Обещаешь?

Луиза кивнула.

– Береги себя, Ви. – И Айрис неожиданно негромко рассмеялась.

Луиза посмотрела на нее в замешательстве.

– Что такое?

– Ничего, просто… – Она помолчала и посмотрела на Луизу: – Виржини Варанс. Сначала я не узнала это имя, но потом вспомнила, где видела его раньше. – Она слегка улыбнулась. – Пожалуй, в глубине души мне всегда хотелось, чтобы ей все сошло с рук.

* * *

Луиза оплачивает счет и направляется в вестибюль. Сегодня она не станет связываться с такси.

Она бродит по Бейоглу не торопясь, бесцельно, но мало-помалу приближается к улице Истикляль с ее магазинами и кафе. Она чуть не попадает под трамвай и спотыкается о выступающие рельсы. Сворачивает на боковые улочки и смотрит под ноги, цокая каблуками по булыжникам. Пытается представить себя здесь в других обстоятельствах, но безуспешно. Что-то горячее и тугое распирает ей горло, и она сглатывает.

На одной из улочек, вдали от толпы, Луиза находит кафе и заказывает кофе и менемен. Еще раннее утро, но она страшно голодна, как будто с того момента, когда она ела в последний раз, прошел не один день. Когда ей приносят блюдо – дымящаяся яичница, кипящее оливковое масло, помидоры и много перца, – она глотает слишком быстро, не в силах остановиться. Пробует сыр, острый и соленый. За последние несколько дней она впервые по-настоящему ест в одиночестве. С удивлением она обнаруживает, что скучает по компании.

Луиза опускает взгляд в тарелку. За те минуты, пока она медлила, яичница остыла, овощи теперь плавают в масле. Что-то подкатывает к горлу, и она ощущает вкус желчи, резкий и горький. На вокзале в Белграде, услышав прощальные слова Айрис, она почувствовала, что кровь отливает от щек, и попыталась найти остроумный ответ – ей очень хотелось сказать, что, возможно, на этот раз конец истории Виржини будет счастливым, – но слова застряли в горле.

Теперь Луиза как будто снова ощущает их внутри. Она с трудом глотает, ей не хватает воздуха. Прекрати эти глупости, говорит она себе. Это выдумка, которая не имеет к тебе никакого отношения.

Но она имеет, и Луиза это знает. Самое прямое отношение. Потому что она такая же, как все женщины в этих книгах, – безнравственная, не заслуживающая снисхождения, не имеющая права на счастливый конец.

Луиза останавливает такси и велит отвезти ее к Голубой мечети.

* * *

Во внутреннем дворе она идет следом за группой женщин к фонтанчикам для омовения, где каждая из них садится на отдельную мраморную скамеечку перед краном. Луиза на мгновение медлит, не зная, можно ли ей присоединиться к ним. Одна из женщин, чьи волосы убраны под платок, поворачивается, улыбается и машет рукой, подзывая к себе. Луиза не уверена, что этот жест предназначен ей, но подходит ближе, садится на одну из скамеечек и снимает обувь. Вода холодная, намного холоднее, чем она ожидала, и леденит обнаженную кожу. Луиза оглядывается по сторонам, следит за движениями других женщин. Какое странное чувство умиротворения, думает она. Но последовать за ними, когда они встают и идут к мечети, она решается не сразу. Оставляет обувь у входа, достает из сумочки шарф и закручивает его на голове, пока волосы не оказываются полностью покрыты.

Неуверенным шагом Луиза заходит внутрь, ощущая босыми ступнями мягкий ковер, истертый ногами прихожан. Она любуется голубой плиткой, витражами и люстрами. Закрывает глаза на ярком свету. Ей вспоминается тот день в Альгамбре. То, что было до того, как все началось. То, что она чувствовала, стоя в зале со звездным потолком, когда над ней плясали свет и тени. Она пытается вспомнить, что же тогда овладело ею – желание чего-то большего, чем ей дано, чего-то большего, чем ей сулила жизнь. Сейчас она пытается вызвать в себе то же самое чувство, ту же решимость, но безуспешно.

Луиза стоит вместе с остальными женщинами поодаль от центральной части зала, где столпились мужчины, и думает, кому бы она могла помолиться, если бы верила в силу молитвы. Возможно, жизнь тогда была бы проще; возможно, она не совершала бы того, что совершила, или, по крайней мере, ощущала бы что-то больше похожее на сожаление, а не пустоту, которая поселилась внутри, не оставляя в ней ничего. Она знает, что ее поступок непростителен. И все же даже здесь, в этой мечети, она не чувствует раскаяния. Она не может изменить прошлое – и не стала бы его менять. Свобода, которую она отведала, пусть даже недолговечная, пусть даже такая, которой суждено кончиться уже сегодня, стоила того. Она так долго страдала в том доме, что ради того, чтобы вырваться из него, можно было рискнуть всем.

В какой-то момент Луиза осознает, что плачет. Она не знает почему, не знает, к какому решению пришла, как ей примирить то, что она сделала, с тем, кто она такая, но чувствует, как слезы, крупные и горячие, капают на ковер. Сначала она пытается скрыть их, смахивает со щек, но они не прекращаются, и тогда она сдается и позволяет себе выплакаться. Чья-то рука ложится на ее плечо. Она не сбрасывает ее, не поворачивается, не пытается заговорить. Рука в конце концов исчезает, а она остается на месте, позади молящейся толпы, одна, как и всегда.

Она не знает, который час, когда наконец выходит из мечети, но знает, что день почти подошел к концу. Она не готова. Ей хочется кричать, бушевать, умолять дать ей больше времени, хотя она и так получила больше, чем ей отведено. Но этого недостаточно – она еще не готова к последствиям, хотя и понимает, что другого выбора, другого пути нет. Финал уже близок – она это чувствует.

Луиза гадает, пришел ли он уже в отель и ждет ли ее там.

Несмотря на неизбежное, она заходит в бар, в последний раз заказывает выпить. Ждет, пока солнце не скроется за Босфором, пока Золотой Рог не окрасится золотом заката – тем ослепительным светом утренних и вечерних зорь, который она никогда раньше не видела и, скорее всего, никогда больше не увидит. Она вспоминает, как в детстве боялась смерти, небытия. Сколько бы она ни представляла себе смерть, ничего подобного никогда не приходило ей в голову. Ей хочется рассмеяться при мысли о том, что подумала бы маленькая Луиза, если бы узнала, что это произойдет в чужом городе, так далеко от всего, что ей знакомо. В некотором роде такой финал ей подходит. Возможно, маленькая Луиза даже сочла бы это забавным. Кто знает? Той девочки, которая когда-то мечтала о побеге, больше нет; кажется, она потерялась где-то в пути.

– Вы закончили, мадемуазель? – спрашивает официант.

Она поднимает на него глаза и улыбается.

– Да. – Она берет счет и достает из сумочки несколько турецких лир. – Я закончила.

* * *

Позже, когда он стучится к ней, она не утруждает себя ответом, только кричит: “Открыто!” – подходит к окну и слышит, как дверь за ним закрывается.

Когда его рука ложится Луизе на талию, она не вздрагивает, лишь поворачивается к нему в ожидании. Оказавшись в его объятиях, она вызывающе вскидывает подбородок и, вместо того чтобы лишиться чувств, чтобы уступить, чтобы сделать все, что ее как женщину учили никогда не делать и в то же время учили делать, – во всем признается. Она прижимается к нему и шепчет, что солгала, когда рассказала о самом ужасном поступке в своей жизни. И, зная, что это все, что теперь они добрались до конца, она рассказывает ему правду, которая преследовала ее, не давая покоя, так что временами ей казалось, что она не может дышать, не может двигаться вперед, навсегда застряв в прошлом.

Она рассказывает ему…

Это был обычный день. Она сходила за покупками, развесила белье. Приготовила завтрак, помогла отцу перебраться с кровати на кресло, отвезла в туалет и обратно. Постояла у окна, глядя на улицу и больше даже не пытаясь ни надеяться, ни мечтать. От этого она уже давным-давно отказалась. Только собираясь снова помочь ему перебраться из кресла в кровать, Луиза заметила ее. “Альгамбру” Вашингтона Ирвинга. Ту потрепанную книгу, которую она когда-то держала в руках, с пожелтевшими от солнца, грязи и времени страницами, – теперь та лежала на кровати, выглядывая из-под одеяла. Тот самый экземпляр, который достался Луизе от матери и который, как она всегда думала, сгорел вместе с остальными книгами.

В этот момент все вокруг нее изменилось – она сама изменилась, что-то сдвинулось и сместилось внутри нее, ярость наконец заполнила пустоту, которая так долго занимала все ее существо.

Она и хотела бы сказать, что все произошло быстро и тихо, кончилось прежде, чем она поняла, что происходит, прежде, чем успела передумать. Но это было бы неправдой. Все тянулось медленно – мучительно медленно. Он сопротивлялся куда сильнее, чем она ожидала, так что к тому времени, когда дело было сделано – минуты прошли или часы, она не знала, – усталые пальцы болели. Когда она убрала подушку, ее руки дрожали от напряжения и от чего-то еще. Нет, он ушел отнюдь не быстро. Он не смирился с судьбой. Он боролся – настолько, насколько позволяло ему слабое, немощное тело. И за это она возненавидела его еще больше. Когда она наваливалась на него, когда он отталкивал ее в ответ, ею овладела всепоглощающая ненависть, переходящая в ярость, которая все эти годы хранилась где-то глубоко внутри. В тот момент ей хотелось кричать, хотелось требовать ответа, почему он отказывает ей даже в этом, почему отказывается уйти, умереть, чтобы она наконец начала жить. Они не могли существовать вдвоем. Неужели он этого не понимал?

Конец, когда он все-таки наступил, тихим не был. Даже сейчас она слышит это бульканье, раздававшееся где-то глубоко в горле, – единственный звук протеста, на который он был способен. Как будто кто-то тонет, думала она, возвышаясь над ним, и ощущала вкус желчи во рту. Позже она поняла, что это был голос смерти.

А потом она рассказывает самое худшее. Потому что все, что она говорила до сих пор, – только часть, только начало. Они стоят у окна гостиничного номера в Стамбуле, их тени ложатся на занавеску, и она шепотом признается во всем остальном.

Она не жалеет. Ни на минуту. Ни на секунду.

И знает, что именно это и отрезает ей путь к спасению. Само преступление можно было бы каким-то образом объяснить, списать на состояние аффекта, на временное помешательство. Но она знает, что все было совсем не так, и доказательством служит отсутствие угрызений совести. То, что она сделала, было просчитано заранее, и эмоциональное потрясение тут ни при чем, потому что потом она вообще не испытывала никаких эмоций. Она просто разобралась с тем, что ее давно мучило. Испытывала она, если уж на то пошло, только облегчение. Она впервые увидела перед собой будущее, возможность жизни за пределами дома, который стал для нее тюрьмой, который приговорил ее задолго до того, как она поняла, что эту тюрьму создала для себя сама.

Она знает, что ей надо было сбежать много лет назад. Надо было подумать о себе, а не взваливать на себя его желания и нужды, погрязнув в них, пока в конце концов ничего не осталось. Пока не осталось ее самой. Он отнял у нее чувство собственного достоинства, и этого она никогда ему не простит. Поэтому она и не оплакивала его смерть, не чувствовала вины за то, что сделала. Час за часом глядя на его застывшее лицо, на то, как холодеет и синеет его тело, она ничего не чувствовала. Решительно ничего. Только сожаление о той жизни, которая у нее могла бы быть.

А потом ее взгляд упал на книгу – которую она любила и берегла как одну из немногих вещей, оставшихся от матери, и которую он отобрал, хотя и знал, как Луиза ею дорожит, а возможно, как раз поэтому, – и именно тогда она решила, что поедет в Альгамбру.

Она рассказывает все это Анри, чтобы он знал, чтобы он понял. В ней нет ни единой положительной черты. Вот почему она взяла деньги в Гранаде. Она уже совершила самый тяжкий грех. Разве после этого могло столь обыденное и незначительное преступление, как кража, что-то изменить, повлиять на ее судьбу? Так что она наклонилась и подобрала деньги, уже зная, какой конец ее ждет. В некотором роде она примирилась с ним.

И все же…

Луиза невольно надеется, что финал еще не дописан, что окончательно еще ничего не решено. По той же причине она впустила его в номер, по той же причине ведет его сейчас к кровати – она не может убедить себя принять судьбу и продолжает хотеть, продолжает бороться, зная, что должна подчиниться, но не желая сдаться даже на мгновение.

15

Анри

Анри просыпается от призыва к молитве.

Сначала он слышит треск динамиков, а уже потом – голос муэдзина. Он лежит неподвижно, с закрытыми глазами, прислушиваясь, и вдруг снова оказывается в Оране. Он чувствует солнце на лице, чувствует ветерок с моря, врывающийся в комнату через распахнутые французские окна. Он слышит родителей: отец разворачивает газету, и страницы шелестят на ветру, мать стоит у плиты. До него доносится острый запах лимона.

Анри открывает глаза и возвращается в настоящее, в гостиничный номер в Стамбуле, в одиночество. Ему удалось пережить ночь без кошмаров и без волнений. Он уже понимает – еще до того, как встать, – что она ушла. Ее сумки тоже нет, а это значит, что она не намерена возвращаться. Он должен был догадаться, должен был приготовиться к этому, но ему кажется, что она всегда на шаг впереди, что он всего лишь следует за ней. Он ищет свою одежду и находит ее на полу возле окна. В комнату сочится утренний свет, и Анри на мгновение замирает в лучах тепла, льющегося сквозь занавески.

Он стоял на этом же самом месте прошлым вечером, когда снял с нее пальто и понял – наконец-то понял то, о чем подозревал уже несколько дней. Денег в сумке не было, только ее паспорт и кое-какая мелочевка, включая иголку и катушку ниток. Он вспомнил тот день в поезде из Белграда в Стамбул, когда они шли в вагон-ресторан и на секунду столкнулись друг с другом, то, как она вздрогнула, когда его руки коснулись ее талии. Тогда на ней было пальто, и, вероятно, она боялась, что он нащупает пачки денег, зашитые в подкладку. Неудивительно, что она нигде его не снимала. За исключением той ночи у Савы, когда она оставила его на берегу. Анри пытается понять, знала ли она, что он будет там, что в конце концов он найдет ее.

Прошлой ночью он ощутил тяжесть пальто, увидел выражение ее глаз – наблюдающих, выжидающих, что он сделает, как поступит. Это был вызов. Анри уронил пальто на пол и больше на него не смотрел.

* * *

Позже, в постели, он спросил ее:

– Ты помнишь наш первый разговор?

– В Париже.

– Нет, раньше.

– На остановке для отдыха, – сказала она. – Когда ты купил мне сэндвич.

– Да. А ты помнишь, что сказала мне в автобусе?

Она рассмеялась.

– Кажется, что-то о том, что я могу сама о себе позаботиться.

– Ты сказала, то есть хотела сказать: “Поберегите ваши деньги”.

Она нахмурилась, пытаясь припомнить.

– А на самом деле что?

Он вспомнил, как понял по одной этой фразе, что она не француженка, хотя акцент тоже ее выдавал.

– Ты сказала: “Поберегите ваш угол”.

Она покачала головой, потянувшись за сигаретами.

– Mon français est bon[76].

– Oui, très bon[77], – согласился он. – Но вот только деньги по-французски в том смысле, в котором ты хотела употребить это слово, – pièce. А coin…

– Угол, – сказала она, выдыхая дым.

– Ложные друзья переводчика. – Она недоуменно взглянула на него, и он попытался объяснить: – Слова, которые на разных языках кажутся одинаковыми, но имеют совершенно разные значения.

Когда она приподняла брови, он признался:

– Я немного изучал лингвистику в университете.

Он смотрел, как она смеялась, и его лицо постепенно мрачнело.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – начал он. – О человеке, который следит за нами.

Но она покачала головой, отказываясь слушать:

– Не сейчас. Позже.

* * *

Теперь, одеваясь, он проклинает себя за то, что не настоял. Он ведь собирался, слова уже были у него на языке – планы, которые он начал строить, – но потом все рассыпалось. Было так удобно притворяться кем-то другим, делать вид, будто ничего не происходит. Это было приятное чувство свободы, пусть и продлившееся совсем недолго. Теперь он сожалеет, что промолчал тогда, хотя о самих этих минутах не сожалеет, и ругает себя, что не рассказал ей то, что успел выяснить за несколько часов до встречи с ней в отеле – за время, которое провел с человеком, называвшим себя Фулано.

На вокзале – это было вчера, вынужден напомнить себе Анри, а то ему почему-то кажется, что прошло несколько дней и даже недель, – он не последовал за ней и остался ждать, зная, что этот человек непременно появится. Он хотел, чтобы во время разговора Луизы поблизости не было. Он устроился на ступеньках снаружи, где грелась на солнышке белая с серым кошка. Рассеянно погладил кошку и стал ждать.

Он оказался прав. Долго ждать не пришлось.

Пятнадцать минут спустя, когда солнце уже приближалось к зениту, человек вышел из-за угла, подошел к сидящему на ступеньках Анри и наклонился к кошке.

– Ça va, Фулано? – спросил он.

– Ça va, – отозвался тот. – Здесь слишком много кошек, – прибавил он после минутного раздумья, и его пальцы сжались на кошачьей голове.

– Оставь ее, – велел Анри по-испански, чтобы его точно поняли.

Тот помедлил – кошка зашипела в его пальцах, – а потом отпустил ее и поднял руки: сдаюсь. Прислонился спиной к стене и закурил сигарету.

– Ну и каков твой план?

– План?

– Мы в Стамбуле. Разве не здесь находятся деньги?

Анри кивнул.

– Так почему же ты не последовал за ней?

– На банковской квитанции стоит дата. Завтрашняя. И адрес там тоже есть.

Человек помолчал, кивнул:

– Хорошо. А пока что мы составим друг другу компанию.

Именно этого Анри и ожидал.

– И что ты предлагаешь делать, когда у нас впереди еще целый день?

– То, что делают все туристы. – Его собеседник пожал плечами. – Посмотрим достопримечательности.

Они бесцельно бродили по городу. Говорили то по-французски, то по-испански, иногда жестикулировали, когда слова не желали переводиться; Анри по-прежнему не хотел выдавать, как хорошо владеет испанским. Он думал, что этот человек достаточно умен, чтобы ничего не предпринимать самостоятельно; они ведь не отдавали приказы, а только подчинялись – или не подчинялись. Тот не спрашивал, знает ли Анри, где Луиза, и Анри никак не обнаружил осведомленность.

Они дошли до Галатского моста, понаблюдали в лучах солнца за рыбаками, которые забрасывали удочки в Босфор. Потом пошли на крики “Балык экмек!” и увидели у берега несколько лодок, рядом с которыми торговцы жарили рыбу на гриле и клали ее в разрезанный пополам хлеб. Они взяли каждый по сэндвичу и по напитку – это было что-то темно-красное, одновременно соленое и кислое на вкус. Ели они стоя; незнакомец выплевывал тоненькие косточки, Анри разжевывал. После этого они прогулялись по старому району Султанахмет и вышли к парку, который располагался между собором Святой Софии и Голубой мечетью. Постояли перед Святой Софией, словно заполнявшей все небо своим куполом, за которым раскинулась синева Босфора. Потом обернулись и полюбовались Голубой мечетью с ее легендарными шестью минаретами. Внутрь они не заходили, остались на улице.

– Я слишком мало тебя знаю, – таков был ответ, когда Анри предложил купить билеты на экскурсию. – Слишком много людей, слишком легко затеряться. Масса возможностей сбежать. – Фулано склонил голову набок и добавил: – Посмотрим, что будет потом.

Они заказали кофе в одном из ларьков и выпили его стоя, как и местные, причем спутник Анри все время жаловался, что кофе пересластили и что все в этой стране убийственно сладкое.

Когда оба утомились бесцельно бродить, Фулано сказал:

– Хватит с нас открыточных видов. Давай поищем место, где можно выпить.

Они поспрашивали, где можно найти что-нибудь местное, недорогое, и их направили на анатолийскую сторону города, на другой берег Босфора. На причале Эминёню они купили билеты на паром до Кадыкёя, и по дороге Анри заснул – всего на несколько минут, – но, проснувшись, дернулся так резко, что его спутник повернулся к нему и рассмеялся. Они выбрали один из многочисленных баров на Ельдеирмени, заказали пиво, лахмаджун[78] и пиде[79]. Так они сидели некоторое время, ели, пили и почти не разговаривали. Пахло табаком для кальяна.

– Вот что мне любопытно, – сказал его собеседник в какой-то момент. – Почему ты не забрал деньги?

– Я же сказал, они переведены в банк.

– Нет. – Он покачал головой. – Я имею в виду раньше.

Анри подумывал солгать, сказать что-нибудь такое, что не вызвало бы подозрений, но потом решил, что это не так уж и важно. Он мысленно вернулся к тому моменту, когда стоял в садах Альгамбры.

– Наверное, мне стало интересно, – сказал он.

Тот выпил.

– Что именно?

– Не знаю. – Анри подыскивал слова. – Думаю, она сама. Что она будет делать, куда отправится. И как далеко я готов позволить ей зайти, пока не придется возвращаться.

Его спутник не ответил, продолжая пить пиво. В Стамбуле было холодно, но не так холодно, как там, откуда они приехали, и поэтому они сидели на улице, на деревянной скамейке, и просто смотрели на прохожих. Неподалеку был рынок, и многие шли мимо с сумками, набитыми продуктами. Анри подумал, до чего это странно в их положении – наблюдать со стороны за совершенно обычной жизнью. Наконец любопытство взяло верх, и он сказал:

– До Испании далеко.

Тот кивнул в знак согласия.

– А ты уверен, что у тебя получится увезти ее? У нее столько возможностей сбежать, поднять шум.

Его спутник отхлебнул пива.

– Ты прав.

Анри опешил.

– Да?..

– Да, и именно поэтому все будет решено здесь. – Он полоснул по Анри взглядом. – Как ты говоришь, у нее слишком много возможностей. А у нас слишком много слабых звеньев, – добавил он, хотя, пытаясь перевести это выражение на французский, сказал “нитей” – слишком много слабых нитей.

И тут Анри кое-что пришло в голову.

– А та женщина? Я имею в виду, из Гранады.

Он давно уже не думал о ней, но сейчас, со всеми этими разговорами о нитях, он начал прокручивать в голове воспоминания, пытаясь понять, что прошлое значит для будущего.

Незнакомец поймал его взгляд.

– С той уже разобрались – точно так же, как здесь мы разберемся с этой. – Он откинулся назад, вздохнул и осмотрелся. – Пора бы поискать отель. Где-нибудь рядом с адресом, указанным на той квитанции. Она у тебя с собой?

Анри кивнул, гадая, уж не хотел ли собеседник поразить его небрежностью, с которой произнес эти слова. Или, может, он действительно поверил в перевод, в то, что деньги в банке? Анри не знал и не мог понять его истинных намерений. Еще минут через двадцать, когда оба доели заказанное и оплатили счет, он сказал:

– Мне нужно в туалет.

Стоило ему подняться с места, как его схватили за запястье:

– Смотри не задерживайся.

Анри встретился с ним взглядом и кивнул.

Он поискал глазами выход и нашел его рядом с туалетами. Он пробрался сквозь толпу, через рынок, не слушая призывы торговцев, отталкивая руки, которые тянулись к нему, – одни предлагали ему оливки, чтобы он попробовал, другие кусочек рыбы, чтобы он полюбовался, – и вернулся в порт, где купил билет на паром, который должен был перевезти его обратно на европейскую сторону. Уже на пароме он достал из кармана смятый листок бумаги. Отель “Пера Палас”.

Этот листок Анри нашел уже после того, как они попрощались, в нагрудном кармане пальто, и не переставал гадать, когда она успела его туда сунуть. Да, он поступил неосторожно, не избавившись от записки сразу, особенно учитывая, что тот человек мог обыскать его, но ему не хотелось с ней расставаться; ему нравилось смотреть на ее почерк – четкий, размеренный – и понимать, что она приготовила эту записку заранее. А не в последнюю минуту под влиянием порыва.

На противоположном берегу Босфора солнце уже садилось. Он еще не знал, как вывезти ее из города, как выбраться самому, как избавиться от человека, который называет себя Фулано. Возможно, это имя указывает на то, что он такой не один.

Анри выбросил эти мысли из головы. Он будет думать только о предстоящей ночи. Этого достаточно. Должно быть достаточно.

* * *

В вестибюле отеля “Пера Палас” Анри говорит консьержу:

– Моя жена должна была оставить для меня сообщение. (Человек за стойкой явно не верит ни единому его слову.) Я должен с ней встретиться. Номер 411, – поспешно добавляет он.

Что-то меняется в лице консьержа, и он говорит:

– Сегодня утром дама из 411-го номера спрашивала, как доехать до ресторана “Лале”.

Анри сощуривает глаза.

– Не могли бы вы написать адрес?

Консьерж пишет, потом медлит – и Анри сразу понимает, что что-то не так.

– В чем дело?

– Думаю, я должен сказать вам, месье. Вы не единственный, кто сегодня спрашивал о мадемуазель.

Анри застывает.

– Что вы имеете в виду?

– Вскоре после ухода мадемуазель появился еще один мужчина. Он поговорил с коридорным, спросил, куда она направляется. – Консьерж умолкает. – Коридорный у нас новенький и еще молод. Он не знал, что делать.

– И он сказал ему?

– Да.

Анри чертыхается.

– Вызовите мне такси. – Он сердито смотрит на консьержа. – Хорошее такси. Такое, чтоб довезло меня туда как можно быстрее, прямым маршрутом.

– Да, конечно. – Консьерж мнется. – Мне позвонить в полицию, сэр?

– Никакой полиции.

Анри не спрашивает, как давно состоялся этот разговор между посетителем и коридорным, но знает, что прошло уже достаточно времени, знает, что с большой вероятностью он приедет в ресторан и обнаружит, что их обоих уже нет.

* * *

Ресторан ничем особенным не выделяется; он размещается в большом здании, где с одной стороны отель, а с другой – еще один ресторан. На мгновение Анри сомневается, туда ли он попал. Его не удивило, что она уехала из отеля, но удивило, что именно в этот ресторан. Он-то предполагал, что она использует возможность для побега – что к этому времени она уже села на паром или автобус и уехала из города. То, что она задержалась в Стамбуле, чтобы поесть, никак не укладывается у Анри в голове – она умна, он знает, слишком умна для такого. И это заставляет его задаваться вопросом, что же он упустил.

Анри проходит мимо доски объявлений, скользя взглядом по написанным от руки текстам. Останавливается прочитать пару-тройку из них. В основном объявления уже устарели, но есть и свежие, в которых люди предлагают подвезти попутчиков в Кабул, Непал и даже еще дальше. Теперь понятно, почему она выбрала этот ресторан[80]. Он гадает, было ли у нее время с кем-нибудь связаться, удалось ли ей найти человека, который увезет ее из Стамбула, увезет от него. Гадает, застанет ли он ее здесь – вдруг она уже пересекла границу и скрылась?

Он пробирается через главный зал, но ее нигде нет. В конце концов он находит ее в саду. Перед ней стоит нетронутый молочный пудинг.

При виде его Луиза улыбается, хотя она бледна, и ему кажется, что рука, в которой она держит чашку с кофе, слегка дрожит.

– Почему ты так долго? – спрашивает она, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно, но слова получаются надтреснутыми.

Он садится рядом.

– Этот человек… – начинает он без предисловий.

– Я знаю. Из поезда. – Она отпивает кофе, держа чашку так, чтобы крупинки гущи остались на дне. – Как думаешь, почему я до сих пор здесь?

Он чертыхается, подзывает официанта и заказывает кофе.

– Где он? – спрашивает Анри, оглядываясь.

– Скорее всего, снаружи. Я заметила его, только когда вышла из такси. Почему-то мне и в голову не пришло осмотреться раньше. Я сразу же вбежала в ресторан, а потом ушла сюда, в сад. С тех пор он не показывался.

– Он ждет.

– Чего? – Она вопросительно поднимает брови.

– Я наврал ему про деньги. Сказал, что у тебя их нет, что ты отправила их в Стамбул из Парижа.

Это было решение, принятое в последний момент и вдохновленное тем случаем в парижском книжном, когда он окончательно убедился, что за ним следят. После этого он зашел в табачный магазинчик, взял café и, когда кофеин взбодрил его, придумал план. Он вспомнил bureau de change, который видел недалеко от вокзала, и когда официант вернулся со сдачей, спросил, где можно найти ближайший.

Последовав указаниям официанта, Анри прошел по одной улице и свернул на другую. В киоске обмена валюты он взял квитанцию о банковском переводе, попросил заверить ее печатью и предъявил удостоверение молодой женщине за стойкой, надеясь, что она не будет задавать вопросы или пристально разглядывать его документы. Она и не стала. Просто безразлично кивнула и подозвала следующего человека в очереди. Глаза у нее были красными и усталыми. Анри поблагодарил ее и вышел. Окончательно он заполнил квитанцию позже, уже вернувшись в номер.

– Умно, – замечает Луиза. – Но что нам теперь делать? Наверняка сейчас он уже понял, что ты врал.

– Нам нужно оторваться от него, – говорит Анри, обдумывая, как это повлияет на его план. – Отсюда до Гранд-базара далеко?

У нее растерянный вид, но вопросов она не задает.

– Минут десять пешком. На такси меньше.

Анри кивает, берет кофе, который официант только что поставил перед ним, и опять задумывается. Никто из них не произносит ни слова. Они сидят и смотрят на открывающийся перед ними вид, на Голубую мечеть и на выглядывающую из-за нее Святую Софию, которая пытается перетянуть внимание на себя. Но вот кофе выпит, лишь на дне чашки остается толстый слой осадка. Анри подает знак официанту и вполголоса заговаривает с ним по-арабски.

Когда тот отходит, Луиза наклоняется вперед и спрашивает:

– Что ты сказал?

– Я попросил его вызвать такси.

– А потом?

– Мы едем на Гранд-базар и делаем все возможное, чтобы исчезнуть в толпе. – Он откидывается на спинку стула и слабо улыбается. – Разве не этого ты хотела – исчезнуть в Стамбуле?

Она улыбается в ответ.

– Я говорила – переплыть Босфор.

– Это примерно одно и то же.

Она пристально смотрит на него.

– Почему бы тебе просто не выдать меня ему?

Он не отводит взгляд.

– Почему бы тебе просто не отдать мне деньги?

Несмотря на улыбку, у нее грустный вид – она как будто о чем-то сожалеет.

– Давай. – Он встает. – Бежим как можно быстрее.

– Он поедет за нами.

– Да.

– И даже если мы ускользнем от него на базаре, он не сдастся.

– Да.

– Тогда… – Она умолкает.

– Тогда что?

Она качает головой и отказывается продолжать.

Но он знает – или, по крайней мере, ему кажется, что знает, – что именно она собиралась сказать, о чем спросить. Она хочет понять, имеет ли все это смысл, потому что, если ее не поймает этот человек, на ее поиски отправят другого, а за ним третьего. Он хочет сказать, что мучился тем же вопросом и, возможно, даже придумал выход, – но есть еще кое-что, что ему нужно выяснить.

– Ты нашла, с кем можно выехать из Стамбула?

– Что? – В ее голосе явно слышится удивление.

– Луиза, – резко говорит он. – Нашла или нет?

Она качает головой, избегая его взгляда:

– Не успела.

Он кивает, разочарованно и в то же время с облегчением.

– Мы бежим, – говорит он, и в его голосе больше убежденности, чем он чувствует на самом деле. – Мы бежим в центр, а потом, когда опасность минует, уезжаем из города. У меня есть план – точнее, начало плана, если ты мне доверяешь.

Он внимательно наблюдает за ней, выискивая хоть малейший признак того, что она собирается его обмануть, что ей не по душе такое предложение, которое в сути своей означает – пусть это и не произнесено открыто, – что они в одной лодке, сколько бы времени у них ни осталось.

– Значит, мы теперь заодно?

Ему кажется, что он слышит нерешительность в ее голосе.

– Пока да, – говорит он с легкой улыбкой.

Она встречает его пристальный взгляд, быстро и резко кивает.

Этого достаточно, решает Анри. Поднимается, протягивает руку:

– Тогда нам нужно поторопиться. Едва ли он готов ждать дольше.

Она встает, указывая на выход:

– Сначала джентльмены.

Анри решительно устремляется вперед, переступает порог и спешит к ожидающему их такси.

* * *

Несмотря на ранний час, на базаре полным-полно народу.

Обычно толпы раздражают Анри, но сегодня он рад такому количеству людей, такому количеству уголков, где они могли бы затеряться. Таксист повез их по городу кружным путем и высадил на улице Чадырджилар, ближайшей к площади Беязыт. Они выходят из такси, и Анри тащит ее на базар, стремясь как можно скорее оказаться внутри. Он смотрит по сторонам – нигде не видно ни того человека, ни другого подъезжающего такси. Он успел оглядеться, когда они бежали из ресторана, но не увидел их преследователя – что, впрочем, не значит, что его там не было, он мог прятаться где-нибудь в тени, наблюдая за ними.

Анри моргает, пытаясь привыкнуть к тусклому освещению, пытаясь понять, где они, и не обращать внимания на мельтешение торговцев и покупателей. Он поднимает глаза и видит, что они стоят на Калпакчилар, главной линии базара. Это хорошо, думает он, вспоминая карту, которую нарисовал по его просьбе консьерж, пока он ждал такси, – план действий как раз на случай чего-то подобного. Он знает, где они находятся и куда им нужно двигаться.

Он хватает ее за руку, тянет за собой. Они торопливо проходят мимо прилавков, где разложены ювелирные украшения, золото блестит на свету. Воздух наполнен густым и приторным запахом ладана и мирры. У Анри кружится голова, но он продолжает пробираться вперед, к самой сердцевине базара. Это лучший план, который он смог придумать, – спрятаться у всех на глазах.

В центре базара, смешавшись с десятками других посетителей, они должны оказаться в безопасности. Да, они останутся на виду, но в то же время будут укрыты – среди людей и прилавков, в гуще хаоса, который здесь царит. Этому человеку, по мнению Анри, не хватит наглости размахивать оружием в толпе. Правда, встает вопрос о том, как им выбраться. Все выходы далеко от центральных линий базара, но Анри не видит в этом большой беды – напротив, он думает, что обстоятельства складываются в их пользу, потому что их преследователь не захочет, чтобы его заметили, а это неизбежно, если вести по извилистым, как лабиринт, линиям двух заложников, направив пистолет им в спину. По крайней мере, Анри надеется.

Они идут по линии Сипахи быстрым шагом, потому что не могут позволить себе неторопливую прогулку, но и на бег не переходят – Анри не хочет привлекать внимание. Торговцы к ним не пристают – не успевают.

Он оглядывается. На ней снова эти отвратительные солнечные очки и то же самое пальто, которое хоть и не бросается в глаза, но легко узнаваемо для того, кто следит за ней уже несколько дней. Анри останавливается у одного из магазинов, где все полки от пола до потолка занимают шелковые шарфы.

– Сюда, – говорит он, жестом подзывая ее поближе. Наугад выбирает шарф темно-синего цвета, на ощупь шелковый. Спрашивает цену и тут же отдает деньги, даже не пытаясь торговаться.

Луиза покорно берет его, накидывает на голову и на плечи. Во всяком случае, думает Анри, так хотя бы не видны светлые волосы, которые выделяются в толпе.

– И сними эти очки.

– Почему?

– Потому что их невозможно не заметить.

Она снимает их и кладет в сумочку.

– И я бы не советовал надевать их опять, если только ты не хочешь, чтобы тебя нашли.

– Ладно. – Она оглядывается по сторонам. – Так ты посвятишь меня в свой план?

Он кивает:

– Мы остаемся на базаре, пока не убедимся, что он за нами не следит, а потом едем к причалу. В полдень отправляется паром в Бурсу.

Она слабо улыбается:

– И уплываем через Босфор.

– Что-то вроде того.

– Но почему мы здесь? – спрашивает она, оглядываясь, и на ее лице явно читается беспокойство.

– Здесь мы в толпе. Он мало что может сделать, когда кругом люди.

И все же не успевает Анри произнести эти слова, как уже замечает его, уже знает, что ошибся.

Этот человек стоит прямо за спиной у Луизы, и она еще ни о чем не догадывается. Анри чувствует, как екает сердце, как душа уходит в пятки, и пытается сообразить, что делать – бежать или стоять на месте, понимая, что выхода нет.

– Что такое? – спрашивает Луиза, и на ее лице проступает страх.

Он не видел подобного раньше – она всегда дерзкая, не боится, а злится, – но сейчас страх так искажает ее черты, что у него все скручивается внутри. А потом ее глаза расширяются, и она тихонько ахает. Анри догадывается, что к ее спине приставили пистолет. Она поднимает на него глаза. Он изо всех сил старается не выдать ту безнадежность, которая охватывает его.

– Прямо, вон к тому магазину, – говорит этот человек. Он ждет, пока Луиза повернется, и подступает к ней еще ближе, закрывая собой пистолет. – Нам нужно кое о чем поболтать.

Они сидят на веранде кафе на линии Ялыкчилар, за деревянным столиком, накрытым скатертью анатолийской работы. Анри заглядывает в окно и видит, что из зала нет второго выхода – если не считать окошка в самой высокой части щербатого и потрескавшегося сводчатого потолка, сквозь которое вяло пробиваются лучи света. Значит, бесполезно.

Они втроем сидят в молчании, пока не появляется официант. Анри заговаривает первым, по-арабски, надеясь, что его поймут.

– Thalaatha Qahwa bi-Duuna Sukkar, – говорит он. – IttaSil bi-ShshurTati, min FaDlika. Haadha ar-Rajulu yuhaddidunaa[81].

Официант слегка сдвигает брови и коротко кланяется.

– Что это было? – спрашивает их преследователь по-испански, как только официант уходит. – Что ты ему сказал?

– Я заказал кофе, – отвечает Анри.

Человек кивает, ухмыляется:

– Теперь ты и по-арабски говоришь?

Анри пожимает плечами.

Тот сощуривает глаза:

– Слишком много слов для просьбы принести кофе.

– Я сказал, чтобы он не добавлял сахар. – Анри делает паузу, наблюдая за его реакцией. – Я помню, что ты не любишь слишком сладкий кофе.

Тот снова кивает.

– Если это правда, то я ничего тебе не сделаю, но если нет… – Он слегка пожимает плечами и многозначительно замолкает. Луиза наблюдает за ними обоими, все больше хмурясь.

Некоторое время спустя официант возвращается и ставит перед ними три чашки, на каждом блюдце лежит по кусочку лукума. Их преследователь берет свой лукум правой рукой – левая замерла под столом – и перекладывает на блюдце Луизы.

– У меня от него болят зубы, – поясняет он.

– Как ты ее нашел? – спрашивает Анри. Он знает, как этот человек последовал за Луизой в ресторан, но хочет выяснить, как тому удалось найти отель, в котором она остановилась; Анри был очень осторожен и не упоминал его названия.

– Носильщик с вокзала. – Он смотрит на Анри: – Ты действительно думаешь, что я позволил бы ей сбежать, позволил бы тебе сбежать, если бы не знал, куда вы направляетесь? – И переводит взгляд на Луизу: – Где деньги?

Она молчит.

– Перевод уже пришел? – допытывается он.

Луиза вздергивает подбородок.

– Никакого перевода нет, – говорит она по-английски.

Мужчина недоуменно смотрит на Анри:

– Что она говорит?

Анри опускает взгляд в свою чашку, хотя ему хочется встретиться глазами с ней, изучить ее лицо, попытаться понять, спасает она их обоих или только себя. Он не знает, не может решить, что делать, но времени на раздумья нет.

– Она сказала, что никакого перевода нет.

– Перевода никогда и не было, – говорит она, переходя на французский. – Я положила квитанцию в сумку, чтобы сбить со следа тех, кто захочет туда заглянуть.

Их преследователь качает головой, поворачивается к Анри:

– Поясни.

Анри не знает, насколько хорошо этот человек понимает французский. Подозревает, что достаточно неплохо, но все-таки послушно переводит реплику Луизы на испанский, зная, что тот хочет услышать это от него самого.

– Она сказала, что перевода не было. Квитанция только для отвода глаз.

Мужчина недоверчиво хмыкает.

– Что она тебе пообещала? – спрашивает он у Анри. – Часть денег? Что-то еще?

Прежде чем Анри успевает ответить, Луиза поворачивается к их преследователю и спрашивает по-французски:

– Vous pouvez me comprendre, n’est-ce pas?[82]

Тот колеблется, но все же кивает.

– Хорошо. Тогда я сама расскажу. Нет необходимости переводить, – продолжает она и кивает в сторону Анри: – Я не могла пообещать ему никаких денег.

– Это почему?

– Потому что денег больше нет, – медленно отвечает она.

Он ударяет кулаком по столу и чертыхается. Посетители, сидящие слева от них, с недовольным видом оглядываются. Придя в себя, он спрашивает:

– И куда же они делись?

– Несчастный случай, – говорит Луиза. – В Белграде. Тогда я их и потеряла.

Проходит некоторое время, прежде чем он заговаривает снова.

– Несчастный случай? – переспрашивает он, хмурясь, как будто ослышался или неправильно понял.

– Да.

– Что за несчастный случай?

– На Саве. Я упала в воду. Было поздно, я напилась. – Она тянется за своим кофе, и Анри видит, что ее рука дрожит. – И еще приняла таблетки.

Опять ругательство. Их преследователь обхватывает голову руками.

Анри смотрит на Луизу, зная, что они думают об одном и том же – о пистолете. О том самом пистолете, который им не виден, но который, как подозревает Анри, этот человек держит под столом – возможно, на коленях, а может, в кармане. Сейчас он впервые выпустил его из рук.

– Почему ты взяла с собой деньги?

– Я не собиралась оставлять их в номере, понимая, что за мной следят. Я положила их в сумочку.

– Все? – Судя по выражению лица, он ей не верит.

– Я скатала их в трубочки. – Она ерзает на стуле. – Боюсь, если вам нужны деньги, искать их придется именно там. На дне Савы.

Он качает головой.

– И тебя я тоже должен туда отправить?

Она пожимает плечами и кладет в рот кусочек лукума, который он положил ей на блюдце.

Это случается внезапно. Их прерывает шквал звуков и движений – в воздухе раздается призыв к молитве. Их преследователь вздрагивает от неожиданности, когда люди вокруг один за другим начинают опускаться на землю. На все уходят считаные секунды, но даже этой передышки хватает, чтобы прервать их напряженный разговор, чтобы Луиза и Анри успели переглянуться и принять решение. Дальнейшие события разворачиваются стремительно.

Анри встает – точнее, вскакивает, – опрокидывая стол. Луиза швыряет сумку мужчине в лицо. Воцаряется хаос. Луиза пускается наутек по Ялыкчилар и сворачивает за угол. Анри бежит за ней. За спиной он слышит бранные слова и крики негодования, которое сам же и вызвал. Он несется дальше, сворачивая на Халыджилар вслед за Луизой. Пробегает мимо магазина, где продаются турецкие лампы с мозаичными плафонами, отбрасывающие цветные узоры на оштукатуренные стены. Один магазин с коврами сменяется другим, ковры то висят на стенах, то сложены штабелями от пола до потолка. Анри мгновенно принимает решение. Он переходит на шаг, косится через плечо. Пока что того человека нигде не видно.

– Луиза, – зовет он. Она всего в нескольких шагах от него; она оборачивается, тяжело дыша, ее лицо блестит от пота. Он указывает на один из магазинов. – Сюда. – Он изо всех сил старается понизить голос и еще раз оглядывается, чтобы убедиться, что их пока не обнаружили. – Быстро.

Продавец говорит что-то по-турецки, Анри качает головой, не понимая, и указывает на Луизу.

– Yukhfi iha, – говорит он по-арабски. Когда старик колеблется, Анри достает из кармана несколько турецких лир и сует их ему в руки. – Hiya Barii’atun[83].

Продавец кивает.

– Что такое, что происходит? – спрашивает Луиза. – Нам же нельзя останавливаться. Уходим, а то он вот-вот будет здесь и увидит нас.

Старик поворачивается к одному из ковров, висящих на стене в углу, и делает знак Луизе.

– Он согласился спрятать тебя, – объясняет Анри.

Луиза косится на продавца и сводит брови:

– А как же ты?

– Я собираюсь бежать.

– Куда бежать?

Анри оглядывается назад. Хороший вопрос, ответить на который он не может.

– Просто оставайся здесь и жди.

Луиза строит недовольную гримасу, но позволяет увлечь себя за ковры, свисающие с потолка. Старик и Анри проворно складывают перед ней другие коврики в стопку, которая доходит ей до колен, чтобы ее совсем не было видно. Может, и получится, думает он. Как и другие магазины на базаре, этот тоже кажется похожим на лабиринт: один ковер ведет к другому, ряд за рядом, стопка за стопкой заполняют небольшое пространство. От хаоса узоров и цветов рябит в глазах. Луиза останется здесь, а он попытается за это время увести их преследователя подальше от базара, и есть хороший шанс, что это сработает и она будет в безопасности.

– Ты как? – спрашивает он, стараясь говорить непринужденно.

– Тут пахнет животным, которого они убили ради этого ковра, – отвечает она, и ее голос теперь звучит приглушенно.

– А, это овца. Похоже, ты стоишь за килимом. – Он делает паузу. – Кстати, овец вовсе не убивают. Просто стригут.

– В любом случае чувствую себя Клеопатрой.

Он улыбается.

– Оставайся здесь. Не уходи, пока не станет безопасно.

– И когда же это произойдет?

Он ничего не говорит. Она зовет его по имени, но он не отвечает.

Выбравшись из магазина, Анри пускается бегом. Ему нужен выход, но он не знает, в какую сторону направиться. Он сворачивает куда-то, бежит дальше и оказывается в сводчатом зале – Джевахир Бедестен, самое сердце базара. Вокруг бесценный антиквариат – подсвечники, часы и даже оружие из меди, латуни, серебра, – и он резко останавливается, боясь что-нибудь уронить. К нему подходит продавец, но Анри качает головой и спрашивает: “Çıkış?”[84] Продавец указывает на одну из многочисленных линий.

Анри благодарит его, но не успевает сделать и шагу, как слышит голос за спиной: “Стой где стоишь!” Он бросается наутек, не веря, что этот человек действительно схватится за пистолет у всех на глазах. Если обогнать его, быстрее найти выход, возможно, появится шанс. Анри бежит, тяжело дыша, сердце бешено колотится – и вдруг под тяжестью чужого тела падает на землю. Он скорее слышит, чем видит, как разлетается на осколки зеркало, как сыплются с прилавка товары – теперь они явно разбиты вдребезги. Он слышит крики продавца – обвинения, проклятия, требования возместить ущерб. Они оба поднимаются на ноги. Преследователь хватает Анри за руку, притягивает к себе.

– Ты не сбежишь, – говорит он, и Анри кажется, что в его голосе скорее усталость, чем злость.

– Не сбегу.

– Двигай к выходу.

Продавец, по-прежнему крича, приближается к ним. Человек, назвавшийся Фулано, угрожающе взмахивает рукой, и тот отступает и окидывает взглядом свой разгромленный прилавок.

– Мне сказали, что это туда. – Анри указывает в нужном направлении пальцем: он хочет увести своего спутника подальше от разъяренного продавца, боясь и за самого себя, и за него. И поскольку идти больше некуда, бежать некуда, Анри хватается за последнюю оставшуюся у него идею: – Я могу вернуть тебе деньги. Не все и не сразу. Я их отработаю.

Тот качает головой:

– Деньги больше не имеют значения.

Анри кивает, зная, что это правда, зная, что так было всегда. У человека, стоящего сейчас перед ним, никогда не было задачи просто отобрать деньги и покончить с девушкой – нет, Анри и сам попал в список, как только покинул Гранаду.

– Сейчас мы уйдем вместе, и чтоб без фокусов.

– Без фокусов, – соглашается Анри.

Его спутник жестом показывает, что нужно отойти подальше от этого места, где по-прежнему стоит с потрясенным видом продавец. Анри идет чуть впереди, Фулано держится позади, но вплотную. Анри пытается что-то придумать, но у него не осталось никаких вариантов.

– Где девушка? – спрашивает его преследователь, когда они направляются к выходу.

– Не знаю. Она убежала вперед, и я не смог ее догнать.

Сзади раздается смех.

– Не стоило ей доверять, да?

– Да, не стоило. – Он думает о Луизе, надеется, что она по-прежнему прячется за килимом, что она пока останется там, что этот человек не вернется ее искать. Возможно, она даже успеет на паром.

– Не торопись, – слышит он уже привычный голос. – И помни, никаких фокусов.

– Я помню.

– Просто иди спокойным шагом, и тогда это будет быстро. – Он ненадолго умолкает. – А иначе я ничего не обещаю.

Судя по всему, он говорит правду. Что-то подсказывает Анри, что его конвоир человек хоть и не хороший – с другой стороны, он и сам такой же, – но честный и сдержит свое слово. Это уже кое-что. И не мучиться в конце – тоже неплохо. Анри кивает, но в ту же секунду понимает: что-то не так. Пистолет, догадывается он. Дуло больше не втыкается ему в бок. Он пытается вспомнить, что произошло, когда они оба упали. Видел ли он после падения пистолет в руках своего преследователя? Нет, не видел. Должно быть, тот уронил его, выпустил из рук, когда бросился на него. А это значит, что у Анри снова появился шанс. Он останавливается, и над ухом раздается возмущенный возглас.

Анри поворачивается, сжав кулаки, – и тут гремит выстрел.

16

Луиза

Из-за ковра грохот слышится приглушенно. Луиза вздрагивает, как будто пистолет направлен на нее, как будто стреляли в ее сторону. Она крепко зажмуривает глаза, ждет, что раздастся еще один выстрел, – но ничего нет, только тишина. А потом звучит далекий пронзительный свист.

Она выбирается из-за ковра. Лицо горит от тепла шерсти и духоты, она чувствует это, когда дотрагивается до щек ледяными руками.

– Спасибо, – бормочет она продавцу, который смотрит в ту сторону, где стреляли. – Merci, – повторяет она.

Тот кивает, явно потрясенный, и не улыбается.

Она поспешно выходит из магазина.

Снова оказавшись на одной из многочисленных линий базара, она осматривается в поисках выхода, сомневаясь, что ей удастся его найти. Она совсем не представляла себе Гранд-базар, когда Анри впервые заговорил о нем, и подумала, что это будут несколько проходов с магазинами, похожие на пассажи в Париже. Как же она ошибалась. Это совсем не похоже на Париж. Базар выглядит как лабиринт, как отдельный город. Она даже не может вообразить, как далеко он простирается, не может вообразить, сколько у него ответвлений.

Она идет наугад, стараясь не спешить и не слишком выделяться. Она кутается в новый шарф, прячет лицо в его складках и в то же время очень внимательно оглядывается по сторонам.

Впереди собралась толпа. Луиза резко останавливается, чувствует, как кто-то врезается в ее плечо и чертыхается, но не отвечает, не утруждая себя извинениями. Едва ли она смогла бы говорить, даже если бы захотела. Потому что теперь она видит. В толпе – когда кто-то переступает с ноги на ногу или вытягивает шею то в одну, то в другую сторону – образуется просвет, и вот оно, прямо перед ней. Тело. Его или того мужчины, она не знает, не может определить. Она пытается подойти ближе, но ноги, налитые свинцом, сопротивляются. Она всего в нескольких футах от него и при этом ничего не видит – не хочет видеть.

Что-то блестящее привлекает ее внимание. Чуть правее, на полу, в самой гуще зевак. Она пробирается сквозь толпу, огибая то одного, то другого, отводя глаза от лежащего человека, потому что не хочет знать, не хочет видеть, что произошло и чье это тело. Она хочет только рассмотреть этот сверкающий предмет, потому что, кажется, знает, что это такое, а потом уйти, исчезнуть, пока ее не остановили.

Луиза слышит полицейский свисток и морщится. Надо поторопиться.

Она говорит себе, что времени нет, что она уже ничем ему не поможет – или никто уже не поможет, хотя и старается об этом не думать. Она такая, какая есть. Бросает близких ей людей умирать – или когда они уже мертвы. Но Анри не ее отец, он совсем на него не похож, и сейчас все иначе. Осознав это, она вздрагивает и переводит взгляд на две скорчившиеся на полу фигуры всего в нескольких шагах от нее.

Она видит, как Анри встает, высоко подняв руки, и у нее перехватывает дыхание. Значит, жив. Не умер, не умирает, даже не ранен, понимает она, скользя глазами по его телу, ощупывая его взглядом, хотя только что не позволяла себе на него смотреть. Тут она замечает пятна крови: человек, который следил за ними, лежит скрючившись и держится за ногу. Это хорошо, думает она.

Полиция все ближе. Луиза ничего не может сделать, чтобы спасти его – она ему сейчас не нужна, но нужно время. А оно у него еще есть.

* * *

Усилием воли Луиза успокаивает дыхание, которое стало поверхностным и хриплым, и направляется прочь. Она проходит мимо рулонов ткани, сложенных друг на друга, – пирамиды из шелка, шерсти и других материалов, которые она научилась различать после многих лет работы в прачечной, но о которых сейчас думать не в состоянии. Она делает вид, что рассматривает вышивку, одобрительно кивает, щупает то одну, то другую ткань, изо всех сил стараясь идти неторопливо, хотя ей отчаянно хочется сбежать из этого места, выбраться на воздух. Она вспоминает про ублиет, об отверстии наверху – и вдруг видит выход прямо перед собой, всего в нескольких шагах, светящийся, словно маяк надежды. Как будто она наколдовала себе путь на свободу. Она боится, что это мираж, но потом понимает, что ей не показалось. Она дышит медленно и размеренно, ускоряет шаг. Осталось немного, всего через несколько секунд она будет на улице – она будет свободна. Она быстро преодолевает небольшое расстояние, не заботясь о том, что на нее начнут обращать внимание. Вцепляется в шарф, чувствует, как бешено стучит кровь, – и вот она уже за воротами, солнце светит в лицо, и она снова может дышать. Она делает глубокий, прерывистый вздох, останавливается, и потоки людей обтекают ее с обеих сторон. Она выбралась с базара, и она жива.

Она делает еще шаг вперед и срывается с места.

* * *

Первые минут десять Луиза мчится наугад. Каким-то образом она попадает на другой базар и на мгновение пугается, что вернулась обратно, что оказалась в той же точке, с которой начала. История повторяется, думает она. Переходит на быстрый шаг, не желая привлекать ненужного внимания, и оглядывается по сторонам. Горки специй конической формы, темно-красные и густо-желтые, паприка и сумах, окружают ее со всех сторон. Продавец окликает ее и показывает на чайные листья, перемежающиеся лепестками роз, сушеными апельсинами и бутонами неизвестных ей цветов. Луиза видит кроваво-красный высушенный гибискус, ждущий, когда его взвесят и купят. Она качает головой, изо всех сил стараясь, чтобы ее лихорадочное состояние не отразилось на лице, и продолжает путь.

Это другое место, говорит она себе, другой базар, не тот, с которого она только что сбежала. Она шепчет это снова и снова, боясь, что сходит с ума. Что она уже умерла. Ей вдруг приходит в голову, что выстрел, который она слышала раньше, предназначался ей, что ее убили и она так и осталась за тем вонючим ковром. Что “здесь и сейчас” на самом деле не существует, что она заперта в своего рода чистилище, обреченная искать выход и не находить его, и это будет тянуться до самого конца времен и даже дольше. Потому что, конечно, в чистилище не существует времени, есть только небытие, пустота, которая длится и длится.

Луиза выбрасывает эту мысль из головы, приказывает себе перестать городить такую нелепицу – вообще-то она не верит в судьбу. Только в саму себя.

* * *

В конце концов она добирается до причалов. Вдоль улиц выстроились тележки с дымящимися симитами[85], с чаем и кофе. Она смотрит на них, и от голода у нее сводит желудок.

Она не обращает на это внимания и идет дальше.

На причале Сиркеджи она покупает билет до Бурсы. Не так далеко, как она надеялась, но уже кое-что. Она уедет из этого города, подальше от человека, который ищет ее, – от людей, которые ищут ее, поправляет она себя и качает головой. Если она начнет сейчас думать об этом, думать о нем… нет, она не может себе позволить таких сантиментов. Не сейчас. Не в этот момент, когда у нее осталось всего пятнадцать минут до отплытия парома, пятнадцать минут до начала новой жизни.

Луиза нервничает, ладони у нее потеют. Она то и дело невольно смотрит через плечо, сама не зная, кого ожидает увидеть. Чтобы отвлечься, она подходит к ларьку у причала. Пожилая женщина, повязавшая на голову яркий платок, сине-зеленый с розовым, продает фрукты. Луиза протягивает ей несколько турецких лир и получает большой пакет абрикосов.

Она заглядывает в него, чувствуя сладкий запах оранжево-красных пухлых фруктов. Женщина что-то говорит, но Луиза не понимает. Тогда она берет Луизу за руку и кладет туда что-то холодное. Луиза опускает глаза и видит керамический амулет в форме ладони. Она не знает, дарит ли его женщина или продает, но сует ей еще несколько лир и убирает амулет в карман пальто.

Посадка на паром уже началась. Луиза делает глубокий вдох, готовясь к путешествию через Мраморное море. Она уже направляется было к парому, но чьи-то пальцы сжимают ее локоть. Луиза поворачивает голову, почти ожидая увидеть пожилую торговку, которая просит еще денег.

– Как? – спрашивает она, глядя ему в лицо.

17

Анри

Когда раздается звук выстрела, Анри уверен, что это конец.

Инстинкты берут верх, и он падает на пол. Проходит секунда, другая. В ушах у него звенит, так что он не слышит шум, не понимает, что происходит. Но потом чувства постепенно возвращаются к нему. Он не истекает кровью, он не умер. Он все еще жив. Фулано лежит рядом, но не смотрит на Анри, а схватился за собственную ногу, и его брюки пропитались темной кровью. Анри понимает, что стрелял не он.

Теперь Анри замечает турецких полицейских, которые держат их обоих под прицелом.

Он все еще лежит на полу, но его преследователь наполовину закрывает его своим телом. Анри быстро принимает решение. Хватает то, что первым попалось под руку, – латунные карманные часы, один из многочисленных товаров, которые они сбили с прилавка, когда падали. Он поднимается – по приказу полицейских, которые подходят все ближе, – и одновременно придвигается к Фулано, держась так, чтобы его левый бок был скрыт за правым боком его противника. Он осторожно опускает часы в карман чужого пальто, и они сразу оттягивают его вниз. Анри ждет, уверенный, что Фулано это почувствует, но ничего не происходит – тот не двигается с места и вообще ничем не выдает, что заметил лишний груз. Он слишком занят изучением своей раны.

И тут взгляд Анри останавливается на продавце, который смотрит прямо на него – и наверняка видел его трюк с часами.

Он тихо чертыхается: полиция уже совсем рядом. Тянется левой рукой к карману, достает оттуда купюры и роняет их на пол. Вставая, он пододвигает их ботинком в сторону продавца, стараясь не поднимать ногу. Он знает, что эта сумма намного больше, чем часы, которые тот явно пытался выдать за антиквариат времен Османской империи, – больше, чем любой ущерб, который они с Фулано могли ему причинить.

Фулано, должно быть, почувствовал его движение, потому что теперь он поворачивается к Анри, и полицейские что-то громко выкрикивают. Они оба поднимают руки, и Анри пользуется моментом, чтобы слегка отодвинуться в сторону и завопить по-арабски – во весь голос, в надежде, что кто-нибудь его поймет: Saariqun! Он указывает на своего соседа и снова повторяет: “Вор!”

– Что ты им говоришь? – спрашивает тот, не поворачиваясь и все еще держась за ногу. Но Анри не отвечает, только кричит еще громче, пока наконец один из полицейских, нахмурившись, не говорит что-то остальным, и они замирают и смотрят на Фулано. Тогда полицейский обращается к продавцу, спрашивая его о чем-то, и продавец бросает быстрый взгляд на Анри, кивает и начинает что-то тараторить.

Один из полицейских подходит ближе, засовывает руки в оба кармана пальто Фулано – несмотря на яростные протесты, несмотря на стоны боли – и достает часы. Тот непонимающе смотрит на них. “Это не мое!” – кричит он по-испански, но полицейские, не обращая внимания, поднимают его на ноги и уводят прочь, к выходу. Он оборачивается к Анри, но теперь его руки заломлены за спину. Анри пытается прочесть выражение его лица и чувствует смутную вину, но понимает, что это единственный выход.

Его засыпают вопросами. На это уходит немало времени – он вынужден переходить с одного языка на другой, чтобы его поняли. Он достает удостоверение личности, то самое, которое свидетельствует, что он служит в жандармерии, как и они. Это рискованный ход, авантюра, но он знает: вероятность того, что они смогут прочесть, что там написано, и вообще станут уделять ему столько внимания, невелика, а ему очень надо сбежать с базара.

Подбирая слова, Анри изо всех сил пытается на спотыкающемся арабском объяснить полицейским – этой внушительной цельной глыбе в синем, – что именно произошло. Как человек, которого они сейчас арестовали, преследовал его и угрожал. Как он сделал все возможное, чтобы оторваться от своего преследователя, но потом увидел, что тот украл товар с прилавка. Владельцы магазинов, подтянувшиеся на шум, подтверждают, что этот мужчина следовал за Анри и угрожал ему, хотя непонятно, куда делся пистолет, который, по словам некоторых очевидцев, у него был. Продавец, у которого украли часы, оказывается особенно услужливым.

К тому времени, когда все разъясняется, когда Анри возвращают наконец его паспорт – вместе с предостережением, что незнакомцам доверять не стоит, особенно когда ты гость в чужой стране, он почти не сомневается, что ее уже нет в городе. Что к тому времени, когда он доберется до причала, – если она вообще пошла туда, а не предпочла другой маршрут, выбрав одно из объявлений в ресторане, – паром до Бурсы наверняка уже отчалит. Но каким-то чудом ему все же удается добраться туда вовремя, удается протолкаться сквозь толпу идущих на посадку пассажиров и найти ее, фигуру в черном шерстяном пальто, уже готовую подняться на борт.

– Как? – снова повторяет она.

– Полиция, – отвечает Анри.

Ее лицо озаряется догадкой.

– Это когда ты делал заказ в кофейне. Ты попросил официанта вызвать их.

– Да.

– Но они могли бы…

– Да.

Он тогда обдумал это и решил, что стоит рискнуть, решил, что если их будут обыскивать, они скажут, что деньги принадлежат их преследователю – это даже не будет ложью – и тот пытался заставить их пересечь границу с этими деньгами, полученными незаконным путем.

– И где он, тот человек? Где он сейчас?

– Его забрали. – Анри улыбается, хотя они оба знают, что эта передышка лишь временная.

Посадка на паром продолжается, толпа редеет.

Она делает шаг к нему, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров.

– Я не могу вернуть тебе деньги, – говорит она.

– Я знаю.

Он и не ожидал ничего другого. Она не может вернуть деньги, а он не может позволить ей забрать их, и он знал это с самого начала, они оба знали; это патовая ситуация, к которой они шли с первого дня в Гранаде, сколько бы он ни лгал и ни убеждал себя, что все разрешится раньше. Он всегда знал, что ничего не разрешится, что она попытается сбежать, что он не даст ей этого сделать. Что должно произойти что-то еще, чтобы они выбрались из этого тупика.

И тут он чувствует, как нечто холодное и твердое – как раз та вещь, что необходима для выхода из положения, в котором они оказались, – прижимается к его животу, прямо под ребрами. Быстрый взгляд вниз подтверждает его подозрения. Он встречается с ней глазами, задаваясь вопросом, тот ли это, и понимая, что, конечно, тот, потому что это единственное возможное объяснение происходящего. Где она его нашла, в какой момент? Это должно быть неважно, но для него важно. Зачем он ей? Теперь его очередь посмотреть на нее и спросить:

– Как?

– Я прибежала на звук выстрела. Увидела тела на полу и пистолет неподалеку.

Он кивает, и ему не нужно дальнейших объяснений – как она подняла пистолет, как решила спасаться сама. Он ее не винит. В тот момент она ничем не могла ему помочь, а даже если бы могла, все равно едва ли он стал бы винить ее за бегство. Теперь он знает ее, знает, что она никогда ничего не делает необдуманно. Он – единственная деталь в ее плане, с которой она еще не до конца определилась.

Он вспоминает то, что она рассказала ему вчера, те вещи, которые можно было сказать только шепотом, глубокой ночью, пряча лицо, чтобы затушевать правду. Те вещи, которые, как она считала, делали ее чудовищем и означали, что финал предначертан заранее, что это заслуженная расплата за ее преступление. Анри не знает, какой их ждет конец – и его, и ее, – но в тот момент он решает, что конец настанет не здесь и не так. Если она и будет поймана и наказана за свои преступления, то он не будет к этому причастен.

Ее рука дрожит, когда он отступает.

Он чувствует, как давление на его живот ослабевает, и говорит:

– Это еще не конец. – И добавляет тише: – Haadhihi laysat nahaayatanaa yaa Habiibati[86].

Он знает, что слова ей незнакомы, но надеется, что она все равно поймет.

У Луизы испуганный, растерянный вид, как будто она не может сообразить, что ответить, и, прежде чем она успевает открыть рот, прежде чем он узнает, что она хотела сказать, к ним подходит контролер, и она быстро прячет пистолет в складках пальто.

– Билет? – спрашивает он, и она показывает ему трясущийся листок бумаги. Он берет билет у нее из рук и приглашает пройти на паром.

Но она не двигается с места и выжидающе смотрит на Анри. Контролер снова что-то говорит прямо у нее за спиной отрывистым, требовательным тоном.

– Да, – бросает она через плечо. – Да, иду.

И быстро поднимается на борт, крепко стискивая края пальто. Бросает на него последний взгляд и больше не оборачивается.

Оставшийся у причала Анри наблюдает за тем, как отчаливает паром. Он пытается представить, куда она отправится дальше – на базары Каира или Алеппо, а возможно, даже на какие-нибудь ёкотё[87] в Японии. Пожалуй, он мог бы представить ее в любом из этих мест, в каждом из них. Ему вдруг приходит в голову, что это второй раз в его жизни, когда он стоит в порту, провожая дорогого человека. Сейчас это ощущается по-другому – впрочем, он и сам теперь другой, непримиримость юности и все, что ею порождено, давно осталось позади. Впервые за долгое время он видит, что будущее для него возможно и что оно сулит ему новую жизнь.

Сначала он вернется в Испанию, чтобы разобраться с тем, что натворил, а потом – если “потом” будет – поедет куда-нибудь, где начнет все сначала. Он знает, что кошмары могут не прекратиться никогда, могут преследовать его до самого конца – будь то несколько дней или лет, – но он думает, что если у него будет шанс, он бы научился жить с теми решениями, которые принял, и с сожалением о тех, которых не принял. Он думает, что когда-нибудь они даже могут привести его обратно в Оран, и там он встретится лицом к лицу с прошлым.

Когда-нибудь – но не завтра.

Она стоит на палубе у перил. Он чувствует, как ветерок скользит по воде, унося с собой запахи города и легкий аромат жасмина. Солнце пронизывает облака, застилая ему обзор, ослепительный свет отражается от вод Босфора, и на несколько секунд он перестает видеть фигуру на пароме, да и вообще что-либо видеть – его поле зрения целиком заполняет яркий свет. В нем пробуждается нечто такое, чего он не испытывал уже много лет, если когда-нибудь испытывал, и он угадывает начало чего-то нового впереди.

Когда зрение возвращается к нему, ее уже нет.

Эпилог

Оран, Алжир

В ресторан входит женщина в розовых солнечных очках.

– Столик на одного, – говорит она хозяину. – На террасе, пожалуйста.

На ней черное платье-кафтан, к светлым волосам приколот шиньон. Она знает, что в последние годы людей, которые выглядят как она, здесь было немного, хотя сейчас они стали возвращаться. Тем не менее она понимает, что никто не примет ее за жительницу этого города, потому что, хотя ее французское произношение почти идеально, что-то в нем по-прежнему выдает в ней иностранку.

Хозяин кивает, и она следует за ним, осторожно приподнимая подол, чтобы не споткнуться на каменных ступенях. На улице нещадно палит солнце. Она надевает шляпу, но тут же снимает ее, потому что широкие поля закрывают обзор, а ей хочется полюбоваться видом с террасы. Справа высятся горы, а впереди раскинулось море, поразительное в своей прозрачности.

Она успела оценить вид по дороге из города, бросая быстрые взгляды на неровную береговую линию из окон машины, которую взяла напрокат на день. Средиземное море лежало совсем рядом, и костяшки ее пальцев побелели, когда она вырулила из очередного крутого поворота и подъехала еще ближе, слишком близко к кромке воды. Здесь все по-другому, думает она, стоя во внутреннем дворике и держась за кованые перила. Кажется, что между ней и морем внизу нет никакой преграды. Она подносит руку к шее, где между ключицами покоится амулет – “рука Фатимы”.

Сев за столик, она указывает на меню, говорит официанту: “Я возьму вот это”, потом спохватывается: Je vais prendre ceci. Она уверена, что официант понял ее и в первый раз, но все равно переходит на французский. Прошло уже много месяцев с тех пор, как у нее в последний раз была возможность говорить на нем, и сейчас вспоминать его приятно – язык возвращает ее в те времена, которые она почти уже забыла.

– Et un verre de vin aussi, s’il vous plaît[88].

Она обводит террасу взглядом. В ресторане есть и другие посетители. Пары, семьи, двое детей, которые то ли уже закончили есть, то ли не хотят начинать и бегают взад-вперед по всему дворику, подначивая друг друга постоять на краю. Мать кричит на них, и они успокаиваются, отходят в угол. Носы у них обгорели на солнце.

– Cette place, est-elle libre?[89] – спрашивает какой-то мужчина, положив ладонь на спинку второго стула за ее столиком.

Она дотрагивается до его руки мягко, но уверенно.

– Non, désolée, месье, это место занято.

Вскоре ей приносят еду. Рыба, приготовленная на гриле, и кускус. Салат из помидоров и сыра. Она ест быстро, проголодавшись после сегодняшней экскурсии, потом закуривает сигарету. Все утро она гуляла по корнишу, любуясь портом. После полудня взяла напрокат машину, которая сейчас ждет ее на стоянке, и поехала к крепости на вершине горы, чтобы посмотреть на город, распростершийся внизу, на горы, на небо и море, – она пытается вспомнить, как называется этот поразительно чистый синий цвет. Кажется, что у него нет границы, что он тянется бесконечно.

– Vous desirez autre chose, mademoiselle?[90]

– Oui, un café. – Она делает паузу, пытаясь вспомнить, видела ли она это блюдо в меню. – Avez-vous du créponné?[91]

Он улыбается:

– Oui, мадемуазель.

Когда блюдо приносят, она на мгновение замирает, разглядывая белый десерт, который выглядит почти как сливки. В последнее время она все хотела его попробовать. Закрыв глаза, она набирает ложкой немного сорбета. У него вкус лимона, но есть и другие нотки – свежие и сладкие, и это разительно отличается от того, что подают в других местах. Наконец официант приносит счет, но она не обращает на это внимания.

Она не сразу добралась до Орана. Прошли годы с того дня, как она отплыла из Стамбула, решив никогда не возвращаться назад, выбраться за рамки своей истории, а не переписывать все заново. Почти все это время у нее ушло на перевод слов, которые он произнес в тот день в порту. Она догадалась, что там было ласковое обращение, и шептала его себе в течение нескольких следующих дней и даже недель – моя любимая, – но остальное оставалось загадкой, которую она не смогла разгадать.

Она сберегла его слова в памяти, чертя буквы на ладони, и в конце концов начала выяснять значение одного слова за другим, пока не перевела их все. Тогда она расположила их по порядку, собрала в единое целое и наконец поняла, что это было – обещание и приглашение, но без начала и конца, без места и времени. Она не знала, как сделать первый шаг, как приступить к поискам. Но потом вспомнила, как назвала его однажды, еще до того, как узнала его имя, до того, как они познакомились в том поезде, идущем в Стамбул.

Человек из Орана.

Луиза смотрит на часы и говорит себе, что спешить некуда. Она достает из сумки роман, на обложке которого изображение черной шляпы и усов. Машину ей возвращать только через несколько часов, а кроме того, не зря же она проделала весь этот путь. Что-то привлекает ее внимание: у входа на террасу стоит мужчина. Она наблюдает, как он выходит на освещенное место и заключает в объятия одного из детей. Его лицо – незнакомое, как она теперь видит, – расплывается в улыбке. Неважно, у нее есть время. Она подает знак официанту, заказывает еще кофе.

Подставляет лицо солнцу, поправляет очки и ждет, когда он найдет ее.

Благодарности

Всем, с чьей помощью эта книга состоялась, я хочу сказать огромное спасибо. Моему агенту Элизабет – за то, что вы постоянно помогаете мне и смиряетесь с моей привычкой писать черновик, тут же отбрасывать его и хвататься за что-нибудь новое, несмотря на приближающийся дедлайн; моему редактору Заку – за то, с каким непоколебимым энтузиазмом вы принимаете мои сюжеты и моих персонажей, и за ваши советы, благодаря которым мне удалось объединить их в полноценный роман; а также каждому сотруднику Flatiron за их неизменную поддержку – я ценю вас так высоко, что не могу выразить это словами.

В этой книге фигурируют множество стран и языков, но из-за пандемии я писала ее в Соединенных Штатах, не выходя из-за рабочего стола. Поэтому я должна выразить огромную благодарность моим друзьям со всего мира за помощь со сбором разнообразных материалов. Белинде – за то, что связалась из Австралии со своими друзьями в Южной Америке, и они ответили на мои вопросы, касающиеся испанского; Джессике – за то, что во время поездки в Ливан к семье согласилась проверить мои фразы на арабском; Саре – за то, что напомнила мне о существовании разных диалектов и любезно обратилась к своему коллеге в Дубае (спасибо, доктор Кассем Вахба) за консультацией по североафриканскому арабскому; наконец, Джейми – за помощь с фрагментами на французском, которыми ты занимался во время рабочего отпуска в Европе, поскольку мои знания ограничиваются уровнем средней школы. Спасибо Глену за ответы на все мои вопросы про денежную систему в Великобритании в 1960-е годы. Белинде, Марте, Саре и Деб – за все сообщения и созвоны в Zoom, за то, что выслушивали мои переживания и сомнения на протяжении всего процесса работы. Прошла целая вечность с тех пор, как я побывала в городах, упомянутых в этой книге, и еще больше с тех пор, как я видела некоторых из вас вживую, а все из-за пандемии. Я надеюсь, что скоро у меня появится возможность еще раз поблагодарить вас, на этот раз лично.

Примечания

1

Конечно (фр.).

2

Не так ли? (фр.)

3

Правда? (фр.)

4

Лимонный сорбет, традиционный алжирский десерт. – Здесь и далее примеч. перев.

5

Спасибо (серб.).

6

Мидии в соусе на основе белого вина и лука (фр.).

7

Марокканское еврейское блюдо, которое обычно подают по субботам на шаббатний обед, тушеная говядина с рисом, нутом, картофелем и яйцами.

8

Небольшой стакан пива.

9

Спокойной ночи (исп.).

10

Шестой класс (фр.).

11

События (фр.).

12

Внимание, пассажиры! (исп.)

13

Поберегите ваш угол (фр.). Coin – по-английски монета, по-французски – угол.

14

Ты/вы (фр.).

15

Традиционное блюдо испанской кухни – жареные креветки с чесноком.

16

Бокерон и анчоус – одна и та же рыба, отличается только способом приготовления: бокерон маринуют в уксусе, а анчоус солят.

17

Испанский сухой херес.

18

Филе вяленого тунца.

19

Жареные кальмары (исп.).

20

Героиня романа Уильяма Теккерея “Ярмарка тщеславия”.

21

Маленькая, или суповая, акула (исп.).

22

Кофе с молоком (исп.).

23

Традиционная для Андалузии лепешка.

24

Деньги, обмен? (исп.)

25

Конечно (исп.).

26

Кофе с большим добавлением бренди или рома.

27

Перерыв (исп.).

28

Ешьте (фр.).

29

Скоро вы почувствуете себя лучше (фр.).

30

Берегитесь солнца (фр.).

31

Действительно (фр.).

32

Жареный морской язык.

33

Утиное конфи (фр.).

34

Запеканка из тонко нарезанного картофеля со сливками.

35

Эспрессо с небольшой порцией молока.

36

Традиционное алжирское блюдо – пирог на основе манной крупы с добавлением меда, который выпекается на сковороде.

37

Прекратите, пожалуйста (фр.).

38

Извините (фр.).

39

Обменный пункт (фр.).

40

Да, конечно (фр.).

41

Глинтвейн (фр.).

42

Магазины сыров (фр.).

43

Меня зовут (фр.).

44

До свидания (фр.).

45

Следующий, пожалуйста (фр.).

46

Во Франции? (фр.)

47

Хорошо (фр.).

48

Метод казни, который применяли алжирские повстанцы в 1950-х годах, перерезая жертве горло. Зачастую тела обнаруживали жестоко изувеченными – например, им могли вспороть живот или отрезать половые органы.

49

Буквально – “креветки Бижара” (фр.). Так называли пленных повстанцев, которых французские солдаты убивали особым образом: ноги жертвы опускали в таз с раствором цемента, давали застыть и сбрасывали в море с вертолета. Этот способ казни получил свое название в честь генерала Марселя Бижара, принимавшего участие в Алжирской войне.

50

Чем могу вам помочь? (фр.)

51

Бокал (фр.).

52

Извините, одно пиво (фр.).

53

В отпуске (фр.).

54

Дорога, с которой открывается вид на море.

55

Лимонный сорбет (фр.).

56

Что ты говоришь? (фр.)

57

Да? (фр.)

58

До следующей встречи (фр.).

59

Входите, входите (фр.).

60

Певцы, исполняющие песни в стиле раи – направления в музыке, сочетающего национальные арабские традиции с западными веяниями.

61

Острый соус на основе перца чили.

62

Алжирская хрустящая лепешка из манной крупы.

63

Разве нет? (фр.)

64

Омлет по-каталонски (фр.).

65

Конец (лат.).

66

Плохой воздух (фр.).

67

Все в порядке? (фр.)

68

Вот. От укачивания (фр.).

69

Доброй ночи (фр.).

70

Наконец-то мы встретились (фр.).

71

Имя, которым в испанском языке принято называть абстрактных собирательных персонажей, аналог “Ивана Ивановича Иванова”.

72

В чем проблема? (фр.)

73

Спасибо. Да пребудет с вами мир (араб.).

74

Да пребудет мир и с вами тоже (араб.).

75

Чайный салон при отеле “Пера Палас”.

76

У меня хороший французский (фр.).

77

Да, очень хороший (фр.).

78

Тонкая лепешка с мясной начинкой, напоминающая пиццу.

79

“Лодочка” с начинкой из фарша и овощей.

80

Ресторан “Лале” – одна из остановок на ставшей популярной в конце 1960-х “тропе хиппи”, сети дорог из Европы в Южную Азию. На этих остановках путешественники искали тех, кто готов был их подвезти, или, наоборот, сами набирали пассажиров и попутчиков.

81

Три кофе без сахара. Свяжитесь с полицией, пожалуйста. Этот мужчина нам угрожает (араб.).

82

Вы ведь меня понимаете? (фр.)

83

Спрячьте ее. Она невиновна (араб.).

84

Выход (тур.).

85

Разновидность бублика, посыпанного кунжутом.

86

Это еще не конец, моя любимая (араб.).

87

Улочка с барами и ресторанами.

88

И бокал вина, пожалуйста (фр.).

89

Это место свободно? (фр.)

90

Хотите что-нибудь еще, мадемуазель? (фр.)

91

Да, кофе. У вас есть крепонне? (фр.)

Content

Кристин Мэнган
Континентальный роман

1 Анри

Прежде

2 Луиза

Прежде

3 Анри

Прежде

4 Луиза

Прежде

5 Анри

Прежде

6 Луиза

Прежде

7 Анри

Прежде

8 Луиза

Прежде

9 Анри

Прежде

10 Луиза

Прежде

11 Анри

Прежде

12 Луиза

Прежде

13 Анри

Прежде

14 Луиза

15 Анри

16 Луиза

17 Анри

Эпилог Оран, Алжир

Благодарности

Примечания