Сауль Мартинес-Орта

Хрупкий разум. Нейропсихолог о том, какие сбои происходят в мозге и как это меняет личность человека

Каждому из них.

Моим замечательным учителям.

Моим пациентам.

Cerebros rotos: Pacientes asombrosos que me enseñaron a vivir

by Saul Martínez-Horta

© 2022 Kailas Editorial, S. L. All rights reserved.

The Russian Version translation is published by Limited company Publishing house «Eksmo» in 2024, by arrangement with Kailas Editorial through Rightol Media in China

© Кускильдина А.Р., перевод на русский язык, 2024

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

Мозг может сломаться. Это самое величайшее произведение, которое только можно представить, природа создала за тысячи лет эволюции. В результате идеально организованной работы систем из сетей клеток и химических веществ возникает нечто уникальное: то, что отличает людей от представителей животного мира – когнитивные процессы и их выражение через поведение. Интересно наблюдать, а тем более изучать и пытаться понять, когда что-то идет не так и рушится один из столпов, придающих порядок и последовательность образу жизни. Это то, чему посвящают себя люди, которым посчастливилось работать с этим «веществом».

Мозг и его свойства – это что-то невероятное, но любая часть всего этого легко разваливается вследствие какой-то из многочисленных причин… И когда мозг ломается, ломается все. У тех, кто страдает от этого напрямую, рушится представление о том, кем они были, какие есть и кем могли быть. У тех, кто живет по другую сторону, появляется отчаяние, ломается целая жизнь рядом с тем, кто перестает быть собой.

Более того, во многих случаях никто не осознает, что за этой забывчивостью, странными жестами, переменой характера, словами, которые не выходят наружу, видениями и подавленным духом есть мозг, который в один прекрасный день начал разваливаться.

Поломанный мозг существует, на самом деле каждый день он разбивается на тысячу кусочков. Но не всегда очевидно: кто, когда и как его сломал и какие последствия из этого вытекают. Жизнь с ним – лучший инструмент для достижения минимальной способности понимать, как работает мозг и что происходит во время поломки. Без этого анализа люди, пострадавшие от последствий повреждения, становятся странными сущностями, которые обычно вызывают у близких растерянность и даже страх.

Они безлики, безымянны, за ними нет никакой истории. Возможно, именно поэтому они так же пленяют, как и смущают. Они, как освещенные сзади силуэты, темные и непрозрачные формы, окруженные ореолом света. В них нет ничего, кроме контекста, в котором они живут, а также поз и жестов. Нет лица, нет черт, нет выражений, нет взгляда.

В каком-то смысле все люди и истории, которые научили меня тому, что собираюсь рассказать, были темными силуэтами в глазах каждого, включая и меня. Они были отвергнутыми, непонятыми, нападавшими, допрошенными и даже запуганными, потому что никто не включил свет.

Когда я оказался наедине с первой пациенткой, она представляла собой буквально силуэт на фоне света. Девушка сидела в инвалидной коляске и смотрела на кусочек Барселоны через огромное окно медицинского центра, где я проходил первую стажировку. В ракурсе это была непрозрачная форма, окруженная тем жестоким светом, который лучшие архитекторы модернистской школы умели пропускать в каждый уголок самых красивых барселонских зданий.

Я еще учился по специальности «нейропсихология» в неврологическом отделении больницы Сан-Пау, но чувствовал себя готовым абсолютно ко всему. Я знал наизусть все, что, как казалось, нужно, чтобы приступить к работе.

Она выздоравливала после нейрохирургической операции по удалению огромной опухоли головного мозга, глиобластомы, с мрачным прогнозом. Я подошел, уверенный в себе, и увидел огромный шрам через весь череп. Она была молода, но многочисленные признаки свидетельствовали о том, что какое-то время принимала кортикостероиды и сидела в кресле, а все банальности уже не имеют для нее значения.

Я подошел сзади и знаю, что она услышала, как приближаюсь, но не обернулась. Сел рядом и посмотрел на нее. Она в свою очередь посмотрела на меня, а затем снова – в окно. Я не мог скрыть впечатления, которое она произвела. В голове был идеальный список тестов, признаков и симптомов, которые нужно было провести и изучить. Вся теория была у меня в голове. Но реальность заключалась в том, что передо мной был человек, который прекрасно понимал, что жить осталось недолго, а сидящий рядом мальчик даже не знал, с чего начать.

Тогда я, в силу неопытности, не смог придумать ничего лучшего, как только сказать:

– Ита-а-ак… Как дела? Сегодня хороший день, да?

Она обернулась, улыбнулась и сделала гримасу, которая неизбежно означала: «Надо же, дурачок обращается ко мне…»

В этот момент я вдруг понял, что ничего не знаю. У меня уже были пациенты под присмотром, их было немного, но я чувствовал себя абсолютно способным лечить. Вся эта теория была прекрасна в цветной таблице и заметках в маленьком блокноте, который я всегда носил в кармане. Но тут происходило то, для чего не было ни таблиц, ни красок, ни заметок.

В тот день я осознал, что проведу остаток жизни, пытаясь изучить и понять то, что, возможно, нельзя полностью постигнуть. Теория – это всего лишь теория, а хрестоматийные случаи описаны только в пособиях. Со временем я обнаружил, что лучшее руководство по нейропсихологии называется «Пациенты», а уникальность, которая сопровождает детали каждого случая, трудно объяснить с помощью общих черт.

Анекдотическая и болезненная ситуация поставила меня в то место, где нужно быть постоянно, когда решаешь работать с людьми и их страданиями. Этой плоскостью наблюдения и отправной точкой любого подхода к сложной реальности больного всегда должно быть «смирение». Без него вряд ли можно получить доступ к процессу построения опыта и знаний. Он питается любопытством, с которым нужно наблюдать за миром других. Тогда со временем, используя теоретические и ручные инструменты, накапливается опыт, ускоряющий процесс оценки и понимания. Именно так мы учимся и, полагаю, в каком-то смысле питаем клиническую интуицию, которая будет сопровождать врача в дальнейшем.

Я не считаю себя экспертом ни в чем, тем более в сломанном мозге, но чувствую глубокое любопытство и острую потребность понять его. Пациенты научили меня гораздо большему, чем любая программа обучения, рассказав увлекательные истории о мире заболеваний головного мозга и их последствиях для поведения человека.

В книге я описываю некоторые клинические случаи из профессиональной практики, которые в силу своих особенностей оказали на меня влияние. Некоторые из них помогли понять фундаментальные аспекты того, как работает разум и как он трансформируется, когда ломается; другие питали мой опыт как личности.

Убежден, что для многих какие-то реальные истории будут знакомы или близки. Они помогут лучше понять некоторые принципы работы мозга (или его дисфункций) и течение определенных заболеваний. Главная цель книги будет выполнена, если в следующий раз читатель окажется перед разбитым мозгом – силуэтом, подсвеченным пламенем скромного любопытства и знаний, помогающих раскрыть, кто, что и почему скрывается за ним.

Меня зовут Сауль Мартинес-Орта, эти истории научили меня думать и, следовательно, жить, пока я делал маленькие шаги в мире нейропсихологии. Я никогда не был хорошим учеником. В школе дважды оставался на второй год, провел на скейтборде или доске для серфинга сотни часов, которые следовало бы потратить на учебу, слышал около двух тысяч раз, что «этот мальчик ленив», мне много раз намекали, что мое будущее не имеет перспектив. Мне никогда не удавалось писать без орфографических ошибок и совершать несложные мыслительные операции. Учителя потеряли доверие и интерес ко мне, родители не верили в меня. Сегодня этот набор характеристик, которым также сопутствовали импульсивность, хулиганство, вечное промедление и беспорядок, получил имя.

Когда я разочаровался из-за того, что у меня не было четкого направления жизни с детства до этапа взросления, обнаружил книгу с клиническими случаями заболеваний головного мозга. Особенности поведения и всех процессов, которые делают людей такими, какие они есть, всегда вызывали во мне огромное любопытство. Внезапно я обнаружил, что мозг и его травмы или заболевания могут придать логический смысл некоторым из самых сложных сценариев, которые сопровождают человечество. Войдя в этот мир, я открыл для себя нейропсихологию – науку, которая исследует, изучает и объясняет (или пытается объяснить), как функционирование мозга поддерживает когнитивные процессы и поведение человека, а особенно, как разрушающие его нормальную работу процессы проявляются в изменениях поведения.

Нейропсихология – это не медицина, не биология, не нейробиология. Нейропсихологи не прописывают таблетки и не проводят психотерапию. Их инструментами являются наблюдение, а также бесконечное количество нейропсихологических задач и тестов, которые позволяют количественно оценить, как функционирует и перестает работать разум.

Часть первая

Воспоминания

Сохранение новых знаний и навыков называется «запоминанием». Память – это также все, что подсознательно, без явного контроля, появляется в сознании или выражается через поведение по отношению к определенным стимулам. Когда запах возвращает воспоминания, когда песня заставляет заново переживать эмоции, а образ тарелки с едой вызывает тысячу ощущений, возбуждающих аппетит, – все это тоже память. Мы – это наши воспоминания, наша история и способность к осознанию всего этого. Независимо от того, сколько информации храним, если мы не можем получить к ней доступ, то перестаем существовать.

ЗАБОЛЕВАНИЯ ГОЛОВНОГО МОЗГА МОГУТ ПО-РАЗНОМУ ВЛИЯТЬ НА ПРОЦЕССЫ, НЕОБХОДИМЫЕ ДЛЯ СОХРАНЕНИЯ ПАМЯТИ И ВОСПОМИНАНИЙ.

Возможно, если попросить несколько человек сымитировать расстройство памяти, все они подражали бы тому, кто не знает, где находится и что было на ужин накануне, или повторяет уже сказанное, интерпретируя вольно или невольно поведение людей, страдающих такими заболеваниями, как болезнь Альцгеймера, или даже воссоздавая выдающиеся случаи, например, пациента Г. М. В середине прошлого века у него после полной резекции части теменной доли, необходимой для нормального функционирования памяти, развилась амнезия.

Помимо этих общих или прототипических аспектов памяти и ее расстройств, способность учиться и запоминать также позволяет знать, кто мы есть, и, следовательно, чувствовать, что являемся собой, или узнавать себя перед зеркалом. Память позволяет признать [узнавать] свой дом, знать, как использовать предметы, распознавать жесты, символы и их значения. Она даже позволяет делать вещи, казалось бы, банальные, но впечатляющие, например, мысленно путешествовать во времени, получать доступ к прошлому, его образам, переживаниям и эмоциям. Еще дает возможность трансформировать его и воссоздать новый сценарий, в котором можно создать вещи, которых никогда не было, и созерцать их мысленно глазами, наслаждаясь той ситуацией, в которой хотели бы быть, но которой никогда не было. Подобным образом также можно отправиться в воображаемое будущее, которое мы можем построить в своем сознании, используя знания, как кусочки игры, порядок сборки которых зависит исключительно от фантазии.

Глава 1. Болеро и незнакомка рядом

Педро было шестьдесят семь лет во время нашей встречи и, как и во многих других случаях, он выглядел человеком без каких-либо проблем. Ничего в его позе, лице, внешнем виде или манере одеваться не говорило о катастрофе, творившейся внутри. Это был чрезвычайно худой и смуглый человек с грубой кожей, один из тех, кому пришлось узнать, что значит работать под солнцем. Волосы у него были белые и настолько редкие, что, несмотря на все попытки, не скрывали блестящую кожу головы. Его дрожащие руки казались твердыми и большими. Он был элегантно и опрятно одет и идеально выбрит.

Два года назад у него диагностировали возможную болезнь Паркинсона. Затем появились легкий тремор, походка мелкими шагами и некоторая скованность в конечностях. Признаки, которые появлялись постепенно и соответствовали предполагаемой болезни.

Проблема в том, что это были не самые важные симптомы в жизни Педро. Он был крупным бизнесменом, опередившим время и построившим небольшую империю благодаря смелости и усилиям. Он всю жизнь руководил семейным бизнесом, который так много дал ему, его детям и всем, кто работал рядом.

Он не мог точно объяснить, в чем проблема и почему пришел на консультацию. Его жена в сопровождении детей объяснила, что в течение полутора лет они замечали прогрессирующее ухудшение когнитивных функций. Ранее Педро был организованным и умным человеком, способным управлять крупной компанией и всем, что с этим связано. Но теперь Педро все чаще повторял слова, казался забывчивым, его речь была дезорганизованной и было очевидно, что навыки планирования и управления исчезли. Он каждый день продолжал ходить на работу и занимать кабинет, где наблюдал, как проходят часы, просматривая бумаги, которые не мог понять. Это было лучшее, что они могли для него сделать. Им нужно было, чтобы он продолжал чувствовать себя начальником, отцом и тем, кто все контролирует и участвует в принятии самых важных решений. Но все было лишь маленькой игрой, созданной добротой жены, желающей защитить мужа, которого обожает.

Педро мог часами сидеть, абсолютно ничего не делая, не вздрагивая. Иногда он листал бумаги, содержащие цифры и слова, которые не мог расшифровать. Иногда без причины начинал плакать, а затем несколько часов снова смотрел на белую стену.

В первую встречу Педро не знал, в какой день или год мы живем. Он также не знал, в каком городе находимся, утверждал, что это на острове, где прожил всю свою жизнь, хотя утром прилетел на самолете в Барселону. Он также был не в состоянии выполнить очень простые мыслительные операции, например, вычесть семь из семи или запомнить только что сказанные три слова: мяч, флаг, дерево.

В нейропсихологии используются различные задачи или тесты, они помогают наблюдать и объективировать тип когнитивных процессов, которые являются дисфункциональными. Благодаря этому можно обнаружить сбои в определенных областях мозга, которые участвуют в выполнении этих процессов. Например, пациентов просят нарисовать часы, на которых стрелки указывают на 11:10. Для выполнения такого, казалось бы, простого действия, надо использовать набор процессов, которые включают среди прочего доступ к знаниям о том, что такое часы и как работают, а также особенностей рисования в пространстве. Обычно больные, не умея планировать и организовывать рисунок, располагают все цифры на одну сторону (рисунок, часть А) или не могут изображать время руками (рисунок, часть В), или рисуют предметы, которые отдаленно напоминают часы (рисунок, часть С). Но в случае с Педро все пошло дальше. Задание, который ему дал, превратилось в бессмысленное сообщение в его голове и выполнение чего-то, очень далекого от рисунка часов.

Он оказался лишен способности усваивать информацию. Я мог снова и снова предъявлять ему один и тот же список слов, останавливаться на некоторых характеристиках только что увиденного, пытаясь прийти к чему-то напоминающему кусочки памяти, но это было невозможно. Там ничего не было. Он мог уделять немного внимания тому, что говорю, хотя я полностью осознавал, что это ни к чему не приведет.

Его речь также заметно пострадала, появились многочисленные признаки прогрессирующей афазии. Афазия – это речевое расстройство, возникающее в результате повреждения головного мозга, которое является острым симптомом в случаях сосудистых повреждений, травм или прогрессирующих симптомов при определенных нейродегенеративных процессах. Педро не мог строить предложения, следуя правилам грамматики, что любой здоровый человек делает автоматически. Он также не мог перечислить названия простых предметов, показанных на экране компьютера, таких как расческа, зубная щетка или палитра красок. Но когда попробовал, то произнес слова, имевшие определенное отношение к этим предметам, например, «расчесывать», «дантист» или «рисовать».

Он продемонстрировал множество признаков того, что называют фронтальным поведением или признаками гипофронтальности. Это соответствует серьезным аномалиям в лобной доле. Внешние функции включают в себя длинный список процессов, которые воплощаются в том, что делает нас людьми как с точки зрения сложности познания, так и с точки зрения поведения. Подобно дирижеру оркестра, лобные функции каким-то образом направляют и координируют тон, ритм и мелодию других процессов.

Поэтому они необходимы для того, чтобы все остальное могло работать. Без них познание приводит к аритмичной и расстроенной мелодии – хаосу. В то же время лобные функции дают то, что отличает поведение человека от поведения животных. Например, голодная собака будет есть, если положить перед ней еду. Но люди способны устанавливать для себя «правила» и сами решать, пора начинать есть или сделать это потом. Эта способность контролировать то, что и как делаем, является удивительным следствием нормально развитых лобных функций.

Педро продемонстрировал многочисленные проявления гипофронтальности в форме стереотипного и автоматизированного поведения, которое происходило без какого-либо внутреннего процесса, контролирующего и управляющего им. Он не мог перестать делать определенные вещи, когда принимался за них, хотя они не имели никакого смысла. Например, если попросить его хлопнуть в ладони три раза, он будет аплодировать все время, не останавливаясь. Он также не смог избежать подражания позам и жестам, которые я делал во время осмотра, что называется эхопраксией. Если я поднимал руку – он ее поднимал, если качал головой – он тоже. Более того, его взгляд был намагниченным на любое мое движение, то есть он не мог не следить взглядом за всем, что я делал.

Если я помещал какой-либо предмет в поле его зрения, он не мог не взять его, даже когда я говорил не трогать. Эти проявления называются расстройством зависимости от окружающей среды, они относятся к действиям, которые происходят автоматически, вызванным неспособностью предотвратить возникновение поведения без какой-либо цели. Так внешняя среда «активирует» программы, которые хранятся в мозге. Например, при расстройстве, как в случае с Педро, пациент не может избежать использования предмета, который ассоциируется с определенным поведением (расческа – расчесывает волосы, ручка – берет ее и пишет, очки – надевает их на нос). Поэтому, если поставить перед больным какой-либо из этих предметов и попросить оставаться неподвижным, он не сможет этого сделать. А если положить на стол еще одни очки, он бы надел их поверх первых.

Было очевидно, что у Педро не болезнь Паркинсона, а скорее другой, хоть и похожий, нейродегенеративный процесс, но с гораздо более заметной картиной когнитивного ухудшения. Мы запросили дополнительные анализы и договорились встретиться через несколько месяцев. Педро вернулся в сопровождении жены. Внешне он выглядел лучше, чем когда-либо: сияющий, улыбающийся и с огромными широко открытыми глазами. На вопрос, почему он так хорошо выглядит, ответил, что чувствует себя очень счастливым.

Оказалось, что его состояние значительно ухудшилось во всех аспектах. И сравнение результатов тестов во время первого визита и новой встречи без всякого сомнения показали, что Педро страдал прогрессирующим надъядерным параличом (ПНП). Это нейродегенеративное заболевание, которое мы относим к так называемому атипичному паркинсонизму.

У людей, страдающих этим заболеванием, обычно развиваются симптомы, похожие на симптомы болезни Паркинсона, такие как скованность или ходьба короткими шагами. Но еще появляются и другие: «замирание» походки, когда ступни внезапно «прилипают к земле», падения и отсутствие реакции на фармакологическое лечение, которое помогает при болезни Паркинсона. Эти симптомы обычно проявляются на самых ранних стадиях и развиваются быстрее, чем обычно наблюдаем при болезни Паркинсона. Одним из центральных двигательных симптомов этого заболевания является прогрессирующая утрата или паралич движений глаз, особенно в вертикальной плоскости. И именно эта черта заставляет многих пациентов с ПНП постоянно выглядеть как будто удивленными, с широко открытыми глазами.

Как бы то ни было, название болезни меньше всего волновало его жену в тот момент. Важно осознавать, что то, что интересует врача, может вообще не иметь ничего общего с тем, что беспокоит пациента или его семью. Названия, тесты и технические подробности, которые можно использовать, частично решают проблему. Очевидно, особенно вначале, что возможность дать этому название и знать, что происходит и почему, чрезвычайно утешительна для семей. Верно также и то, что относительно предсказуемое течение многих нейродегенеративных процессов позволяет предвидеть путь, по которому придется пройти вместе, если знать, как ими управлять. Но не менее верно и то, что относительно скоро не будет много вариантов.

Со спокойствием, типичным для человека, который начал смиренно переваривать реальность, из которой теперь невозможно уйти, его жена сказала:

– Доктор, очень трудно свыкнуться с мыслью, что его больше нет здесь. Он давно не помнит моего имени и не знает, кто я.

В этот момент я повернулся к Педро и спросил его, знает ли он, кто эта женщина, сидящая рядом с ним. Улыбаясь, он пробормотал хрупкое: «нет», покачав головой и сохраняя улыбку, которая не покидала его с момента прибытия.

Жена рассказала, что в последнее время она каждую неделю водила его послушать музыку в отель, куда они ходили, когда были молоды. Там он попросил пианиста сыграть болеро Мончо и очень увлекся, слушая их. И тогда она с выражением, в котором я уловил смесь сострадания и стыда, рассказала, что в последний день, когда они пошли слушать болеро, он попросил ее выйти за него замуж. Она не могла сдержать слез поражения, спрятанных за его словами.

Прямо в этот момент, осознавая, что воспоминания всей жизни исчезли у мистера Педро, я повернулся к нему и спросил, впервые ли он влюбился. Он ответил, что да.

И тогда я спросил:

– Но, Педро, почему вы влюбились и сделали ей предложение, если не знаете, кто она?

Медленно, но твердо, убежденно и со всем энтузиазмом мира, присутствующим в каждом жесте и слове, он ответил:

– Потому что знаю, что это женщина моей жизни!

И да, несомненно, эта женщина, у которой для Педро больше не было имени, и он не мог знать, что она была частью его истории, была женщиной всей его жизни. Кто-то, кто был с ним и остался рядом, сопровождая его, слушая болеро, которое так его волновало. Тот, кто никогда не исчезнет.

Пока я скрывал усилия, которые прилагал, чтобы не поддаваться эмоциям, его жена отметила, как странно и тяжело было, с одной стороны, принять, что его уже нет, и в то же время открыть для себя красоту ощущения, что он влюбился в нее снова.

Действительно, каким-то образом Педро понимал, что человек, сидящий рядом с ним, был женщиной всей его жизни. Я знал это, потому что не вся информация хранится одинаково. Этот замечательный набор процессов, поддерживающих память, позволяющих узнавать вещи и восстанавливать их позже в форме воспоминаний, не уделяет одинакового приоритета всему, с чем сталкиваются органы чувств. Мы можем вспомнить, что было вчера на ужин, цвет первой машины или имя школьного учителя, который нас ненавидел, но вряд ли вспомним, как был одет кто-либо из людей, случайно пересекающихся с нами каждый день. Фактически невозможно запомнить множество более или менее значимых событий.

Существуют различные типы памяти в зависимости от продолжительности воспоминаний, типа запоминаемой информации и способа обучения. Научиться ездить на велосипеде – это не то же самое, что запомнить таблицу умножения или выучить столицы разных стран.

Причудливым образом травмы головного мозга или траектория, по которой следует прогрессирующая потеря мозговой ткани при нейродегенеративных заболеваниях, могут по-разному влиять на множество систем, участвующих в различных типах памяти. Это объясняет, например, то, что люди, страдающие ранними и промежуточными формами болезни Альцгеймера, часто прекрасно помнят многие давние детали, но не могут вспомнить то, что только что произошло. Или другой пример: есть люди, которые вполне способны усваивать новую информацию и запоминать как отдаленные, так и недавние события, но совершенно забыли названия предметов или значение слов.

В остальных случаях все, что случилось до болезни, забывается, но запоминается то, что происходит потом.

БЫВАЮТ СЛУЧАИ, КОГДА ПАЦИЕНТЫ ПРЕКРАСНО ПОМНЯТ ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ, НО УЖЕ НЕ МОГУТ ЗАПОМНИТЬ НИЧЕГО НОВОГО.

Но существует тип памяти, или, возможно, правильнее говорить о типе контекста, в котором происходит обучение, связанное с эмоциональным опытом. Эти воспоминания, связанные с эмоциями, занимают преимущественное место в сетях мозга, участвующих в построении воспоминаний, и могут оставаться неизменными с течением времени. Благодаря этому можно легко вызвать в памяти множество событий, полных деталей, когда они окружены эмоциями.

По этой причине установленные стимулы непроизвольно вызывают в сознании каскад эмоций и образов, например, когда запах заставляет перенестись в лето юности или песня переносит в воспоминания о потере любимого человека.

Структуры мозга, имеющие наибольший вес в процессах кодирования и хранения воспоминаний эмоционального содержания, как правило, поражаются очень поздно в контексте повреждений, вызванных нейродегенеративными заболеваниями. Когда основные воспоминания исчезнут или обычные предметы превратятся в совершенно незнакомые, все еще возможно, что песня, запах или образ пробудят воспоминания без формы, но со всеми искренними эмоциями.

Педро не мог знать причину всего, что чувствовал, находясь со своей женой, но именно с ней, теперь уже неизвестной женщиной, которая всегда была рядом, моменты были наполнены огромным счастьем, подпитываемым историей всей жизни. Он не мог вспомнить эту историю, но каждый день переживал ее с чувством новой влюбленности. И возможно, это самое важное в процессе запоминания.

На самом деле слово «воспоминания» происходит от латинской приставки re (снова) и cordis (сердце), так что этимологически основной и, возможно, самый глубокий смысл этого слова – «снова пройти через сердце». Несомненно, это происходило каждый день, когда Педро созерцал сидящую рядом с ним неизвестную женщину, которая просила снова сыграть те болеро, которые ему так нравились.

Глава 2. И можно ли мне это есть?

Эту семидесятивосьмилетнюю пациентку я уже знал по предыдущему визиту в наш центр, хотя она не могла вспомнить, что когда-либо была здесь. Тогда, около полугода назад, Люсия тоже пришла в сопровождении дочери и выглядела изысканно. Как оказалось, элегантность была простым фасадом, театральным спектаклем, прекрасно организованным ее дочерью, которая хотела, чтобы мать продолжала показывать себя миру такой, какой была когда-то. Люсия спрятала лицо за тканевой маской с принтом, специально выбранной для этого визита. Прямые белые волосы были идеально завязаны, образуя симметричный пучок. Одета была классически, не показывая лишнего, скромно: в зеленоватой юбке ниже колен и легкой набивной блузке, дополненной брошью на шее.

Первые слова, с которыми Люсия обратилась ко мне, были:

– Ты видел, какая хорошенькая у меня дочь? Она одинокая, думаю, тебе стоит сделать ей предложение.

Я улыбнулся, зная, что «комичные» комментарии теряют всякий намек на юмор, когда описывают симптом, принимающий форму выражения идей, которые раньше никогда не существовали в сознании человека. Я посмотрел на ее дочь, и она просто опустила голову, а затем закрыла глаза тем жестом стыда и жалости, который я так много раз видел у сопровождающих.

Ее язык, манера говорить, выбирать слова и строить речь были совершенно нормальными. Но передаваемое послание было далеко от социальных «правил», от той нормы, которая должна применяться в разговоре с незнакомым человеком.

Как всегда, я спросил, почему она пришла и знает ли, где мы находимся и что делаем. Она утверждала, что это дочь убедила ее приехать и она не имеет ни малейшего представления, что здесь делает.

В течение уже трех лет дочь замечала все более частые мелкие странности, но больше всего ее внимание привлекла перемена в характере матери. Люсия была сдержанной женщиной, которая никогда не соглашалась быть «леди» и которая могла построить всю жизнь своими руками, работой, умом и никогда не переставала жертвовать собой ради своей семьи. Теперь она жила одна. Ее муж некоторое время назад умер, но это ничего не изменило в привычках Люсии. Она вела активную светскую жизнь, и изысканный вкус в живописи и литературе проявлялся в каждом уголке дома, который принадлежал ей последние сорок лет.

Но с некоторых пор она становилась все более недоверчивой и слишком часто отпускала грубые замечания. Она выходила из себя или совершала странные поступки. Например, совершенно абсурдным образом беспорядочно группировала всевозможные элементы в своем доме. Или на рассвете вынимала все столовые приборы, которые использовались только на семейных торжествах, чтобы разложить в ряд на столе, а затем положить их назад. Или вынимала одежду и предметы из шкафа, чтобы оставить все на полу и пойти куда-то еще, погружая в хаос углы того дома, который раньше всегда был безупречным.

Когда я спросил ее, как она себя чувствует, она широко улыбнулась и сказала, что все отлично и намного лучше, чем у большинства людей ее возраста. Тогда я спросил, как это возможно, что, будучи такой здоровой, она не знает ни дня, ни месяца, ни года, в котором живем.

Это вызвало немедленное изменение в ее выражении лица и поведении:

– Теперь я знаю, чего ты хочешь и почему я здесь! Вы пришли посмеяться надо мной и хотите забрать все мои деньги, да? И все это, чтобы прославиться, верно?

Переубедить было невозможно. Попытка исследовать и сделать какой-либо обоснованный вывод у кого-то в состоянии подобных поведенческих изменений была бы лишена смысла или клинической обоснованности. Поэтому я просто ограничился тем, что выдержал двести ее атак. Более того, в действительности ее слова и поведение уже говорили обо всем, что с ней происходило. Иногда просто наблюдая, но зная, как это делать и как понять, подходишь близко к источнику проблемы.

Я решил, что сейчас не время и стоит завершить визит иначе.

Зная, что некоторые процессы контроля и торможения у Люсии полностью не сработали, я предположил, что смогу на несколько минут вытащить ее из этой «петли иррациональной ненависти», если удастся направить ее ослабленное внимание на что-то привлекательное. Набор гротескных форм поведения, которые развились у нее в последние годы, предполагал, что определенные области префронтальной коры страдают от какого-то повреждения, причину которого еще предстоит определить. В отличие от предыдущего случая, где Педро демонстрировал поведение, предполагающее гипофронтальность, характеризующуюся имитацией поведения и расстройством использования, Лусия демонстрировала другой тип поведения, типично гипофронтального, в виде полного несоответствия социальным правилам, повторяющееся поведение без цели и расторможенность.

Развитие лобной доли и зависящих от нее процессов дало человеку возможность проявлять целый ряд моделей поведения. Каким-то образом, не прилагая никаких усилий, люди способны приспособить свое поведение к тому, что ожидается, в соответствии с неписаными правилами, которые являются частью культурных особенностей. Именно поэтому в буфете они не бросаются бесконтрольно за едой, а способны дождаться очереди, несмотря на спешку и нетерпение. Не ведут себя одинаково, когда едят фастфуд с друзьями или ужинают с родителями первой девушки, и, конечно же, мы не выражаем словами и не показываем непристойными жестами наши самые глубокие и примитивные представления о том, как сильно мы любим друг друга.

Этот процесс связан с присущей человеку способностью сдерживать себя. Поэтому на том первом ужине с родителями девушки, когда обнаруживаем один из тех прекрасно видимых кусочков еды между зубами мамы, мы способны не рассмеяться или не выражать отвращения, не говоря уже о том, чтобы указывать пальцем на «открытие». Еще хвалим, как кому-то идет новая сумасшедшая прическа и хорошо на ком-то смотрится платье с невозможным принтом или огромные очки в красной оправе. Можем сдерживать выражение эмоций и скрывать, что собираемся заплакать или закричать. И, конечно же, мы способны подавлять первичные импульсы, сопровождающие такие базовые и элементарные действия, как питание или размножение. Кроме того, благодаря еще и фронтальным функциям, можем проявлять гибкость, чередовать, делать и то, и другое, а затем возвращаться к первому делу. Можем внимательно прослушать разговор, перейти к чему-то совершенно другому, потому что позвал начальник, и продолжить то, что делали до перерыва.

Именно потому, что все это является частью нормальных процессов, возникающих в результате функционирования здорового мозга, любой из этих процессов может быть изменен в условиях повреждения. Именно тогда начинает проявляться поведение, которое сбивает с толку тех, кто знает этого человека. Когда говорят о том, кто был спокойным и сдержанным, а теперь стал грубым, неряшливым, невоспитанным и развращенным. Лусия почему-то сильно опустилась за последние несколько лет. Раньше она была неадекватной и раскованной, а теперь еще и перестала самостоятельно контролировать поток мыслей и свое поведение. Поэтому она часто не могла перестать делать или думать о вещах, не имевших никакой цели.

Зная эту трудность, я решил игнорировать нападки Люсии, схватил ее тонкие и морщинистые руки и сказал:

– Знаешь, сегодня среда, я ужинаю со своей бабушкой. Я убежден, что вы очень понравитесь друг другу. Она такая же очаровательная, как и ты.

Она посмотрела на меня, снова улыбнулась, и, хотя я видел в ее глазах, как угасает вся эта неоправданная ненависть, она совершенно убежденно сказала:

– Большое спасибо, доктор. Вы очаровательны. Я хотела сказать вам это с тех пор, как приехала.

С этой улыбкой мы попрощались и договорились о встрече через несколько дней, чтобы продолжить то, что не смогли начать.

В тот день, когда Люсия снова вернулась, я с нетерпением ждал возможности увидеть, каким будет ее визит. Когда дверь кабинета была приоткрыта, услышал, как она снова вошла в кабинет в сопровождении дочери, а затем услышал, как она спросила Инму, ответственную за прием:

– А можно мне это съесть?

На что Инма (могу представить ее лицо) ответила:

– …Нет, мэм, это водно-спиртовой гель, а это декоративные деревянные цветы.

Как только я увидел Люсию, прекрасно понял, что она меня не узнает и не помнит, что была в этом месте раньше.

На этот раз первым, что она мне сказала, было:

– Вы знаете, что у вас очень красивые глаза?

Рассказ дочери и наблюдаемое мной поведение предполагали у Люсии лобный синдром, потенциально вторичный по отношению к какому-то нейродегенеративному процессу. Необходимо было собрать как можно больше информации, чтобы не только определить возможную причину, но и предложить прогноз и ожидаемый сценарий будущего.

Во многих случаях в контексте некоторых из наиболее частых нейродегенеративных процессов очевидно обширное и резкое нарушение памяти, когда возникают пробелы, отсутствие воспоминаний и полная неспособность учиться и сохранять информацию. Люсия не знала, какой сейчас год, не знала, где находится, в каком городе она родилась и что у нее было на ужин накануне вечером. Но в памяти Люсии не было пробелов и она ни разу не сказала: «не знаю». Напротив, у нее на все был ответ. Фантастический наполнитель, заполнивший пустоту, оставленную всеми теми знаниями, которые исчезли или до которых я больше не мог добраться.

Прототипический пациент с амнезией не учится, не помнит, ничего не знает, но когда вы ставите его перед фактом отсутствия знаний, он часто полностью осознает это.

Он проклинает свою плохую память, грустит и злится, потому что не помнит имени, в отчаянии ищет то, что исчезло, потому что знает, что больше ничего не знает. Такие проблемы часто наблюдаются при болезни Альцгеймера или других процессах, при которых черепно-мозговая травма поражает определенные области височных долей, играющих центральную роль в формировании памяти.

Но в контексте дисфункции лобных долей могут нарушиться другие типы процессов, также тесно связанные с формированием воспоминаний, которые связаны с тем, как разум отличает реальность от того, что является продуктом воображения. Он содержит информацию, связанную с событиями, которые пережили, а также воображаемую информацию. В «нормальных» обстоятельствах мы обычно не путаем происхождение образов, возникающих в воспоминаниях, и вполне понимаем, что нам действительно известно о событии, а что мы придумали. Но некоторые процессы могут дать сбой, приводят к «незнанию того, что я не знаю», и это может неконтролируемым образом спровоцировать появление картинки и информации, происхождение которых не имеет ничего общего с реальностью – они занимают пробелы в реальности, хаотичным образом пытаясь заполнить их, придать смысл.

Я попросил ее посмотреть на дочь, которую она прекрасно узнала. Спросил, знает ли, когда родилась ее дочь и когда у нее день рождения.

– За кого ты меня принимаешь!? Конечно, я это знаю! 26 января 1976 года, восемь часов утра. В тот день шел сильный дождь.

Дочь посмотрела на меня, затем нежно на нее, схватила ее руки, шепнула, чтобы она успокоилась, и, оглядываясь на меня, тихо сказала:

– Я родилась 29 июня 1981 года.

Тогда я спросил Люсию, как могло быть, что она не помнит такую важную дату и, более того, убеждена, что это был другой день. Разумеется, ответа «не знаю» не последовало. Она просто считала, что подобные «глупые ошибки» случались с ней потому, что ее беспокоила маска, которую приходилось носить.

– Я прекрасно тебя понимаю, Люсия, эта маска беспокоит всех. Но знаете ли вы, почему мы должны ее носить?

– Вы такой нахал! Вы хотите выставить меня на посмешище! Вам когда-нибудь говорили, что у вас очень красивые глаза?

Кожа вокруг ногтей ее больших пальцев была изодрана, потому что указательные пальцы постоянно царапали по этим раздраженным и окровавленным кусочкам кожи. Остальные пальцы были не лучше, но не из-за царапин – она постоянно совала их в рот и кусала. Эти повторяющиеся движения без какой-либо цели называются двигательными стереотипиями, а также являются признаком поражения лобных долей.

Таким образом, жизнь Люсии, этой элегантной и образованной женщины, страстно увлеченной искусством, постепенно загрязнялась набором грубого и раскованного поведения, бесцельно повторяющимися движениями, вопиющими трудностями при разработке определенных концепций (например, концепции отметки на часах 11:10) и организации своего поведения, а также постоянного и непропорционального каскада конфабуляций, наполнителей ее воспоминаний[1].

Учитывая описанную картину, а также всю информацию, собранную во время посещений, наиболее вероятными этиологическими диагнозами были: поведенческий вариант лобно-височной дегенерации или лобный вариант болезни Альцгеймера. Они дали разумное объяснение развитию прогрессирующего лобного синдрома, одновременно обеспечивая согласованность с результатами, которые через несколько недель наблюдали на МРТ головного мозга. На изображении читатель сможет сравнить внешний вид всего мозга (в этом случае моего) в части А и впечатляющее драматическое уменьшение (вовлечение) лобных долей Люсии в части В.

На изображении[2] для любого, хотя бы отдаленно знакомого с анатомией человеческого мозга, очевидно, что мозг Люсии претерпел ужасные нейродегенеративные изменения, которые существенно повлияли на большую часть его лобной доли и распространялись по всей теменной коре. Этот набор изменений, в отсутствие других более конкретных доказательств, указывал на фронтальный вариант болезни Альцгеймера.

Традиционно об этой болезни говорят как о расстройстве, которое в первую очередь влияет на память. Действительно, во многих случаях это так, поскольку нейродегенеративный процесс, сопровождающий заболевание, имеет большое сродство к критическим областям формирования памяти. Но поведение нейродегенеративных процессов столь же капризно, как и любое другое событие, которое может произойти в биологии человека.

Иногда повреждение головного мозга, сопровождающее болезнь Альцгеймера, изначально не затрагивает «типичные» области. Это когда в зависимости от топографии поражения или пораженных участков мозга возникают те или иные симптомы, отличные от тех, которые обычно связывают с болезнью Альцгеймера. Эти атипичные формы, которые часто сбивают с толку членов семьи и специалистов, думающих, что перед ними другие диагнозы, могут приобретать характеристики лобного синдрома, когда заболевание поражает эту область мозга, и называются тогда лобным вариантом синдрома Альцгеймера. Существуют и другие атипичные формы болезни Альцгеймера, характеризующиеся проблемами речи, пространственной или визуальной обработки или ловкости рук.

Люсия не вернулась. Она несколько раз посещала невролога, где ей прописали некоторые методы лечения, направленные на замедление прогрессирования нейродегенеративного процесса, в дополнение к лечению поведенческих проблем. Мы поддерживаем связь с дочерью по почте и телефону, стараемся разобраться с каждым из унизительных изменений, которые болезнь нанесла ее матери. Я знаю, что Люсия срывала со стен картины, выбрасывала книги, забивала комнаты мусором, который собирала на улицах. Иногда по ночам она кричит и оскорбляет всех, кого видит, но кого не видит никто другой. Внешне она, вероятно, все еще та элегантная женщина, за которой ухаживает дочь. Внутри Люсии, возможно, уже давно не существует.

Глава 3. Я впервые стану отцом

История Хавиана имеет определенное сходство с предыдущей, преодолевая огромную дистанцию, отделяющую нейродегенеративный процесс, как у Люсии, от глиобластомы, злокачественной опухоли головного мозга, чрезвычайно агрессивной и связанной с очень плохим прогнозом, который был у Хавиана.

Больной – мужчина тридцати пяти лет. Он пришел один, улыбаясь, и представился как Хавиан. Его внешность не привлекала внимания. Это был смуглый мужчина с двух-трехдневной щетиной, одетый в шорты и футболку. Как только он сел, то объяснил, что пришел из-за своей семьи: с ним все в порядке, но родные настаивали, что его память работает все хуже и хуже. Он не осознавал проблемы по-настоящему, но прислушался к своим близким. Два года назад ему поставили диагноз «лобная опухоль» и блестящая команда нейрохирургов провела операцию, тщательно удалив эту нежелательную опухолевую массу, стараясь причинить как можно меньше вреда. Но удачи не существует и в жизни всякое случается. Недавно во время профилактического осмотра у него обнаружили рецидив опухоли, уже неоперабельной.

ОПУХОЛЬ ГОЛОВНОГО МОЗГА – НЕ ВСЕГДА КАТАСТРОФА, НЕСМОТРЯ НА ГРОЗНОЕ НАЗВАНИЕ.

Существуют различные типы опухолей в зависимости от типа клеток или тканей, из которых они состоят. Некоторые из них обнаружены случайно и давно находились там, не тревожа человека. Другие, несмотря на размер, местоположение или сопутствующие симптомы, имеют хороший прогноз, операбельны и никогда после не вернутся. Но, к сожалению, существует группа опухолей, агрессивность которых обычно не поддается никакому хорошему среднесрочному прогнозу, и опухоль Хавиана была одной из них.

Во время общения удивило его отношение к болезни. Выглядевший совершенно здоровым молодой человек с широкой улыбкой рассказал историю, которая на самом деле была ужасной. Но Хавиан не мог перестать улыбаться.

Я начал расспрашивать его о жизни, нем самом, работе и семье. Много лет он жил за пределами Барселоны, но недавно решил вернуться и поселиться рядом с больницей, где еженедельно лечился от неоперабельной опухоли. Он психолог, но работал менеджером в крупном бренде одежды и оставил работу из-за диагноза.

Мне было любопытно узнать, как все началось и как пришли к диагнозу. Как правило, люди не проходят МРТ просто так – их обычно что-то тревожит. Что касается опухолей, то во многих случаях в анамнезе имеются эпилептические приступы, которых раньше не было. После них проводят дополнительные исследования, такие как МРТ головного мозга.

Он это отрицал и говорил, что у него никогда не было эпилепсии – ни до, ни после операции. По его словам, он лишь однажды обратился к неврологу, поскольку были проблемы с памятью, которые влияли на работоспособность. Судя по всему, они побудили его пройти различные исследования, в том числе МРТ головного мозга, показавшую наличие опухоли.

Рассказ мог показаться на первый взгляд вполне нормальным, если не считать того факта, что единственным первоначальным симптомом были проблемы с памятью. Но меня все равно крайне тревожило его поведение после рецидива неоперабельной опухоли головного мозга с летальным прогнозом.

Хавиан собирался умереть, но оставался спокойным и улыбался, рассказывая о болезни.

Он хотел только подтвердить или опровергнуть наличие проблем с памятью, о которых сообщила его семья. Но, чтобы понять все, мне нужно было понять значение этого кажущегося отсутствия эмоций перед лицом неизбежного жизненного события, которое, очевидно, окажется фатальным.

– Хавиан, скажи что-нибудь… Как ты со всем справляешься? Что думаешь о своем будущем?

– Ну, правда, доктор, я очень рад. Не знаю, сказал ли, но я впервые стану отцом. Моя жена на четвертом месяце беременности, будет девочка. Я так взволнован!

Возможно ли, что мечта и волнение от того, что станет отцом, могут облегчить боль осознания того, что он, возможно, даже не увидит рождения дочери? Без вмешательства и лечения ожидаемая продолжительность жизни Хавиана могла бы составить три, шесть, а может быть, если повезет, восемь месяцев. Была ли его постоянная улыбка и манера избегать разговоров о катастрофическом исходе решением, следствием великой надежды или симптомом?

Как и в других случаях, я показывал ряд списков слов, чтобы проверить, в какой степени он способен запомнить их сразу, а также оценить, насколько способен сохранять информацию в течение относительно длительного периода времени. Хавиану действительно удалось запомнить из шестнадцати слов сначала четыре, затем шесть, а потом восемь. Очевидно, он научился, но научился малому, гораздо ниже того, что можно было ожидать от здорового человека этого возраста с его уровнем образования.

Помимо этой ограниченной способности к обучению, было поразительно то, что он «запомнил» многие слова, которых не было в списке. Некоторые из них имели определенную смысловую связь с настоящим словом. Например, он запомнил «чайку» вместо «вороны» или «лодку» вместо «рыболовного судна». Другие слова не имели ничего общего с увиденным.

То же самое произошло и с его зрительной памятью. В нейропсихологии обычно используют рисунки, чтобы оценить тип стратегий, указывающих на проблемы на зрительно-перцептивном или пространственном уровне.

На иллюстрации показана копия (часть B), которую Хавиан сделал со сложной фигуры Рей – Остеррита (часть A), которую обычно используют в нейропсихологических исследованиях. Затем следует рисунок, который он сделал двадцать минут спустя из того, что помнил (часть С).

У него не было никаких трудностей ни на визуальном, ни на пространственном уровне, хотя для копирования фигуры использовал ужасную стратегию, в которой хаотично комбинировал разные линии, но добился хорошего конечного результата. Он был вполне способен увидеть и скопировать такой рисунок, но, когда дело дошло до доступа к памяти об этом рисунке, чтобы сделать его снова, не смог этого сделать. На самом деле, возможно, такой памяти не существовало и он просто составил рисунок, которого никогда не было.

Для врачей желательно, чтобы пациенты приходили в сопровождении членов семьи или близких, чтобы сравнить информацию. Я никогда не сомневаюсь в том, что пациент говорит правду, однако он может многое ненамеренно выдумать.

Принимая во внимание то, что видел во время визита, а также то, что Хавиан пришел один, я не мог не поставить его слова под сомнения: возможно, часть рассказа, а может, и вся история целиком была вымышленной.

Его речь была беглой[3], но он с трудом называл простые предметы (например, скамейку, цветок) без ошибок, когда их показывали.

– Посмотри внимательно, Хавиан, как это называется? [это был банк]

– Это… есть, сидеть… это стол… нет, это не стол… это… я не знаю…

Было очевидно, что имели место явные изменения во многих процессах, которые существенно нарушили память, внимание и некоторые речевые процессы. Было также очевидно, что Хавиан знал об этом, когда я спросил о его впечатлениях от исполнения тестов. Было также понятно, что он преуменьшал как серьезность своих проблем, так и ценность, которую им придавал.

– Ну, мне кажется, это немного сложно, да, док? Кстати, я говорил, что впервые стану отцом? Вы не представляете, как я взволнован! У меня будет дочь!

Я был абсолютно убежден, что невозможно, чтобы ошибки не возникали в «спонтанных» воспоминаниях его жизни, о которых он совершенно нормально сообщал, когда спрашивали: аналогично ошибкам, которые допустил во время испытаний. То, что удалось спровоцировать простым списком слов, возможно, происходило спонтанно, когда он пытался получить доступ к своим избитым воспоминаниям. В то же время теперь я был глубоко убежден, что то, как он жил со своим диагнозом и исходом, и эта постоянная радость были симптомом. Слишком велика была дистанция между ней и реальностью, которая сопровождала его к концу.

Как видели на примере Люсии, определенные формы лобной дисфункции играют трансцендентальную роль в создании воспоминаний, которых никогда не было, или которые произошли существенно иначе, чем помним. Именно поэтому, принимая во внимание области, которые охватывали послеоперационные повреждения мозга Хавиана, можно было предположить этот тип изменения памяти. Но лобная доля также важна в самом переживании процесса, который является глубоко человеческим: эмоциональной интеграции или, другими словами, получения сознательного и чувственного опыта и эмоций.

События, которые проживаем или вызываем в виде воспоминаний, неотделимы от ощущений, связанных с эмоциями. Мы чувствуем свою жизнь и, возможно, это один из существенных элементов смысла жизни. Печаль, радость, гнев, удивление… Эмоции являются частью поведенческого репертуара многих живых существ. Никого не удивляет, что собака может выражать страх или радость. Но что-то другое происходит, когда рассматриваем, как и где организован сознательный, тщательно продуманный и значимый опыт, связанный с эмоциями, тот внутренний эмоциональный резонанс, который мы испытываем. Определенные области лобной доли, особенно области, которые находятся за глазами, называемые орбитальными лобными областями, играют важную роль в процессах эмоциональной интеграции и резонанса. В определенных контекстах, когда на этих участках мозга возникают локализованные поражения, люди могут вызывать определенные базовые эмоции, видимые глазами наблюдателя, такие как страх или печаль, но у них нет сознательного опыта или переживания этих эмоций. Аналогично, когда они воссоздают в уме сценарии, которые ранее были связаны с определенной эмоцией, или когда в определенных ситуациях, тесно связанных с эмоциональными, ничего не происходит.

Способность интегрировать эмоции и связывать их с поведением играет важную роль в регулировании образа жизни. Например, то, как принимаем определенные решения, происходит без осознания того, что ценность эмоций, которые резонируют внутри нас, участвует в окончательном решении, которое принимаем. Полагаю, что если бы кто-нибудь осознавал, что жизнь скоро закончится, то его захлестнул бы поток страха, разочарования и печали, который неизбежно повлиял на все сценарии. Если бы я знал, что неоперабельная опухоль означает конец, возможно, еще до рождения дочери, то не смог бы справиться со страданиями. Но Хавиан ничего этого не чувствовал. Хавиан был просто счастлив, он был доволен, кивнул головой, когда я спросил об опухоли, а затем указал, что впервые собирается стать отцом и он в восторге.

Результаты нейропсихологического обследования Хавиана нужно было обсудить с его семьей, а не только с ним. Поэтому, с его разрешения, связался с ними.

Хавиан всегда жил в Барселоне, напротив больницы, где теперь проводил столько часов. Он никогда не изучал психологию и никогда не был менеджером крупного бренда одежды. Его работа всегда заключалась в охране. У него диагностировали опухоль головного мозга после нескольких эпилептических припадков. Эпилепсия была невосприимчива ко многим опробованным фармакологическим методам лечения, и поэтому в течение двух лет ему приходилось ежедневно принимать лекарства. Проблемы с памятью никогда не были первым симптомом.

До операции они никогда и не были симптомом. После внешнего вмешательства, казалось, не было никаких проблем, но родные быстро увидели, что его образ жизни резко изменился. Они говорили, что «он лжец» и «мы не знаем, зачем он все выдумывает». Но Хавиан не лгал, поскольку желания делать это у него не было. Это были его воспоминания, вымышленные для тех, кто знал правду, но реальные для него. После операции Хавиан каждый день создавал несколько воображаемых сценариев, которые заполняли пробелы в утраченной информации. Это было, несомненно. Но Хавиану впервые предстояло стать отцом, его жена на самом деле была на двадцатой неделе беременности и ждала девочку.

Как мы уже видели ранее, эмоции способны строить воспоминания совсем другими путями, чем те, которые используются для других типов информации. Поэтому иногда резкие искажения памяти сосуществуют для нескольких жизненных событий, оставляя нетронутыми воспоминания, связанные с определенными эмоциями.

МРТ Хавиана, которую я еще не смог увидеть, показала важные послеоперационные изменения, которые затронули целый ряд структур, составляющих то, что называют кругом Пейпеца. Этот контур тесно связан с эмоциями и памятью, и его поражения могут приводить к амнестическим синдромам, конфабуляциям, а также нарушениям семантической и эмоциональной интеграции. Действительно, Хавиан больше не мог нормально строить воспоминания, и, более того, прекрасное безразличие, эта радость, отделенная от катастрофической реальности, были симптомом аномалии на уровне эмоциональной интеграции.

Предполагаю, что сейчас Хавиана уже нет в живых, и представляю, что кто-то рассказывает чудесные истории о нем красивой маленькой девочке. Хавиан в какой-то момент своей жизни, несомненно, испытал одни из самых сильных эмоций, с которыми иногда приходится сталкиваться людям. Перед операцией Хавиан знал о прогнозе опухоли головного мозга. Впоследствии симптомы, вторичные по отношению к остаточным поражениям, изменили его способность функционировать. Но мне нравится думать, что случай сыграл в пользу Хавиана: из-за травм он построил воображаемый мир, в котором ничто не делало его более счастливым, чем абсолютная уверенность в том, что он впервые станет отцом. И это переживание было единственным ощущаемым, возможно, смыслом его жизни.

Глава 4. Невозможно запомнить

В 2015 году мне посчастливилось сотрудничать с ныне покойным доктором Джорди Рибой – экспертом-фармакологом в области изучения воздействия различных типов лекарств на мозг и когнитивные функции – над одной из блестящих работ по хроническому потреблению каннабиса. В этой работе[4] показано, что его длительное воздействие связано с очень значительным увеличением склонности к созданию ложных воспоминаний.

Ложные воспоминания относятся к психологическому феномену запоминания вещей, которые никогда не происходили. Принимая во внимание примеры, описанные в предыдущих случаях, ложные воспоминания могут показаться чем-то типичным для человека с серьезными психическими проблемами, но на самом деле в той или иной степени это постоянно происходит со всеми. Как я уже предположил, в коллективном воображении память обычно звучит как нечто связанное с обучением и запоминанием. Однако память – это гораздо больше, чем запоминание предметов.

Воспоминания и знания, которые мы имеем о вещах и мире, являются основой рассуждений и воображения. Благодаря памяти мы не только получаем доступ к миру, в котором живем, и запоминаем его, но также в состоянии трансформировать этот мир, историю или воспоминание, а также способны создавать фантастические сценарии, в которых можем мечтать о солнечном дне на пляже Багамских островов, где никогда не были и никогда не будем.

МЫ МОЖЕМ ОДИНАКОВО ЯРКО ПРЕДСТАВЛЯТЬ В ГОЛОВЕ КАК ФАНТАЗИИ, ТАК И РЕАЛЬНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ. ПО СУТИ, ДЛЯ НАШЕГО СОЗНАНИЯ ОНИ ИДЕНТИЧНЫ.

Но, несмотря на это, мы способны отличить то, что действительно пережили, от того, что было сном или фантазией. Это объясняет, почему мы не осознаем, что часть воспоминаний, а иногда и большая их часть, представляет собой трансформацию, даже нечто совершенно отличное от реальности.

Содержимое памяти – это не постоянные фотографии реальности, с которой столкнулись. Хранение информации и преобразование ее в память включает в себя процесс «кодирования», при котором информация, поступающая из внешнего мира через чувства или из внутреннего мира через воображение, преобразуется в некоторый код, который мозг способен обрабатывать и хранить. Запоминание – это не доступ к фотографии, хранящейся в каком-то ящике мозга, оно, скорее, представляет собой «активный» процесс перекодирования и преобразования информации, которая когда-то была опытом, идеей или образом в сознании или воспоминании, которое можем пережить заново.

Что-то в виде когнитивных процессов постоянно отслеживает, что и как происходит, все, что выполняет мозг и трансформируется в поведение. Мы автоматически, не задумываясь, исправляем неправильный жест, объезжаем на автомобиле ямы, получаем доступ к словам и их значению. Что-то контролирует нас, и это что-то также контролирует, откуда возникает то, что появляется в сознании. Мы можем увидеть и пережить событие, как если бы были там, например, падение башен-близнецов в Нью-Йорке, но знаем, что у нас есть эти образы, потому что видели это по телевизору. Очевидно, что, как и любой процесс, зависящий от функционирования мозга, его часть или весь может быть поврежден.

В действительности, учитывая огромную сложность этих процессов, в определенные моменты можно ожидать, что они потерпят неудачу. Если добавим к этому способ, которым мозг преобразует информацию, предназначенную для хранения, а также способ, которым он ее восстанавливает, и огромную восприимчивость к небольшим ошибкам, можно ожидать, что, хотя мы и не осознаем этого, большая часть воспоминаний загрязнена элементами, которых никогда не было.

Мы можем легко увидеть это на примере тех людей, которые пережили путч 23-F – попытку государственного переворота, совершенного в 1981 году в Испании. Многие из тех, кто испытал это (я приглашаю испанских читателей провести эксперимент дома), помнят, как смотрели в прямом эфире по телевидению культовые кадры генерала Техеро, требующего, чтобы все спустились вниз, и стреляющего в потолок. Но реальность такова, что кадры оккупации конгресса депутатов никогда не транслировались в прямом эфире, а были показаны несколько дней спустя. Прямая трансляция мероприятия велась по радио.

У всех есть ложные воспоминания, и люди, хронически употребляющие наркотические вещества, имеют большую восприимчивость к ним в результате их воздействия на определенные участки мозга. Обычно ложные воспоминания не имеют никакого значения. Когда они не составляют константы или целого или когда их содержание не оказывает влияния на человека или третьих лиц, они определяют не проблему, а, скорее, самую абсолютную нормальность. Но когда жизнь человека вращается вокруг постоянного построения событий, которых не было, или, когда эти воспоминания создают проблему, тогда говорят о конфабуляциях.

В 2017 году со мной связался человек, прочитавший нашу совместную с доктором Рибой работу. Он был прекрасным психиатром, которому теперь требовалась поддержка нейропсихологов, чтобы понять, откуда взялись воспоминания пациента, которого он вел.

Абель был молодым человеком двадцати двух лет, который пришел ко мне в сопровождении матери и сестры. Он вырос в сложной семейной среде из-за проблем со злоупотреблением алкоголем и физического насилия со стороны отца. Его очаровательная мать рассказала, что, несмотря на это, он был очень счастливым ребенком, у него был хороший круг друзей. Он попадал в неприятности, типичные для своего возраста и неблагополучного жилого района, возможно, от сильной внутренней боли после того что пришлось переживать дома, но ему удавалось двигаться вперед. Он уже давно покинул отцовский дом и теперь посвятил себя работе на стройке, что было очевидно, глядя на его мускулистое телосложение.

Он выглядел вежливым молодым человеком, стремящимся угодить, но было видно, что он глубоко огорчен. Я даже не знал, с чего начать разговор о том, что произошло, не говоря уже о том, как это объяснить.

Никаких серьезных заболеваний у него не было, но, судя по всему, в восьмилетнем возрасте юноша пострадал от «возможного» отравления угарным газом в результате некачественной работы обогревателя. Возможно, это правда, потому что он потерял сознание, его отвезли в больницу и провели лечение в барокамере, хотя и не обнаружили следов травм или последствий.

Спустя несколько лет Абель начал употреблять разные виды наркотиков. В тринадцать лет он уже употреблял многое. Потом он отказался от более сильных наркотиков, но употреблял легкие до двадцати одного года.

И именно когда он внезапно бросил их, то спустя несколько дней рассказал:

– Мне приснился какой-то сон, а потом увидел дедушку. Рядом со мной был отец, мне было восемь лет… Они оба издевались надо мной.

Этот первый ужасный образ, спонтанно возникший как ранее вытесненное воспоминание и с необыкновенной ясностью, сопровождался каскадом воспоминаний. Последующие минуты в мельчайших подробностях воссоздали целую цепочку событий, охватывающую период с восьми до двадцати одного года, где в бесчисленных случаях более шестидесяти разных людей регулярно совершали все виды насилия над Абелем. Это были уже не отец и дедушка – это были соседи, друзья, друзья соседей, незнакомцы, школьные учителя. Слишком много людей.

Воспоминания никогда не бывают настолько точными, ни по форме, ни по дате, ни по деталям, тем более воспоминания восьмилетнего ребенка. Но Абель ясно видел дни, места и людей. Часы, последовавшие за этим, он провел в написании от руки со всеми подробностями на более чем двухстах пятидесяти страницах, полных завитушек, этого ужасного повествования.

Вся история была полна шаблонных и фантастических элементов, которые постоянно повторялись. Например, все издевательства всегда происходили после того, как его заставляли вдохнуть вещество в носовом платке, от которого он засыпал. Однажды его не усыпили, а дали яблоко, которое, должно быть, было отравлено. Во время издевательств он вспоминал видеокамеры, кожаные качели с цепями или красные резиновые шарики во рту. Он также вспомнил, как застрелил мужчину и видел, как несколько мужчин, включая отца, также оскорбляли его сестру. Она, которая была рядом с ним в офисе, посмотрела на меня, покачав головой, и позже подтвердила, что никто никогда не поднимал на нее руку.

Мы вместе пересказали все элементы ужасной письменной истории Абеля. Каждая из подробностей, которые он рассказывал, была ужаснее предыдущей. Если слушать эту историю было невыносимо, я не мог себе представить, что значит помнить ее как часть жизни.

Моя работа в этом случае заключалась не в отрицании правдивости фактов. Абеля не было рядом, чтобы я мог судить, лжет он или нет, и судить, подвергся ли он насилию или нет. Есть что-то, что делает ложные воспоминания более сложным явлением. Эта честная ложь практически всегда содержит в себе долю правды, и в этом случае лишь 0,01 % того, что помнил Абель, было правдой.

Работа по детальной оценке рассказа, его содержания и правдивости в точности соответствовала мнению судебного психиатра, передавшего дело мне. Мне предстояло оценить, есть ли признаки, указывающие на какой-то тип проблем, связанных с функционированием мозга, которые могли бы объяснить способ появления этих воспоминаний и их вымышленное содержание.

Ранее Абель обращался к нескольким специалистам по психическому здоровью, которые почти не обращали внимания на его объяснения, считая, что он просто лжет или что у него бред. Но нет, Абель не лгал намеренно, и он не бредил. Его речь была нормальной, организованной, связной и когда я рассказал ему о сложности всего, что он помнил, заявил:

– Нет, я понимаю, что это очень странно и что это кажется невозможным… но дело в том, что я все это прекрасно помню!

Я исследовал Абеля и не потребовалось много времени, чтобы выявить весьма избирательный дефицит в функционировании того типа памяти, который называют эпизодической памятью. Это память, которая позволяет узнать и вспомнить, где учились в детстве, как звали учителя истории, что было на ужин или куда ходил прошлым летом. Относительно простая задача по исследованию целостности эпизодической памяти включает использование списков пар слов, которые пациент должен выучить. Абель не смог выучить отношения между ними. Например, я мог ему сказать: «Грузовик – бабочка, тигр – крылья, пол – открывашка», а далее спросить:

– Какое слово связано со словом «грузовик»?

И он не мог вспомнить. Ни с грузовиком, ни с тигром – ни с чем, ни с первого, ни со второго, ни с третьего, ни с четвертого раза, когда я снова и снова предъявлял одни и те же пары слов.

Из списка отдельных слов, около пятнадцати, он смог кое-что выучить, но этого было слишком мало. За несколько минут он многое забыл и слова показались ему воспоминаниями. Я рассказал ему историю женщины: ее имя, работу, проблемы, с которыми она сталкивалась, кто ей помогал и чем закончилось. Я рассказал это дважды. Когда он захотел ее вспомнить, то забыл многие наиболее очевидные детали, но появилось много элементов, которых не было в оригинале.

Тип аномалии в обучении и памяти, которую продемонстрировал Абель, предполагал, что должен быть какой-то компромисс на уровне тех структур височной доли, которые так тесно связаны с эпизодической памятью, таких как гиппокамп. Изменение гиппокампа приводит к наиболее типичным формам амнезии, например, тем, которые наблюдают у людей, страдающих болезнью Альцгеймера. Однако амнестические симптомы, вторичные по отношению к поражению гиппокампа, не вызывают ложных воспоминаний. Чтобы они возникли бесконтрольно, необходимо, чтобы на уровне лобной доли было какое-то повреждение, как в случае с Хавианом, или что-то еще. Возможно, по этой причине у Абеля также были большие трудности при решении некоторых задач, которые используют для оценки лобных функций. Его внимание очень легко рассеивалось, способность к организации и планированию была недостаточна. Как, когда и почему это произошло? Какую роль эти изменения сыграли в истории, которую рассказывал Абель?

Я всегда буду настаивать на том, что пациенты – лучшее руководство по нейропсихологии, и их истории, если умеете слушать и анализировать, обычно содержат множество элементов, необходимых для понимания того, что происходит. Кроме платка, яблока, качелей с цепями, ругани… был целый ряд элементов, которые казались важными для контекстуализации.

Абель рассказал о неприятном запахе, который, как он понял, шел от носового платка. Абсолютно все издевательства были одинаковыми: сопровождались запахом, ужасной болью и восходящим жжением, которое он объяснял воздействием физического насилия над своим телом. Он терял сознание и просыпался, зная, что над ним издевались, иногда ощущая свое тело неуклюжим, медленным или неспособным говорить. Он сослался на то, что иногда видел вспышки света, от которых терял сознание. Он также рассказал о случаях, когда смотрел на сестру и видел ее лицо изуродованным, как если бы это была картина Пикассо. Потом он оглянулся и увидел, что все лица обезображены. Помимо этих воспоминаний, ограничивающихся насилием, он также рассказал про «сны о боли». Эти эпизоды, по-видимому, довольно часто повторялись в течение многих ночей его детства. Ранним утром он просыпался в поту, не имея возможности говорить и двигаться. Затем его комнату наполнял неприятный запах фекалий, сопровождаемый тысячами бессмысленных образов.

Он сам сказал:

– Я помню, что, когда проснулся утром, все было очень странно, я чувствовал себя странно и очень устал. Мое тело, челюсть и лицо болели. Иногда щеки были искусаны изнутри.

У меня была возможность перечитывать письменный отчет снова и снова, прежде чем услышать его речь. Эта жуткая история содержала гораздо больше информации, чем казалось. То, как Абель вдруг стал писать, не останавливаясь, ясновидение самых отдаленных его воспоминаний, боли, запахи, искажения лиц, искусанные щеки… и теперь, в моем кабинете, провал его эпизодической памяти и признаки поражения лобной доли.

Я не знал, когда началось это явление, но, возможно, когда он был ребенком. Может быть, того «возможного» отравления угарным газом никогда не было, а с этим было связано одно из многочисленных падений с потерей сознания во время езды на велосипеде. Может быть, наркотики, прием их, остановка приема. Возможно, в его жизни совпало несколько элементов, которые создали идеальный сценарий, который заставил его построить все эти воспоминания.

Я обсудил этот случай с коллегами-неврологами и подчеркнул ценность нейропсихологического обследования и то, насколько очевидно, что все указывает на явное поражение височной доли. При этом, если добавить к истории множество нюансов, казалось правдоподобным, что у Абеля могла быть какая-то проблема в гиппокампе, которая также могла бы спровоцировать некоторый тип эпилептического припадка в качестве причинного механизма текущего состояния. Мне удалось убедить сделать электроэнцефалограмму и МРТ головного мозга.

Как и во многих случаях, электроэнцефалография (ЭЭГ) была совершенно нормальной. Это не редкость: даже у людей, страдающих эпилепсией, относительно часто ЭЭГ-исследование оказывается в норме, если при регистрации электрической активности мозга не возникает припадка. Исследование МРТ было показательным. Я прекрасно помню, что находился рядом с техником-рентгенологом, пока оно проводилось. Изображения гиппокампа показали потерю структуры вместе с признаками того, что называют мезиальный височный склероз[5].

Мезиальный височный склероз относится к гибели нейронов в гиппокампе наряду с признаками клеточного повреждения, что приводит к формированию эпилептогенного очага. Мезиальный височный склероз соответствует 70 % причин височной эпилепсии. Она может быть вызвана аберрантной электрической активностью мозга в любой его части. Таким образом, в зависимости от областей, на которые воздействует этот зажигательный поток аномальной активности, симптомы эпилепсии будут разными. У некоторых людей наблюдаются классические «припадки» в виде непроизвольных движений и подергиваний. Существуют формы эпилепсии, при которых человек просто отключается от окружающей среды, когда слушает музыку, испытывает оргазм, впадает в экстаз, выполняет повторяющиеся движения и так далее.

Височные эпилепсии обычно сопровождаются рядом весьма характерных признаков и симптомов: обычно начинаются в виде «эпигастральной ауры», которая представляет собой не что иное, как дискомфорт, боль или жжение, поднимающееся по туловищу к шее и которое у детей часто описывают как «боль в животе». Эти эпизоды нередко сопровождаются обонятельными галлюцинациями, когда человек ощущает сильный и неприятный запах, обычно похожий на запах гари. Также распространены чувства «дежавю» и «я уже испытывал это раньше». Эти начальные признаки обычно сопровождаются последующим психомоторным замедлением и отключением от окружающей среды.

Ввиду близости некоторых центральных структур мозга к эпилептическому очагу при выработке определенных эмоциональных реакций, таких как страх или отвращение, нередко эти эпизоды сопровождаются крайне неприятными и сильными эмоциями, образами или ощущениями. Как и ожидалось, вовлечение гиппокампа объясняет, почему у многих людей, страдающих этим типом эпилепсии, возникают серьезные проблемы на уровне эпизодической и автобиографической памяти.

В то же время в некоторых случаях височной эпилепсии возникает постприпадочное состояние, знакомое читателю и называемое «синдромом Гешвинда». Одной из центральных характеристик этого синдрома является гиперграфия – непреодолимая потребность писать навязчиво и дотошно, в мельчайших деталях. Возможно, некоторые произведения Федора Достоевского были написаны в рамках гиперграфии в контексте известной височной эпилепсии, которой он страдал. В других случаях синдром Гешвинда может сопровождаться чувством гиперрелигиозности, большой креативности и нетипичным сексуальным поведением.

При всем этом, выкладывая на стол все элементы истории Абеля, анализируя детали, признаки и формы, казалось разумным предположить, что его визит ко мне объяснялся каким-то типом эпилепсии, вторичной по отношению к мезиальному височному склерозу.

Если ранее здоровый человек начинает употреблять наркотики, а затем отказывается от них, то это может спровоцировать эпилептические припадки. Возможно, у Абеля раньше были менее сложные эпизоды. Возможно, отказ от веществ спровоцировал более сложный эпизод, во время которого сформировались эти ложные воспоминания. Возможно, на это повлияли удары по голове… Сложно сказать.

Помню, что в течение нескольких дней после первого наброска возможных причин истории Абеля я искал научную информацию, связанную с подобными эпизодами. Ведь мезиальный височный склероз не такая уж редкость. Удивительно, но в научной литературе я не нашел или не знал, как найти подобные случаи. Когда я уже был почти готов отказаться от поисков, то наткнулся на форум пациентов в США, страдающих эпилепсией. И они, пациенты, помогли. Их было немного, но достаточно. Некоторые испытали это после нейрохирургической операции по удалению эпилептического очага, другие испытали это спонтанно, но все спрашивали, есть ли еще у кого-нибудь опыт воспоминаний насилия со стороны близких родственников.

К сожалению, мы потеряли Абеля. Думаю, в его жизни было слишком много элементов, с которыми нужно было бороться. Знаю, что его мать была спокойна, когда наконец смогла убедить себя, что ничего из этого не происходило. Но потерять Абеля было провалом. Я действительно не знаю, что могли бы для него сделать, но наверняка что-то могли, мы всегда можем. Он не принял или не хотел принять то, что мы ему говорили.

Думаю, трудно принять, когда кто-то говорит, что всего, что видишь в своем уме, не существует. И при этом он даже в минимальной степени не оценил возможность попробовать некоторые из методов лечения, которые рассматривали. Я осознаю, что он остался жить с воспоминаниями, которые будут мучить его всю оставшуюся жизнь. Я также убежден, что большая часть этих воспоминаний – выдумки его разума, но, к сожалению, есть элементы, которые также заставляют меня осознать, что какая-то часть этой истории правдива.

Несмотря на все это, помимо огромного клинического урока, который дал этот случай, всегда буду повторять, что этот случай представляет собой крайнюю степень атипичности. Принимая во внимание, что в ложных воспоминаниях всегда есть доля правды, также учитывая, что не всегда легко рассказывать те или иные истории из прошлого, никогда подобный случай не должен служить оправданием для сомнений в историях, которые в какой-то момент осмелились рассказать многие тысячи людей. Пациенты не лгут.

Глава 5. Муж, который не был похож на мужа

Путь от больницы до консультации – это около сорока минут блуждания по Барселоне, которые меня успокаивают, расслабляют и используются для просмотра повестки дня. Во многих случаях просто вижу некоторые имена и время их записи, не зная причины консультации. В других случаях небольшая заметка помогает сориентироваться, например, «жалобы на память». Но в этом случае просто появилось два имени: женское и мужское. Ее назначили на 16:00, его – на 18:00. Есть примечание: «Они жена и муж. Он попросил о визите для обоих».

Это была София, семидесятидевятилетняя женщина в сопровождении мужа. Они сидели, улыбаясь и шутя о том, у кого память хуже. Он, не колеблясь, подтвердил, что это, несомненно, будет он. Тем временем она не могла перестать смеяться. У Софии были длинные седые волосы, собранные в хвост. Это была маленькая, но сильная и простая женщина, без примечательной укладки и макияжа, которой нечего скрывать и не надо притворяться. Так же, как и ее мужу. Они были самой обычной парой.

Я всегда начинаю с того, что задаю вопросы пациенту. Некоторые очевидные несоответствия, а также взгляды сопровождающих лиц помогают на этом этапе начать определять некоторые проблемы, например, в какой степени он осознает существование проблемы, как работает его язык или какие-то особенности характера. Потом абсолютно всегда разговариваю с родственниками.

София рассказала, что у нее нет соответствующей истории болезни, но в течение некоторого времени, которое не знала как определить (дни, недели или месяцы), чувствовала себя более неуклюжей, медлительной и невежественной. Но это ее не особенно беспокоило, так как считала эти оплошности и небольшую забывчивость вполне объяснимым следствием возраста.

Многие люди считают, что развитие очевидных проблем с памятью является неизбежным, но нормальным следствием старения. Это правда, что старение включает в себя целый ряд прогрессивных изменений, которые глобально влияют на человека. Это правда, что оно вызывает морщины на коже, делает суставы жесткими, влияет на зрение и, конечно же, ухудшает память. Но не до такой степени, чтобы это стало проблемой. Когда ухудшается память или любой другой когнитивный процесс – это не возраст. Это болезни.

София рассказала, что мужчина рядом с ней – ее нынешний муж. Они поженились два года назад, после того как встретились в отеле, куда она часто приходила одна. Я посмотрел на мужа, он медленно кивнул, очень нежно погладил ее волосы, улыбнулся, ничего не говоря, а она не могла перестать смеяться. Я спросил ее о детях, и она объяснила, что у нее их нет, но у мужа есть сын от предыдущего брака.

Слушать пациента – чрезвычайно важно не только в целях сбора информации, связанной с симптомами или проблемами. Нужно проанализировать и то, как он говорит. В нормальных обстоятельствах люди обладают огромной способностью строить дискурс без необходимости слишком глубоко вникать в то, что и как это делают. Речь просто строится по грамматическим правилам, порядку и логике. Но в речи Софии были и другие нюансы. Независимо от того, что она рассказывала, было видно, что структура речи была не очень связной. Во-первых, она имела обыкновение менять некоторые буквы в произносимых словах. Я прекрасно понимал, что она имела в виду, но слово было неправильным. С другой стороны, она начинала говорить о чем-то, что связано с одним из вопросов, но постепенно отходила от темы и в конечном итоге говорила о чем-то, не имеющем к ней никакого отношения.

Эти нюансы в языке не показались мне мелкими, поэтому я спросил ее мужа, заметил ли он постепенное изменение в ее способе самовыражения. Он снова кивнул головой, ничего не сказав, и она снова рассмеялась. Она не переставала смеяться все время, пока мы были вместе.

В последнее время произошло нечто, что ее немного обеспокоило: иногда она смотрела на мужа и видела кого-то другого. Это был кто-то, кого она не могла опознать, кто был похож на ее мужа, одевался и вел себя как муж, но, несомненно, им не был.

– Как вы думаете, кто это мог быть? – спросил я.

– Не знаю, но меня это пугает, потому что видела его в действительности.

– И как, по вашему мнению, это может произойти? Кто рядом с вами под видом мужа?

– Я тоже не знаю! Но думаю, что кто-то пытается обмануть меня. На самом деле, иногда меня приводят в дом, идентичный моему, с такой же мебелью, но это не мой дом.

Из-за этих эпизодов у нее, естественно, возникла огромная подозрительность практически ко всем. Единственное объяснение этим странным явлениям, которое она смогла найти, заключалось в том, что кто-то, возможно, члены семьи, украли ее. Я не мог выяснить, с какой целью и как они это сделали.

Эти столь удивительные явления являются частью того, что мы называем расстройствами или заблуждениями идентификации. Например, синдром Капгра, во время которого человек глубоко убежден, что кто-то из его близких заменен двойником.

Таким образом они обычно объясняют, как это случилось с Софией, что их партнер, брат, сын… является замаскированным двойником, который ведет себя аналогичным образом. Иногда синдром Капгра усложняется, когда человек не узнает себя в зеркале и считает, что видит в отражении кого-то другого. Мне вспоминается случай, когда женщина, не узнавшая себя в зеркале, отправилась на несколько дней в путешествие с дочерью и сказала ей, глядя на себя в зеркало гостиницы:

– Посмотри, она плохая… она пошла за мной даже сюда!

Еще одним интересным феноменом расстройств идентификации являются редупликативные парамнезии. При такой расстройстве место, где живет человек, воспринимается им как другое, но очень похожее место. Обычно пострадавшие пациенты объясняют, что не знают, как сюда попали, кто это сделал и почему, но оно точно идентично их дому, с такой же мебелью, расставленной таким же образом, и с теми же комнатами, но они знают, что это все обман.

К сожалению, ни языковые проблемы, которые были очевидны в речи Софии, ни расстройство идентификации, которое она имела, никогда не могли быть объяснены «проблемами возраста». Возраст не мог объяснить, почему она не переставала смеяться в течение всего визита или не помнила, что была замужем более сорока лет за человеком, который теперь, сидя рядом и плохо скрывая слезы, предпринимал усилия, полные ласк, в попытках заставить Софию вспомнить, что они встречались не в отеле, а были вместе всю жизнь, что у них есть единственный сын, которого зовут Хавьер. София могла ответить только так же, как и на протяжении всего визита: она улыбалась.

На тот момент мы не знали, в чем проблема Софии, но она явно была. Учитывая возраст и симптомы, наиболее вероятной была мысль о нейродегенеративном процессе, который еще предстоит выявить. Имели место нарушения речи, расстройства идентификации и памяти. Но при осмотре все выглядело немного нетипично. Ее способ обучения и забывания не соответствовал тому, что обычно наблюдают у людей с ранними формами болезни Альцгеймера. Напротив, все было немного странно. Конечно, я мог бы уместить это в бесконечное число симптомов, которые, учитывая гетерогенную природу любого нейродегенеративного процесса, могут быть частью обычных заболеваний. Но это было странно.

Во многих случаях, когда я исследую ситуацию, в моем сознании возникают образы, связанные с результатами пациентов в тестах, которые показывают неработающие области мозга и указывают на всевозможные причины. Они не имеют никакой ценности, но помогают организовать в уме то, что я наблюдаю. Обычно существует что-то вроде интуиции, которая при исследовании пациента помогает увидеть поврежденный гиппокамп, атрофированную долю мозга и медленно приближающееся слово «Альцгеймер». Но здесь этого не произошло, тем более, по словам мужа, все это началось где-то шесть – восемь месяцев назад.

Поэтому мы остались в ожидании МРТ и визита к неврологу, чтобы вместе оценить все результаты. Сегодня время Софии закончилось и настала очередь Мануэля, ее мужа, который, как только вошел, заявил, что ему, несомненно, будет хуже.

Он спросил, может ли жена выйти из офиса, потому что уже устала и ему будет так намного удобнее. Конечно же, да. Когда мы остались вдвоем, мне потребовалось немного времени, чтобы понять, что с Мануэлем все в порядке. Да, в его случае только эти возрастные вещи. Почему он также попросил о консультации?

Мануэль сказал, что не знает, как работает нейропсихологическое обследование, и предполагал, что проведем его с обоими одновременно. Он прекрасно знал, что жена неправа и что-то происходит. Поэтому он притворился больным перед женой, чтобы она не испугалась.

Через несколько дней пришли результаты МРТ Софии, а вместе с ними – и объяснение атипичной природы ее симптомов, их причины и странного ощущения во время обследования, что то, что с ней происходит, не является чем-то таким частым.

У Софии не было ни болезни Альцгеймера, ни нейродегенеративного заболевания. У нее была огромная менингиома[6].

Софию осмотрела нейрохирургическая бригада не в нашем центре, где в конечном итоге было решено оперировать ее и наблюдать в дальнейшем. Так мы потеряли из виду эту милую пару, но иногда вспоминаю ее и думаю о том, все ли прошло хорошо, не смущает ли она больше после операции своего мужа и вспомнила ли снова, кто ее сын. Возможно, если бы все пошло не так, София никогда бы не перестала смеяться.

Часть вторая

Страхи и печаль

Все выражают и чувствуют эмоции, независимо от возраста, пола и культуры. Здесь, посреди Амазонки или в деревне в Гималаях существует один и тот же репертуар: гнев, удивление, радость, страх, отвращение и другие. Никто не учит людей распознавать и выражать их. Даже слепые от рождения люди, которые не видели эмоции других, выражают их так же. Как и любая другая форма поведения, эмоции имеют нейронный субстрат, который делает их такими, какие есть. По этой причине точно так же, как некоторые повреждения трансформируют язык, другие изменяют эмоции.

Человек – существо чувствительное, реагирующее на все, что с ним происходит. Чувство страха или грусти – это нормальные реакции, которые не определяют какое-либо заболевание и не представляют собой проблему. Тревога ожидания оценки за экзамен или разрушительная печаль, сопровождающая потерю близкого человека, являются частью абсолютной нормальности. Но иногда эти эмоциональные реакции приобретают чрезвычайно преувеличенные оттенки. Когда это происходит, жизнь человека становится полностью обусловлена неконтролируемым и постоянным сверхвыражением ненужного и дезадаптивного эмоционального состояния, то есть мы уже говорим о проблемах психического здоровья, например, психические расстройства, тревога или настроение.

Хотя они по-прежнему остаются стигматизированными и плохо понимаемыми, проблемы психического здоровья, возможно, из-за их частоты, возможно, потому, что все в какой-то момент прошли через них, стали относительно нормализованы. Я имею в виду, что не так уж странно, что у каждого есть кто-то близкий, у которого, возможно, возникла проблема такого типа, или которая случилась с кем-то лично. Но эта «нормальность» или кажущаяся естественность никогда не должны ослеплять, ведь иногда за такими распространенными проявлениями, как тревожность или депрессия, могут стоять причины, совершенно отличные от психологических факторов. Проявление определенных симптомов, которые кажутся эмоциональными, иногда может быть способом, с помощью которого проблема мозга выражается через поведение.

Под этим не имеется в виду, что люди, у которых развиваются эмоциональные проблемы, обязательно имеют заболевание мозга. Но определенные нюансы и особенности внешнего вида или способа проявления всегда должны заставлять размышлять над всеми возможными причинами, которые могут стоять за ними. Это можно сделать только тогда, когда мы знаем о существовании возможных причин и знаем, как их исследовать.

Во многих случаях я критиковал то, что, по моему мнению, представляет собой чрезмерно теоретические, академические, догматические или даже идеологические, но непрактичные и нереалистичные подходы к тому, что может лежать в основе проблем психического здоровья. В психологии, психиатрии и любой дисциплине, изучающей человеческое поведение, всегда существовали и будут существовать теории, пытающиеся объяснить проблемы психического здоровья. Но, с моей точки зрения, теории – это всего лишь теории, точно так же, как хрестоматийные случаи случаются только в учебниках. Нельзя упускать из вида, что мы далеки от модели, по которой закон универсальной относительности прекрасно объясняет, каковы точные причины развития этих проблем.

Смирение, о котором я упоминал в начале книги, должно всегда помещать нас в такое место, откуда можно созерцать объект исследования с любопытством и непредубежденностью человека, который в глубине души прекрасно знает, что не существует единой причины и что вещи такие, какие они есть, независимо от имени, которое используем, или от того, что делаем, пытаясь объяснить их. Невыполнение этого требования означает возможность пренебрежения множеством реальностей, которые могут стоять за выражением определенных проблем, о биологическом происхождении которых никогда не могли подумать. Следовательно, не делать этого – значит, игнорировать возможность лечения потенциально излечимых заболеваний так, как их следует лечить, то есть не предлагать то, что может быть наиболее полезным для человека и, в конечном итоге, означает совершить ошибку. Очевидно, что все совершают ошибки, но они не должны происходить из-за нерассмотрения вариантов по незнанию или из-за ослепления теоретической позицией, отрицающей любую другую возможность. Не здесь и не тогда, когда имеем дело со страданиями других людей.

Глава 1. Страх изменил мою жизнь

Ханна, двадцатипятилетняя девушка из Швеции, попала ко мне совершенно случайно. Она не искала меня или кого-либо, чтобы попросить о помощи. Прошло много лет с тех пор, как она заставила себя признаться в том, что это ее вина и что никто не может ей помочь. Она прожила в Барселоне несколько месяцев, после того как последние годы посвятила путешествиям по Европе. У нее не было стабильной работы ни в одной из стран, где она обосновывалась на дни, недели или месяцы, но она всегда находила способ каким-то образом выжить.

Она была выгульщиком собак, личным тренером, сиделкой за пожилыми людьми и детьми, продавцом в магазине, официанткой и кем угодно. Она действительно вела ту кочевую жизнь, которую выбрала. Каждую поездку она тщательно планировала, предвидя новое место назначения, возможности трудоустройства, место жительства и переходила из одного места в другое, уже зная, какая будет ее следующая остановка.

Ханна была подругой моего знакомого, с которым у нее долгое время были спорадические отношения. Они встретились далеко от Барселоны, у них были мимолетные отношения, но достаточно интенсивные, или красивые, или хорошие, или какие-то еще, чтобы Ханна снова связалась с ним, когда решила поехать в Барселону. Именно тогда он увидел, как ухудшается ее состояние, и, спросив об этом, напоролся на слезы и гнев.

Во время знакомства я увидел блондинку, явно нордическую, высокую, молодую и сильную, с телом и одеждой, типичными для человека, много занимающегося спортом. Я не посвящаю себя клинической психологии, и поэтому проблемы тревоги или настроения вообще не относятся к моей специальности. Но единственное, чего добился коллега – это то, что она согласилась поговорить со мной.

Она была пряма:

– Я неудовлетворена тем, что делаю. Мне не нравится, кто я есть, что делаю, мне не нравится моя жизнь, я ничего не добилась…

Возможно, существуют миллионы людей, чьи обстоятельства неизбежно втянули их в ситуацию, подобную той, которую описывала Ханна. Люди, которые накопили поражения, пробовали десять тысяч раз и ничего не получилось, которые приобрели много, а потом все потеряли, получили удары, болезни и неудачи. Без сомнения, жизненные игры не всегда проходят хорошо и вполне нормально, что многие ненавидят себя и свои обстоятельства.

Но Ханне было ясно, что есть отправная точка и объяснение – тревога. Она рассказала, что с тех пор, как была маленькой, у нее периодически возникали приступы паники, которые создавали сложную паутину страха, которая мало-помалу проникала в каждую малую часть ее жизни, превращая любые попытки стать тем, кем хотела быть, в катастрофу. И она сдалась. Она выработала бесконечное количество моделей избегающего поведения в различных ситуациях, которые в ее голове приводили к ужасному страху. Вот почему она избегала каждой из этих ситуаций и, таким образом, избегала необходимости бояться, одновременно избегая страха перед страхом.

При тревожных расстройствах частым элементом является избегающее поведение. Люди, которые, например, страдают непредсказуемыми приступами паники или специфическими фобиями, например, собак, склонны избегать возможных ситуаций, в которых они ожидают (еще ничего не произошло) возможности спровоцировать приступ тревоги. Этот страх перед страхом позволяет человеку проявлять поведение, которое кажется безопасным для него, например, избегать ситуаций, в которых может возникнуть ужас. Проблема в том, что при тревожных расстройствах ужас находится внутри человека: опасности снаружи нет, а избегание не только не способствует гашению медленно нарастающей внутри тревоги, но еще больше ухудшает состояние, так как оно влияет на человека практически во всех сферах его жизни.

Страх – это чрезвычайно адаптивная реакция, которая подготавливает тело к двум наиболее потенциально ценным действиям, которые помогут пережить возможную угрозу: сражаться или бежать. Мы делали это миллионы лет, может быть, именно поэтому страх продолжает превращать нас в нечто, напоминающее более то, кем мы были, чем то, кем являемся. Мы были теми, кому приходилось постоянно сталкиваться с бесконечным количеством потенциальных опасностей в чрезвычайно враждебной среде. В этом контексте превратности эволюции и адаптации к окружающей среде способствовали развитию изначального механизма выживания, называемого страхом. Без него никто бы не избежал грозной пасти огромной дикой кошки и не прошел бы осторожно по отвесным каменным стенам утеса. Без него мы бы давно прекратили свое существование. Страх был настолько изначальным, что мозг как будто отдавал ему абсолютный приоритет, когда он появлялся. Если приходит страх, разуму и суждениям нет места. В конечном счете, потратить время на оценку плюсов и минусов или на изучение того, классифицируют ли цвет и форма эту змею как потенциально ядовитую, возможно, с точки зрения адаптации, будет хорошей альтернативой.

У нас есть некоторые сценарии, способные вызвать страх, «вытатуированные» в генетическом репертуаре, то есть во всем, что носим с тех пор, как эволюция начала формировать и строить то, кем являемся сегодня. Например, вид змеи или мысли о том, что она где-то рядом, легко вызывают страх у любого человека. Напротив, люди совершенно не боятся садиться в машину или просто видеть ее. Парадоксально, но тысячи людей умирают каждый день в результате несчастных случаев, где автомобили являются причиной таких происшествий, и лишь немногие погибают из-за укуса змеи. Но мы боимся змей, а не машин. Существуют нейтральные ситуации, которые становятся сценариями, вызывающими страх вследствие какого-то опыта, который мы пережили и который связывает эту ситуацию со стрессовым, травматическим или неприятным событием. Например, у того, кто любит собак, но пострадает от случайного нападения одной из них, может развиться сильный страх перед этими животными.

Мы хорошо знаем нейробиологию страха. Поэтому знаем, что в мозгу есть структуры, простая стимуляция которых вызывает панику, или повреждение которых приводит к утрате этой эмоции. Мы также знаем, как эти структуры взаимодействуют с другими областями мозга, позволяя установить диалог между страхом, разумом, памятью и так далее.

Большую часть жизни Ханны составлял страх. Она боялась с детства, и это обусловило ее способ существования: убегать, запираться и постоянно страдать. Она объяснила, что в течение нескольких лет пыталась много заниматься спортом, поскольку думала, что физическая активность может помочь ей справиться со своим беспокойством. На самом деле все было совсем наоборот. Чем сложнее были упражнения, тем легче было спровоцировать один из тошнотворных приступов неконтролируемого ужаса. В них были нюансы, которые так часто описывают люди, пережившие приступы паники. Это реакции, которые обычно длятся около пятнадцати минут, с пиком, во время которого человек испытывает сильное чувство страха, сопровождающееся множественными соматическими ощущениями (покалывание, слабость, одышка, головокружение) и психическими ощущениями (дереализация, деперсонализация, ощущение потери рассудка или неминуемой смерти).

У Ханны были все эти ощущения в теле, желудке и груди в виде жжения, боли и стеснения. А еще во рту появлялся отвратительный привкус. Является ли этот горький вкус страха тем полуметаллическим привкусом, который все испытывают в ситуациях сильного стресса? Полагаю, что так. Затем пришло то странное чувство деперсонализации и дереализации, когда мир казался странным, а она, ее тело, руки и все окружение ощущались как чужие. Этот конгломерат симптомов привел ее в состояние абсолютного ужаса, глубоко парализующего, которое она не могла контролировать. Это могло случаться с ней ежедневно, сезонно, раз, двадцать раз, предвосхищая то, что должно было случиться, самым внезапным и абсурдным образом, теперь, когда она была взрослой женщиной, и с тех пор, как она была ребенком.

До этого момента ничто не привлекало особого внимания с точки зрения интересов нейропсихологии. Это был не человек, сообщавший об ухудшении памяти или изменении личности. Казалось, это идеальное описание прототипической картины генерализованной тревоги, сохраняющейся с течением времени, которая сочетает в себе приступы паники и множественное поведение избегания. Тревога, которую несколько лет назад пытались вылечить без особого успеха. Сначала это был психоаналитик, потом команда психиатра и психолога, потом случайный шарлатан, но ничего не помогало.

Как уже говорил, необходимо рассматривать все варианты, особенно когда обнаруживаем «вещи», которые могут рассказать другую историю. Без этого упражнения – сомневаться – мы подвергаемся ненужному риску игнорировать другие реальности, замаскированные под видимостью чего-то повседневного.

С годами Ханна стала казаться медлительнее, морально неуклюжей, с плохой памятью и ухудшенной способностью сохранять внимание. Но такие изменения не всегда считаются опасными сигналами, ведь они могут возникнуть из-за обычной тревожности.

ТРЕВОГА И ПРОБЛЕМЫ С НАСТРОЕНИЕМ ВСЕГДА ОКАЗЫВАЮТ ПАГУБНОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА ВНИМАНИЕ И ПАМЯТЬ.

Следовательно, практически невозможно, чтобы субъективные жалобы на дефицит внимания или памяти не сосуществовали у людей с проблемами тревоги или депрессии. Фактически, во многих консультациях, которые проводим, существенная часть детективной работы состоит в умении определить, когда когнитивные проблемы возникают из-за проблем с настроением, а когда проблемы с настроением являются симптоматической частью других типов проблем.

Ханна рассказала, что первые приступы паники случились, когда ей было пять лет. Я знал, что они появились из ниоткуда, без какого-либо особого повода или обстоятельств. Причем эти первые приступы практически всегда случались ночью, когда она уже лежала в постели. Возможно, это не самое распространенное явление в мире, когда тревожное расстройство начинается в пятилетнем возрасте без какого-либо триггера. Возможно, некоторые любят искать абсурд в контекстах людей и способны видеть причинные факторы там, где я, честно говоря, не вижу ничего странного. Но я предпочитаю не играть в интерпретацию мира и посвятить себя углублению в объективные элементы. Поэтому мне показалось столь же объективным, сколь и уместным резюмировать тот набор субъективных ощущений, на которые ссылалась Ханна, когда описывала приступы тревоги. Почему они начинались с физических ощущений в теле, особенно в животе и груди? Нарастающее, жгучее и гнетущее ощущение, за которым следовал отвратительный привкус во рту, нечто среднее между горьким и жженым.

Во время бесед Ханна рассказала, что у нее бывали времена, когда в течение дня часто возникали несколько эпизодов «дежавю» – своеобразное ощущение «я прожила это». У каждого в какой-то момент случаются эпизоды дежавю, это нормально. Менее нормально, когда они возникают постоянно или когда случаются с большой регулярностью. Плюс был бруксизм. Сколько раз мы слышали, как кто-то говорил о бруксизме и взаимосвязи, существующей между стрессом или тревогой и этим проклятым давлением, кусанием или царапаньем зубов во время сна. И да, эта взаимосвязь есть, и Ханна упомянула о бруксизме, который длился много лет. Никто по-настоящему не оценивал этого, но, должно быть, бруксизм, типичный для тревоги, объяснял, почему во многих случаях она просыпалась с больной челюстью, окровавленным и искусанным ртом.

Итак, она была молодой, внешне здоровой девушкой со своеобразным образом жизни, хрестоматийным тревожным расстройством в виде повторяющихся панических атак, которые случались на протяжении всей жизни, и множественными неудачными попытками лечения своих проблем. Проявив немного воображения, любой мог «сфабриковать» жизненно важные триггеры, оправдывающие развитие и повторение ее проблем. Но нет. У Ханны были приступы паники и тревоги, которые исходили из разных источников, и, просто выслушав с некоторыми знаниями ее историю, можно увидеть эволюционное развитие проблемы, появление различных симптомов и неэффективность лечения.

Я передал этот случай своему хорошему другу, специалисту по эпилепсии, доктору Хавьеру Салас-Пуигу. С моей точки зрения, то, что объясняла Ханна, было эпилептическими припадками, которые, возможно, затрагивали области, связанные с выражением страха, – миндалевидные тела возле височных долей. Мы провели ЭЭГ-исследование Ханны, и результаты оказались более чем очевидными. У нее были генерализованные чередующиеся двусторонние лобно-височные эпилептиформные разряды, которые усиливались при фотостимуляции[7].

Эпилепсия может принимать разные лица. Все зависит от того, где возникает аномальная активность и какую роль играют области, участвующие в тех или иных ощущениях, когнитивных или двигательных процессах. Мы уже упоминали об этом в случае с Абелем: существует бесконечное количество симптомов, связанных с эпилепсией и, по сути, эпилептиформная активность в определенных структурах, тесно связанных с висцеральными ощущениями и обработкой определенных эмоций, может вызывать переживания, подобные тем, которые описала Ханна. На самом деле специалистам по эпилепсии (к числу которых не отношу себя) хорошо известно, что во многих случаях лобная и височная эпилепсии проявляются в форме приступов тревоги.

Очевидно, что подавляющее большинство людей, страдающих тревогой, даже те, у кого симптомы похожи на те, которые называла Ханна, не страдают эпилепсией. Очевидно, что в большинстве тревожных расстройств присутствуют контекстуальные элементы, связанные с жизнью людей, которые сыграли центральную роль в развитии этой проблемы. В этих случаях психотерапевтическое лечение, основанное на когнитивно-поведенческой терапии в сочетании с психофармакологическим лечением, обычно имеет огромный успех.

В определенных нюансах или феноменологических аспектах того, как происходит то, что говорит пациент, могут быть небольшие предупреждающие знаки, которые всегда должны заставлять покинуть зону «теоретического комфорта» в поисках чего-то максимально близкого к истине. Относительно легко впасть в упрощения, когда симптомы становятся генерализованными и развитие определенных проблем всегда приписываются одной и той же причине, потому что именно так видели это в двадцати других случаях, или потому, что какое-то руководство или тот профессор убеждают таким образом. Каждый случай, каждый знак, каждый человек уникальны. Теоретические модели, предлагаемые учебниками, очень полезны, но, к счастью или к сожалению, пациенты, которых мы видим каждый день, обычно ведут себя не так, как в книгах.

Ханна согласилась пройти курс лечения от эпилепсии. Удивительно, но никто не замечал судорог или прикусывания щек или языка по ночам. Может быть потому, что страх делает это, удерживая подальше от людей, запирая вас в комнате, где никто не будет вмешиваться в личную жизнь. Потому что Ханна много лет скиталась по миру одна.

Потому что ее спутники были всего лишь несколькими часами удовольствия, по крайней мере, для них это было так, не знаю, было ли это так же для нее самой. Очевидно, что они никогда не оставались с ней достаточно долго, чтобы увидеть, как она спит. Если бы они сделали это, возможно, обнаружили бы что-то, что появлялось ночью, пока она спала, и плохо сказывалось для нее всю жизнь днем. На сегодня у Ханны нет кризисов и не было ни одного приступа тревоги.

Глава 2. Печаль, которую нельзя считать нормой

Стойкие депрессивные симптомы обычно связаны с более или менее очевидными когнитивными изменениями, а у людей с диагнозом «депрессия» мы наблюдаем когнитивные изменения, которые типично связаны с этими состояниями. И депрессия – это не грусть. Быть грустным – это значит быть грустным. Депрессия – это нечто гораздо более сложное, чем печаль или желание плакать. Это то, что любой, кто испытал это на собственном опыте или наблюдал воочию, знает, как прекрасно [легко] распознать и понимает, о чем я говорю. Нарушения сна, утомляемость, отсутствие мотивации и энергии, проблемы с памятью, вниманием, речью, неспособность организоваться, отдых, который никогда не помогает восстанавливаться, глубочайшая пустота, отсутствие всего и потеря смысла – все это является частью депрессии.

Относительно часто, когда имеем дело со случаями пожилых людей, у которых члены семьи или они сами обнаруживают явные признаки когнитивного ухудшения, причиной этого является не нейродегенеративный процесс или повреждение головного мозга, а длительная стойкая депрессия.

Таким образом, если у людей не столь старшего возраста депрессия обычно связана с когнитивными жалобами, то у пожилых людей она может даже напоминать деменцию. Зная все это, важно (точнее, так должно быть) тщательно оценить душевное состояние людей, страдающих возможными признаками когнитивных нарушений, чтобы, соединив все части головоломки, можно было определить, когда происходящее связано с депрессией или нейродегенеративным процессом, и в зависимости от этого выбирать способ лечения.

Маргарите был восемьдесят один год, когда она пришла ко мне в сопровождении дочери. Восемьдесят один год и бесконечное количество недугов, решивших внезапно проявиться за последние шесть месяцев. Маргарита «всегда» страдала гипертонией и диабетом, ничего необычного. У нее возникла проблема с почками, которая изначально не требовала лечения диализом, но его пришлось начать ровно шесть месяцев назад. После одного из сеансов диализа поездка закончилась переломом бедренной кости. Ее госпитализировали и именно тогда произошел первый приступ спутанности сознания.

Никто не любит госпитализацию, особенно пожилые люди, которые подвергаются большему риску развития эпизодов дезориентации, бреда в результате резкого изменения их привычек, распорядка дня и ритмов дня и ночи. Мы называем это спутанным сознанием. Через несколько дней после выписки из больницы еще одна поездка завершилась переломом плечевой кости, а при поступлении в больницу возбуждение и растерянность вернулись. Продолжая рутину невезения, Маргарита заразилась сверхустойчивой бактерией под названием «клостридия» и, наконец, вишенкой на торте стал инфаркт миокарда.

Несмотря на свои восемьдесят один год и шесть месяцев ужасного невезения, передо мной сидела Маргарита, хрупкость которой ощущалась в коже, позе, взгляде. Это была женщина, которая весила бы чуть больше пятидесяти килограммов, если бы когда-нибудь взвесилась. На ней были розовые спортивные штаны, которые были видны под коричневым одеялом, прикрывающим худые ноги. Штаны были ей велики не потому, что были не ее размера, а из-за выраженной худобы. Лицо, морщинистая кожа и седые волосы были матовыми и совершенно лишенными блеска. И глаза тоже.

Ее дочь рассказала, что за последние полгода у Маргариты явно развилось очень заметное снижение когнитивных функций:

– Может быть, раньше она была не совсем здорова и думает, что практически не видит и очень, очень глуха… но про эти последние полгода очень преувеличено, она ничего не знает! Верно, мама?

И мама не ответила.

Маргарита неподвижно сидела в громоздком инвалидном кресле, откуда односложно отвечала на простые вопросы, которые я ей задавал: «Какой сейчас месяц? Какой год? Можете ли вы поднять правую руку?»

Почти без голоса она сказала, что сейчас 1921 год. Она не знала, какой день, казалось, не знала, где находимся, и тем более почему. Потом начала плакать. Обследовать обычным способом было невозможно, так как она практически ничего не видела, почти не слышала и плохо себя чувствовала. Если бы я провел какой-либо скрининговый тест на глобальный когнитивный статус обычным способом, без сомнения, полученные результаты иллюстрировали бы картину ухудшения диапазона деменции во всех исследованных областях.

Человек такого возраста, с множеством болезней, прогрессирующим ухудшением когнитивных функций, прикованный к инвалидной коляске. Кто знает, может быть, как и во многих других случаях, когда семья говорит «шесть месяцев назад», хотя на самом деле прошло, возможно, больше пяти лет. Изменения в сознании, возникающие в результате нейродегенеративных процессов, обычно медленны и коварны. Это объясняет то, что во многих случаях тесный контакт с пациентом приводит к тому, что члены семьи привыкают и перестают замечать первые изменения, считая их нормальными для человека. Именно поэтому семьи говорят, что заметили что-то всего несколько месяцев назад, когда на самом деле это происходит уже много лет.

Помню, что, глядя на Маргариту и слушая рассказ дочери, подумал: если «приписать» ей какой-то тип когнитивных нарушений, вторичных по отношению ко всему, что с ней произошло, я бы не ошибался. Сами по себе в анамнезе гипертоническая болезнь и сахарный диабет очень часто выявляют наличие множественных хронических гипоксически-ишемических поражений головного мозга, которые, в свою очередь, объясняют множественные нейропсихологические симптомы со стороны скорости, памяти, внимания и поведения.

Мозг – чрезвычайно чувствительный орган.

ЛЮБОЕ СЕРДЕЧНО-СОСУДИСТОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ НЕ ПРОХОДИТ БЕЗ ПОСЛЕДСТВИЙ ДЛЯ МОЗГА.

Гипертония, эта тихая эпидемия, которую мы обычно связываем исключительно с проблемами сердца, способствует медленному и прогрессирующему повреждению головного мозга, последствия которого можно легко увидеть при визуализирующих тестах и некоторых нейропсихологических проявлениях. Маргарита, возможно, была там, в бесконечном списке людей, страдающих от долгосрочных последствий плохо контролируемой гипертонии, а иногда и вышедшего из-под контроля уровня сахара. Конечно, оно должно было быть там, добавляя ко всему этому воздействие и разрушение, вызванные тем, что добавилось за последние шесть месяцев.

Но я люблю настаивать и искать подсказки, которые убеждают. Я ненавижу, когда, возвращаясь домой и думая о случаях, которые только что видел, меня беспокоит чувство, что что-то упустил. Ненавижу, когда на светофоре «загорается» идея, которая кричит: «Тебе надо было на это посмотреть!» И ненавижу, что люди не тратят время, необходимое для оценки проблем и страданий других.

Снова попытался поговорить с Маргаритой, потому что мне нужно было слушать ее, а не дочь, и было ужасно видеть эту женщину, разбитую на части и безостановочно плачущую в шаткой инвалидной коляске.

– Ой, доктор, если вы так настаиваете, мама занервничает и тогда у нее поднимется давление, да, мам? Ты хочешь таблетку, мам?

О каких таблетках они говорили? Дочь сказала, что давала ей транквилизаторы, «потому что та нервничает, и кто знает, если ее кровяное давление повысится слишком сильно, что может случиться». Но на самом деле никто не сказал, что у нее повышается давление, и никто не прописывал таблетки транквилизатора. На самом деле их прописала дочь.

И я сказал:

– Вы лечите свою мать, следуя каким-то рекомендациям, которые указали?

– Нет… если вижу, что она нервничает, даю ей таблетку этого. Например, несколько минут назад, прежде чем подняться наверх, она явно занервничала, поэтому дала ей одну из этих таблеток.

Прежде чем зайти ко мне, она уже выпила три таблетки и прямо передо мной в этот момент чуть не выронила четвертую. Я сел рядом с Маргаритой и попросил дочь оставить нас наедине. Мне пришлось подойти к ней очень близко и говорить громко, чтобы она услышала.

– Ты нервничаешь, Маргарита?

– Да, доктор…

– Что происходит, скажи мне.

– Не знаю… Я больше не могу…

Проявив терпение, адаптируя диалог к реальности Маргариты, мы смогли поговорить и я смог понять, что это был восемьдесят один год жизни, работы, воспитания семьи, бесчисленных поражений и побед. Она представляла себе старость, наслаждающуюся внуками, играющую с ними, смеющуюся, спокойно, не слишком задумываясь об этом, ожидающую мирного ухода. Но нет. В преклонном возрасте из-за болезни она оказалась истощенной, глухой, практически слепой, еженедельно подключенной к машине, которая поддерживала ее жизнь, замечая в то время, что исчезло желание жить.

Я заставил ее дочь вернуться, так что на этот раз мог говорить только я. Я объяснил ей наш разговор и чувства, которые мать испытывала в течение последних нескольких месяцев. Ее дочь больше не искала блистер с транквилизаторами, на этот раз она искала только руки матери, чтобы ласкать их. Она расслабилась, я отпустил нелепую шутку, Маргарита улыбнулась.

– Поднимите правую руку, Маргарита.

И она подняла ее без труда.

– Какой сейчас год, Маргарита? Вы знаете, где мы находимся?

– 2021 год, мы в Барселоне у доктора.

Чуть больше часа назад ее состояние явно наводило на мысль о когнитивных нарушениях в диапазоне умеренной деменции. Если бы я дал ей оценку в тот самый момент, возможно, результат не достиг бы нормальности, но, несомненно, набрал бы гораздо больше баллов, чем в предыдущий раз. Между одним анализом прошел всего час, но было много слов, ласкания рук и улыбки, перешедшей в смех.

Маргарита была уставшей, разочарованной, грустной и растерянной, как и все мы. Я думаю, что у пожилых людей происходит ужасная нормализация печали, аналогичная нормализации изменений памяти, вызванных «возрастными причинами». Но нет, старость не состоит или не должна состоять в том, чтобы смириться со страданиями и молча переносить приступы всего того, что «нормально по возрасту». У пожилых людей тоже есть мечты и надежды и, если они их потеряют, мы должны помочь им восстановить или построить их. Они заслуживают их больше, чем кто-либо другой, и никогда не надо об этом забывать.

Когда я с ней познакомился, у Маргариты не было слабоумия, просто последние шесть месяцев разбили ее иллюзии и те идиллические сцены, где она играла и наслаждалась общением со своими внуками. Теперь мы знали, что дело не в транквилизаторах. За полтора часа мы, наверное, ничего не изменили, но зато теперь знали, куда идти с Маргаритой, чтобы снова воплотить ее мечту. Надо говорить, слушать, быть терпеливым и всегда искать те улыбки, которые в лучшем случае перейдут в смех.

Глава 3. Это была не депрессия

Примерно четыре года назад меня попросили осмотреть мужчину, который был госпитализирован с магнитно-резонансными изображениями, указывающими на возможный лимбический энцефалит. Это заболевание является частью аутоиммунных процессов, при которых сама иммунная система «атакует» определенные типы или элементы клеток, вызывая в результате этой ошибочной атаки повреждение и воспаление в некоторых областях мозга. Следовательно, эти процессы, клиническое течение которых обычно быстрое, как правило, связаны с проявлением множества неврологических и нейропсихологических симптомов, которые появляются и ухудшаются в течение короткого периода времени.

Проблема Антонио, шестидесятидвухлетнего мужчины, у которого, по словам семьи, быстро развивался целый ряд поведенческих изменений, заключалась в том, что при повторении МРТ-теста наряду с проведением других исследований у него выявили лимбический энцефалит. Во время госпитализации его состояние значительно ухудшилось, развив сложную совокупность крайне атипичных и преувеличенных когнитивных и поведенческих симптомов, что заставило специалистов подумать, что это может быть либо симуляция, либо то, что называют функциональными симптомами.

При симуляции люди получают или стремятся за счет видимости неврологических и/или нейропсихологических нарушений получить какую-то выгоду. Как правило, они совершенно сознательно решаются на этот вид обмана, зная, что получат экономическую выгоду. Например, помню случай, произошедший много лет назад с девушкой, которая по дороге на работу попала в небольшую аварию на мотоцикле и с тех пор симулировала расстройство памяти. В результате добилась получения статуса инвалида и хорошей финансовой компенсации за ущерб. Это был преувеличенный случай, как обычно бывает у симулянтов. Когда я их вижу или ощущаю, обычно думаю, насколько очевидно, что симулирующие люди не изучают глубоко сторону реальных нервно-психических расстройств, поскольку «подражают» в грубой и комичной форме, не имеющей ничего общего с клинической реальностью. Существуют разные методики (которые не буду раскрывать), позволяющие обнаружить, когда человек симулирует дефицит, но, кроме того, свою роль играют также клинический глазомер и опыт «связности», которую приобретают клинические проявления расстройств головного мозга.

В случае с девушкой я прекрасно знал, что она притворяется, поэтому решил заставить ее совершить какую-то ошибку, которая ясно обличила бы весь этот театр. Эта девочка симулировала глубокую антероградную и ретроградную амнезию, то есть после аварии не могла «вспомнить» ни одной сцены из прошлой жизни и не могла ничего «освоить» о своей нынешней жизни. Она всегда приходила в сопровождении мужа, который оставался внимательным к ее ответам и в некоторых случаях быстро вмешивался, чтобы поправить. Что ж, я предложил сделать электроэнцефалографическую запись во время выполнения ряда заданий и объяснил, что это поможет увидеть, в какой степени следует настаивать на попытке восстановить память. Я никогда не говорил мужу, что знаю, что она притворяется, так что мои действия тоже были спектаклем, столь же фальшивыми, как и ее амнезия. Я просто хотел посмотреть, как она отреагирует, когда подвергнем ее такого рода тестам, и совершит ли она ошибку или что-нибудь, что разоблачит ее. Но то, что произошло, было совершенно неожиданным и чрезвычайно показательным, потому что было просто и комично. Когда размещают электроды для электроэнцефалографической записи, некоторые из них ставят вокруг глаз. Когда установили электроды, я спросил, чувствует ли она себя комфортно, и тогда это произошло:

– Ну, думаю, я выгляжу так же, как в фильме «Заводной апельсин».

Бам! Муж наблюдал из-за угла широко открытыми глазами, осознавая ошибку и надеясь, что я не заметил. Тот, кто не мог вспомнить ни малейшей детали своей прежней жизни, теперь прекрасно помнил культовую сцену техники Людовико в фильме Стэнли Кубрика. Больше мы с ними не пересекались.

Когда я впервые обследовал Антонио, его поведение было совершенно гротескным и преувеличенным, а нейропсихологические показатели в тестах не соответствовали какой-либо связности, если принять во внимание согласованность, которая управляет работой человеческого разума в соответствии с биологией. Симптомы всегда следуют биологической последовательности.

Появление и распространение тремора при болезни Паркинсона, ненормальные позы при дистонии, судороги при эпилепсии, невозможность говорить или вспомнить при афазии или амнезии – все это соответствует биологическому правдоподобию, согласующемуся с топографией поражения или заболеванием. Вот почему мы удивляемся, когда видим симптомы, форма проявления которых ускользает от этой биологической последовательности. Именно тогда мы обычно рассматриваем возможность симуляции или функционального расстройства.

При функциональных расстройствах, в отличие от симуляции, нет желания обманывать, нет самого намерения и пациент не получает какой-либо выгоды. При симуляции не обнаружили признаков, указывающих на «физическое» повреждение мозга, но и при функциональных расстройствах их не обнаружили. При симуляции пациент стремится иметь симптомы, чтобы получить что-то. При функциональном расстройстве пациент не притворяется, что у него есть симптомы, хотя он и не страдает каким-либо заболеванием головного мозга.

Эти функциональные расстройства, ранее классифицировавшиеся как истерия, конверсия, психогенные или психосоматические, представляют собой реальные «сущности», возникающие как следствие аномалий в функционировании мозга, которые до сих пор точно не понимают, но все более тщательно изучают. Феноменологически функциональные расстройства обычно представляют собой состояния, характеризующиеся развитием – иногда внезапным – выраженных, изменчивых, но стойких симптомов, которые могут поставить под угрозу двигательную систему, когнитивные функции, зрение или любую функциональную область.

ПАРАЛИЧ, СЛАБОСТЬ, СЛЕПОТА ИЛИ РАССТРОЙСТВО ПАМЯТИ – ЭТО СИМПТОМЫ ФУНКЦИОНАЛЬНОГО РАССТРОЙСТВА, ПРИЧИНЫ КОТОРОГО НЕВОЗМОЖНО ОБНАРУЖИТЬ В МОЗГЕ.

У Антонио были нормальными МРТ, электроэнцефалографическая запись, люмбальная пункция и анализ крови. Его нынешнее состояние колебалось от ступора, возбуждения и растерянности до относительной нормальности. Он был не в состоянии выполнять очень простые познавательные задачи и постоянно жаловался, например: «А-а-а-а-а-а, я не могу, я не могу, а-а-а-а-а-а, я не могу, я не могу». Более того, попытка решить некоторые из представленных им проблем потерпела неудачу, в основном потому, что он применил абсурдные стратегии в своей попытке их решить. Например, если бы я попросил его повторить три цифры – пять, восемь, четыре, – он бы промолчал, задумался, а потом бы сказал:

– Ну… есть число, которое предшествует числу, с которого начинается мой номер телефона… Потом я думаю, что это был номер, который является частью даты рождения моего сына… Думаю, если я сделаю это вот так, я их запомню…

Очевидно, он их не помнил. Задача была такой простой: просто повторить три цифры, как только я закончил их произносить. Но Антонио заблудился в плане без плана, который завершился провалом.

Это был человек с хорошим образованием, ставший владельцем крупной компании, где выполнял задачи огромной сложности. Он никогда не болел и регулярно совершал длительные прогулки в горы, что было одним из его самых больших увлечений. Его семья рассказала, что в какой-то момент, за несколько месяцев до госпитализации, он начал все больше нервничать, у него были эпизоды заметной тревоги, которые все считали реакцией на различные проблемы, связанные с работой. К этому беспокойству добавлялся постепенный упадок. Этот человек, который был так уверен в себе, привык решать бесконечное количество проблем, ежедневно падал на свой стол в офисе, обнаруживая, что не может жить с факторами стресса, которые раньше для него ничего не значили. Но кто бы ни стал таким, когда всю жизнь строил компанию, которая теперь рушилась как карточный домик? Так и должно быть. К сожалению, во многих случаях людям приходится иметь дело с внезапным завершением жизненного этапа, не имея никакого отношения к причинам, приведшим к такому завершению. Экономический кризис, появление новых рынков, конкуренция.

Мне это не показалось обманом, но и не было похожим на нейродегенеративное состояние. В течение нескольких недель печаль и тревога превратились в гротескное и бесцельное поведение, которое сделало этого человека неузнаваемым в глазах родных. Пациент был осмотрен психиатром и на основании совокупности результатов, полученных после проведенных тестов, или, скорее, отсутствия результатов, указывающих на проблемы с мозгом, было решено, что он, возможно, страдает от сложного депрессивного состояния в дополнение к нарушению когнитивных функций.

Несколько дней спустя состояние Антонио значительно улучшилось после начала лечения антидепрессантами и его выписали с программой когнитивной стимуляции и последующим наблюдением психиатра. Шли недели, Антонио продолжал совершенствоваться, но он уже никогда не стал тем человеком, которым был раньше. Этот самоуверенный человек и руководитель компании исчез. Глава семейства исчез. Теперь он был пугливым и замкнутым человеком, который иногда не мог выйти из дома из-за ужасного страха перед необходимостью перейти улицу. Он осознавал абсурдность своих страхов, а также неспособность управлять ими. Поэтому он ушел с работы, понимая, что больше не может справляться.

Я увидел его снова и смог подтвердить, что объективного ухудшения когнитивных функций не было и что его работоспособность была в пределах нормальных показателей. Но его поведение продолжало быть другим, и иногда каким-то непредсказуемым образом возвращалось гротескное и необъяснимое. Подобно тому, как однажды, прогуливаясь по горам, он решил бесцельно пройти по пересеченной местности, среди кустов, травмируя кожу бесчисленными ветками, шипами, пронзавшими его плоть. Он делал все, чтобы избежать этого, не чувствуя боли и не прекращая бесцельно ходить. В других случаях так же внезапно он чувствовал «что-то» в животе и груди – огромный дискомфорт, который заставлял лечь на пол и закричать. Это были трудные для понимания эпизоды, но это было уже не то абсурдное поведение, которое видели во время поступления, а, скорее, вполне конкретные странные моменты, которые позже вернули его к этой новой нормальности. Шли месяцы, его когнитивные способности улучшались. Семья считала его более стабильным и в каком-то смысле научилась жить с этим новым Антонио. И вот мы попрощались, оставив все в руках отличной команды психиатров.

Прошло четыре года, Антонио снова вошел в мой офис в сопровождении жены. Он узнал меня, я знаю это по искренности его улыбки и по тому, о чем удалось поговорить. Я видел его другим, но не во внешности. Он все еще был тем чрезвычайно худым человеком со сморщенной шеей, тонкими губами и маленьким ртом, короткими волосами и большими глазами. Но ни в одном жесте, выражении лица, слове или взгляде я не смог распознать ни малейшего намека на ту безмерную печаль и тревогу, которая окружала все его существо, когда ранее прощались. Напротив, выражение доброты, от которого появлялась легкая, трудно истолковываемая улыбка, сопровождало хрупкий взгляд – один из тех, что проходят сквозь тебя, не видя, как будто ничего и нет.

Я исследовал это. Больше не было той стабильности и нормальности, как четыре года назад. Память подвела его слишком заметно, и его способность находить слова, формулировать их и строить предложения явно ухудшилась. На многие вопросы, которые я задавал, он не знал, что делать, кроме как внезапно повернуться, посмотреть на жену и с улыбкой спросить ее, поняла ли она.

– Нет, Антонио, для меня тоже все это сложно, не волнуйся.

Тот человек, который несколько лет назад был живым образом постоянных и преувеличенных страданий без всякого оправдания, теперь казался кем-то совершенно равнодушным. Когда апатия становится клинически значимым симптомом, часто наблюдают потерю интереса и эмоциональной реактивности, столь характерную для этого синдрома. Антонио, очевидно, был в таком состоянии. Он проводил долгие часы дома, абсолютно ничего не делая. Он мог просто сидеть в постели и смотреть на свои руки или на диване перед выключенным телевизором. Ему не было скучно, ему больше ничего не было нужно. Невозможно нуждаться в чем-то, если не можете подумать о том, что может понадобиться. Невозможно чего-то хотеть, когда не чувствуешь, что хочешь чего-то. На самом деле несколько недель назад произошло событие, сильно удивившее жену Антонио. Внезапно скончался член семьи, с которым у Антонио были близкие отношения. Реакции Антонио просто не было. Ему сообщили роковую новость, он сказал: «ладно» и продолжил сидеть и смотреть телевизор.

Было очевидно, что четыре года назад мы допустили ошибку. В работе мы используем все имеющиеся данные и на их основе рассматриваем наиболее вероятные причины той или иной проблемы. Эту работу выполняем не в одиночку – за диагностикой и лечением стоит команда разных профессионалов, но иногда ошибаемся. Оглядываясь назад, можно сказать, что проблема настолько очевидна, что любой может ее идентифицировать или даже назвать, очень легко оглянуться назад и найти миллион улик, которых не видели. Это происходило со мной сейчас, когда вспоминал те жалкие стратегии, которые Антонио использовал четыре года назад в своих попытках повторить три числа. Время – это то, что во многих случаях просветляет истиной, и именно тогда все приобретает окончательный смысл.

У нас было МРТ-исследование, проведенное четырьмя годами ранее, когда Антонио поступил в больницу, так что теперь могли запросить еще одно исследование и сравнить их. Это не была ни депрессия, ни тревога, ни функциональное состояние. Это был не кризис, не стресс и не проблемы в его компании. Текущее МРТ-исследование показало, что за последние четыре года у Антонио наблюдалась прогрессирующая и выраженная лобная и височная атрофия, которая значительно подорвала его правое полушарие.[8]

У Антонио было нейродегенеративное заболевание, которое часто путают с психиатрическим. Мы ошибались, хотя правда в том, что клиническое течение болезни Антонио было чрезвычайно нетипичным в глазах всех, имевших возможность его видеть.

Обычно, учитывая медленно прогрессирующий характер, который характеризует большинство нейродегенеративных заболеваний, у пациентов не возникает внезапных симптомов. Напротив, при них обычно возникает целый ряд медленных, постепенных и коварных изменений, которые поначалу могут остаться незамеченными или стать нормой. Обычно только через несколько лет, когда проблемы становятся слишком очевидными, они мотивируют обратиться за консультацией к профессионалу. Как только нейродегенеративная причина очевидна, ухудшение следует неумолимым курсом прогрессивного ухудшения. Но у Антонио ничего подобного не произошло. По сути, все возникло внезапно в виде поведенческого расстройства с гротескным подтекстом, а затем вернулось к ложной нормальности, которая сохраняла его стабильность и даже улучшалась в некоторых аспектах за то время, пока мы его видели. Напротив, его мозг менялся, он уже давно начал меняться и ломаться.

Учитывая тип симптомов и данные нейровизуализирующих исследований, наиболее вероятным диагнозом был поведенческий вариант лобно-височной деменции. Это группа нейродегенеративных заболеваний, характеризующихся дегенерацией лобных и височных отделов головного мозга. Некоторые случаи характеризуются прогрессирующим ухудшением речи, которое называют первичной прогрессирующей афазией, тогда как другие – характеризуются поведенческими расстройствами, которые называют поведенческим вариантом лобно-височной дегенерации.

Эта форма лобно-височной дегенерации обычно связана с заметной задержкой диагностики, поскольку тип поведенческих изменений часто путают с другими проблемами и причинами. Нередко пострадавшие люди начинают быть более замкнутыми, отпускать неуместные шутки, делать несколько раскованные комментарии, быть менее чуткими, возможно, более раздражительными и агрессивными, а также демонстрировать изменения в характере по сравнению с тем, какими они были всегда. Но это медленные изменения, которые обычно происходят в возрасте, когда сочетание недавнего выхода на пенсию и скуки кажется причиной, оправдывающей все это.

Но у Антонио было больше сюрпризов. Его болезнь ускользнула от наших знаний, когда она выглядела нетипично, и теперь он заставил поверить, что был тем, кем не был. По протоколу Антонио прошел люмбальную пункцию, которая будет использоваться для количественного определения уровней определенных белков, которые, как обнаружили, аномально связаны с некоторыми нейродегенеративными заболеваниями. Наличие одних больше, чем других, позволяет сегодня различать заболевания, которые могут быть похожи, но имеют различное происхождение. У Антонио не было поведенческого варианта лобно-височной дегенерации: люмбальная пункция не соврала, у Антонио была болезнь Альцгеймера.

Заболевания головного мозга или то, как мозг сообщает о том, что заболевает, иногда могут привести в замешательство. То, как болезнь Альцгеймера начала проявлять себя в случае с Антонио, было совсем не похоже на то, как мы привыкли ее видеть. То, как она развивалось, тоже. Существует множество факторов, которые, по-видимому, способствуют гетерогенности, проявляющейся при заболеваниях головного мозга.

Что заставляет некоторых людей с «разрушенным» мозгом иметь неярко выраженные симптомы, а других, с неповрежденным мозгом, – явную деменцию? Почему у одних людей болезнь начинается в пятидесятилетнем возрасте и быстро прогрессирует, а у других появляется в семьдесят пять лет и прогрессирует медленно? Почему у многих больных страдает память, а у других преобладают ухудшение речи или способности совершать мыслительные операции, ориентироваться в пространстве? Почему у Антонио не было ничего, похожего на болезнь Альцгеймера?

Ни у меня, ни у кого-либо еще нет на этот вопрос точного ответа, хотя знаем, что существуют генетические механизмы, способствующие этой изменчивости, и существуют множественные «средовые» механизмы, играющие во всем этом важную роль. То, что мы делаем с мозгом на протяжении всей жизни, как его стимулируем и обогащаем, играет решающую роль постфактум в том, как мозг способен справиться с повреждениями, вызванными нейродегенеративными заболеваниями, инсультом, сосудистыми заболеваниями или старением.

Речь идет не о получении четырех университетских и докторской степеней, а о стимулирующей, насыщенной и требовательной жизни в когнитивном, эмоциональном и социальном плане.

Антонио до болезни обладал исключительным уровнем образования и функциональными способностями. Со временем я видел и другие похожие случаи и во всех них есть один общий элемент: это были люди с огромными предшествующими когнитивными способностями. Поэтому у меня сложилось впечатление, что характеристики или фенотип определенных нейродегенеративных процессов могут приобретать весьма специфический аспект при конвергенции с определенными переменными окружающей среды, такими как уровень образования или выполняемая когнитивная работа.

Во многих случаях визуализирующие тесты были безрезультатными, неврологическое и нейропсихологическое обследование и биомаркеры не запрашивались, поскольку в то время не было «причин», оправдывающих это. У всех изменения были внезапными, преувеличенными, слишком похожими на психическое заболевание. В некоторых изменениях достигаем диагноза, в других нет. Но, конечно, ни одно из них не было просто депрессией. Мы можем позволить себе иногда совершать ошибки, потому что все нас обмануло или сбило с толку. Чего мы никогда не должны допускать, так это совершать ошибки, потому что не знали или не захотели разобраться глубже.

Глава 4. Мама, это не просто грусть

Кармен была женщиной старше девяноста лет, остававшейся абсолютно работоспособной во всех сферах жизни. Это было идеальное определение красоты в старости. Женщина с идеально белыми и блестящими волосами, короткими и волнистыми, с голубизной всех морей в глазах. Всегда безупречна и элегантна в том, как одеваться, жить, вести себя и говорить. Это был один из тех случаев, которые напоминают, что возраст по определению не означает значительного снижения когнитивных функций и что, когда дела идут хорошо, пожилые люди могут жить жизнью, свободной от заболеваний головного мозга.

Но в течение нескольких дней Кармен чувствовала себя немного странно, устало, сонно и холодно. Это могла быть обычная простуда, поэтому она не придала этому значения. Но дни шли, а Кармен не поправлялась, в один момент сын обнаружил, что она «трясется, она все время засыпала, ее речь была бессвязной, говорила странные вещи без всякого смысла». Было очевидно, что это не простая простуда, и ее срочно отвезли в больницу.

В то время уже знали, что такое COVID-19, был проведен ПЦР-тест, который оказался отрицательным. Но у Кармен была лихорадка и повышенный уровень лейкоцитов, что указывало на наличие какой-то инфекции. Была проведена МРТ головного мозга, чтобы исключить какие-либо процессы, которые могли бы объяснить такую сонливость и странную речь, но все было в норме. Расценили случай как возможную инфекцию мочевыводящих путей, но ее не обнаружили.

У пожилых и уязвимых людей, особенно, у людей, страдающих каким-либо нейродегенеративным процессом, инфекции мочевыводящих путей обычно являются частой причиной резкого, в течение нескольких часов, ухудшения всего состояния. Во многих случаях отсутствие типичных признаков инфекции в моче или тот факт, что люди не сообщают о дискомфорте, означает, что эти типы процессов остаются незамеченными, хотя на самом деле существуют. Большинство нейродегенеративных заболеваний не вызывают у пациента изменений в одночасье. Поэтому, когда все внезапно меняется, причина может быть в чем-то другом. Кармен было девяносто лет и ранее она была здорова. Теперь у нее появились признаки инфекции, снижение бдительности и некоторая дезориентация, что вполне могло быть объяснено инфекцией такого типа, но это было не так.

Была выполнена люмбальная пункция, но неудачно – поиски виноватого продолжались, пока компьютерная томография не выявила множественные абсцессы печени, что позволило врачам добраться до причины: Parvimonas micra – бактерия, которая попала из одного из коренных зубов в кровоток и в конечном итоге вызвала септический процесс в печени.

В ту ночь Кармен начала получать соответствующее лечение. Ее слабость, лихорадка и дискомфорт стали причиной бреда, в котором больничная палата была наполнена сценами гражданской войны, солдатами со штыками и сотнями персонажей другой эпохи. Но Кармен поправилась. После госпитализации прошло пятнадцать дней и этого было достаточно, чтобы она устала, заскучала и опечалилась. Потребовалось девяносто лет здоровья, чтобы внезапно обнаружить эту хрупкость, типичную для ее возраста. Хрупкость, о существовании которой она наверняка знала, но которой ей удалось избежать.

Ее возвращение домой прошло мирно, хотя она не могла выбросить из головы те военные сцены, которые видела в больнице. Теперь пришло время снова хорошо питаться, гулять, восстанавливать тонус, видеться с семьей и продолжать получать удовольствие от того, чем она занималась ранее. Но через сорок восемь часов после выхода из больницы вернулась та огромная усталость, которая к тому же теперь сопровождалась большой грустью, безмерной печалью и нежеланием жить. Столько печали и такого сопротивления, что она сказала семье, что ей надоело и она предпочитает умереть.

Неужели пятнадцатидневное лечение нанесло Кармен такой психологический ущерб? Возможно. Она была человеком, который никогда раньше не бывал в больнице, кроме как для рождения троих детей, и который теперь провел пятнадцать дней с капельницей практически один, изолированный в палате, поскольку была пандемия. Это могло быть так, и медицинская бригада, которая лечила ее во время госпитализации, так и подумала, когда семья связалась с ними, чтобы выяснить, что происходит. Им сказали, что все в порядке, что не о чем беспокоиться, «это совершенно нормально для пожилых людей, когда они проходят госпитализацию».

Но не волноваться было трудно, тем более, когда с течением времени ничего не улучшалось: она говорила только о желании умереть, с невиданной яростью и холодностью проклинала жизнь, которой у нее больше нет, а из-за этого чувствовала себя опустошенной внутри и мертвой. Конечно, госпитализация, инфекция, возраст и все остальное могут объяснить, почему человек падает духом. Но я уже говорил: давайте не будем нормализовать грусть пожилых людей.

В следующие сутки человек, проведший с ней больше всего времени после выписки, почувствовал себя плохо, появилась субфебрильная температура, астения и эта проклятая потеря обоняния – аносмия. Обоим сделали тесты, которые оказались положительными на COVID-19. В этот момент я решил снабдить их обоих пульсоксиметром. Зачем? Что при этом делает нейропсихолог с пульсоксиметром? Ответ прост: потому что захотел и потому что Кармен – моя бабушка. Я знаю ее сорок один год и этого времени достаточно, чтобы понять: то, что с ней происходило, не было чем-то второстепенным по отношению к «характерной для пожилых людей, которые только что выписались из больницы» печали. Сатурация была хорошей.

На следующий день я отправился на раннюю пробежку по тропинкам, проходящим через гору Кольсерола. Было ровно 7:30, когда остановился, чтобы рассмотреть Барселону сверху, и сделал это фото.

И тут же вдруг решил позвонить маме:

– Мама, я хочу посмотреть, как надевают пульсоксиметр и как его оставляют на некоторое время.

Было странное убеждение, что они делают неправильно, поэтому хотелось увидеть процесс. Через несколько минут пришло два видео. В обоих случаях все было правильно, а сатурация кислорода составила 90 %. Я знал, что бабушка ненавидела больницу и ничто в ее нынешнем состоянии не могло звучать более ужасно, чем то, что нужно вернуться. Но другой альтернативы не было.

– Мама, это не грусть.

Я вернулся домой, зная, что на том этапе пандемии человек ее возраста не должен попасть в отделение интенсивной терапии. Нехватка помещений и ресурсов заставила многих врачей принимать ужасное решение о выборе тех, кому можно, а кому нельзя. Поэтому надо было, чтобы бабушку положили в больницу, где я работаю. Ей не нужно было давать кислородную трубку, не требовалось другое лечение, просто было нужно, чтобы я мог быть с ней, когда придет конец.

У нее была двусторонняя пневмония, бесконечное количество маркеров активного воспаления с пугающими значениями, измененная газометрия и кислород на уровне насыщения 94 %. Но стало лучше. Она поправилась, грусть исчезла, воля к жизни вернулась, и мы, как всегда, каждую среду ужинали у нее дома.

COVID-19 стал катастрофой. Пусть никто не обманывается, думая, что знает больше, чем другие, потому что видел несколько видеороликов и некоторые темы в социальных сетях. Это была катастрофа с именами и фамилиями, которая могла затронуть любого и, к сожалению, унесла жизни сотен тысяч людей. Это была катастрофа, которая привела к одинокой смерти тех, кто дал нам все. Катастрофа, в которой самые жалкие из людей жили спокойно, когда видели, что проблема в «стариках и толстых людях». Катастрофа, которая не сделала нас ни лучше, ни хуже. Мы – то, что мы есть.

COVID-19 – ЭТО СЛОЖНОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ, КОТОРОЕ НАНОСИТ УЩЕРБ ДАЛЕКО ЗА ПРЕДЕЛАМИ ЛЕГКИХ, ЗАТРАГИВАЯ, КОНЕЧНО ЖЕ, И МОЗГ.

Многие пациенты, которым потребовалось длительное пребывание в отделении интенсивной терапии, покинули больницу с серьезными неврологическими и когнитивными последствиями. Во многих из этих случаев недостаток кислорода в мозге и воспаление, связанное с серьезными процессами, возможно, объясняют многие из последствий. У других пациентов, менее тяжелых, уже на ранних стадиях заболевания развивались неврологические, нервно-психические и нейропсихологические симптомы. Конгломерат поведенческих симптомов, которые считаются формой проявления COVID-19, широк. В случае с моей бабушкой я абсолютно убежден, что эта преувеличенная форма депрессии и внезапное желание перестать жить были симптомом коронавируса. Время покажет, каковы реальные последствия этой болезни. Надеюсь, что время не позволит миру забыть о катастрофе, которой все это обернулось.

Глава 5. Это тоже была не депрессия

Федерико, пятидесятидевятилетнему мужчине, три года назад поставили диагноз «депрессия». В течение первого года его нежелание, печаль и заброшенность заставили обратиться за помощью и именно тогда психолог впервые сказал, что, возможно, у него развилось депрессивное состояние. Как и во многих случаях, в истории жизни Федерико были элементы или события, которые могли вызвать депрессию. У кого их нет?

Попытки улучшить настроение Федерико не увенчались успехом, поэтому через год он обратился за консультацией к психиатру, который подтвердил диагноз и назначил лечение селективными ингибиторами обратного захвата серотонина, теми препаратами, которые называют «антидепрессантами».

Существует долгая история взаимосвязи между серотонином и депрессией. В мозгу человека, страдающего депрессией, недостатка серотонина нет. На самом деле, ничего не пропало. В действительности воздействие антидепрессантов на серотонинергическую систему обязательно подразумевает воздействие на множество других нейромедиаторных систем. Эти препараты модулируют поведение обширных систем нейронных сетей, которые каким-то образом дают сбой или ведут себя своеобразно в контексте расстройств настроения, таких как депрессия, а также в контексте других проблем, таких как раздражительность, тревога или навязчивые состояния или компульсивное поведение. Поэтому они также полезны для лечения других, не менее инвалидизирующих состояний.

Но состояние Федерико не улучшилось. Он был опытным профессиональным музыкантом, который теперь чувствовал себя неспособным идти в ногу со временем, ему было некомфортно играть на тех инструментах, на которых раньше играл виртуозно. Эта нехватка навыков объяснялась антидепрессантами и лечением, которое не работало, поскольку главными героями по-прежнему были нежелание и печаль. Нежелание, которое было очевидно во всех сферах его жизни и заставляло его лежать на диване и есть без перерыва. Федерико набрал более пятнадцати килограммов.

У него, очевидно, постепенно развилось расстройство настроения, которое нельзя было улучшить антидепрессантами. В этом тоже нет ничего странного. Лекарства – это не волшебная таблетка, люди и обстоятельства уникальны, а биология капризна. По этой причине существуют различные фармакологические варианты, ведь то, что хорошо работает для одного человека, не всегда работает так же хорошо для другого.

Да, это могла быть депрессия, но, несмотря на свое сопротивление, Федерико сохранил интуицию и здравый смысл, которые заставляли его сомневаться и искать второе мнение. На этот раз он не пошел ни к психологу, ни к психиатру, а попросился на прием к неврологу. Федерико принес с собой МРТ-исследование, на котором можно было увидеть небольшое лобное поражение, возможно, сосудистого происхождения. Маловероятно, что именно эта травма стояла за теми симптомами и клиническим течением. На тот момент прошло три года с тех пор, как ему поставили диагноз «депрессия».

В ходе беседы с неврологом было подтверждено, что в последние годы у мужчины развилась прогрессирующая потеря обоняния – аносмия. Кроме того, у него было то, что называют расстройством поведения в фазу сна с быстрыми движениями глаз. Во время сна в активности мозга происходят различные изменения, которые определяют фазы сна. В фазе быстрого сна активность мозга, как у бодрствующего и внимательного человека, но наблюдается полная «атония», абсолютная неподвижность человека, у которого свободны только движения глаз. Поэтому можно увидеть, как под закрытыми веками они быстро двигаются. Именно в эту фазу возникают сновидения и именно благодаря неподвижности, совершаемые во сне действия не становятся реальными движениями рук или ног в постели. Но когда системы, регулирующие это «разъединение» между движением во сне и реальности, выходят из строя, возникает расстройство быстрого сна. Здесь человек кричит, бьет, трясет, разговаривает или бранится. Другими словами, человек разыгрывает в постели все, что живет в его снах.

Во время неврологического обследования врач смог заметить, что при ходьбе руки Федерико не раскачивались, а оставались вытянутыми, ригидными и статичными. Кроме того, его туловище слегка наклонилось вперед, а шаги стали короче. Исследуя тонус его тела, во время сгибания в локтях, в коленях, движений шеи, стало очевидно, что Федерико проявлял определенную ригидность, более выраженную с левой стороны. Когда его просили несколько раз повторить простые движения, такие как открытие и закрытие ладоней, движения были медленными.

Клинически у него был набор симптомов, в которых преобладали ригидность и замедленность движений, сопровождавшиеся ходьбой маленькими шагами и тенденцией наклонять туловище вперед. Эти симптомы являются частью того, что называют «паркинсонизмом», и их обнаружение подразумевает, что, возможно, человек страдает болезнью Паркинсона.

При этой болезни по неизвестным причинам происходит массовая гибель нейронов в участке мозга, который из-за темного вида на срезах мозговой ткани называется черной субстанцией. В ней вырабатывается большое количество нейромедиатора – дофамина, который, помимо других функций, играет важную роль в производстве движений. Его недостаток у людей, страдающих болезнью Паркинсона, изменяет нормальное функционирование базальных ганглиев, связи которых с другими областями мозга составляют сложную сеть.

Изучение целостности дофаминергической системы или ее участия в развитии болезни Паркинсона можно выполнить с помощью метода нейровизуализации, который позволяет наблюдать распределение дофаминовых рецепторов в этих базальных ганглиях. В нормальных условиях области мозга, наиболее богатые дофаминовыми рецепторами, светятся симметрично, когда пациент проходит тест под названием DatScan, но в контексте ранней болезни Паркинсона наблюдается асимметрия и потеря объема, так что на одной стороне мозга эти области светятся меньше и теряют свою форму.

DatScan показал, что у него действительно была болезнь Паркинсона. Именно тогда я увидел его еще до того, как он начал принимать какие-либо лекарства.

Во время обследования было видно, что проблема не только в трехлетней депрессии. Он стал значительно более раздражительным, что приводило к частым ссорам с женой и коллегами. Но раздражительность может быть симптомом, связанным с депрессией, которая возникает из-за постоянного дискомфорта, нежелания и раздражения от необходимости жить с людьми в мире, где все чего-то ждут, а вы чувствуете, что не можете им ничего дать. Никто не будет просить человека с диабетом удерживать уровень сахара в крови, а человека без ног – встать и пойти. Напротив, во многих случаях из-за отсутствия знаний о том, что такое депрессия, пострадавшие люди вынуждены снова и снова слышать такие слова, как «давай, взбодрись, это, наверное, не так уж и важно» или «дело в том, что если не приложишь усилий, если не сделаешь свою часть работы, это невозможно». И я полагаю, это может разозлить даже самого миролюбивого человека.

Но помимо печали, раздражительности и более чем пятнадцати килограммов было очевидно, что важная часть депрессивных симптомов Федерико была связана с потерей мотивации и апатией. Ему было трудно начать делать что-то самостоятельно, он откладывал дела на потом, как никогда раньше не делал, чувствовал безразличие к событиям или комментариям, которые раньше имели для него значение, а его эмоции были приглушены. Он казался неспособным выучить списки слов, хотя благодаря подсказкам и некоторой помощи смог вспомнить практически все.

Трудности при воспроизведении могут быть вторичными из-за отказа «хранилищ» и, следовательно, отсутствия места для хранения информации или из-за сбоя процессов, с помощью которых закладываем информацию в хранилища, а затем извлекаем ее. Именно это и произошло с Федерико, что подтвердилось, когда он пытался найти названия простых объектов, которые показывали на экране компьютера. Названия многих из этих предметов у него были на кончике языка, но только после подсказки он смог бы их вспомнить.

Мы проводили другие тесты и решали задачи, где требовалось задействовать ресурсы внимания, организации или генерации информации. Все они очень зависят от фронтальной функции. Но почему была заинтересованность в изучении лобной функции Федерико, если у него была болезнь Паркинсона?

Когда люди думают о болезни Паркинсона, им легко представить себе тремор или пожилого человека, которого трясет. Однако это не так.

ЗНАЧИТЕЛЬНАЯ ЧАСТЬ ПАЦИЕНТОВ С БОЛЕЗНЬЮ ПАРКИНСОНА – МОЛОДЫЕ ЛЮДИ.

Как я уже говорил, болезнь Паркинсона разрушает определенный тип нейронов, что, в свою очередь, резко снижает доступность нейромедиатора дофамина.

Фактически, когда у человека начинают проявляться первые двигательные симптомы болезни Паркинсона, у него уже исчезло около 95 % дофаминергических нейронов черной субстанции. Различные структуры, составляющие базальные ганглии, взаимодействуют с корой головного мозга, используя, среди прочего, дофамин. Из базальных ганглиев выходит цепь, соединяющая определенные участки этих ядер со всей обширной областью мозга, которую называют двигательными областями. Вторичные нарушения изменяют эту цепь, что приводит к развитию определяющих двигательных симптомов болезни Паркинсона, которые могут включать или не включать тремор, но всегда включать ригидность.

Из базальных ганглиев выходят и другие цепи, функционирование которых также зависит от дофамина, но они, скорее, соединяются с обширными областями лобной доли. Поэтому сбои в их работе также могут вызвать дисфункцию базальных ганглиев. При этом, когда совершенно здоровая лобная доля не может правильно функционировать из-за снижения дофаминергического тонуса, появляются симптомы, практически идентичные тем, которые наблюдаем при ее поражении. Болезнь Паркинсона характеризуется не только типичными двигательными симптомами, но и совокупностью немоторных симптомов, включающих когнитивные нарушения, депрессию, апатию, галлюцинации, нарушения зрения, аносмию, расстройство поведения во время быстрого сна, тревогу, компульсивное поведение, запоры, ортостатические проблемы или даже деменцию.

Многие из этих симптомов являются прямым следствием недостатка дофамина, поэтому применение фармакологических методов лечения, повышающих его доступность, особенно на начальных стадиях заболевания, улучшит состояние.

Когда я встретил Федерико, он был унылым, раздражительным и депрессивным человеком, набравшим вес, неспособным выполнять свою работу, с заметными проблемами памяти, внимания и речи, обычно связанными с лобной дисфункцией, и у которого только что диагностировали болезнь Паркинсона.

Федерико вернулся через шесть месяцев лечения и был совершенно другим человеком. Его результаты в различных нейропсихологических тестах не только значительно улучшились и находились в пределах абсолютной нормы, но также показали превосходные результаты, как у человека с большими когнитивными способностями. Медлительность исчезла, как и ходьба короткими шагами, и скованность. У него больше не было вспышек гнева, к нему вернулись энтузиазм, радость и мотивация. Он снова играл как виртуоз, которым был, и снова его тронули мелодии, которые однажды перестали иметь для него значение.

Из-за болезни Паркинсона его дофаминергическая система, возможно, начала поддаваться процессу прогрессирующей гибели нейронов много лет назад, но только три с половиной года назад болезнь начала показывать свое лицо. На тот момент она не протекала в виде дрожи или выраженной неврологической симптоматики. Поэтому при обследовании у многих таких больных можно обнаружить, что за несколько лет до появления других симптомов, до того, как они узнали слово «паркинсонизм», они страдали от депрессивных эпизодов и отсутствия мотивации, которые не реагировали на обычные методы лечения и были ошибочно идентифицированы как больные с резистентными формами депрессии.

Часть третья

Духи и призраки

Сверхъестественные события, фантастические истории о невероятных существах и паранормальные явления являются частью истории всех цивилизаций и культур. Очевидно, что все эти рассказы являются частью культуры. Возможно, многие из рассказанных событий – всего лишь фантазии или способ инсценировать аллегорию. Но есть что-то любопытное в их форме: все они похожи друг на друга. Некоторые из них могут быть рассказами о ком-то, кто пережил особый опыт в то время, когда не было рационального объяснения. Возможно, именно поэтому все они стали легендами. Возможно также, что они все еще происходят, но теперь можем объяснить их по-другому.

Когда я был ребенком, в доме было много журналов, посвященных различным темам, связанным с паранормальными явлениями. Мой отец был и остается большим поклонником этого мира, и все это возбуждало во мне огромное любопытство. Со временем в какой-то момент меня поразило постоянное сходство многих из этих переживаний.

В прототипическом изображении сущностей, контакта с загробной жизнью и видения призраков обычно описываются сцены, где человек чувствует человеческое присутствие, которого не может видеть, но может даже замечать его дыхание. У призраков обычно нет лица, а во многих случаях у них нет рук или ног, они плавают в воздухе, покрыты белой тканью или носят одежду прошлых времен. В дьявольских владениях появляются невозможные диалекты, ненормальные позы, непристойное поведение, оскорбления или пена у рта. В мистическом опыте, в контакте с божественным царит безмерный покой, воспринимаются запахи, благоухания и ощущения, а тело принимает ту позу экстаза, которую так часто изображают во многих произведениях искусства.

Астральные путешествия, когда «душа» покидает физическое тело, обычно происходят ночью во время сна и включают видение себя с потолка, вдали от тела, ощущение спокойствия и умиротворения. Живые мертвецы – это существа с характерной походкой, ненормальными движениями, отсутствием физической боли, членовредительством и агрессивностью.

В большинстве случаев, когда мы говорим о таких переживаниях, как видение призраков, астральные путешествия, ощущение присутствия или экстаз, они обычно случаются с одним человеком, а не с группой. Неужели все, кто решил придумать историю, представляли ее одинаково? Есть ли «избранные», у которых действительно был такой опыт, и реальны ли они? Произошло ли что-то в мозгу этих людей, в их процессах, что вызвало подобные переживания?

Одна из вещей, которая когда-то увлекла меня в изучении последствий разрушений мозга и человеческого разума, заключалась в том, что возникло ощущение, что, возможно, именно из-за понимания синдромов его дисфункции многие из этих впечатляющих событий можно объяснить. В тот день я решил с любопытством человека, который не верит, но хочет верить, исследовать переживания, которые не могли объяснить дисфункцией нейронов. На сегодняшний день я ничего не нашел. И как иллюстрирует картина Франсиско Гойи: «Сон разума рождает чудовищ».

Когда определенное событие или болезнь нарушают разум, часть процессов, управляющих разумом, изменяется. Именно тогда разум засыпает и, помимо типичных симптомов, которые можно бы приписать мозговой недостаточности – таких как расстройство речи или памяти – может проявиться бесконечное множество других проявлений, которые иногда принимают вид всех этих сверхъестественных переживаний. Попытка понять механизмы, которые их создают, есть не что иное, как попытка понять, что происходит с этим мозгом.

Глава 1. Человек, который боялся спать

Некоторое время назад я встретил Марко, мужчину восьмидесяти лет, который уже десять лет живет с болезнью Паркинсона. Хотя изначально фармацевтические методы лечения способствовали максимальной минимизации всех его симптомов, со временем неумолимое течение нейродегенеративного процесса существенно отразилось на его когнитивных способностях и психическом состоянии.

При болезни Паркинсона у значительной части пациентов развиваются постепенные когнитивные изменения, которые первоначально вызывают небольшие проблемы, но позже мы называем их умеренными когнитивными нарушениями и в конечном итоге они перерастают в деменцию. Они не являются заболеваниями – это синдромы, которые можно обнаружить в контексте любого процесса, затронувшего мозг человека. Под умеренными когнитивными нарушениями понимаем такое состояние, при котором с помощью тестов можно определить изменения когнитивных функций в различных областях, но человек способен управлять собой или жить независимо. Напротив, деменция определяется как последовательность ряда когнитивных изменений, тяжесть которых делает невозможным независимость человека. Обычно умеренные когнитивные нарушения являются прелюдией к будущей деменции. Особенно часто это встречается на фоне преимущественно амнестических форм умеренных когнитивных нарушений, то есть с явным нарушением памяти. При их появлении велика вероятность того, что со временем разовьется болезнь Альцгеймера.

Но при болезни Паркинсона течение когнитивных нарушений и способ их прогрессирования у пациентов сильно различаются и не у всех есть умеренные когнитивные нарушения и деменция.

Марко был юристом и после выхода на пенсию посвятил большую часть свободного времени чтению и искусству. Сейчас очевидно, что у него развились множественные признаки умеренных когнитивных нарушений и он, полностью осознавая происходящее, испытывал огромное разочарование и дискомфорт. Кроме того, у меня появилось сильное беспокойство. Его движения не были нормальными, благодаря тому исключительному эффекту, который часто оказывают лекарства, используемые для лечения болезни Паркинсона. В глаза бросались тремор рук, «застывшая» походка мелкими шагами, заметная неустойчивость и бедная мимика. Он больше не мог этого скрывать, и это вызывало у него огромную тревогу и заставляло оставаться взаперти дома гораздо дольше, чем ему хотелось бы.

Но потом в ответах на вопросы о причинах этой тревоги, он упомянул о чем-то очень интересном, что с ним происходило:

– Доктор, мне трудно спать.

– Как ты думаешь, почему тебе трудно спать, Марко? Это из-за беспокойства? Это потому, что не можешь перестать думать о том, как сильно тебя тяготит болезнь Паркинсона?

– Нет, доктор, это потому, что я боюсь спать.

– Ого… и что тебя так пугает, когда речь заходит о сне? Неспособность проснуться?

– Нет, доктор, это именно пробуждение. Я боюсь проснуться.

Нередко у некоторых людей с тревогой в рамках каких-то иррациональных представлений развивается неконтролируемый страх, подпитываемый возможностью уснуть и не проснуться, умереть. Но Марко боялся совершенно противоположного.

– И почему боишься проснуться, Марко? Что происходит, когда просыпаешься?

– Это не Паркинсон, это что-то другое, это что-то плохое, что приземляется на меня и парализует. Когда просыпаюсь, чувствую это в комнате, вижу как тень и это меня парализует, не могу пошевелиться. Хочется кричать и бороться, чтобы заставить его уйти, но не могу пошевелиться. Затем эта тень падает мне на грудь, сдавливает ее и становится трудно дышать. Это всего лишь тень, но она имеет человеческую форму. Я не вижу его лица, но знаю, что это что-то плохое. Потом оно исчезает и я могу двигаться. Это пугает.

Действительно, опыт, описанный Марко, ужасен, по крайней мере, так говорят миллионы людей, переживших его в какой-то момент. Это сонный паралич.

СОННЫЙ ПАРАЛИЧ – ЭТО РАСПРОСТРАНЕННОЕ ЯВЛЕНИЕ, ТОЧНЫЕ ПРИЧИНЫ КОТОРОГО НЕИЗВЕСТНЫ.

Хотя очевидно, что сонный паралич возникает во время перехода от бодрствования ко сну или наоборот. Во время этих кратковременных эпизодов человек чувствует себя бодрствующим и полностью осознает, что происходит вокруг него, но не может пошевелиться, он полностью парализован. Сонный паралич является частью того, что называют расстройствами сна или парасомниями, и, возможно, имеет некоторую связь с отказом определенных механизмов, которые управляют оптимальным или нормальным функционированием фазы быстрого сна.

У меня был подобный опыт во время пандемии. Помню, что долго не ложился спать и почувствовал сильное ощущение «вращения». Мое тело буквально вращалось на кровати. Это ощущение было настолько сильным, что я почувствовал тошноту, типичную для головокружения. Затем попытался перекинуть руку через край кровати, стараясь «остановить свое тело и это вращение», но не смог пошевелить рукой. В течение следующих нескольких секунд обнаружил, что не могу двигаться и говорить. Я помню, как испугался, а потом подумал, что это либо сонный паралич, либо инсульт. Очевидно, это было первое.

Пробуждение парализованным само по себе может быть пугающим опытом, но в контексте сонного паралича может возникнуть другое явление. Этот феномен заключается в ощущении, что в комнате злое существо наблюдает за нами. Оно может принимать гораздо более сложные нюансы, превращаясь в человеческие формы, обычно носящие одежду из других времен, превращенных в животных, тени или дьявольских существ.

Во время этого галлюцинаторного опыта ужасают не только образы и паралич – они обычно сопровождаются чувством стеснения в груди, которое многие люди испытывают так, как будто на них сверху упало злое существо. Именно эту сцену прекрасно проиллюстрировал Генри Фюзели в своей картине «Кошмар».

Любопытно, что практически во всех известных языках есть слово, обозначающее дьявольскую сущность, мужчину или женщину, появляющуюся ночью, во время сна, парализующую или даже вступающую в сношения с человеком, который их видит.

На санскрите слово Māra относится к глаголу или действию «забрать жизнь» и обозначает целую серию демонов. От этого слова происходит Mare, что на древнеанглийском языке относилось к инкубам, которые, как считалось, появлялись ночью, чтобы парализовать своих жертв, пока они спали. Эти ночные mare произошли от слова nightmare, что в переводе с английского означает «ночной кошмар». Но, как я уже сказал, во всех культурах есть определенные слова, некоторые из них произошли от Māra и хотя они звучат по-разному, но относятся к одному и тому же явлению.

• В США и Канаде он известен как Old-hag – сверхъестественное существо, которое появляется, когда спим, и парализует нас. Обычно он невидим, но когда становится видимым, его часто можно увидеть сидящим на груди жертвы.

• В Турции – Karabasa. Это существо, которое появляется ночью, удерживает свою жертву и не позволяет ей двигаться и дышать.

• В Китае – Pinyin. Буквально это означает «призрак, прижимающий ваше тело в постели».

• В Монголии – Kara Darhu. Буквально это означает «темное олицетворение, которое сжимает вас».

• В Тибете – Dip-non. Это означает «угнетенный тенью».

• В Нигерии – Ogun-oru. Это дух, который появляется ночью, поселяется на теле и вселяется в него.

• В Греции – Varypnas. Это призрачное существо, которое пытается украсть речь своей жертвы или сидит на ней, чтобы задушить, пока она спит.

• В Каталонии – Pesanta. Это гигантская собака или кошка, которая ночью пробирается в спальню, садится людям на грудь, душит их и вызывает кошмары.

• На Сардинии – Ammuttadori. Это демоническое существо, которое по ночам садится на грудь своей жертвы, чтобы задушить ее, душит и иногда царапает кожу.

Итак, существует огромный список слов, которые относятся либо к дьявольскому существу, либо к подобному опыту.

Через несколько недель после того как Марко рассказал причину своих страхов, одна женщина рассказала нечто похожее. Она, также страдающая болезнью Паркинсона, ночью в постели заметила, как кто-то лежал рядом и положил руку ей на грудь, обездвижив ее и затруднив дыхание. Она не могла его видеть, но чувствовала, как вес этого невидимого тела опускался на другую сторону кровати, она могла чувствовать его присутствие и руку на груди.

Очевидно: ни одно дьявольское существо никогда не заходило в комнату Марко и комнату этой дамы. Но для них эти тени и это угнетение были так же реальны, как и страх, который они внушали.

Когда мы сидим перед пациентами, то видим то, что ищем, и, очевидно, ищем только то, что умеем искать. Если мы не знаем о существовании чего-либо, то не можем это искать и, следовательно, не можем увидеть. Только наблюдая с любопытством, наивностью и большой жаждой знаний, можем столкнуться с такими историями, которые сопровождают нас с тех пор, как мы стали такими, какие есть.

Глава 2. Doppelgänger (двойник)

Во многих литературных произведениях и фильмах упоминается двойник самого себя, обычно злое существо, противоположное человеку. Это «Doppelgänger», слово немецкого происхождения, обозначающее двойника, проявляющегося как темная сторона личности. Этимологически слово происходит от «doppel» (двойной) и «gänger» (проходящий), тот, кто идет рядом, как описал немецкий писатель Иоганн Пауль Фридрих Рихтер, более известный как Жан Поль, в своем романе «Цветы, плоды и шипы, или Брачная жизнь, смерть и свадьба адвоката бедных Зибенкейза».

Когда мы впервые встретились, Адриану было двадцать девять лет. Он не очень высокого роста, плотного телосложения, с большими глазами, такими же, как и его улыбка. В его генах заложена мутация, которую он унаследовал от отца.

Гены человека содержат коды – это программы, которые используются для создания белков, чьи разнообразные функции необходимы для того, чтобы тело и разум были именно такими, какие есть. Иногда в кодах возникают небольшие погрешности, которые не вызывают никаких проблем, но, к сожалению, во многих случаях последствия этих ошибок разрушительны.

Проблемные гены Адриан унаследовал от отца, который, в свою очередь, получил их от матери, которая должна была унаследовать либо от своего отца, либо от матери. Отец Адриана в то время жил прикованным к постели, хотя вряд ли можно сказать «жил». Примерно в возрасте сорока пяти лет в характере отца Адриана начал происходить ряд прогрессивных изменений. Это был спокойный, терпеливый и дружелюбный человек, который постепенно превратился во вспыльчивого, агрессивного и нетерпеливого. Позже он начал ходить нетвердой походкой, которая любому напоминала бы походку пьяного. В это время он корчил рожицы и делал резкие, неконтролируемые движения всем телом. Мало-помалу каждая его часть управлялась неконтролируемой последовательностью ненормальных движений. Время шло, и слабоумие охватило его, бесконечное количество бессмысленных жестов превратилось в покой, неподвижность, зафиксированные позы. Теперь немой, неспособный общаться с миром, который больше не мог понять, он оставался прикованным к постели. Отец Адриана, как и его бабушка, болел болезнью Хантингтона. Разрушительное генетическое заболевание, которому я посвятил практически всю профессиональную жизнь.

В случае болезни Хантингтона каждый потомок человека, являющегося носителем генетической мутации, может получить ее с вероятностью 50 %, независимо от пола носителя и его детей. В отличие от других нейродегенеративных процессов, болезнь начинается в молодом возрасте, иногда даже у детей. Для нее характерна весьма разнообразная совокупность прогрессирующих симптомов психиатрического и когнитивного типа и двигательных расстройств, среди которых чаще всего выделяются непроизвольные движения, похожие на бессмысленный танец. Из-за этого сходства движения называют corea, от греческого слова «khoreia» (χορεία), что буквально означает «танец». Генетическое заболевание, передающееся из поколения в поколение внутри семьи и разрушающее все, имеет катастрофические последствия для всех, кто ему подвержен. Они растут со страхом нести мутацию, как яд в крови, не зная, перестанут ли завтра быть тем, кем были.

Адриан унаследовал мутацию от отца и, следовательно, в любой момент мог заболеть той же болезнью, от которой страдало поколение за поколением. Знание генетической причины заболевания позволяет провести процедуру, чтобы узнать, является ли здоровый человек носителем мутации, которая приведет к заболеванию в будущем. Окончательное решение о желании знать или нет принадлежит людям, находящимся в группе риска.

Адриан решил, что, пока он здоров, хочет прожить свою жизнь абсолютно нормально, но он также хочет быть участником изучения этой болезни и поиска возможных решений. Вот почему мы встретились: он хотел принять участие в одном из исследовательских проектов, которые проводили в больнице. Он проявлял чрезвычайно зрелое и смелое отношение ко всему, что было связано с пониманием жизни и грядущей болезни. Адриан работал с детьми с проблемами нервно-психического развития, ему нравились боевые искусства, у него была партнерша, с которой он жил, у него была дочка, которая родилась в предыдущих отношениях. Адриан был совершенно в порядке.

На следующий год Адриан вернулся и рассказал, что было немало семейных проблем и это стало огромным стрессом. Это действительно были «серьезные» проблемы, связанные с опекой над дочерью партнерши и чередой крайне неприятных ситуаций. Поэтому он чувствовал себя грустным, подавленным, более тревожным и пессимистично настроенным.

Но он предпочел не начинать никакого лечения, зная, что все наладится. Действительно, исчезли неприятные ситуации, но не их дискомфорт. Адриан вернулся в отчаянии и разбитый на тысячу частей. У него развились раздражительность и агрессивность, которые было трудно контролировать – настолько трудно, что он даже боялся причинить вред детям. Его разум был наполнен сценами насилия, а также необузданного гнева. У Адриана было ощущение, что его что-то уводит, и он, очевидно, знал, что, скорее всего, виноваты гены, но не было аномальных движений и с когнитивными способностями все было в порядке. Адриан также знал, что во многих случаях первые признаки заболевания появляются в виде проблем с поведением или психическим здоровьем за много лет до того, как приходят аномальные движения.

Очевидно, что перед лицом столь сложных симптомов Адриан начал принимать лекарства, направленные на уменьшение гнева и агрессивности для защиты окружающих и самого себя. Насилия стало меньше, но не печали. Когда он вернулся, просил помощи из страха навредить себе, покончить с собой.

Обнаружение того, что этот нейродегенеративный процесс неизбежно станет частью жизни, иногда может уничтожить любой проблеск надежды и вместе с ним или из-за него стать одной из основных причин смерти.

САМОУБИЙСТВО ПРИ БОЛЕЗНИ ХАНТИНГТОНА – К СОЖАЛЕНИЮ, ДОВОЛЬНО ЧАСТОЕ ЯВЛЕНИЕ.

Нам удалось изменить этот путь, и Адриан постепенно отказался от этих идей. Но потом появились какие-то чувства, которых никогда не было раньше.

Сначала были ощущения присутствия. Адриан объяснил, что часто замечал кого-то позади себя, это физическое чувство, которое заставляло обернуться и посмотреть, но всегда обнаруживал, что никого нет. Это явление называется «галлюцинациями присутствия» и часто встречается у людей с болезнью Паркинсона. В них, как увидим позже, может происходить бесконечное множество сложных чувственных переживаний, заслуживающих отдельной главы.

– Что ты заметил, Адриан? Чувствуешь ли ты человека? Знаешь, кто это?

– Это присутствие сопровождает меня, оно, словно призрак, шло рядом, но прямо за моим плечом. Это не что-то неприятное, меня это не пугает, мне кажется любопытным… может быть, я уже схожу с ума.

Несколько недель спустя с Адрианом произошло еще нечто странное. Не раз у него возникало ощущение, что он находится в другом месте, вдали от своего физического тела. Он видел мир своими глазами, его глаза были там, где было его тело, но у него было ощущение, что он отделен от него. Позже это ощущение трансформировалось в гораздо более сложное переживание, но также не вызывающее никакого страха. На этот раз ночью несколько раз у него возникало такое же ощущение пребывания в другом месте, помимо физического тела, но теперь он мог видеть это. Его тело было инертным, оно спало, лежало на кровати, и он мог видеть себя там внизу, как будто плывущим по потолку. Это было статичное изображение, в котором не было никакого контроля или взаимодействия. Потом ощущение исчезало и снова видел мир с того места, где на самом деле находился, лежа в постели.

Прошло три месяца, как Адриан рассказал об этом, до момента, когда он вернулся в полном отчаянии. Его беспокойство было крайним. Что произошло на этот раз?

– Иногда, когда я занимаюсь сексом со своей девушкой, вдруг «он» меня выбрасывает, выводит из тела. Потом я снова вижу себя сверху, с потолка, как тогда, когда видел себя спящим. Но теперь парень внизу ссорится с моей девушкой, и я ничего не могу поделать, чтобы это остановить.

А я добавил:

– Итак, Адриан, кто такой «он»? Кто тебя выгоняет?

– Он – это я, Саул, но он – это не я! Я смотрю на него с тех пор со стороны, и он плохо себя ведет, он агрессивен по отношению к ней!

Во время этих переживаний Адриан мог видеть со стороны, как его физическое тело стало сознательным, которое стало сексуально жестоким по отношению к его девушке. И это насилие было настоящим, поскольку, когда он «вернулся», обнаружил, что девушка толкает его, при этом крича: «Но что ты делаешь?!»

Адриан столкнулся со своим Doppelgänger, плохим и неконтролируемым двойником. Например, как-то в метро, когда показывал эрекцию девушкам, которые, видимо, смотрели на него с отвращением, когда он смог вернуться назад в свое тело.

Это был жестокий опыт, о котором я никогда раньше не слышал. По какой-то причине болезнь начала повреждать целый ряд структур, которые не являются теми, что обычно поражаются на самых начальных стадиях заболевания. По этой причине у Адриана наблюдались чрезвычайно нетипичные и впечатляющие симптомы как форма проявления его болезни.

Эти переживания, когда видим себя сверху, созерцающим спящее тело в постели, называются autoscopias, и, возможно, именно при определенных формах эпилепсии встречаются чаще всего. В отличие от аутоскопии, где человек видит и узнает себя, когда чувствует себя вне тела, которое находится в постели, в heautoscopias – дублировании самого себя – человек видит себя чужим. Возможно, именно поэтому люди, у которых развиваются явления геаутоскопии, которые видят свои Doppelgänger, всегда говорят о них в третьем лице: «другой, тот, кто меня выбрасывает».

Во время первой встречи мы с Адрианом провели тест, с помощью которого можно количественно оценить метаболизм глюкозы в мозге или то, как мозг функционирует, используя глюкозу. Теперь, в контексте этой впечатляющей симптоматики, повторили то же исследование и смогли проверить, как за короткий период времени изменился целый ряд областей мозга, играющих важную роль в обеспечении осознания того места, в котором находимся.

Такого случая, как у Адриана, я никогда не видел и, возможно, никогда больше не увижу. Его история еще раз показала, что стереотипы или обобщения относительно прототипического проявления болезней иногда являются всего лишь обобщениями, и что они могут стать столь же сложными и капризными, как и процесс, происходящий в основе.

Нейродегенеративные заболевания по определению не статичны, они прогрессируют. То, что в один день преобладает, со временем меняет свой вид или перестает существовать, уступая место другому симптому. Это, несомненно, имеет ужасные последствия, поскольку эти заболевания всегда ухудшаются. Но иногда смена одного симптома другим приносит облегчение; иногда страдания, которые мучают, исчезают, уступая место чему-то новому, возможно, худшему для других, но не для тех, кто это пережил.

После нескольких месяцев погружения в хаос у Адриана начали развиваться ярко выраженные психотические симптомы. Он не мог выйти на улицу без наушников, чтобы скрыть голоса, которые не мог перестать слышать. И он не мог выйти, не закрыв часть лица черным капюшоном, с помощью которого старался избежать встречи с бесконечными взглядами всех тех незнакомцев, которые, как казалось, наблюдали за ним. Все это прошло, и Doppelgänger исчез, чтобы никогда не вернуться. Большую часть явных психотических симптомов, которые проявлялись, можно было контролировать с помощью лекарств, но за это пришлось заплатить определенную цену. Адриан уже не был тем живым и жизнерадостным человеком, который когда-то пришел полный энергии, желая справиться с болезнью. Его отец умер, и Адриан ничего не почувствовал. Он перестал работать и тоже ничего не чувствовал. Его болезнь уже дала о себе знать и навсегда изменила того, кем когда-то был Адриан.

Глава 3. Призраки и катастрофы

Есть редкие состояния, которые никогда не должны оставаться незамеченными, ведь какими бы нетипичными ни были, они существуют, а это означает, что есть те, кто страдает от них. Недооценка возможности того, что вы столкнулись с чем-то абсолютно невероятным, никогда не должна быть причиной медицинских ошибок.

Тереза была сравнительно молодой женщиной, шестидесяти трех лет, когда пришла на консультацию в сопровождении дочери. Как и в других случаях, у Терезы не было никакой истории болезни. В глазах дочери были страх и удивление. Объяснения, которые им дали, не убедили ее, и она, знавшая маму много лет, была уверена, что происходит что-то нехорошее.

Двумя месяцами ранее они обратились в отделение неотложной помощи, когда у Терезы внезапно, почти за одну ночь, начались странные переживания, некоторые из которых будут знакомы читателям. Тереза всегда была тревожной женщиной, по крайней мере, она так себя определяла, но не могла вспомнить то, что привело ее в больницу.

Дочь попыталась подвести итог:

– Пару дней она была более беспокойной, чем обычно, и злилась на что-либо. Именно тогда она была дезориентирована, как будто не знала, где находится.

Что могло означать «дезориентирована» в словах дочери? Иногда важно приложить усилия, чтобы вникнуть в точный смысл, который может скрываться за словами, которыми родственники или пациенты пытаются описать произошедшее. В конце концов, медицинская или научная терминология не входит в набор слов, которые обычно используют люди. Поэтому они нередко используют понятия иначе, чем медики. Я смог понять, что дезориентация, о которой они говорили, была редупликативной парамнезией ее дома. Тереза была убеждена, что дом кто-то построил и украсил таким же образом, чтобы убедить ее, что она дома. Но Тереза знала, что это не ее жилище. Как и следовало ожидать, Тереза стала чрезвычайно нервной и раздражительной. Когда мозг пытается осмыслить то, что чувствует, он иногда находит объяснения, которые могут показаться абсурдными. Со стороны все считают, что если бы вы попали в подобную ситуацию, то быстро поняли, что происходит что-то серьезное.

Дело в том, что этого практически никогда не бывает. Как я уже сказал, сон порождает чудовищ разума именно потому, что разума нет. Без причины объяснения становятся двусмысленными или надуманными. Поэтому Тереза не могла видеть, что с ней что-то происходит, и могла только верить, что семья хочет ей навредить.

На фоне всего этого волнения и «дезориентации» дочь отвезла Терезу в больницу и потребовала, чтобы ее срочно осмотрели специалисты-психиатры. Они сделали компьютерную томографию мозга. На снимках были видны немногочисленные поражения сосудистой природы. Это лакунарный инфаркт, тип ишемического инсульта, оставляющий небольшие повреждения размером не более 15 миллиметров. По какой-то причине этот небольшой инфаркт занял неопределенную область лобной доли Терезы. Крайне маловероятно, что это поражение было причиной развившихся симптомов, но медицинский персонал предположил, что на самом деле должно было быть больше сосудистых поражений, которые не были заметны на компьютерной томографии, и, следовательно, Тереза имела начальные симптомы какого-либо сосудистого заболевания. Они были не правы.

Когда я встретил Терезу, она не считала, что у нее развились соответствующие когнитивные проблемы. Часто, когда у человека наблюдаются значительные когнитивные изменения, вторичные по отношению к процессу, повредившему его мозг, он либо преуменьшает их, либо просто не распознает. Этот феномен не является «отрицанием» или ложью, это симптом – потеря осознания собственного дефицита, то, что называют анозогнозией, когда, несмотря на субъективное впечатление «все хорошо» пациента, наблюдаем бесконечное количество аномалий. Правда ли, что у нее не было когнитивных проблем или это была анозогнозия?

На самом деле не это волновало Терезу и ее дочь больше всего. Они были обеспокоены тем, что их дом по-прежнему оставался странным местом, но еще больше их тревожило то, что в течение нескольких недель Тереза видела своих родителей, сидящих на диване. Они были неподвижны, инертны, молчали, и это явно были они. Проблема в том, что родители Терезы давно умерли.

– Я вижу призраков, доктор. Я вижу, что мои родители сидят на диване. Они находятся здесь, ничего не делая, не разговаривая, не глядя друг на друга. Но они мертвы уже много лет, доктор!

И дело было не только в ее родителях:

– Кроме того, доктор, я вижу других людей. Не знаю, кто они, потому что у них нет лица. У них также нет ни рук, ни ног, они покрыты белой тканью и появляются в любом углу дома, проходя сквозь стены.

Существуют различные нейродегенеративные процессы, которые могут быть связаны с этим типом симптомов. Проблема в случае Терезы в том, что, по словам дочери и ее самой, все это произошло очень быстро и резко ухудшалось. Теперь дело было не только в призраках и этом странном доме. Тереза чувствовала себя медленнее, особенно на одной стороне тела, она постоянно спотыкалась и несколько раз падала. Кроме того, хотя и не особенно сознавала этого, речь ее была странная, плохо артикулированная и со странным акцентом.

Я уже рассказывал, насколько часто в семьях во многих случаях нормализуются те небольшие и коварные, но прогрессивные и неудержимые изменения, которые сопровождают естественное течение нейродегенеративного процесса. В результате многие семьи говорят о «недавних порах», хотя на самом деле речь идет о месяцах или даже годах. Особенно важно изучить этот вопрос.

Медленно прогрессирующие последствия процесса сильно отличаются от того, что появляется внезапно или прогрессирует слишком быстро. Вот почему мы настаиваем и пытаемся вернуться к многочисленным ситуациям из прошлого, но в случае с Терезой все указывало на то, что это началось совсем недавно и в последние недели стало намного хуже.

Я видел, что она была откровенно не на своем месте и ее способность усваивать информацию была очень слабой не только из-за того, что она мало училась, но и из-за того, что она не знала, где ее хранить или как будто ей некуда ее положить, все исчезало из ее памяти в течение нескольких минут. Ее непосредственная память, например, способность повторять возрастающую последовательность чисел или даже мысленно манипулировать порядком чисел, остались нетронутыми. Если бы я сказал: «Пять, восемь, четыре», она могла бы это повторить. Если бы добавил еще цифры: «Шесть, четыре, два, девять», она повторила бы. Если бы попросил назвать последовательность «пять, четыре, один, девять» в обратном порядке, она могла ответить: «Девять, один, четыре, пять». Она была совершенно неспособна выполнять какие-либо математические операции ни на бумаге, ни по памяти. Было ли это просто или сложно, было ли это «100 минус 7» или «сколько яиц осталось у Сусаны, если было 12, а она отдала 3?» Она не могла этого сделать.

Я попросил ее скопировать одну из тех явно сложных фигур, которые часто используем в нейропсихологическом обследовании. Форма рисунка, который она скопировала, была похож на оригинальную модель, но детали отсутствовали, как будто она не видела полной картины. Более того, она потратила более двенадцати минут на создание рисунка, который должна была сделать менее чем за две.

Глядя на ее глаза во время выполнения задания, создавалось впечатление, что она не смогла правильно отсканировать весь рисунок. На самом деле глаза выполняли спонтанно странные движения, особенно одно из них, похожее на косоглазие левого глаза.

Я показывал ей разные объекты, наложенные друг на друга. Обычно пациенты, у которых возникают проблемы, связанные со зрительной обработкой объектов, не могут правильно воспринимать и различать наложенные друг на друга фигуры, что приводит к возникновению форм визуальной агнозии, определяющих различные виды затруднений в распознавании этих объектов. Но Тереза без труда их узнала. С другой стороны, она не могла определить местонахождение объекта в пространстве, находится ли он в том же положении, выше или ниже. Она также не могла распознать ориентацию определенных фигур или линий. У нее не было трудностей ни с имитацией определенных жестов, которые я делал руками, ни с выполнением определенных жестов, таких как приветствие солдата, или последовательность действий, которыми изображали бы зажигание свечи спичкой. У нее также не было проблем назвать или найти название тех или иных предметов, которые я показывал, но, с другой стороны, чем сложнее или реже было слово, тем труднее ей было артикулировать.

Наконец, когда попросил соединить в линию разные числа в порядке возрастания, распределенные по листу бумаги, она запуталась, пытаясь найти число, следующее за предыдущим, несмотря на то, что они лежали перед ней. Опять же, как мы уже видели во время копирования фигуры, казалось, что способ, которым она просканировала содержимое этого листа, не удался.

В целом, многие из симптомов или трудностей Терезы могли быть связаны с различными общими нейродегенеративными процессами, но то, как они появились, какие были первыми и как быстро прогрессировали, не могли возникнуть при обычном заболевании.

Вся эта совокупность проявлений свидетельствовала о том, что по какой-то причине некоторые области мозга, особенно отвечающие за зрительные и пространственные процессы, были повреждены и быстро прогрессировали. Этим, возможно, и объясняется зрительный, галлюцинаторный и фантасмагорический характер первых симптомов, точно так же, как это могло бы объяснить огромную трудность в выполнении арифметических действий, расположения предметов в пространстве или зрительного отслеживания сцены.

Было очевидно, что проблема Терезы не имела ничего общего с тем небольшим сосудистым поражением, которое увидели на компьютерной томографии, но также было очевидно, с моей точки зрения, что у Терезы не было болезни Альцгеймера или деменции с тельцами Леви. Учитывая всю эту историю, набор симптомов и скорость прогрессирования, я понял, в чем может заключаться проблема Терезы. Это название, которое пугает всех, кто занимается этим типом болезней.

Мы запланировали визит в неврологию на следующую неделю, но до этого Терезу ждали в другом центре. Когда ее дочь усомнилась в первоначальном диагнозе, она обратилась за вторым мнением во многие центры. Их пригласили на прием в другой медцентр Барселоны, известный благодаря опыту лечения нейродегенеративных заболеваний. Визит к нам уже был запланирован и было бы полезно получить второе мнение или даже собрать дополнительную информацию.

Я удивился, когда через несколько дней позвонила дочь Терезы и заявила, что ничего не понимает:

– Доктор, нам сказали, что мама наверняка больна болезнью Альцгеймера. Также сказали, что это объясняется не галлюцинациями, а именно потому, что у нее болезнь Альцгеймера и память подводит, она живет прошлым и поэтому считает, что видит своих родителей или другой дом.

Я не из тех, кто любит создавать противоречия или подвергать сомнению мнение других, тем более коллег. Но то, что сказала дочь Терезы, показалось одной из самых глупых вещей, которые когда-либо слышал за всю карьеру. Может быть, то страшное сложное слово, которое эхом отдавалось в моей голове, не было диагнозом Терезы, но, без всякого сомнения, у нее не было болезни Альцгеймера.

Через девять дней Тереза снова посетила нас. На этот раз у нее была консультация невролога с доктором Кулисевским, которого я считаю не только одним из самых блестящих умов в мире неврологии, но и своим наставником. Доктор Кулисевский очень дотошен в своих обследованиях и обычно уделяет столько времени, сколько нужно, чтобы выявить все, что позволяет найти окончательную причину проблемы. Поэтому был удивлен, когда через пять минут после начала визита Терезы он постучал в дверь моего кабинета и попросил пойти с ним.

Там сидели Тереза и ее дочь. На этот раз страх был не только в глазах дочери. Выражение, близкое к ужасу, которое показалось мне отвратительно знакомым, хотя я видел его только один раз в своей жизни, залило лицо Терезы.

Тогда ко мне обратился доктор:

– Смотри, Саул, у нее явная неустойчивость походки, атаксия, она не может ходить, поставив одну ногу перед другой, не может указать пальцем на мой палец, а затем дотронуться до носа, в глазах появляются навязчивые движения и у нее миоклонии, много миоклоний.

Доктор попросил Терезу вытянуть руки ладонями вниз и развести пальцы. Сотня маленьких толчков задвигала ее пальцы и руки.

МИОКЛОНИИ – НЕПРОИЗВОЛЬНЫЕ СПАЗМЫ МЫШЦ, КРАТКИЕ И БЫСТРЫЕ.

Итак, перед нами был человек, у которого развилось быстро прогрессирующее заболевание, которое дебютировало в виде многочисленных видений паранормальных явлений, включая видение своих умерших родителей и безликих призраков, проходящих сквозь стены. Позже добавились и другие проблемы работы областей мозга, тесно связанных со зрительной и пространственной обработкой. Наконец, у нее нарушилась походка и координация, и все это произошло в течение примерно четырех месяцев. Было только два объяснения тому, что происходило с Терезой, и одно являлось самой ужасной из катастроф. Если это подтвердится, никто не сможет ничего для нее сделать.

Мы дали направление для обращения в специализированный центр, где ее можно будет госпитализировать и провести ряд анализов, которые облегчили бы определение ее проблемы. Исследование МРТ само по себе было показательным и, к сожалению, подтвердило то двойное название, которое после первого посещения я услышал внутри себя.

МРТ Терезы показала множественные гиперинтенсивные поражения, которые особенно занимали большие задние области мозга, но также затрагивали несколько областей коры и различные подкорковые структуры. Эти гиперинтенсивности, их форма и распределение, те самые «корковые ребра» (обозначены на рисунке) весьма характерны для определенного типа заболевания. Терезе ужасно не повезло: она страдала от очень редкого и быстро прогрессирующего нейродегенеративного заболевания. Настолько редкого, что обычно встречается не более чем у одного человека на миллион жителей. Тереза страдала спорадической формой болезни Крейцфельдта – Якоба.

Это заболевание является частью того, что называют прионными заболеваниями и быстропрогрессирующей деменцией. К сожалению, оно всегда приводит к летальному исходу, наступающему в очень короткий период времени. Болезнь Крейцфельдта – Якоба стала широко известна несколько лет назад после вспышки «коровьего бешенства» в Великобритании в результате потребления зараженной говядины, которое привело к заметному увеличению заболеваемости. Прионные заболевания заразны, поэтому контакт с кровью больного может заразить другого. Несмотря на это, происходит очень мало случаев в результате передачи от больного человека здоровому. В других случаях они вызваны наличием генетической мутации и, наконец, большинство случаев носят спорадический характер, они просто происходят в результате самого ужасного невезения.

В случае Терезы болезнь изначально затронула целый ряд областей мозга, которые играют важную роль во всем, что связано с обработкой визуальных и пространственных данных. Именно эта форма проявления заболевания является одной из наиболее атипичных и называется вариантом Гейденгайна болезни Крейцфельдта – Якоба.

Я прекрасно помню, когда Тереза спросила о том, что с ней происходит и выздоровеет ли она. Она сделала это с таким ужасом на лице, который я уже видел много лет назад, когда столкнулся с первым и единственным до этого случаем Крейцфельдта – Якоба. Мышечные сокращения, связанные с болезнью, заставляют лицо пострадавшего принимать выражение страха. Мне кажется, что, возможно, что-то внутри человека уже знает, что происходит нечто ужасное.

Когда пациент, не знающий, что он страдает одним из самых ужасных заболеваний, существующих на свете, со страхом спрашивает о том, что с ним происходит, и, выдавив улыбку, добавляет: «Меня собираются вылечить, да?», мир ломается пополам. Они этого не знают, но речь идет о периоде в несколько недель или месяцев непрерывного ухудшения вплоть до смерти.

Я понимаю, что в такое время нет смысла говорить абсолютную правду. Это время придет, но не тогда. Полагаю, что во всех случаях, связанных с уходом за страдающими людьми, случаются вещи, о которых не рассказывают учебники. Многие из них возникают спонтанно не потому, что мы нейропсихологи, врачи, медсестры или ассистенты, а потому, что мы люди.

Когда Тереза задала вопрос, единственное, что я смог сделать – это встать перед ней на колени и погладить ее руки, в это же время с улыбкой на лице, чувствуя себя подлым лжецом, я сказал ей, чтобы она была спокойна и что мы сделаем для нее все возможное. Я знал, что это невозможно: ни мы, ни кто-либо другой не сможет сделать ничего, чтобы ужасно быстрый нейродегенеративный процесс закончился в ближайшие недели с человеком перед нами. Так и произошло.

В тот же день я вернулся домой потрясенный и ужасно рассерженный. Потрясен, так как снова столкнулся с этой болезнью и этим выражением страха. Ужасно злился на то, что не понимал, как и почему кто-то, очевидно, эксперт в области нейродегенеративных заболеваний, мог спутать болезнь Терезы с болезнью Альцгеймера. Мне просто хотелось думать, что никаких корыстных интересов не было и речь не шла о том, чтобы продолжать раздувать число людей с диагнозом «болезнь Альцгеймера», чтобы увеличить количество участников клинических исследований этого заболевания. Но в глубине души было трудно найти другое объяснение, поскольку подойти к диагнозу Терезы было так же просто, как выслушать ее с дочерью и правильно обследовать.

Спасибо, где бы ты ни была, Тереза, за блестящий урок.

Глава 4. Другие истории о духах и призраках

Как я уже объяснял ранее, при болезни Паркинсона часто можно обнаружить, что у пациентов развиваются все виды зрительных галлюцинаций. Нейронный процесс смерти, возникающий при болезни Паркинсона, неотделим от присутствия аномальной формы белка альфа-синуклеина, который образует то, что называют тельцами Леви. На протяжении нейродегенеративного процесса, сопровождающего болезнь Паркинсона, они откладываются в разных местах в мозге, мешая его работе и вызывая различные симптомы.

Еще существует заболевание, похожее на болезнь Паркинсона, при котором наличие телец Леви с самого начала поражает многочисленные и обширные области мозга, особенно поражая лобные и задние области. Оно характеризуется состоянием деменции, которое позже сопровождается симптомами, подобными болезни Паркинсона, и называется деменцией с тельцами Леви.

В обоих состояниях, возможно, идет процесс повреждения, который может похожим образом нарушать некоторые цепи мозга, развитие зрительных галлюцинаций является частью обычного симптомокомплекса.

Прототипически наиболее частая феноменология галлюцинаций, которую обнаруживаем у этого типа больных, варьируется от незначительных и плохо структурированных форм до наиболее сложных и оживленных. К малым галлюцинациям относятся ощущения присутствия, обычно сзади или сбоку, видение бесформенных теней на периферии поля зрения, искажение форм и парейдолии. В качестве сложных галлюцинаций могут выступать животные, предметы, люди, толпы, чудовища, фантастические существа и так далее. Эти явления, когда дебютируют в форме незначительных или менее сложных галлюцинаций, признаются нереальными с точки зрения тех, кто их проживает, но часто, по мере усложнения, пациент теряет осознание нереальности и пытается интегрировать их в свой мир.

Удивительно, но во многих случаях галлюцинации не вызывают большого дискомфорта или стресса у тех, у кого они есть. Все же странно, что тот, кто постоянно замечает сопровождающее их присутствие, не чувствует себя обеспокоенным этим ощущением. Несмотря на это, верно и то, что во многих случаях, когда галлюцинации приняли чрезвычайно сложный характер, осознание того, что они собой представляют, может быть и чрезвычайно тревожным.

Позволю себе роскошь не ссылаться на конкретный случай, а, скорее, обратиться к некоторым из многочисленных галлюцинаторных переживаний, которые удалось обнаружить у многих пациентов, страдающих болезнью Паркинсона или деменцией с тельцами Леви. Учитывая их повторяющийся и межкультурный характер, можно подумать, что, возможно, содержание этих галлюцинаций подпитывается культурными элементами, которые нас окружают, и поэтому они приобретают сходные формы независимо от того, у кого и где они происходят. Но на самом деле предпочитаю думать, что верно обратное и коллективное воображение питалось опытом, рассказанным людьми, страдающими этим типом заболевания, когда никто не обладал знаниями, чтобы дать рациональное объяснение этому явлению.

Как бы то ни было, все они, по моему мнению, представляют собой увлекательный музей всего необычного, которое способен вызвать отказавший мозг. И вот, чтобы проиллюстрировать все это в виде «небольшого сборника» увлекательных историй о галлюцинациях, хотелось бы перечислить несколько случаев, которые удивили.

Однажды женщина лет шестидесяти пяти, страдающая болезнью Паркинсона, рассказала, что, когда она посмотрела в зеркало, в нем появилось отражение ее матери, которая умерла некоторое время назад. Когда спросил о ее сходстве с матерью, она сказала: «Представь, я похожа на своего отца и совсем не похожа на мать и все же смотрю на себя, а по ту сторону зеркала появляется она». Эта же женщина увидела в каплях воды, лившейся из крана в ванной, лица людей.

Мужчина, работавший пекарем в известном монастыре Каталонии и страдавший когнитивными нарушениями, связанными с болезнью Паркинсона, рассказал, как однажды, находясь дома один, увидел свиту из двенадцати монахов без ног или лица, идущих через сад, которые вошли в его дом и, не говоря ни слова, сели за обеденный стол. С замешательством больной расставил тарелки с едой для каждого из внезапно исчезнувших монахов.

Сравнительно молодой человек, страдавший генетической формой болезни Паркинсона, часто видел смерть, бродящую по его дому с черной джеллабой и огромной косой. Более того, позже его дом наполнился прыгающими маленькими гномами.

Другой мужчина, также страдавший болезнью Паркинсона, и у которого развились серьезные когнитивные нарушения, был постоянно встревожен, потому что каждый день, когда он смотрел на незаправленные простыни или лежащую на полу одежду, видел трупы убитых, залитые кровью. На нескольких листах бумаги, которые держал приклеенными в разных углах дома, он написал записку: «Это галлюцинации, никто не умер, можете быть спокойны, тогда они исчезнут».

ЧАСТО ПАЦИЕНТЫ С БОЛЕЗНЬЮ ПАРКИНСОНА ВИДЯТ ПАРЕЙДОЛИИ – ЭТО ФЕНОМЕН ВОСПРИЯТИЯ, БЛАГОДАРЯ КОТОРОМУ МЫ ВИДИМ РАЗЛИЧНЫЕ ОБРАЗЫ В НЕОДУШЕВЛЕННЫХ ПРЕДМЕТАХ.

У многих людей, страдающих болезнью Паркинсона, в качестве первого проявления незначительной зрительной галлюцинации наблюдаются периодические явления парейдолии.

Куда бы они ни посмотрели, видят лица или животных. Они видят их на земле, в листьях деревьев, в пятнах на одежде… Любопытно, что во многих случаях мы не можем их увидеть, но когда просим пациентов показать, где они их видят, действительно начинаете воспринимать лицо. Как будто часть болезни высвобождает форму воображения, которая позволяет им с легкостью создавать зрительные иллюзии.

Галлюцинации присутствия также чрезвычайно распространены. Во многих случаях пациенты объясняют, что замечают за собой присутствие человека. Иногда они интерпретируют это так, будто их сопровождает ангел. В других случаях присутствие ощущается не сзади, а в каком-то углу комнаты. Это ощущение, что дома есть кто-то еще, называется иллюзией фантомной границы, и его часто обнаруживают у людей, страдающих деменцией с тельцами Леви.

Однажды мужчина, также страдающий болезнью Паркинсона, рассказал, что, находясь в душе, увидел человеческий силуэт, четко расположенный за занавеской. Когда он убрал ее, никого не было, а когда зашторил обратно, силуэт появился снова.

Относительно молодая женщина, также страдающая болезнью Паркинсона и потерявшая сына в результате несчастного случая несколькими годами ранее, рассказала об одном из самых сложных галлюцинаторных переживаний, которые когда-либо могла объяснить.

По ее собственным словам: «Я шла по улице и прошла перед баром Цюриха, рядом с площадью Каталонии в Барселоне. Затем посмотрела на ветви деревьев и увидела, что там, наверху, сидит, смотрит на меня и смеется, мой сын. Он ничего не делал, был спокоен, просто смотрел на меня. Любопытно то, что тот образ сына на ветке я увидела не своими глазами, а как будто сидела за столиком в цюрихском баре и оттуда видела себя в нескольких метрах впереди, смотрящей на ветки деревьев, где увидела сына».

Галлюцинации, несмотря на преимущественно зрительный характер, иногда сопровождаются переживаниями, связанными с другими сенсорными модальностями, такими как осязание. Некоторые пациенты выполняют повторяющиеся движения пальцев, напоминающие бесцельные двигательные стереотипы. Если спросите, они скажут, что пытаются удалить нити, которые видят и чувствуют, обвивающие их пальцы. В других случаях нюансы мультисенсорного опыта еще более сложны. Однажды пациент несколько месяцев жил с галлюцинациями ребенка, который был у него на плече и трогал его лицо, уши и рот. Мужчина, помимо того, что видел ребенка, чувствовал, как эти маленькие ручки растягивали ему уши, губы или терли глаза.

В нашем мозгу есть области, специализирующиеся на определенных точных процессах. Так обстоит дело, например, с веретенообразной извилиной – областью, повреждение которой приводит к типу зрительной агнозии, называемому прозопагнозия, когда человек способен узнать любой объект, но не может узнавать человеческое лицо.

Я помню нескольких пациентов, тоже с болезнью Паркинсона, которые, глядя на людей на улице, могли видеть их руки, тело, ноги, одежду, но когда смотрели на свое лицо, видели гладкую кожу без глаз, носа, рта и черт.

Обычно галлюцинаторные явления проявляются в виде элементов, появляющихся в контексте, в котором находится пациент. Например, если подумаем о собаке, пациент может увидеть собаку, проходящую через столовую его дома. Иногда бывает, что галлюцинация полностью изменяет всю среду, в которую погружен пациент. Этот тип называют педункулярным галлюцинозом. Я помню случай деменции с тельцами Леви, когда пациент каждый день испытывал серьезные проблемы. Он сидел и смотрел телевизор, а потом, испугавшись, в какой-то момент говорил жене: «Что же нам теперь делать! Как мы собираемся выбраться отсюда? Как вернуться домой?» Он внезапно погрузился в телепрограмму, которую смотрел. Если он смотрел игровое шоу, то внезапно оказывался внутри него, и окружение было таким же, как на экране телевизора. Точно так же другой пациент с деменцией с тельцами Леви рассказал, как был удивлен, прогуливаясь по площади в Барселоне и увидев, как она преобразилась и стала такой, как много лет назад. Постройки были другими, люди одеты в старинные костюмы и появились конные экипажи.

Хотя галлюцинации имеют зрительный характер, возможно, механизм развития этих явлений связан не столько с разложением зрительной системы, сколько с дисфункцией различных систем внимания. Фактически мы смогли экспериментально подтвердить, что, если извне манипулируем тем, как определенные ощущения достигают мозга, можем вызвать галлюцинации присутствия, а когда сети, поддерживающие различные типы внимания, выходят из строя, возникают зрительные галлюцинации. Эта идея сетей внимания мне особенно интересна. Возможно, это не объясняет весь механизм, но объясняет его часть, по крайней мере, то, что связано с развитием менее сложных форм галлюцинаций.

Когда сосредотачиваем внимание на чем-то интересном, направляем когнитивные ресурсы на что-то конкретное, например, на чтение этого текста, мы используем систему внимания, которая поддерживается, благодаря согласованной совместной активации набора структур, составляющих дорсальную сеть внимания. Эта сеть позволяет задействовать тот тип внимания, с помощью которого можем получить доступ к значению того, что наблюдаем. Благодаря этому, когда видим эти слова, можем расшифровать и понять их так же, как, когда при виде проезжающей машины знаем, что это машина.

Я уже говорил о том, насколько враждебной была среда, в которой развивалось человечество, и о том, насколько актуальной была разработка стратегий, гарантирующих выживание в ней. Будучи способными обрабатывать только один тип стимула и концентрировать внимание на одном объекте, люди были бы чрезвычайно уязвимы для нападения любого хищника, находящегося за пределами поля зрения или внимания. По этой причине есть альтернативный ресурс, который остается активным, пока используем вентральную сеть внимания.

Этот альтернативный ресурс состоит из набора структур, которые, в свою очередь, образуют систему, которую называют вентральной сетью внимания. В отличие от дорсальной сети, вентральная система не способна понять смысл того, что обрабатывает, она просто сохраняет бдительность. Если обнаружит что-то, что имеет для нее значение, это заставит непроизвольно переориентироваться на соответствующий элемент с целью его оценки. Но, чтобы не терять времени, прежде чем дорсальная система сможет отреагировать на событие и идентифицировать его, вентральная система уже запустит ряд процессов, которые приведут к безопасному поведению. Например, всем удавалось увернуться от удара об открытую дверь чулана, край книжной полки или ветку куста. Сделали это слишком быстро, даже не понимая, чего избегаем. Сделали это, потому что вентральная сеть внимания обработала этот элемент.

Наконец, у людей есть еще один тип внимания – тот, который направляем на свое внутреннее, интимную жизнь, идеи или ощущения. Когда находимся в относительном покое и не сосредотачиваемся на том, что происходит снаружи, а медитируем внутренне, и дорсальная, и вентральная сети внимания деактивируются и уступают место другому набору структур, составляющих то, что называют нейронной сетью по умолчанию. Она никогда не работает в унисон с дорсальной или вентральной сетями. Система внимания не позволяет одновременно обращать внимание на то, что снаружи и внутри – на самом деле поочередно активируем одну сеть и другую. Нейронная сеть по умолчанию участвует как в доступе к смыслу и приобретенным знаниям, с помощью которых можем реконструировать воспоминания, так и в построении фантастических миров, которые только мы способны создать с помощью воображения. Эта связь между сетью, обращенной внутрь, и двумя сетями, обращенными вовне, является естественным способом функционирования.

Несколько лет назад две разные исследовательские группы, включая нашу, смогли продемонстрировать, что у пациентов с болезнью Паркинсона и зрительными галлюцинациями эта система сетей внимания функционирует аномально. Данные визуализации, которые удалось получить, показали, что в некоторых случаях пациенты не активируют дорсальную сеть внимания для обработки, внимания и придания смысла миру, который видят. Напротив, создается впечатление, что они используют вентральную сеть для выполнения работы, для которой она не предназначена, поскольку через нее мы не можем получить доступ к смыслу того, что видим. Более того, когда это происходит, наблюдается диалог, который должен быть невозможен, между этой вентральной сетью внимания и нейронной сетью по умолчанию, которая должна быть абсолютно неактивной. Кажется, что один из основных механизмов появления визуальных сцен, которые внезапно исчезают, может иметь прямое отношение к тому, как примитивная система внимания питает их слепоту, неспособность к восприятию и выделению чего-то значимого, из фантастического мира, который живет внутри каждого.

Параллельно с этим, когда пытаемся разработать модели для понимания конструкции галлюцинаций, необходимо учитывать еще один процесс, связанный с тем, как конструируем реальность, которую мы чувствуем и воспринимаем. Внешний мир чрезвычайно сложен с точки зрения стимулов и деталей.

Это среда, которую невозможно полностью обработать, и, по сути, мы лишь конструируем наиболее вероятный сценарий. В каком-то смысле, подобно вероятностному механизму, мозг предвосхищает внешнюю реальность, чтобы облегчить ее обработку и понимание. Не проведя глубокого анализа, он использует предварительные знания для реконструкции реальности.

РЕАЛЬНОСТЬ, КОТОРУЮ МЫ ВИДИМ И ЧУВСТВУЕМ, УНИКАЛЬНА ДЛЯ КАЖДОГО, ПОСКОЛЬКУ РЕКОНСТРУИРОВАНА ИЗ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ КОНКРЕТНОГО ЧЕЛОВЕКА.

Пример этого явления видим в эффекте плацебо, когда вещество без какого-либо активного ингредиента оказывает воздействие на организм, например, уменьшая боль или улучшая настроение. Это физиологически проверяемое явление во многом является следствием того, как эта система реконструкции реальности использует такие элементы, как ожидания или предварительные знания, чтобы придать смысл тому, что чувствуем.

Эта идея дает концептуальную модель, которую следует учитывать при объяснении галлюцинаций. В определенном смысле правдоподобно думать, что часть феномена кроется в провале или несостоятельности этой системы реконструкции реальности. Таким образом, когда мельком видим куртку на вешалке, эта система использует предварительные знания, чтобы быстро сделать вывод, что это куртка. Но если бы эта система потерпела неудачу и в процессе придания значения воспринимаемому отобрала другие элементы знания, что бы мы увидели?

Глава 5. Мой личный «Ганнибал Лектер»

Убийцы, насильники, люди, творящие зло, те монстры, которых хотели бы видеть только в фильмах, к сожалению, являются частью реальности. Все случаи говорят о чрезвычайно разнородной группе индивидов, для которых существует бесконечное количество условий, стоящих за их поведением. В этих случаях нет ничего сверхъестественного, они являются повседневной реальностью мира, в котором живем, но иногда то, как и почему они произошли, сопровождается ореолом тайны.

Когда я еще был стажером, вокруг человека, совершившего что-то ужасное, произошла одна из самых гротескных ситуаций, которые когда-либо видел в практике. В то время я жил рядом с нейропсихологом, который занимался обследованиями в больнице. На этот раз это был мужчина, которого держали в изоляции в отделении неотложной психиатрической помощи. Единственное, что знали о нем, это то, что он пытался убить жену и был престижным судмедэкспертом на пенсии. Именно тогда подумал: «Ганнибал Лектер!» – тот элегантный и встревоженный персонаж, которого сыграл в фильме «Молчание ягнят» Энтони Хопкинс.

Доступ в отделение неотложной психиатрической помощи не похож на доступ в любое другое отделение. По понятным причинам существуют дополнительные меры безопасности. Не потому, что люди, страдающие психическими заболеваниями, опасны для других, а именно потому, что они пытаются защитить себя от некоторых ужасных поступков, которые могли бы совершить по отношению к себе. Поэтому доступ ограничен и возможен только с помощью кода на клавиатуре, расположенной рядом с дверью. Со стороны то, что происходит внутри, всегда шокирует. Вид, который принимают некоторые психические заболевания, неприятен, тем более, когда знаешь, что за этими медленными шагами, инертными телами, смехом без причины, гримасами или повторяющимися жестами есть такой же человек, как ты.

Это был мужчина средних лет. Не помню его имени, но можем звать его Мартин. Мы оказались лицом к лицу в комнате, лишенной всего: только стол, два стула и жуткий белый свет. Он ждал меня, спокойно сидя по другую сторону стола в элегантном шелковом халате винного цвета. Всегда буду помнить, насколько смущающим и трудным был тот первый контакт и его первые слова:

– Итак, молодой нейропсихолог? И что ты думаешь? Что со мной делать? Может, пройти МРТ или сделаете полное нейропсихологическое обследование? Ты, правда, думаешь, что я сумасшедший?

Я не знал, что ответить. Мне удалось только посмотреть на него и подумать, что ничто в его внешности и поведении не соответствует тому, что можно ожидать увидеть в больном человеке. Но в тот день, когда полиция вошла в его дом, все было по-другому, и сомневаюсь, что у офицеров тогда сложилось хорошее впечатление. Они нашли его обнаженным, мочащимся на стены коридора, когда шел с ножом в руке.

Вот уже несколько месяцев как у него развился явный бред. Его жена тоже была врачом, кардиологом. Дома были медицинские инструменты, типичные для кардиологов, и в некоторых случаях она приносила устройства для мониторинга под названием «холтер» – систему, которая позволяет записывать сердечные ритмы человека в течение двадцати четырех часов подряд.

Возможно, странные идеи Мартина возникли некоторое время назад. Он был убежден, что жена торговала наркотиками и была членом преступной группировки, связанной с мафией. Он заявил, что ей неоднократно звонили и навещали странные персонажи, входившие в эту преступную сеть. В какой-то момент, разбирая холтеровские устройства, он обнаружил, что она «хранит внутри наркотики». Он знал, что рано или поздно это узнали бы все. Ему пришлось убить ее, чтобы защитить себя.

Обычно мы обнаруживаем бредовые мысли в контексте психотических эпизодов. Они могут возникать как форма проявления психического заболевания, такого как шизофрения, но также можем обнаружить их, связанными с токсическими процессами, злоупотреблением наркотиками и множественными заболеваниями головного мозга. В бреду человек может сконструировать целый ряд тщательно продуманных и сложных идей, которые явно невозможны или абсурдны в глазах других, но являются самой абсолютной истиной для тех, кто их переживает. Частью этих идей является убежденность в том, что кто-то следит за ними; что другие могут получить доступ к их мыслям и контролировать их; у них есть скрытые микрофоны, чтобы шпионить за ними; они способны видеть и понимать скрытые сообщения, которые никто другой не может найти, и так далее.

К счастью, планы, спланированные разумом Мартина, провалились, и покушение на его жену закончилось всего лишь множественными порезами, не приведшими к летальному исходу. Но задолго до того, как произошел этот неприятный эпизод и полиция обнаружила бродящего по дому обнаженным приличного коронера, в образе жизни и поведении Мартина медленно менялись многие вещи, которые его семья называла «сбивающим с толку поведением».

Доктор Мартин был элегантным, чистоплотным, аккуратным и чрезвычайно образованным человеком, который вскоре после выхода на пенсию стал более раздражительным и менее тщательным в вопросах личной гигиены. Как и во многих случаях, его жена думала, что за этими изменениями стоит выход на пенсию. В конце концов, Мартин посвятил всю жизнь работе и без нее ему особо нечем было заняться. Но со временем прибавилось большое нетерпение. Это спокойствие, которое всегда отличало его, совершенно исчезло, и теперь он не мог смириться с необходимостью ждать. К этому добавлялось то, что он часто отвечал неприятно или даже обращался к людям, которых не знал, но которые беспокоили его, в высокомерной, вызывающей или агрессивной манере. Теперь Мартин практически никогда не хотел мыться, злился на все и пил алкоголь, как никогда раньше.

Но эта проклятая необходимость свести к минимуму очевидное, возможно, с единственным желанием защититься или защитить себя от реальности, продолжала служить оправданием поведения Мартина. Эти оправдания, возможно, успокоили его семью, но потом началось самое сбивающее с толку и странное поведение. Мартин начал пить огромное количество воды в любое время, сколько мог. Он наполнял рот настолько, что не мог удержаться от того, чтобы не сплевывать, крича, а затем пить снова и снова. Иногда, особенно ночью, его находили ходящим на четвереньках по дому или катающимся по кровати, тяжело дыша, пьющим воду, а между глотками он утверждал, что мертв.

Очевидно, что когда поведение Мартина достигло такого уровня, жена захотела отвезти его к врачу, но он отказался. Кто станет сомневаться в состоянии доктора Мартина, если он чувствует себя прекрасно и утверждает, что все лгут, когда рассказывают о его поступках?

И вот мы стояли лицом друг к другу. Он смотрел на меня спокойно и безмятежно, передавая спокойствие, которое было полностью отключено от реальности. Абсолютно патологическое спокойствие, которого не было бы ни у кого, если бы они оказались заперты в психиатрической больнице за попытку кого-то убить. Но Мартина это не волновало.

Мартин не был Ганнибалом Лектером, он не был убийцей или кем-то, кто хотел бы причинить кому-то вред.

Все проведенные исследования и последующие наблюдения показали, что он страдал поведенческим вариантом лобно-височной деменции. При нем возникают прогрессирующая дисфункция и атрофия, которая обычно затрагивает разные области лобной доли, особенно ту область, которую называем из-за ее расположения вентромедиальной. Она играет весьма важную роль в поддержании волевого и социального поведения, сопереживания, самоконтроля и самоуправления; это заболевание связывает прогрессивные поведенческие изменения в характере, настроении и манере общения и сопереживания, которые легко можно поначалу путать с другими нарушениями. В одних случаях преобладают апатия, социальная замкнутость и эмоциональное уплощение, в других – расторможенность, раздражительность, потеря эмпатии, повторяющееся и стереотипное двигательное поведение или явные изменения в пищевом поведении.

Как бы то ни было, катастрофа такого масштаба, куда затянула болезнь Мартина, никогда не достигается в одночасье. Это всегда медленные изменения, которые приобретают множество нюансов, определяющие некоторые из наиболее неприятных и распространенных моделей поведения, которые, к сожалению, есть во многих отношениях. Это изменения в личности индивида, которые одни опошляют, а другие даже оправдывают, и которые переносятся со всей покорностью, болью и молчанием в мире. Тишина стыда, желание помешать людям узнать, что происходит за закрытыми дверями дома, желание не дать миру узнать, каков сегодня человек, которого они знали вчера: «Нет, женщина, то, что с ним происходит, нормально в его возрасте, и вы всю жизнь вместе! Не реагируйте слишком остро!»

Очевидно, что, может быть, и на самом деле существует бесконечное количество факторов, помимо нейродегенеративного заболевания, которые стоят за поведенческими изменениями, как у Мартина. Насколько известно, в злодеяниях и актах насилия и жестокости, которые ежедневно наводняют экраны, нет ни лобно-височной деменции, ни нейродегенеративного заболевания. Исходя из обязанности и ответственности, пытаясь понять и объяснить механизмы, лежащие в основе всех форм человеческого поведения, нужно учитывать все, что так или иначе может стоять за этим поведением.

Поэтому, несмотря на то, что усилия должны быть сосредоточены на жертвах и профилактике, предположение о возможности наличия психических или нейродегенеративных заболеваний в некоторых из этих случаев являются ничем иным, как предположением о реальности. Это то, что должны сделать, чтобы разгадать то, что еще мы не можем расшифровать полностью, а также предвидеть и предотвратить возможные разрушительные последствия для человека и его окружения. Без этого вряд ли мы сможем продвинуться вперед и избежать ненужных и неоправданных страданий в одиночестве тех, кто с ними живет.

Часть четвертая

Слова и понятия

Как когнитивный процесс язык и набор поддерживающих его систем, возможно, являются наиболее сложными из всех, которые человеческий мозг создал за время эволюции. Его исследование, позволяющее определить посредством изучения особенностей, которые сопровождают и определяют язык в целом при аномалиях – какой это тип аномалии, какие участвующие в построении языка модули могут быть затронуты и какие типы заболевания или изменения, которые могут его объяснить – по моему мнению, является одной из самых сложных задач, с которыми мы сталкиваемся в области нейропсихологического обследования. Правильное использование языка подразумевает не только способность говорить, писать, читать или понимать.

Язык и то, что происходит, когда его используют, идет гораздо дальше, и определенные аномалии могут присутствовать, даже когда язык кажется нормальным.

НЕКОТОРЫЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ, ПОРАЖАЮЩИЕ МОЗГ, ИМЕЮТ ВЕСЬМА ОЧЕВИДНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ДЛЯ ЦЕЛОСТНОСТИ РЕЧИ И ПОНИМАНИЯ ЯЗЫКА.

Так обстоит дело, например, с сосудистыми нарушениями головного мозга или черепно-мозговыми травмами, которые нарушают критические области производства, понимания или других элементарных языковых процессов. В этих случаях не так уж сложно быстро определить, что пострадавший плохо говорит и понимает, не умеет читать, не может повторить предложение или назвать предмет. Это афазии, речевые нарушения, как следствие поражения головного мозга, стали предметом обширных и постоянных исследований неврологии и нейропсихологии. Изменение может быть менее очевидным, чем то, что видим, когда кто-то буквально больше не может говорить, но что, в свою очередь, может быть признаком болезни.

В нормальных условиях мы декодируем значение того, что приходит через органы чувств и воздействует на языковую систему, не предпринимая никаких сознательных усилий. Никто из тех, кто овладел языком, не может не прочитать слово «дом», когда увидит его написанным, и не может не понять его значения. Более того, если бы пришлось прочитать слово вслух, это не потребовало бы никаких усилий для движений, чтобы произнести его. Фактически, люди, читающие эту книгу, автоматически во время чтения получают доступ к смыслу, который я пытаюсь передать, и, помимо буквального значения, которое передают некоторые фразы, они автоматически понимают и метафорическое значение, когда я его подразумевал.

Где-то в системах, составляющих память, находятся семантические или концептуальные знания. Что-то вроде склада, к которому получаем доступ, когда сталкиваемся с определенными стимулами, характеристики которых каким-то образом резонируют между множеством возможностей, но определяют только одну из них: значение того, что чувствуем. Например, семантическая система позволяет получить доступ к значению слова «дом», когда сталкиваемся с ним либо в виде набора букв, либо в виде рисунка. Эта же система позволяет распознавать и называть предмет, к которому прикасаемся руками, но не видим, например, расческу. Более того, с большой легкостью и чрезвычайной скоростью получаем доступ к этой и другим системам, которые позволяют, не задумываясь, организовывать и создавать язык, следуя правилам, порядку и грамматике, которые не нужно сознательно пересматривать.

Помимо прототипических форм откровенного изменения языка, которые мы можем обнаружить в определенных контекстах, существуют именно не столь очевидные – трудности в этих процессах доступа к смыслу мира, слов, предметов и жестов, легкости в общении, двигательного акта речи, автоматизма при чтении или построении устной речи, скорости в подборе слов, которые хотим использовать, и в построении предложений, что может происходить как следствие некоторых заболеваний.

Глава 1. Это должен был быть я

Любая работа, связанная со страданиями других, связана с множеством обстоятельств, к которым с трудом можем привыкнуть. Когда я начал посвящать себя этому миру, почувствовал наивную потребность видеть, что, чем сложнее симптомы, тем лучше, не осознавая тогда, что сложность или тяжесть болезни всегда неизбежно сопровождается болью тех, кто страдает от нее, и людей, окружающих их.

Со временем осознал, что это постоянное воздействие чужой боли в конечном итоге оставляет раны, которые трудно залечить. Не существует «не забирать проблемы, которые видите, домой» и «привыкания к ним». На самом деле, надеюсь никогда не привыкнуть или стать нейтральным к боли других, поскольку считаю, что существенная часть нашей работы выполняется хорошо именно потому, что сопереживаем гораздо больше, чем кажется.

Изо всех этих эмоционально напряженных ситуаций, происходящих в уединении кабинета или разговора в больничном коридоре с членом семьи, лично для меня нет ничего более опустошающего и шокирующего, чем крики, сопровождаемые плачем отца или матери. К этому невозможно привыкнуть.

Мигель – пятидесятилетний мужчина, о встрече с ним попросил его отец. В тот день, когда рождественские каникулы были уже не за горами, я встретил мужчину, который никогда не снимал солнцезащитные очки в офисе. Он очень беспокоился о сыне Мигеле. Последний год он наблюдал, что сын говорит хуже, не осознавая этого. Мигель был успешным бизнесменом с почти идеальной жизнью и семьей. Единственные проблемы, от которых он страдал, были связаны с тревогой, которая началась, когда он был молод, например, боялся заходить в лифт. Он вырос в богатой семье, получил высшее образование, женился, развелся, детей не имел и жил спокойно, избегая время от времени лифтов.

Прежде чем отец начал волноваться, Мигель разорвал отношения с девушкой, с которой встречался, и наступила первая самоизоляция во время пандемии коронавируса. У него был не лучший момент и поэтому отец подумал, что, возможно, его впечатление несколько преувеличено, а это могло быть следствием недавнего разрыва, изоляции и беспокойства. Мне, просто слушая отца Мигеля, не видя его глаз, было сложно составить представление о том, что могло бы случиться с Мигелем. Его отец настаивал, не зная, как это объяснить, что что-то замечает в его языке.

Было очевидно, что попытка определить проблему отчасти была обусловлена огромным беспокойством, с которым отец рассказывал эту историю:

– Я не знаю, как это сказать, доктор, он странный, он странно говорит, ему иногда трудно построить предложение так же, как раньше.

И я спросил:

– Но постоянно ли это? Это произошло внезапно? Вы давали ему понять об этом? Он жалуется? Есть ли у вас другие проблемы?

– Я не мог вам сказать, доктор. Я понял во время изоляции, но, возможно, он более невежественен. Боюсь, что с ним что-то происходит, и, кроме того, мой сын отвечает за несколько семейных предприятий, где много работников и решений, находящихся под его ответственностью.

Я добавил:

– А остальные люди, что они говорят? Его мать?

– О нет! Я не знаю, осознает ли это его мать, надеюсь, что нет. Не хочу, чтобы она волновалась. Это должно остаться между вами и мной. На самом деле, мой сын не может вынести болезни, никто не должен знать, поэтому пришел один.

В действительности, проблема, которую он упомянул и как он это сделал, могла быть чем угодно. Но это был человек старше восьмидесяти лет, который настоял на том, чтобы как можно скорее встретиться, чтобы поговорить о сыне, и с огромным беспокойством пытается что-то объяснить. Этого было более чем достаточно. Я не знал Мигеля, но его отец знал. Достаточно предположить, что происходящее стоило оценить. Это всегда того стоит.

Мигель приехал в сопровождении отца несколько дней спустя. Молодой, элегантный и аккуратный, он сидел передо мной с улыбкой, и я просто спросил его, как он.

Итак, слушая первые слова, мгновенно обнаружил огромную проблему, стоящую перед нами. Полагаю, что, подобно попытке скрыть слезы за солнцезащитными очками, его отец также приложил огромные усилия, чтобы скрыть или убедить себя, что проблема не так уж серьезна. Когда Мигель пытался заговорить и сказать что-то, он не смог построить плавную речь. С одной стороны, было очевидно, что ему было очень трудно подобрать слова, которые хотел использовать. С другой стороны, он колебался, делал паузу, пробовал еще раз, а затем рассердился. Было также очевидно, что Мигель осознавал, с какими огромными трудностями приходилось говорить.

– Как твои дела, Мигель? Что ты замечаешь, входя? Ты пытаешься поговорить?

– Ну… это просто… сейчас… ну… это сложно… сложно… То есть, я знаю, но это, это… э-э-э-э-э… посмотрим, ну-у, мне тяжело.

Мигель указал на свою голову и с явно злым выражением попытался сказать, постукивая по лбу указательным пальцем, что слова у него в голове, но он не может их выговорить. Все это началось не тогда, когда закончились его последние отношения или в начале изоляции. Он знал, что некоторые проблемы происходили уже около трех лет, и когда я спросил его, что, по его мнению, может стоять за этими проблемами, объяснил все своим беспокойством.

Мигелю удалось бы повторить сравнительно длинный список цифр, если бы я просил только повторить. Если бы предложил переставить цифры в голове, например, рассказать их в обратном порядке, он был бы совершенно неспособен на это. Если бы попросил его повторить отдельное слово, он мог сделать это без видимых затруднений, но если попросил повторить фразу, неудача была разрушительной:

– Слушай, Мигель, повтори фразу, которую я тебе скажу: «Просто знай, что сегодня очередь Хуана помогать».

– Я просто… я просто знаю… я не могу.

– Ладно, Мигель, успокойся, повтори другую фразу: «Кот спрячется под диваном, когда в комнату зайдут собаки».

– Кошки… собаки… Я не могу.

– Ладно, Мигель, попробуем проще, повтори: «Кот спрячется под диван».

– Кот, диван… Я не могу.

Мы все способны внутренне повторять слова, цифры или фразы, которые слышим или создаем. Если кто-то дает номер телефона и некуда его записать, мы способны повторять цифры в уме, сохраняя их таким образом «живыми», не позволяя памяти уничтожить их в форме забвения. Мы делаем это благодаря тому, что называем фонологической петлей, и этот самый ресурс исчез в Мигеле.

Я показал ему список из шестидесяти изображений, каждое из которых представляло знакомые предметы, такие как расческа, кровать, карандаш, вертолет и так далее. Он совершал всевозможные ошибки. Он знал, что видит, знал значение предмета, но слово, вылетевшее из его уст, было трансформацией правильного слова. Он мог изменить положение какой-то буквы, опустить некоторые из них или превратить все во что-то, только слегка похожее на исходное слово.

– Как это называется, Мигель? [показываю вертолет]

– Хетило… нет, подожди, ортолет… ветротолеро.

Если бы показал ему три рисунка, два из которых имели смысловую связь, и попросил его показать, какие рисунки имеют тот или иной тип связи, у него не возникло бы проблем с решением этой проблемы. Когда показал ему свечу, несколько спичек и фонарик, он понял, как совершенно нормально ассоциировать свечу со спичками, как и когда показал иголку, наперсток и клубок шерсти, он без труда смог связать наперсток и иголку. Его семантические знания относительно визуальной информации, по крайней мере, относительно сохранились, но их синтаксис был глубоко изменен. Например, если бы сказал ему: «Лев съел тигра», а затем добавил: «Кто выжил, Мигель?», он мог бы ответить: «Лев» или «Я не знаю». Затем показал ему относительно простую картинку, где несколько персонажей на пляже загорали, читали или строили замок из песка, в дополнение к таким элементам, как море, солнце или птицы. Я попросил его как можно лучше описать, что происходило в этой сцене.

– Ну… здесь солнце, здесь песок, это… э-э-э-этт-то-о-о-о… ну, здесь вода, ребенок, солнце…

Это был список бессвязных вещей, полный пауз и ошибок, речь, напоминавшая ребенка, называющего то, что видит. У нас была огромная проблема, я знал это с тех пор, как Мигель начал говорить, и все, что мы делали, только подтверждало это. Как могло быть так много неудач? Как подобное могло быть у такого молодого человека?

Как и ожидалось, проблема заключалась не только в словах. Копия сложной фигуры была полна персевераций, многократного повторения одной и той же формы или элемента, хотя в исходной модели она появлялась только один или определенное количество раз. Более того, его способ организовать рисунок и объединять различные элементы на листе бумаги стал катастрофой.

Я выставил правую руку, имитируя пальцами победный жест, и попросил его скопировать. Он сделал это, в том числе и левой рукой, когда просил его имитировать другие жесты. Но когда я попросил имитировать жест, изображающий то, как солдаты отдают честь, он просто уставился на свои руки. Робко поднял правую руку, еще раз посмотрел на нее, удивленно посмотрел на меня, повернул голову, чтобы посмотреть на отца, сохраняя при этом правую руку поднятой, не зная, что с ней делать. Затем покачал головой снова и снова. Он не знал, как его сделать, как и жест просьбы о молчании, а потом даже не попытался притвориться, что пользуется воображаемой зубной щеткой.

Это не было проблемой, когда дело доходило до понимания того приказа, который я ему отдал, это не было проблемой понимания, это была большая трудность в выборе и выполнении определенных символических жестов, составляющих последовательность действий, определяющих те или иные движения, – это была апраксия.

Его память существенно не изменилась. На самом деле очевидные трудности с запоминанием определенных слов объяснялись не проблемами с памятью, а вполне очевидными проблемами, которые связаны с его способностями получать доступ к хранилищам, содержащим эти слова.

Мигель был молодым человеком, у которого за последние три года развился ряд изменений, которые, по-видимому, в значительной степени ограничивались его способностью получать доступ к языку и создавать речь с обычной ловкостью. Это привело к чрезвычайно плохой речи и использованию ограниченного количества лингвистических элементов при попытках что-то объяснить. Но, кроме того, у него возникли большие трудности с выбором и выполнением последовательностей двигательных актов, связанных с определенными жестами или использованием некоторых предметов. Он не мог этого сделать, хотя и знал все эти предметы и жесты, точно так же, как знал значение тех рисунков, которые не мог назвать. Наконец, его способность представлять визуальные элементы в уме, организовывать их и копировать была явно подорвана.

Этот набор изменений позволил предположить, что, скорее всего, тип проблемы, с которой столкнулся Мигель, заметно затрагивал определенные области его лобной доли и особенно область, где теменная доля соединяется с височной долей. На синдромальном уровне Мигель имел, с одной стороны, признаки, указывающие на лобный и теменной синдром, проявившиеся клинически в виде персевераций, проблем с вниманием, изменениями фонологического цикла, зрительно-пространственной обработки и способности генерировать определенные жесты.

С другой стороны, у него была прогрессирующая афазия, в частности, принимая во внимание основные характеристики языковых проблем, Мигель страдал прогрессирующей логопенической афазией.

К сожалению, прогрессирующая логопеническая афазия является частью одной из наиболее распространенных форм проявления болезни, которую отец Мигеля и сам Мигель вряд ли могли рассматривать как объяснение его проблемы. Он страдал от болезни Альцгеймера с ранним началом.

ОБЫЧНО БОЛЕЗНЬ АЛЬЦГЕЙМЕРА НАБЛЮДАЮТ У ОТНОСИТЕЛЬНО ПОЖИЛЫХ ЛЮДЕЙ.

Трудно представить болезнь Альцгеймера, когда думаем о болезнях, которые могут поразить пятидесятилетнего человека, но они существуют. Когда это заболевание дебютирует у молодых людей, оно обычно не ассоциируется с типичным внешним видом, который привыкли видеть у пожилых людей. Напротив, относительно часто оно принимает вид прогрессирующей логопенической афазии. Не все прогрессирующие амнестические синдромы являются болезнью Альцгеймера, не все лобные синдромы являются лобно-височной деменцией и не все паркинсонизмы являются болезнью Паркинсона.

Нейровизуализационные тесты, которые провели на Мигеле, продемонстрировали картину атрофии мозга, ограниченную территориями, которые уже были выявлены нейропсихологическим обследованием. Имела место лобная атрофия и, что более отчетливо, значительная двусторонняя теменная атрофия. Визуализирующие тесты метаболизма мозга просто подтвердили все это.

Эти данные подчеркивают весьма важную дисфункцию теменно-височных областей.

Иногда не так уж сложно назвать то, что становится очевидным, когда есть все данные, полученные в результате неврологического и нейропсихологического обследований и визуализирующих тестов, на воображаемой таблице. Действительно сложно сообщить об этом, то есть рассказать людям о том, что происходит, и еще труднее реагировать на бурю боли, которая сопровождает диагноз такого типа. Никто не учит, как это делать.

Прежде чем покинуть офис, отец Мигеля сказал:

– Вы, должно быть, привыкли делать это каждый день, но, надеюсь, понимаете, что это должен был быть я, а не мой сын. Не знаю, как мы это вынесем. Желаю вам счастливого Рождества.

Он был сломленным человеком. На этот раз не было ни криков, ни сильных причитаний, а слезы, которые, очевидно, присутствовали, остались скрыты за темными стеклами солнцезащитных очков, которые он так и не снял. В тот момент я не знал, что сказать. Я не делаю это каждый день, не привык и никогда не привыкну. Поздравления с Рождеством мгновенно превратились в самые печальные образы, которые только можно представить во время семейного рождественского ужина с отцом, скрывающим ужасную уверенность, и сыном, неспособным быть тем, кем был, и, возможно, лишь кажущейся наивной матерью, которая подавала ужин без энтузиазма, но с улыбкой, скрывая, как всякая хорошая мать, свою боль.

Глава 2. Какаратака

До наступления летних каникул оставалось всего несколько недель и прогулки из больницы на консультацию по Барселоне были ужасно жаркими. По этой причине в какой-то момент пути я притворялся, что интересно, и останавливался у определенных витрин или магазинов, чтобы почувствовать дуновение мощного кондиционера. В тот день воспользовался одним из таких перерывов, чтобы просмотреть программу дня в телефоне, и увидел женщину, которую посещал около шести месяцев назад. Ее результаты, вызывающие во мне море сомнения, в течение нескольких дней после заставляли задумываться, не стоило ли сильнее насторожиться по определенным аспектам. Это меня взволновало. Я думал, что наконец получим что-то ясное и подтвердим, что с ней действительно все в порядке, или же нет.

Когда я впервые увидел Елену, шестидесятичетырехлетнюю женщину, ее мать умерла от осложнений, вызванных болезнью Альцгеймера. Одинокая и крайне огорченная страхом заболеть тем же заболеванием, что и ее мать, она обратилась к нам. Елена все еще переживала чувства, которые сопровождают столь недавнюю и значимую утрату. Последние несколько лет были нелегкими, поскольку сопровождать близкого человека на последней стадии заболевания такого типа никогда не было легко. У нее создалось впечатление, что порой не может подобрать слов, и это чувство ухудшилось за последние шесть месяцев, особенно совпав с конечным исходом ее матери.

И она, и ее муж признали, что она всю жизнь была очень тревожной женщиной, нервной и несколько гиперактивной. Она также отметила, что была очень чувствительным и зависимым человеком, подчеркнув также явную склонность к постоянному самобичеванию перед лицом любых трудностей. Именно поэтому можно было услышать от нее такие комментарии: «Какой ты милый!», «Ой, какая я дура!», «Ты видишь, что я дура?»

В ее манере спонтанной речи, когда рассказывала что-то о своей жизни, матери или симптомах, которые воспринимала субъективно, ничего примечательного, с точки зрения языка, не было, несмотря на то, что жалобы были сосредоточены на процессе, не в нахождении нужных слов.

Ее речь была беглой, упорядоченной, связной, богатой деталями, и она вполне способна была объяснить то, что чувствовала:

– Доктор, мне очень грустно и тревожно после смерти матери, но прежде всего потому, что боюсь иметь то же заболевание, что и она. И, конечно же, поскольку у меня есть такая штука, из-за которой не могу выговорить слова, думаю, возможно это может быть то же самое. Что вы думаете?

Очень часто у прямых родственников людей, перенесших нейродегенеративный процесс, развивается разумная обеспокоенность по поводу возможности того, что в этом состоянии есть что-то генетическое и они могли его унаследовать.

Но реальность такова, что в большинстве случаев такие наиболее распространенные заболевания, как болезнь Альцгеймера или болезнь Паркинсона, не имеют «строгой» генетической причины, например, если есть у отца, не означает, что и у вас будет. Этим они отличаются, например, от болезни Хантингтона. Но это не означает, что не существует генетических форм этих заболеваний или нет предрасположенности к их развитию у людей, имеющих определенные варианты генов.

Вербальная память Елены, ее способность запоминать списки слов и впоследствии вспоминать их с посторонней помощью или без нее, была слегка нарушена. Дефицит не был экстраординарным, но поразительно то, что подсказки не принесли значительной пользы. В любом случае, у человека с такой нервозностью могло быть так, что в основном информация была неправильно закодирована и поэтому не сохранилась, а следовательно, и не запомнилась. Важным условием, позволяющим говорить о «забывании», является то, что информация была усвоена ранее. Человек не забывает того, чего не знает. Все остальное оказалось совершенно нормальным. Все или, вернее, почти все. Елена была женщиной с высшим образованием, посвятившей жизнь управлению крупной компанией. Хотя было очевидно, что практически все, что я исследовал в ней, являлось абсолютно нормальным, было также верно и то, что она преувеличивала затруднения, когда просил назвать предметы после просмотра. Она могла повторять слова и фразы, писать, читать, понимать все, что ей говорили, и, очевидно, могла говорить спонтанно – совершено спокойно.

Как уже сказал, если показывал разные предметы, во многих случаях она с большим трудом находила название, а подсказки об объекте не помогали. Например, когда она находилась перед зубной щеткой, я говорил: «Да, Елена, та штука, которой утром приводим себя в порядок… Как она называется?» Слово либо не появлялось, либо появившееся слово имело смысловое отношение к тому, которому ее научили. То есть, если бы показал ей стул, она могла бы вместо него сказать «стол».

Но все остальное было настолько нормально и в жизни Елены за последнее время произошло столько неприятного, что трудно было не предположить, что все это во многом было той составляющей тревоги и печали, которые, возможно, негативно влияли на способности задействовать когнитивные ресурсы. В любом случае, перефразируя одного из самых блестящих нейропсихологов Испании, доктора Альвареса-Каррилеса, нейропсихология никогда не лжет.

Мне казалось, что это был не лучший момент в жизни Елены, чтобы отправлять ее в спираль визитов к разным специалистам, чтобы глубже вникнуть в проблему. Думал, что есть время, но в то же время думал о других возможностях и именно поэтому спросил:

– Елена, за последнее время многое произошло и это очевидно, что у тебя сейчас не все в порядке на эмоциональном уровне. Почему бы не сделать что-нибудь? Почему бы не увидеться через три-шесть месяцев, надеясь, что настроение улучшится и сможем еще раз хорошенько все это рассмотреть?

Она согласилась. На самом деле Елена планировала начать работу с психологом уже на следующей неделе. Тем не менее она настаивала на том, что хочет сделать все возможное, поэтому спросила, нужно ли пройти какие-нибудь дополнительные анализы. Решили, что было бы полезно сделать МРТ головного мозга и ПЭТ-сканирование глюкозы в мозге.

Елена снова посетила меня в тот же день, когда я остановился освежиться около витрины. Как только увидел ее, понял, что ее состояние, несомненно, значительно улучшилось на умственном уровне, но она быстро добавила:

– Да, доктор, у меня отличное настроение, намного лучше, но слова становятся все хуже.

Она проходила психотерапию у психолога, с которым не смогла продолжать лечение по личным причинам. Она была в восторге от проделанной ими работы и поэтому попыталась найти кого-нибудь, с кем можно продолжить. Второй психолог уверял ее, что все проблемы вторичны по отношению к горю, а третий и последний психолог приписывал причине проблемы расстройство личности.

Как и в прошлый раз, практически все процессы, которые исследовали, были абсолютно сохранены, но проблема, когда дело доходило до возможности называть объекты, не только сохранялась, но и ухудшалась по мере добавления других типов симптомов.

– Как это называется, Елена? – спросил я, пока показывал рисунок кактуса.

– Это… подожди… Что это, посмотрим?

– Елена, это растение, оно обычно обитает в пустыне, с небольшой потребностью в воде и у него также есть шипы. Как это называется?

– О, доктор… Как же это называется…?

Итак, я дал фонетическую подсказку, начало слова:

– Посмотрим, Елена, это «как…»

И Елена произнесла несуществующее слово:

– Это… как… какаратака?

Она создавала неологизмы, придумывала слова, которых не существовало, и эти ошибки сохранялись в виде называния слова из одной категории другим, что называют семантическими парафазиями. Как и в случае с предыдущим пациентом, с Мигелем, я представил серию из трех рисунков, где два из них были связаны друг с другом, но Елена была совершенно неспособна понять существовавшую связь. Это мог быть коробок спичек, свеча и фонарик, но она не понимала, какие среди них два связанных слова.

Ее речь по-прежнему была беглой, нормальной и организованной. Слушая ее, никто бы не подумал, что у нее какое-то речевое расстройство. Индикаторы того, что что-то происходит, были очень избирательными, конкретными и были видны только в определенных задачах, где провал был между промежуточным и абсолютным, тогда как в других – производительность была совершенно нормальной.

Теперь Елене также было очень трудно генерировать в течение минуты слова на определенную тему, например, дать список животных, которых знала. Напротив, если бы попросил сгенерировать слова по фонетической подсказке, допустим, начинающиеся с буквы «р», она смогла бы сделать это хорошо. Она все еще была способна писать и повторять предложения, хотя чтение давалось ей несколько сложнее, и иногда допускала ошибки, напоминающие то, что видим при поверхностных формах дислексии. Она заменяла некоторые слова другими, которые звучали знакомо, а некоторые более сложные или даже бессмысленные слова превращала в слова, имеющие смысл. Например, если бы попросили прочитать слово «ерзовь», она бы прочитала «церковь». Более того, несмотря на то, что могла повторять, ей было трудно понимать некоторые слова.

Месяцы, которые мы пропустили, и превосходная работа, проделанная Еленой и ее первым психологом, были необходимы, чтобы теперь ясно увидеть проблему, которая действительно затронула Елену. Мы больше не могли приписывать все это горю, печали или тревоге.

Я привел ее мужа, который до этого ждал возле офиса. Затем объяснил обоим, что совокупность доказательств предполагает наличие дефицита, который весьма специфически и выборочно скомпрометировал семантическую систему Елены.

В этот момент муж заметил:

– Знаете, доктор, я заметил, что иногда такое ощущение, будто она была неспособна связывать понятия в своей голове, понимать определенный смысл.

Действительно, муж сделал превосходное наблюдение относительно одной из центральных характеристик изменений в семантической системе. Утрата понятия приводит к утрате логического отношения, существующего, например, между коробком спичек и свечой. Именно это и происходило с Еленой. Ее проблемы с названиями заключались не в трудностях доступа или достижения хранилищ, где находятся значения всего, что окружает. Проблема Елены в том, что эти склады разрушались, а вместе с этим терялся смысл вещей.

Елена прошла МРТ и ПЭТ с глюкозой. Как и все другие, Елена прочитала отчет, но не поняла, о чем говорится в разделе результатов. Я не знаю, отказалась ли она это понять, запуталась, не обратила внимания или на этот раз ее симптомы защитили ее, подарив еще несколько недель спокойствия в полной уверенности, что все в порядке.

МРТ Елены показала резкую и высокоизбирательную атрофию левого височного полюса наряду со столь же резким нарушением метаболизма глюкозы в этой области.[9] Ответственным за этот процесс был семантический вариант первичной прогрессирующей афазии, редкая форма лобно-височной дегенерации, которая очень избирательно нарушает семантические системы. Первичных прогрессирующих афазий есть три основных варианта: логопенический вариант, который видели в случае с Мигелем, аграмматический вариант и семантический вариант, подобный тому, который у Елены.

Судьба капризна и удачи не бывает, не устану это говорить. Все случается: хорошее, менее хорошее и плохое.

Иногда вероятность ужасна, что приводит к случаям, когда невезение повторяется снова и снова. У Елены не было болезни Альцгеймера, от которой страдала ее мать, но у нее было другое нейродегенеративное заболевание. Может быть, здесь был генетический компонент, и, может быть, у матери никогда не было болезни Альцгеймера и ей поставили неправильный диагноз, а может быть, и нет.

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК ЖИВЕТ С РЕАЛЬНЫМ РИСКОМ РАЗВИТИЯ НЕЙРОДЕГЕНЕРАТИВНОГО ЗАБОЛЕВАНИЯ.

В некоторых случаях это будет очевидно с самого начала. В других случаях, как в случае с Еленой, начало проблемы станет очевидным только при тщательном исследовании. Так что, возможно, выиграем время и узнаем, прежде чем все станет слишком очевидным. Следовательно, позволить себе быть услышанным и изученным, когда у кого-то создается впечатление, что что-то изменилось, должно быть правом, а не роскошью, или, по крайней мере, чем-то, что поможет решить, как использовать оставшееся время.

Глава 3. О какой руке ты говоришь?

Кроме способности придавать значение словам и объектам, распознавать их и знать, что они из себя представляют, мы в некоторой степени «автоматически» способны распознать то, что соответствует части нашего тела, и распознать то, что им чувствуем посредством прикосновения.

При некоторых травмах наблюдается любопытное явление, называемое астереоагнозия, когда человек не может понять значение объекта, который не видит, но которого касается руками. Замечает его форму, части, но не знает, что это такое. Как правило, этот тип сенсорной агнозии обычно поражает преимущественно одну конечность, так что с помощью другой руки человек может назвать предмет.

В то же время мы одинаково способны узнавать и чувствовать, например, свою правую руку, как принадлежащую нам часть тела, и знать, не глядя, где она находится. Все это может показаться весьма очевидным, но это не так, если перестанем задумываться о том, как и почему мы чувствуем то, что чувствуем. Как мозг определяет положение ног? Почему мы чувствуем их там, а не за головой? Если мы не обращаем внимания, то почему их не чувствуем, и теперь, когда все читатели думают о своих ногах, чувствуют ли они их? Это не явления или процессы, которые напрямую связаны с языком, но они в значительной степени связаны с доступом к смыслу.

Хавьер был шестидесятисемилетним мужчиной, который несколько недель назад посетил невролога, когда заметил в течение полугода ощущение неуклюжести в правой руке. Он был правшой, несколько лет находился на пенсии и не имел никакой медицинской истории, кроме субъективного впечатления о неуклюжести, которое заставило его обратиться к врачу. Когда его осмотрели, все оказалось в норме. Его походка, манера вставать, поворачиваться, рефлексы, движения глаз – все было в норме, хотя внимание невролога привлекла скорость при размыкании и смыкании рук или цепочке последовательностей движений. Движения пальцев казались медленными. Некоторое время назад они сделали КТ головного мозга, но ничего существенного не увидели. Скорее всего, все бы закончилось ничем, но эта некоторая медлительность оправдывала, по мнению наблюдавшего его невролога, необходимость проведения нейропсихологического обследования, чтобы оценить, не упущено ли что-то.

Первое, что сказал мне Хавьер, было то, что он не совсем понимает, зачем я пришел.

Он знал, что речь шла о прохождении «некоторых тестов на память», но с памятью у него было все в порядке, поэтому не понимал, почему попросили об этом визите. Как и во многих других случаях, я объяснил, что существуют болезни, которые могут ассоциироваться с определенными симптомами, которые может испытывать человек, но которые, в свою очередь, могут ассоциироваться с другими, которые не видны, если их не исследовать. Именно поэтому нужно сделать эти тесты.

Что-то мне показалось немного странным в его акценте, манере говорить и строить предложения. Поэтому первое, что спросил, это его происхождение. Сложилось впечатление, что он иностранец из-за того, как артикулировал и произносил слова. Удивленный, он сказал, что всю жизнь был испанцем. Но меня все время поражало, что его речь была несколько бедна в плане употребления слов и некоторых грамматических правил.

Он пришел один и поэтому не было возможности спросить кого-либо из членов семьи или знакомых, каково их впечатление относительно речи или каких-либо других симптомов. Присутствие информатора особенно полезно, когда углубляемся в исследование аффективного, эмоционального и поведенческого состояния повседневной жизни человека. Как я уже говорил ранее, часто пациент преуменьшает, упрощает или категорически отрицает существование аномалий или изменений в своем поведении, которые чрезвычайно очевидны для всех остальных. Особенно когда говорим о некоторых проявлениях поведения, которые могут быть более стрессовыми и неприятными в семье, таких как раздражительность, агрессивность или раскованное сексуальное поведение.

Во многих случаях, когда спрашиваем пациента об этих симптомах, достаточно отвести взгляд и обратить внимание на жесты спутников, чтобы убедиться, что спокойствие и нормальность, о которых говорит пациент, – это крики, удары и угрозы, которые появляются из ниоткуда, когда люди находятся дома.

Но здесь ничего этого он сделать не мог и оставалось только спросить Хавьера, который с уверенностью утверждал, что на психическом уровне у него все в порядке, он спокоен, без странных идей, совсем не раздражительный. Я провел тест, который использовался для оценки общего когнитивного статуса людей, за несколько минут. Это не тот инструмент, которому действительно доверяю, но наблюдение за тем, как пациент быстро выполняет составляющие его части, дает некоторые подсказки, которые помогают решить, каким путем следует идти.

В нейропсихологии есть огромный список тестов, которые можно использовать для изучения когнитивного состояния людей. Очевидно, что каждый профессионал имеет свои предпочтения и выбирает те тесты, которые проводит практически всегда. Но чего мы никогда не делаем, так это не проверяем все, что существует. Нейропсихологическое обследование не может длиться вечно и, кроме того, утомляет пациента. Следовательно, нужно выбирать тесты, которые дадут больше информации о типе проблем.

В любом случае, если принимать во внимание значение, приписываемое определенным общим баллам этого скринингового теста, я бы классифицировал когнитивный статус Хавьера как легкое нарушение. Но настаиваю, что этот способ не вызывает у меня особого доверия. Особенно меня поразило то, что когда попросил Хавьера написать предложение – единственное, что он смог сделать, это написать бессмысленное слово, которое явно даже не было предложением: «коруллон».

Затем, когда попросил его скопировать простую фигуру, состоящую из двух пятиугольников, он с некоторой медлительностью нарисовал фигуру, которую показываю ниже.

Субъективное впечатление Хавьера, что его единственной проблемой была некоторая неуклюжесть правой руки, не соответствовало действительности. Как всегда, хотелось посмотреть, насколько он способен усваивать информацию, а также вспоминать ее с помощью или без нее по истечении двадцати или тридцати минут.

Ему было трудно учиться, из-за чего было трудно запоминать, даже с подсказками. Несмотря на это, по мере того, как я предъявлял списки слов, ему удавалось узнавать все больше и больше, и через некоторое время он показал себя вполне способным запоминать выученное и не забывать.

Хавьер был способен генерировать слова по определенной фонетической команде (например, начинающиеся с буквы «р»), но у него были определенные трудности со словами, которые должны были генерироваться по семантической команде (например, названия животных). Что касается способности называть предметы, то его успеваемость была нормальной, но структура речи и использование грамматики были недостаточными, как и его письмо, которое было глубоко обеднено.

Я попросил его как можно быстрее соединить на бумаге последовательность возрастающих чисел, и это заняло целую вечность. Далее усложнил задачу, попросив чередовать цифры в порядке возрастания и буквы по алфавиту так, чтобы соединить их следующим образом: 1 – А – 2 – Б – 3 – С. Он был абсолютно не способен на это.

Я показал целый ряд наложенных друг на друга фигур, которые он идентифицировал с большим трудом, но, когда дело дошло до попытки провести различие между разными вариантами, каков угол или ориентация в пространстве ряда линий, он проявил большое затруднение. Видя этот набор проблем, столь очевидный в отношении управления зрительной и пространственной информацией, мне не показалось странным, что копия, которую ему удалось сделать со сложной фигуры, ассоциировалась с целым рядом признаков, явно указывающих на значительную трудность в восприятии и узнавании «целой» показанной фигуры.

Проблема заключалась не в плане или применяемой стратегии, я смог увидеть здесь хаотичный набор частей фигуры, не связанных друг с другом, это была симультаногнозия. Очевидно, дело было не в неуклюжести в правой руке.

До сих пор многие симптомы, которые проявлял Хавьер, свидетельствовали о явном поражении теменных областей, особенно правого полушария, не забывая при этом, что другие территории, участвующие в грамматической обработке, письме и определенных лобных процессах, также терпели неудачу.

Я попросил его поднять правую руку, которая, по его мнению, была неуклюжей, и он поднял ее. Затем я поднял правую руку и сложил пальцы, имитируя жест победы. Попросил его сделать то же самое. Это простой жест, который все знают, и, более того, даже если он и неизвестен, то не вызывает никаких затруднений. Прежде чем начать движение, он повернул голову, чтобы посмотреть на свою поднятую руку, а затем медленно поднял указательный палец, снова посмотрел на мою, снова – на свою, поднял три пальца, снова посмотрел на меня, опустил безымянный палец и, проверив несколько раз положение своих пальцев по отношению к моим, воскликнул: «Все!» Потом я делал другие жесты, несколько более сложные, которые он повторял с таким же трудом и всегда смотрел на свою руку.

Когда мы говорим об апраксии, то говорим об изменениях в производстве жестов, которые могут возникнуть в результате утраты программ или концепций, связанных с определенными движениями, например, жестами, определяющими использование бумаги и конверта. Также изменения могут произойти в результате утраты или затруднений в процессах выбора двигательных программ, задающих последовательность действий или поз. В первом случае это идеационная или идеаторная апраксия. Это разновидность апраксии, которую обычно наблюдаем, например, при болезни Альцгеймера в виде «неумения пользоваться» столовыми приборами, расческой, листом бумаги, конвертом и так далее. Во втором случае говорят об идеомоторной апраксии, она становится более очевидной при построении неизвестных жестов или поз, для которых нет выученной программы, или при правильном выполнении жестов, составляющих или определяющих определенные действия, например, чистка зубов. Во многих случаях при идеомоторных апраксиях полагают, что апраксия – это отсутствие движения или абсолютная неспособность жестов, но существует бесконечное количество ошибок при апрактическом типе или признаках, указывающих на проблемы апрактического типа.

Хавьеру, когда пытался подражать моим жестам, было необходимо посмотреть на свою руку, чтобы понять, как он складывает пальцы. Использование этой визуальной подсказки заставляет думать, что те процессы, которые позволяют, не задумываясь, знать, где находится рука и как ее двигаем, дали сбой, что снова указывает на теменную проблему.

Итак, с намерением выяснить, были ли такие же трудности с другой рукой, я попросил Хавьера поднять левую. Учитывая, что основная жалоба касалась правой руки, предположил, что с другой конечностью проблем не будет, а если и будут, то гораздо меньше.

– Хавьер, теперь можешь опустить правую руку. Не мог бы ты сейчас поднять левую руку?

И с каким-то выражением удивления он смотрел на меня, ничего не делая. Разве он меня не понял?

– Хавьер, слушай, ты уже поднимал эту руку, правую руку, теперь подними левую руку.

И я указал на левую руку, которая лежала на его бедре с тех пор, как начали исследование.

Затем он спросил:

– О какой руке ты говоришь?

Я подошел, взял его левую руку и, положив ее на стол, сказал: «Это, Хавьер, твоя левая рука». Казалось, что в сознании Хавьера левой руки не существовало. Он уставился на нее, как на кусок мяса с пальцами и без хозяина, прикрепленного к его телу. Любая попытка заставить его имитировать жесты, подобные тем, которые делали правой рукой, была невозможна.

Левая рука была глубоко апрактичной. Это не была проблема паралича, апраксии по определению никогда не бывает, он просто не мог построить эти жесты, хотя его рука могла спонтанно двигаться.

Заметно асимметричные идеомоторные апраксии, подобные той, которую я наблюдал у Хавьера, где одна конечность была гораздо более поражена, чем другая, являются частью набора симптомов, с которыми мы сталкиваемся при так называемых кортикобазальных синдромах. Это формы проявления нейродегенеративных заболеваний, таких как болезнь Альцгеймера или как форма атипичного паркинсонизма, вызванного кортикобазальной дегенерацией. В обоих случаях преобладает выраженная атрофия и нарушение функции мозга на теменном уровне, очень асимметричное[10]. Когда смотрим на тесты визуализации мозга, при этом синдроме обычно очевидно, что существует четкая разница между поражением одной стороны мозга и другой.

В контексте кортикобазальных синдромов иногда возникает чрезвычайно любопытный феномен, тесно связанный с эволюцией потери чувства наличия и уместности конечности вследствие теменного повреждения. Явление, о котором говорю, называется феномен, или синдром «чужой» руки, по-английски Alien limb syndrome. В этих случаях больной не только не узнает конечность, но она обретает собственную жизнь и сознание, склонна выполнять такие жесты, как хватание предметов или не подчиняться отдаваемым ей приказам. Прежде чем возникнет такое сложное явление, во многих случаях пораженная конечность имеет тенденцию казаться глубоко апрактичной, а затем имеет тенденцию левитировать.

Я помню случай доктора Пагонабаррага, одного из самых блестящих неврологов, специализирующихся на двигательных расстройствах, с которым работал и учился у него, когда одна женщина должна была отдавать четкие приказы своей правой руке, чтобы та сделала то, что хотела пациентка. Например, когда эта женщина хотела выключить свет, щелкнув выключателем, она должна была протянуть руку и, как будто разговаривая с кем-то другим, сказать:

– Давай, красотка, послушай меня, эй, а теперь пойдем и выключим свет.

В другом случае одна из пациенток оставалась сидеть на стуле, в то время как ее левая рука плавала и медленно перемещалась в пространстве; тогда она объясняла, что рука в некоторой степени автономна и имеет тенденцию поднимать предметы, которые кладут перед ней. С моей стороны, мне недавно удалось обследовать пациента, страдающего болезнью Хантингтона, у которого также развился кортикобазальный синдром, он не мог помешать своей правой руке хватать какой-либо предмет, находившийся поблизости, а также совершать непристойные жесты и прикосновения, что мне довелось увидеть лично.

После проверки этих изменений я захотел изучить другие признаки, которые часто обнаруживаем при кортикобазальных синдромах и называем корковыми сенсорными признаками. Положил руку Хавьера перед собой и, попросив не смотреть на нее, с помощью предмета, похожего на карандаш, я нарисовал круг на его ладони. Я сделал то же самое, нарисовав какое-то число и какую-то букву. Правой рукой он с трудом узнавал некоторые фигуры, которые я создавал на его руке. Левой рукой он был совершенно не способен сделать это. Эта аномалия в идентификации или распознавании определенных фигур, нарисованных на коже, называется аграфестезия.

Правая рука Хавьера действительно была неуклюжей. Эта неуклюжесть возникла из-за поражения левой теменной доли и, возможно, также из-за поражения определенных структур базальных ганглиев. Любопытно то, что вовлечение правой теменной доли было настолько обширным, что он никогда не упоминал о каких-либо жалобах на резкое изменение движения левой руки, потому что левая рука и концепция ее движения просто исчезли из его мозга.

Кортикобазальные синдромы, несмотря на сочетание этих центральных проявлений в виде апраксии и асимметричных кортикальных сенсорных признаков, могут также сочетать и другие проявления, такие как формы первичной прогрессирующей афазии, расстройства памяти, зрительно-пространственные изменения или изменения в поведении. Действительно, Хавьер не только имел проблему неуклюжести, но и страдал асимметричным кортикобазальным синдромом, но не таким асимметричным, как обычно видим при кортикобазальной дегенерации. Кроме того, он подавал признаки первичной прогрессирующей афазии, которые объясняли часть той странной речи, которая с самого начала привлекла мое внимание. Проблема с его своеобразным акцентом, которая заставила спросить о его происхождении, не имела ничего общего с основной болезнью. Всегда нужно исследовать глубже именно потому, что некоторых симптомов просто нет. Его акцент возник из-за сломанного и плохо установленного зубного протеза, который Хавьер отказался заменить.

Часть пятая

Тики, токи и укусы

Тики – это непроизвольные, «неудержимые», краткие, прерывистые, стереотипные и повторяющиеся движения или звуки, которые люди выполняют при острой необходимости или внутреннем ощущении, которое заставляет совершать это движение и при этом вызывает определенное ощущение спокойствия. В отличие от других непроизвольных движений, они поддаются подавлению, человек может ими управлять, но при этом обычно усиливается чувство внутреннего дискомфорта и тревоги. Когда их отпускают, они обычно раскрывают себя в полную силу. Тики могут быть моторными и простыми, например, моргание или определенные движения ртом, или фоническими и простыми, например, издавание определенных звуков. Но они также могут быть моторными и сложными, ассоциированными с множеством скоординированных и последовательных движений, иногда с имитацией движений, которые они видят у других (эхопраксия) или совершать непристойные жесты (копропраксия). Точно так же тики могут быть звуковыми и сложными, состоящими из нескольких слогов, слов или фраз.

Например, повтор определенных слогов (палилалия) или слов, услышанных от других (эхолалия) или даже озвучивание оскорблений и брани (копролалия).

Развитие тиков, особенно в детстве, не является чем-то необычным, и их наличие необязательно означает наличие заболевания. Но в некоторых случаях история этих тиков и наличие других симптомов указывают на диагноз «синдром Туретта». При нем верно то, что тики определяют диагноз, но также верно и то, что существует серьезная коморбидность с целым набором симптомов, которые во многих случаях неотделимы от этого синдрома, таких как расстройство дефицита внимания с гиперактивностью, импульсивность, тревожность и расстройства психического здоровья, кроме того, наблюдается некоторый рост аддиктивного и рискованного поведения, самоповреждающего поведения и во многих случаях обсессивно-компульсивной симптоматики.

НАВЯЗЧИВЫЕ ИДЕИ – ЭТО РАЗДРАЖАЮЩИЕ МЫСЛИ, КОТОРЫЕ ВОЗНИКАЮТ БЕСКОНТРОЛЬНО. МЫ НЕ МОЖЕМ ИХ ИЗБЕЖАТЬ, И ОНИ ПРИЧИНЯЮТ СИЛЬНЫЙ ДИСКОМФОРТ.

Во многих случаях их признают иррациональными или преувеличенными, но ни их, ни связанного с ними дискомфорта избежать невозможно. Это могут быть, например, идеи, связанные с загрязнением окружающей среды или одержимостью чистых рук; идеи, что мы оставили двери дома открытыми или не выключили газ; что определенные числа вызывают плохие результаты и неудачу и так далее.

Компульсии – это неконтролируемые действия, которые человеку необходимо совершить, чтобы минимизировать или нейтрализовать дискомфорт, возникающий от содержания его навязчивых идей. Например, мыть руки снова и снова, когда они покажутся грязными, снова и снова возвращаться домой, чтобы проверить, закрыта ли дверь или отключен газ, повторять определенные цифры или избегать их и так далее.

При обсессивно-компульсивном расстройстве весь этот набор идей и моделей поведения развивается и сохраняется в крайне преувеличенной форме, доводя до крайних пределов жизнь тех, кто страдает от этого.

Некоторые формы поведения, возникающие в контексте тиков, неконтролируемых движений и подобных навязчивых идей и компульсий, приобретают чрезвычайно гротескные и жестокие оттенки. Поведение, причиняющее себе физический вред, может быть частью симптоматики, а также частью феноменологии некоторых заболеваний.

Глава 1. Ты их видел?

Это был первый день, когда я вернулся к пациентам частной практики после вынужденной паузы, вызванной ситуацией с пандемией. Молодой мужчина, двадцатидвухлетний Марк, сидел передо мной и рассказывал историю своей жизни, характеризующуюся бесчисленной чередой неудач во всех сферах. Марк имел типичную внешность того, кого в двух словах определили бы как «мажора». Голубая дизайнерская рубашка, узкие белые брюки, коричневые мокасины и волосы средней длины, зачесанные набок. Но Марк больше не мог и не понимал, как он сюда попал. В семье, школе, на работе, в обществе – все пошло не так. То, что я видел, было простой маскировкой.

В течение нескольких лет он проходил лечение от тревоги и депрессии. Мало-помалу то, что поначалу было «просто нервами», превратилось в глубокое чувство разочарования и пустоты. Разочарование оттого, что он не способен организовать, начать и завершить какую-либо задачу, слишком давно положило конец его мечтам. В детстве он помнил себя «классным хулиганом», когда выделялся среди всех своими вспышками гнева и бегом по коридорам с учителем позади.

Он сказал, что в каком-то смысле он чувствовал необходимость вести себя так, нашел некоторую пользу в своих шалостях. Благодаря им смог на некоторое время восстановить связь с классом. Если он этого не делал, то что-то крайне неприятное терзало его внутри.

Он всегда чувствовал себя довольно далеким от всего, что связано с общественными отношениями. Еще чувствовал себя некомфортно среди людей и, делая те вещи, которые казались нормальным и должны нравиться любому молодому человеку его возраста. Несмотря на то, что одна мысль о том, что придется пойти поужинать с друзьями или пойти в клуб, вызывала у него тошноту, он делал это. И ему удалось это сделать, сыграв персонажа, который хорошо проводил время благодаря алкоголю. Алкоголь сделал его веселым, общительным и позволил ни о чем не заботиться. Поэтому он и пил, чтобы почувствовать себя частью группы, но пил слишком много и теперь делал это даже один, выпивая две бутылки водки в неделю.

Он объяснил, что у него всегда было ощущение движения и руководства импульсами, без размышлений. В его голове миллионы раз возникали блестящие для него идеи, которые, несомненно, были успешными. Проблема в том, что они всегда сопровождались катастрофическим замыслом и ужасными последствиями. Как в тот раз, когда он за неделю заработал почти пятнадцать тысяч евро, инвестируя в фондовый рынок, а на следующей неделе потерял тридцать тысяч.

Марк вырос в состоятельной и очень требовательной семье. Это позволило ему играть и делать вещи, которые были бы немыслимы для другого молодого человека, например, управлять большими суммами денег, которые родители одолжили для всех абсурдных проектов. Но эта богатая семья стала такой во многом благодаря превосходному мастерству, с которым вела бизнес.

Это неизбежно сделало его неудачником. Успех его деда, отца, братьев не коснулся его. Возможно, полагая, что не соответствует требованиям, он стремился в причудливых проектах продемонстрировать некую гениальность, которой не было у других. Таким образом, желая сделать все, он задумывал тысячи приключений. Но когда сама концепция абсурдна и план, исполнение и надзор представляют собой хаос, все сводится к нулю или к катастрофе. Итак, идеи Марка всегда были такими: либо ничего, либо катастрофа.

Возможно, из-за того, что он так много думал и хотел так много рассказать, ему поставили диагноз – биполярное расстройство. Полагаю, что кто-то спутал весь этот каскад плохо концептуализированных, спланированных и реализованных идей с маниакальными эпизодами. Люди, страдающие маниакальными и гипоманиакальными эпизодами, могут ощущать огромную энергию и способность что-то делать, полет «блестящих» идей, которые заставляют их принимать совершенно абсурдные решения.

Когда я увидел Марка, стало очевидно, что он чрезвычайно напряжен. Несмотря на это, он сделал попытку показать видимое выражение счастья, пытался дать рациональные объяснения бесконечным «абсурдным» событиям, происходившим на протяжении всей его жизни, в последней попытке оправдать свои неудачи. Но в этом не было необходимости, ему не нужно оправдываться передо мной. Марк не виноват, никто не виноват.

Многие вещи, которые он объяснял, прекрасно определяли набор симптомов, связанных с синдромом дефицита внимания и гиперактивности у взрослых, знаменитым СДВГ. Возможно, помимо гипердиагностики и тривиализации или отрицания СДВГ, еще одной ошибкой в отношении этого объекта является присвоение ему такого имени. Помимо проблем с вниманием с гиперактивностью или без нее, СДВГ – это многое другое, что можно наблюдать у детей и сохраняется и преобладает у взрослых.

Именно проблемы с организацией, тайм-менеджментом, склонность к прокрастинации, потеря мотивации, незаинтересованность, импульсивные идеи и другие признаки, обычно приписываемые определенному типу лобной дисфункции, являются наиболее характерными проявлениями СДВГ.

Поэтому Марк не мог относительно долго сохранять внимание во время выполнения минимально трудоемкого задания. Точно так же не мог контролировать определенные импульсивные действия, которым я способствовал с помощью определенных задач, он не мог сдерживать себя. Его способность стратегически планировать, разрабатывать и выбирать среди различных альтернатив ту, которая лучше всего подходит для решения определенных проблем, была ужасной. Казалось, что никто и ничто не контролирует его работу. Если не поправите его, не заставите его заметить ошибки, которые он совершает, конечным результатом станет абсолютная катастрофа, которая сопровождала его на протяжении всей жизни.

У него явно были симптомы, совместимые с СДВГ, которые начались в детстве и сохранялись во взрослом возрасте. Это может быть один из тех случаев, когда СДВГ остался незамеченным в детстве, но как только дети стали старше и перестали сталкиваться со всем, что требует мир, они не могли и не знали, как с этим справиться.

Действительно, так и могло быть, если бы не тот факт, что во время осмотра, особенно когда задания были трудными, он не мог не откашляться снова и снова, а затем сжимал кулаки и три раза встряхивал плечами.

Затем он два или три раза кашлянул и продолжил задание. Я спросил, заметил ли он все эти маленькие движения.

– Какие движения? Ты их видел?

– Конечно, я их видел, Марк. Ты пытаешься их контролировать или скрывать?

Затем Марк взорвался репертуаром сложных моторных и звуковых тиков, которые больше не покидали его на протяжении всего времени, пока мы узнавали друг друга. Эти движения появились, когда Марку было около семи лет. Вместе с ними появились абсурдные идеи, которые заставляли его делать такие странные вещи, как снова и снова пересчитывать ножки столов в классе или читать номера всех машин, которые видел припаркованными на улице. Со временем он узнал, что тики не всегда одинаковы, что иногда они исчезают и что он даже может их контролировать. На самом деле, когда демонстрировал «свои выходки» в классе, он чувствовал облегчение, и было легче их скрывать. Но также понял, что за это пришлось заплатить: контроль над тиками и попытки управлять ими истощили его когнитивные ресурсы. Представьте себе, смогли бы вы или нет совершать, например, мыслительные операции, если бы в носу был перец, но приложив огромное усилие, чтобы избежать чихания. Нечто подобное произошло и с Марком.

Как и во многих случаях, хотя это может показаться странным, никто не обращал особого внимания на эти шумы и движения, возможно, потому, что «это детские вещицы» или тики не всегда были одинаковыми, потому что на протяжении жизни они менялись, а некоторые даже исчезали.

У Марка был синдром Туретта, сочетающий в себе СДВГ, сильную умственную гиперактивность, импульсивное поведение, злоупотребление психоактивными веществами и все, что можно ожидать от человека, который в одиночку сталкивался с проблемами, возникающими из-за попыток действовать, как другие, и неспособности это сделать.

ДЛЯ ЛЕЧЕНИЯ СИНДРОМА ТУРЕТТА СУЩЕСТВУЮТ РАЗЛИЧНЫЕ МЕТОДЫ, КОТОРЫЕ ВЫБИРАЮТСЯ И ИСПОЛЬЗУЮТСЯ В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ПРЕОБЛАДАЮЩЕЙ СИМПТОМАТИКИ И ПРОБЛЕМ.

Можно лечить тики с помощью фармакологической, поведенческой или комбинированной терапии. Можно в равной степени справиться с симптомами, связанными с СДВГ, с помощью чрезвычайно эффективных лекарств и когнитивно-поведенческой терапии, так же, как и со многими другими. Не всегда добиваемся успеха, но всегда есть план. К сожалению, многие из проблем, которые развиваются у людей, затронутых этим типом нарушений, являются не просто следствием патофизиологии мозга, а явным следствием того, что общество не понимает и не хочет понимать или принимать тех, кто отличается.

Глава 2. Ты видишь это? Это опасно!

Я не работаю с детьми. Понимаю, что говорим о разных дисциплинах, когда говорим о клинической нейропсихологии взрослых и детской нейропсихологии. Всегда считал, что специализироваться на чем-то гораздо уместнее, чем претендовать на звание эксперта во всем. Поэтому открыто признаю: очень мало знаю детскую нейропсихологию.

Практически всякий раз, когда приходят запросы от отцов или матерей по поводу их маленьких детей, отказываю и направляю к тому или иному из проверенных специалистов в области детской нейропсихологии. Не делать этого, принимать дела из любопытства, считать себя способным справиться со всем или просто за деньги было бы еще одной формой нерадивости и несмирения, несовместимой, как неоднократно повторял, с хорошей практикой в нейропсихологии.

Но при определенных обстоятельствах в некоторых случаях я навещал детей и, очевидно, буду продолжать это делать, если сочту это целесообразным.

Это был один из тех случаев, которые случайно и не являясь частью специальности, становятся хорошим опытом.

Серхио был четырнадцатилетним подростком, который недавно посещал неврологическое отделение вместе с родителями, которые все больше беспокоились о прогрессирующем ухудшении его походки, тиках, проблемах с поведением и речью.

Они сели втроем: его отец справа, мать слева и Серхио в центре. Он практически не поддерживал со мной зрительного контакта, независимо от того, задавал ли ему вопросы, обращался ли к нему. Он постоянно совершал множество стереотипных и повторяющихся движений телом, шеей и руками. Они включали в себя постоянные повороты шеи в сторону родителей, из-за чего его голова постоянно смотрела на мать, а затем на отца, затем возвращалась к матери, а затем – назад к отцу.

Тогда мать сказала мне:

– Вы видите это? Это также очень небезопасно. Обратите внимание, что вместо того, чтобы отвечать, ему приходится постоянно смотреть на нас, потому что мы обеспечиваем ему безопасность.

Нет. Это было вовсе не из-за какой-либо неуверенности в себе.

Они рассказали, что беременность и развитие проходили нормально. Еще вернемся к этим моментам позже. Они не упомянули о проблемах или задержках с овладением речью или других вехах нервно-психического развития. Кроме того, добавили, что он очень хорошо себя вел и учился в школе. Но в восемь лет ему поставили диагноз «обсессивно-компульсивное расстройство». Они не смогли толком объяснить причины и симптомы, которые заставили их обратиться за помощью и найти того, кто установил этот диагноз. Примерно в десять лет у него начались двигательные тики с вокализацией. Первоначально это были простые формы: небольшие движения или встряхивания с помощью плеч и некоторое откашливание горла, которые постепенно становились все более сложными. Мне бы хотелось увидеть какой-нибудь отчет об обследовании, которое провели для постановки диагноза, но у них ничего не было.

В возрасте одиннадцати лет у него начали проявляться все более продолжительные и все более сильные эпизоды раздражительности и агрессивности. К этому добавлялась определенная социальная изоляция и ухудшение успеваемости.

В это время его посещал психолог, который провел серию тестов и пришел к выводу, что все проблемы Серхио были следствием трудностей адаптации, эмоционального управления и принятия новой семейной ситуации: его родители находились в бракоразводном процессе. К тому же он, несомненно, ревновал младшую сестру.

С этого момента Серхио становилось все хуже и хуже. У него развивались все более сложные тики, он выполнял бесконечное количество ритуальных действий по проверке, расстановке игрушек и других предметов, следуя абсурдной структуре или логике, и он начал терять то, что раньше было полностью нормальным: устное общение и способность писать. Его смотрел другой психолог. В этом случае после проведенных тестов пришли к выводу, что в дополнение ко всему очевидному у Серхио были мысли о смерти и причинении себе вреда, определенные бредовые идеи о причинении вреда другим, депрессивные симптомы и многие тики. Несмотря на это, в отчете был сделан вывод, что ему стало намного лучше, а при психолого-педагогической поддержке он будет продвигаться по курсу, но необходимо будет поработать над некоторыми аспектами, касающимися издевательств в школе. Я читал эти отчеты, краем глаза созерцая хаотичные жесты Серхио, и не мог в это поверить.

Его состояние продолжало ухудшаться, и он стал особенно агрессивен по отношению к младшей сестре.

Родители настаивали на том, что это была «ревность», но кто-то здравомыслящий посоветовал семье отвести сына к специалисту. Отчеты об этом визите тоже показать не смогли, но объяснили, что он был на приеме у невролога, который считает, что все в порядке, включая МРТ головного мозга.

За несколько месяцев до встречи, когда они были в отпуске, у Серхио развились два психотических эпизода, во время которых он стал очень возбужденным и агрессивным, убеждая себя, что его хотят убить, что мобильные телефоны в руках прохожих были на самом деле ножами, что его собственная семья хочет причинить ему вред.

Они не обращались ни в одну больницу. Сказали, что заперлись в доме, чтобы позаботиться о нем, и именно тогда он начал бросать предметы, кусать себя, отрывать воротник рубашки и избегать всех видов физического контакта, опасаясь заражения. Прежде чем я его увидел, ему сделали еще одно МРТ. Сказали, что это нормально, хотя поразило некоторое усиление мозговых борозд, что-то вроде некоторой потери объема мозга в целом.

Серхио сидел передо мной так, как будто меня не существовало – только эти хаотичные движения, резкие повороты головы и непрерывные покусывания практически несуществующего теперь воротника рубашки. Мне удалось заставить его односложно ответить на некоторые вопросы, но между вопросом и ответом прошло слишком много времени. В любом случае, его «да» или «нет» не имели особого смысла по сравнению с тем, что я только что спросил.

Я снова спросил его родителей о беременности и развитии. Напряжение между ними было очевидным, как и попытка не говорить о реальности сына. Итак, я очень деликатно, но и ясно объяснил, что нужно единственное, чтобы помочь им – как можно лучше понять, что произошло, как это произошло и с каких пор.

Серхио хорошо учился в школе, но не так хорошо, как предполагалось изначально. На самом деле он всегда и во всем был немного медленнее остальных и, вне всякого сомнения, дольше учился говорить. Кроме того, у него были некоторые странные или необычные идеи и он предпочитал играть в одиночку, становясь одержимым определенными числами и объектами, в дополнение к той привычке, которая стала нормой, когда повторял одно и то же слово снова и снова. Я полагаю, что из всего этого родилась идея обсессивно-компульсивного расстройства, но это им не было.

Я попросил у родителей просмотреть педиатрические заключения, но у них их не было. Это крайне сбивало с толку. Был Серхио, демонстрирующий совокупность симптомов, указывающих на что-то действительно сложное. Единственное, что я получил от них, это абсурдные сообщения о посещениях психологов и о том, что всегда что-то «было» и теперь, сравнивая его развитие с развитием сестры, они ясно поняли, что дети совсем не похожи.

Исследование было практически невозможным и стало ясно, что все эти симптомы оказали огромное влияние на все, что я пытался исследовать. Его речь практически отсутствовала, а когда удавалось построить какое-то предложение, речь была невнятной и неорганизованной. Он умел повторять простые предложения, но практически не умел писать. И почерк, и орфография, и содержание написанного были крайне несовершенны. Он умел называть предметы, но при этом проявлял смысловую парафазию, то есть заменял слова другими из того же семейства, или персеверацию, то есть снова и снова называл предмет, который видел раньше, когда в действительности показывали другой предмет.

Серхио смог выучить многие слова, которые я давал ему в разных списках, но вскоре слишком многие из них исчезли, и ничто не могло их восстановить. В то же время он был не способен узнавать наложенные предметы и копировать фигуры как простые, так и сложные, копировать позы и жесты. Эта апраксия была особенно очевидна в левой руке. Все его тело сохраняло неподвижную и гротескную позу. Он был чрезвычайно медленным, можно подумать, что это намеренно. Более того, в разные моменты исследования он как будто полностью отключался от окружающей обстановки и застывал в фиксированной позе.

Было совершенно очевидно, что существует серьезная проблема, а если все это действительно ухудшилось за такое короткое время, начались тяжелые последствия. Я посмотрел на его руки и ногти. Ни ногтей, ни кожи там практически не было. Он постоянно их откусывал. По словам родителей, сохранялась сильная агрессия, а также полная потеря инициативы, интереса и мотивации. Это было тупое существо, которое лишь изредка реагировало на определенные внешние раздражители. Без них он ничего не делал.

Сложная клиническая картина характеризовалась ранним началом в виде едва выраженных симптомов. Сначала определенная задержка на уровне нервного развития, затем расстройство поведения, затем развитие тиков и симптомов Туретта.

Позже тики перестали быть просто тиками. Появились симптомы, совместимые с расстройством аутистического спектра, психотическими эпизодами и прогрессирующей потерей приобретенных навыков. Теперь у него были бесчисленные признаки, указывающие на поражение лобных отделов, кортикобазальный синдром, распад речи, эти гротескные позы и явное ухудшение всего поведения.

Только тогда они рассказали, что их дядя болен шизофренией, а Серхио со дня своего рождения перенес бесчисленное множество инфекционных процессов. В результатах анализов было значительно низкое количество лейкоцитов, а также низкий уровень кальция. Может быть, поэтому было так много инфекций. Его мать настаивала на том, что за процессом стоит какая-то инфекция. У него был положительный результат на стрептококк, на боррелиоз после укуса клеща, он родился с кандидозной инвазией и перенес еще другие инфекции.

Было очевидно, что, хотя и смогли идентифицировать целый ряд симптомов, многие вещи ускользнули, а существует нечто большее, чем просто двигательная проблема. В такой ситуации были необходимы нейропедиатры, которые знали, как идеально интегрировать историю болезни и начать искать там, где им нужно было искать.

Для них было относительно легко идентифицировать в Серхио ряд несколько «иных» черт лица, гипоплазию тимуса, шумы в сердце и другие признаки, которые, если сложить воедино различные части, совершенно ясно указывали на наличие шанса поставить диагноз.

Это правда, что инфекции кое-что рассказали о проблеме, но они были не причиной, а еще одним следствием. Эта гипоплазия тимуса вместе с низким количеством лейкоцитов способствовала бесконечному числу инфекций, но не они были причиной. Серхио провели генетическое исследование и было подтверждено, что он страдает синдромом делеции хромосомы 22q11.2, или также называемым синдромом Ди Джорджи.

Синдром Ди Джорджи – наиболее распространенная хромосомная микроделеция, поражающая один из каждой тысячи плодов и один из трех – шести тысяч новорожденных. Как и многие другие синдромы, клинические проявления этого заболевания могут быть чрезвычайно вариабельными. В некоторых случаях очевидные аномалии внешности больных детей, распознаваемые с рождения, значительно ускоряют раннюю диагностику. В других случаях отсутствие очевидных элементов, прогрессирующее и вариабельное течение, приписывание других причин или просто взгляд в другую сторону значительно задерживают этот диагностический процесс.

У больных часто наблюдается иммунодефицит, который делает их склонными к инфекциям, проблемам с сердцем, гипопаратиреозу, аномалиям мягкого неба, почек и желудочно-кишечного тракта, задержке нервного развития и когнитивным проблемам, поведенческим, психическим и двигательным расстройствам, особенно на орофациальном уровне, в верхних конечностях и туловище, даже связанные с ранним началом болезни Паркинсона.

Очевидно, это огромный список, который не всегда выглядит одинаковым и необязательно следует одному и тому же образцу. Следовательно, поскольку во многих случаях все не так очевидно, поставить диагноз этого типа не всегда так просто, как может показаться, когда результат известен.

Важной деталью является то, что распространенность некоторых психических расстройств значительно выше. Среди них выделяются тревожные проблемы, дефицит внимания, душевное расстройство, симптомы расстройств аутистического спектра и особенно шизофрения. Фактически 25 % случаев синдрома Ди Джорджа связаны с диагнозом «шизофрения», и, по оценкам, у одного из ста людей с таким диагнозом шизофрения действительно есть или это причина того, что они страдают синдромом Ди Джорджа. Не всегда видим болезни именно так, как их описывают в руководствах. Все может быть очень вариативно и иметь множество нюансов. Столкнувшись с любой такой проблемой, в которой могут сосуществовать или даже преобладать множественные поведенческие симптомы, относительно легко предположить наличие психического расстройства, но не более того.

Зная обо всех этих болезнях, некоторые из которых поддаются лечению, хотя проявляются точно так же, как некоторые психические расстройства, нельзя не задуматься о том, скольких людей считали «сумасшедшими» и неизлечимыми, хотя на самом деле шел другой процесс, который все объяснял.

Ярким примером тому являются энцефалиты аутоиммунные, паранеопластические (по отношению к раку, расположенному в другой области тела, кроме мозга), инфекционные и метаболические заболевания, которые несколько лет назад обрекли и продолжают обрекать на непонимание до конца дней многих людей, которые страдали и страдают до сих пор. И самое главное, многие из этих заболеваний поддаются лечению и полностью исчезают.

Убежден, что многие из поведенческих и когнитивных проявлений, которые я видел у Серхио, на самом деле были вторичными по отношению к сложному стойкому психотическому расстройству, которым он страдал. Возможно, некоторые из этих фиксированных и гротескных поз, оторванность от окружающей среды, распад языка или даже сбой многих когнитивных процессов были формой психоза и разрыва с реальностью.

Очень важно уметь признавать, что о чем-то недостаточно знаете. Это не синоним незнания, напротив, это синоним знания достаточного, чтобы понять, что знаете мало. Это должен быть первый пункт, который никогда не должен забывать тот, кто работает с людьми.

Глава 3. Бедность и кокаин

Многие из случаев, о которых рассказываю, стали частью моей жизни после того, как прошли или пока проходят через руки блестящих профессионалов. Моя работа не является центральной осью чего-либо, она просто часть системы работы, в которой разные специалисты сходятся с единственной целью – найти объяснение и, в конечном итоге, когда это возможно, лучшее лечение или решение проблемы.

Пабло, тридцатипятилетний мужчина, который большую часть жизни прожил в бедности и чахнул из-за употребления различными психоактивными веществами. Пабло выглядел так, как можно представить себе обездоленного и истощенного. Дырявый свитер, ужасные волосы, плохо зашнурованные ботинки и сильно запущенные зубы. Когда его увидел, он уже прошел через руки многих коллег, и, по сути, диагноз уже был поставлен давно. В двадцать один год – рассеянный склероз. В то время он уже жил на улице и употребление наркотиков было обычным явлением в его жизни.

Рассеянный склероз – болезнь тысячи лиц. Изменчивость расположения многих поражений белого вещества головного мозга, которые могут возникать непредсказуемо на протяжении всей жизни больных, означает, что это заболевание может сопровождать любой симптом.

Спустя много лет после постановки диагноза, примерно в 2014 году, Пабло был госпитализирован с рядом непроизвольных и аномальных движений рук и рта. Кроме того, он заметил проблемы с речью и почувствовал, что застрял язык. Пабло выкуривал четыре пачки сигарет в неделю, употреблял значительное количество алкоголя, выкуривал около пяти косяков марихуаны в день и употреблял до трех граммов кокаина в день на протяжении более десяти лет. Он жил уже не на улице, а в защищенном приюте, и в определенной степени вся эта комбинация болезни, образа жизни и наркотиков позволяла вполне правдоподобно думать, что в результате всего этого у него был поврежден мозг. В любом случае его история была изучена углубленно, выявив дистонию с аномальным положением шеи, хорееподобные движения конечностей, некоторые миоклонии и некоторые лобные признаки на когнитивном уровне. Проведенные анализы и другие обследования показали, что у него нет опухолевых маркеров, нет антител, которые могли бы быть связаны с этими симптомами, нет отклонений в содержании спинномозговой жидкости, нет проблем с почками или печенью или инфекций.

Ему сделали МРТ головного мозга, показавшую множественные поражения белого вещества, некоторые из которых затронули структуры, участие которых в контроле движений позволяет предположить, что симптомы связаны с этими поражениями.

В 2018 году он вернулся, на этот раз обратившись в наше отделение двигательных расстройств. Стало хуже.

У него наблюдались множественные непроизвольные движения, явное ухудшение речи, когнитивных и поведенческих функций. Рассеянный склероз может сопровождать двигательные расстройства, такие как хорея или гемихорея, в зависимости от топографии поражений, и в случае Пабло у него были двусторонние поражения базальных ганглиев, которые могли объяснить все это. В любом случае всегда стоит изучить другие причины. Употребление, злоупотребление и абстиненция кокаина также могут быть связаны с широким спектром двигательных расстройств, среди которых дистония, тики, хорея, языковые и орофациальные движения, а также акатизия – острое беспокойство. В любом случае, приписывание проблем человека к его образу жизни, не идя дальше, снова было бы ошибкой.

Возраст и характер симптомов Пабло заставили предположить, что это могло быть началом болезни Хантингтона, однако генетический тест показал, что Пабло не является носителем мутации, вызывающей это заболевание. Именно тогда я увидел его. На протяжении всей карьеры у меня была и остается исключительная возможность работать, учиться и пытаться понять и помочь сотням людей, пострадавших от болезни Хантингтона. Возможно, по этой причине, как только я увидел Пабло, понял, что у него ее нет.

При болезни Хантингтона совершенно очевидно, что потеря интереса и ухудшение когнитивных функций приводят больных к апатии, раздражительности и часто повторяющемуся состоянию. Но Пабло был чрезвычайно мягким человеком. На самом деле он постоянно смеялся и несколько раз спрашивал, может ли он меня обнять. Он много говорил, а люди с болезнью Хантингтона склонны хранить молчание.

Он много говорил, но не контролировал постоянные изменения громкости тона своего голоса. Он не контролировал это, но осознавал, поэтому извинялся за то, что говорил так громко, и при этом не мог удержаться от безмерного смеха.

Сопровождавший его наставник объяснил, что за последние месяцы ему явно стало хуже. При осмотре стало ясно, что его проблемы с памятью были в основном связаны с проблемами лобной доли. Во время исследования стало очевидным множество явных признаков, таких как явная склонность к настойчивости, неспособность снова и снова прекращать делать определенные вещи, трудности с произнесением слов в соответствии с определенными правилами, чрезмерный смех надо всем или желание прикоснуться и схватить меня.

Но когда подробно поговорили, стал очевиден знак, который был мне очень знаком. Манера его речи явно обеднела, но в диалоге, который он старался поддерживать, неоднократно возникали многочисленные «предчувствия». Это то, что я не знаю, как назвать, и что неоднократно обсуждал с коллегами. Это не просто вокализации, подобные тем, которые издавал Пабло, когда без всякой причины раздавалось «привет, привет» или какой-то бессмысленный шум. Другое дело – огромная скорость произнесения некоторых слов, которая заставляла его говорить раньше своей очереди.

Что-то вроде того, как если бы я начал разговор с вопроса:

– Пабло, как твои дела сегодня?

Пока я еще произносил фразу, он уже отвечал:

– Привет, как дела, очень хорошо, очень хорошо.

Это было похоже на импульсивность, которая проявлялась в речи бесчисленное количество раз и которая, как я уже сказал, казалась знакомой, поскольку видел ее когда-то раньше.

В других случаях также преобладали симптомы, сходные с симптомами Пабло и имевшие иную причину, чем болезнь Хантингтона.

Во внешности Пабло была одна «физическая» деталь, возникшая вследствие его симптомов. В самом деле, саму по себе эту деталь можно было считать чуть ли не патогномоничным признаком, типичным для болезни, которой действительно страдал Пабло. Его губы были искусаны в уголках, внутри и особенно в области нижней губы. Это были не маленькие укусы – это было почти увечье от собственных укусов. В его походке также был виден знак, который чрезвычайно помог направить к наиболее возможному диагнозу. В этой хаотичной, неуклюжей походке, похожей на походку пьяного, бросалось в глаза, как его тело иногда шаталось, что придавало вид, делавший его похожим на резинового человека.

У Пабло была и есть болезнь, очень похожая на болезнь Хантингтона, называемая хореоакантоцитоз – заболевание, которое также является генетическим, нейродегенеративным и, к сожалению, неизлечимым. Поведение, связанное с членовредительством, не является чем-то необычным в контексте заболеваний нервной системы. Некоторые чрезвычайно драматичны, как, например, синдром Леша – Нихана, который поражает детей и ассоциируется с самоповреждением губ и других частей тела.

ПРИ ХОРЕОАКАНТОЦИТОЗЕ БОЛЬНЫЕ ЧАСТО КУСАЮТ СОБСТВЕННЫЕ ГУБЫ ДО ЯВНЫХ ПОВРЕЖДЕНИЙ, А ТАКЖЕ ОБЛАДАЮТ «СТРАННОЙ» ПОХОДКОЙ И НЕПРОИЗВОЛЬНЫМИ ДВИЖЕНИЯМИ МЫШЦ.

Пабло был человеком невезучим, обладал невидимостью бездомных, особенно когда они попадают в лапы алкоголя и наркотиков, тем более когда их странное поведение сбивает с толку. Но ничто из всего этого не делало его ответственным за то, что в его генах была запечатлена болезнь, которая, возможно, определяла его образ жизни.

Часть шестая

Большие маленькие истории

Работа с людьми в любой области неотделима от переживания определенных анекдотов или своеобразных ситуаций. Это конкретные события, которые могут быть полны человечности, наполнены комичными моментами или могут иллюстрировать явления, которые всех удивляют.

Еще до того, когда начал думать написать книгу, мне было ясно, что помимо разных случаев, которые пытался разгадать, хотелось рассказать некоторые анекдотические или своеобразные ситуации. Эти моменты, которыми я тоже хочу поделиться, на мой взгляд, уникальны и полны смысла.

Мануэль

Мануэль был человеком, серьезно страдающим болезнью Хантингтона, которого наблюдали в течение длительного времени и который собирался участвовать в обсервационном исследовании, чтобы помочь лучше понять естественное поведение этой болезни. Как и в любом другом исследовании, перед началом должны были предъявить пациенту документ со всей информацией и еще один документ с целым рядом вопросов, составлявших подписанное согласие, которое пациент должен был дать. Один из вопросов касался готовности в какой-то момент времени получить информацию о возможности стать донором органов, в частности мозга. Когда подошли к этому вопросу, он быстро повернулся и посмотрел на свою жену и, казалось, ему стало заметно не по себе. Неприятно представлять гипотетическую ситуацию, когда в результате смерти человек станет донором органов, поэтому я предположил, что это и было причиной реакции Мануэля. Я объяснил, что нам не нужно знать, хочет ли он стать донором, а лишь хочет ли получить больше информации. Если ответ будет положительным, то мы должны ему немедленно объяснить все о донорстве мозга. Он оставался беспокойным, оглядываясь повсюду и двигаясь.

Потом он вздохнул и сказал:

– Да, я пожертвую свой мозг, но… можем ли подождать несколько дней? Дело в том, что я только что стал дедушкой.

Внезапно я понял нервозность Мануэля и в то же время в миллионный раз позволил себе удивиться огромной благодарности, которая иногда исходит от тех, кто страдает больше всего. Мануэль понял лишь часть сообщения, но то, что он решил сделать, поняв его по-своему, было чем-то впечатляющим. Мануэль подумал, что мы собираемся лишить его жизни, а затем сохранить его мозг и иметь возможность провести расследование. Вот на что он дал свое согласие с единственным условием: позволить еще несколько дней насладиться новорожденным внуком.

Мануэла

Мануэлу поместили в психиатрическое отделение на два дня. После нескольких неудачных попыток приемной семьи найти ее и проникнуть в ее дом, они, наконец, получили доступ по постановлению суда. Мануэла жила среди мусора, тысяч газетных вырезок и множества бутылок с алкоголем. Когда она прибыла в больницу, пришлось провести дегельминтизацию и сбрить волосы. Она стала почти неузнаваема для своей приемной матери. Все долгое время считали, что эта молодая женщина – алкоголичка и психопатка, но те часы пребывания в больнице помогли кому-то увидеть в ее поведении признаки, достаточно нетипичные для проведения дополнительных обследований. Результаты показали, что Мануэла страдала болезнью Хантингтона. Когда я сел с ней, хотел объяснить ей ситуацию.

Затем она задала много вопросов и один особенно привлек мое внимание:

– Итак, доктор… эта болезнь, возможно, тоже была у моего отца или матери?

– Да, Мануэла, без сомнения.

– Итак, доктор… если бы у моей матери было такое заболевание… может быть, она решила отдать меня на удочерение, потому что поняла, что сходит с ума и не сможет обо мне позаботиться?

Я бесконечно улыбался про себя. Кто знает, может быть, конечно, может быть.

– Да, Мануэла, я убежден, что твоя мать любила тебя безумно, настолько, что, когда она поняла, что с ней что-то не так, она передала тебя кому-то, чтобы тот позаботился о тебе так, как она никогда бы не смогла.

Мануэла улыбнулась и снова спросила:

– А как называется болезнь, которая у меня есть?

– Трудно произнести, это называется болезнь Хантингтона.

Болезнь Хантингтона. Когда всю свою жизнь посвятил болезни Хантингтона, ты прекрасно знаешь, что практически никто не может правильно произнести название, а тем более написать его. В запросах, которые получаем в письменной форме или по почте, часто упоминаются «Хучинтона», «Хинконга», «Хатингона» и так далее.

Затем Мануэла взяла листок бумаги, похожий на один из тысяч листков, которые были у нее дома, и написала это слово.

Я встречал сотни людей, которым впервые назвал это слово или которые слышали его всю жизнь, и никто никогда не писал его правильно с первого раза. Никогда не пойму, как Мануэла это сделала.

Герминия

Много лет назад я осматривал женщину, страдавшую вирусным энцефалитом, вызванным опоясывающим герпесом. Обычно этот вирус не влечет за собой серьезных осложнений, но в определенных случаях может поражать нервную систему, запуская процесс воспаления и необратимые поражения головного мозга, которые во многих случаях заканчиваются несовместимостью с жизнью или оставляют серьезные последствия на всю жизнь.

Герминия была большой любительницей живописи, художницей. Любителем, которой нравилось писать натюрморты и морские пейзажи настолько реалистично, насколько это было возможно. На самом деле в ее картинах не было ничего особенного. Когда я обследовал ее, она уже не могла этого делать с той легкостью. Она знала, что я имел в виду, когда просил нарисовать дом или велосипед, но не смогла воспроизвести эти ранее известные формы. Но Герминия продолжала писать, хотя ее стиль полностью и навсегда изменился.

Потом ее муж достал из картонной папки несколько фотографий и показал их мне:

– Посмотрите, доктор, так Герминия рисовала несколько месяцев назад…

– …и вот как это выглядит сейчас.

И показал мне картину ниже. Как только я взглянул на это звездное небо, в голову пришла мысль: «Рисуй как Ван Гог!»

Действительно, Герминия больше не могла рисовать, как раньше, но последствия болезни превратили ее живописный стиль в нечто гораздо более качественное и напоминающее одного из величайших гениев, также страдавшего неврологическим заболеванием, такого как Ван Гог.

Он пришел из Африки и у него не было души

Несколько месяцев назад, когда я сидел в своем офисном кресле в ожидании следующего визита, услышал сильный шум, доносившийся из комнаты ожидания. Когда выглянул, то увидел сюрреалистичную сцену: там было около двенадцати человек из Африки, самых высоких людей, которых я когда-либо видел. Все они были одеты в разноцветные серо-золотые туники с рисунком, и среди них неподвижно сидел мой пациент. Все смеялись и говорили на невозможном языке, бродя по комнате. Он оставался неподвижным. В тот день эта история напомнила об огромной пропасти, существующей между культурами. Пропасть, которая трансформирует не сами болезни, а смысл, который они приобретают, и опыт, который ему сопутствует.

Пациент был известным и уважаемым духовным лидером в своей стране. Благодаря блестящему переводчику, который их сопровождал, я смог поговорить с их сыном и с ним через сына. Это все еще было довольно сложно. Переводчица перевела вопросы на непонятный язык сыну, который, в свою очередь, перевел на еще более невозможный диалект отцу.

Пациент рассказал, что находится в Дакаре, я дал ему конверт и лист бумаги и попросил воспользоваться ими. Он разорвал конверт пополам, сложил лист бумаги и положил его в карман так же, как он клал в карман любой предмет, найденный им на моем столе.

Он имитировал все мои движения, двигал руками так же и попытка скопировать простой рисунок была далеко не минимально правильной.

Они пришли, потому что переводчик, молодая женщина из Северной Африки, была убеждена, что у пациента болезнь, но для его сына и семьи все было иначе. Согласно тому, что они рассказали, у него началась серия эпизодов, когда пациент пропадал, а затем возвращался к нормальному состоянию. Шли недели, эти эпизоды становились все более частыми и сложными, и, наконец, после одного он не вернулся. В Африке врач сказал им, что это что-то сосудистое в мозгу, и прописал несколько пакетиков для лечения геморроя. Да, геморроя. Но для его родных объяснение было другим и они даже не видели в этом проблемы, поскольку в их культуре это было обычным явлением: он остался без души. По какой-то причине демоны забрали душу этого человека. Не нужно было плакать или переживать это как травму, в конце концов, человек, который был там инертным, был не его отцом – это было бездушное существо.

Я попросил сына сымитировать состояние отца. Тогда он, ни на секунду не переставая улыбаться, отвернул голову и глаза в сторону, полностью согнул одну руку, вытянул другую, начал лепетать бессмысленные звуки и жевать, не останавливаясь. Он прекрасно имитировал кризис.

Они привезли с собой огромный конверт с фотографиями сделанной МРТ. Давно я не видел МРТ на фотографии: теперь видим их на компьютере. Я поднял огромный лист, на котором были изображения ужасного качества, к свету. Но этого было достаточно, чтобы убедиться, что у него нет признаков атрофии мозга или кровотечения, а есть обширная глиома, огромная лобно-височная опухоль.

Я поговорил с переводчиком о том, что нужно срочно сделать, и объяснил последствия всего этого. Переводчик плакала, сын больного – нет: для него, для всей его семьи этой идеи болезни не существовало, а значит, они не могли бы плакать по этому поводу. Пациент умер через несколько дней после вмешательства, в ходе которого обнаружили еще несколько опухолей, которых не было видно на снимке.

Пустота в мозге

Меня попросили навестить пятидесятичетырехлетнюю женщину, которая вела вполне нормальную жизнь. Несмотря на некоторую задержку психомоторного развития в детстве, она окончила биологический факультет и работала. По мере взросления появились определенные проблемы с неустойчивостью при ходьбе, признаки мозжечковой атаксии. На когнитивном уровне нейропсихологическое обследование не выявило каких-либо типов проблем.

Она была когнитивно здоровым и нормальным человеком. Все это не имело бы ничего анекдотического, если бы не то, что оказалось на проведенном МРТ.

Огромная пустота в ее мозге, большая гидроцефалия, которая, возможно, заполняла жидкостью все пространство, занимаемое желудочками головного мозга, постепенно, на протяжении всей жизни, изменяя форму ее мозга так медленно, что он смог адаптироваться к новой форме, а процессы, связанные с его работой, никогда не сокращались.

Плетение сетей

Некоторое время назад посетил семидесятилетнего мужчину, у которого после семи лет болезни Паркинсона появился набор когнитивных и поведенческих симптомов, характерных для прогрессирования деменции, связанного с заболеванием.

Когнитивный профиль включал, помимо характерного фронтального синдрома, повторяющиеся явления редупликативной парамнезии в отношении своего дома, сильную тревогу, сложные зрительные галлюцинации людей и животных, зрительно-пространственные изменения и флуктуацию внимания.

Когда я увидел его снова, бреда и галлюцинаций, казалось, уже не было, хотя, возможно, их отсутствие объяснялось молчанием и апатией, которые заставляли его большую часть времени сидеть в постели, ничего не выражая, а постоянно повторяя странную последовательность движений руками и плечами. Что не исчезло, так это постоянный страх, который принимал вид вздохов и причитаний даже тогда, когда он многими часами сидел в постели, сжимая одной рукой простыни, а другой повторяя сложное колебательное движение назад и вперед.

Тогда его жена сказала:

– Мне кажется, я знаю, что с ним происходит. Думаю, что он хочет снова собраться на рыбалку.

Этот человек всю жизнь был рыбаком в порту Барселоны и, только ежедневно ремонтируя рыболовные сети, мог вернуться домой с тем, чем можно было накормить свою семью.

Не сделать этого, не вернуться с чем-то, что можно было бы положить в рот, было бы ужасом.

– Доктор, я уже много раз видела, как он делал эти движения, которые теперь делает с простынями. Он плетет сети, он их чинит. Вот почему настаиваю: он хочет на рыбалку.

Как и многие другие симптомы, стереотипы могут не иметь цели или, в значительной степени, смысла. Но, как и многие другие симптомы, они сохраняют в себе часть истины и даже причину, которая может быть красивой. Кто бы не почувствовал страха и беспокойства, если бы увидел, что сети сломаны и он больше не принесет ничего домой.

Назови цифры задом наперед

Я исследовал мужчину с тяжелыми когнитивными нарушениями в контексте атипичного паркинсонизма. Во многих случаях просим пациентов повторить последовательность чисел в обратном порядке. Это помогает частично оценить, насколько они способны манипулировать информацией в том, что называем рабочей памятью. Таким образом, можем сообщать им все более длинные и сложные серии чисел, а они должны повторять цифры в обратном порядке. Например, если бы я сказал: «Шесть, два, восемь», пациенту пришлось бы ответить: «Восемь, два, шесть».

Я повернулся к пациенту и сказал:

– Я назову ряд цифр, а ты скажешь наоборот. Слушай внимательно: шесть, два, девять.

И пациент быстро, практически не думая, сказал мне:

– Ьтсеш, авд, ьтявед.

Я никогда не мог понять, как он это сделал, и убежден, что в нормальных условиях он был бы не способен это сделать или, по крайней мере, сделать это с такой быстротой и автоматизмом.

Он не назвал цифры в обратном порядке, он буквально сделал то, что я просил, дав ему запутанную инструкцию.

Запись в зал ожидания

В течение нескольких лет мы наблюдали молодого бессимптомного носителя мутации, вызывающей болезнь Хантингтона. Во время последних визитов заметили, что начали проявляться некоторые двигательные симптомы. Это была женщина с серьезными социально-экономическими проблемами, которая в одиночку справилась со всем, что ей пришлось пережить, и со всем, что еще предстояло.

В тот день, когда она пошла в офис, она спросила, может ли ее партнер пойти с ней.

– Конечно! Но это здорово, мы не знали, что у тебя есть пара.

– У меня его не было. На самом деле, сегодня первый раз, когда я увидела его. Мы только что встретились лично в зале ожидания. Мы несколько дней общались в интернете, без фотографий, не видя друг друга. Я рассказала ему свою историю, и он решил встретиться со мной. Он из Астурии, ехал всю ночь.

Это произошло несколько лет назад. Ее заболевание спрогрессировало за это время. Он так и не вернулся в Астурию после той ночной поездки и встречи в приемной больницы. Он остался рядом с ней.

Что бы это ни было

Открытие человеку того, что в будущем рано или поздно у него неизбежно разовьется ужасное нейродегенеративное заболевание, – это один из самых тяжелых и сложных моментов, которые приходится пережить тем, кто занимается болезнью Хантингтона.

После нескольких недель подготовки, размышлений, обдумывания и прогнозирования реакции на единственные два возможных сценария пришло время получить образец крови, который через несколько дней позволит точно и без погрешности узнать, что человек, у которого были случаи заболевания в семье, в будущем также заболеет. Обнаружение этого может разрушить все, что до сих пор было частью мечтаний человека.

Он был молодым парнем, она была его девушкой на всю жизнь. Как любая пара, они строили планы на жизнь, а теперь все висело на волоске в виде результатов, заключенных в конверт. Будет ли у него болезнь или нет, других вариантов не было. Но как раз перед тем, как он открыл конверт, она протянула ему свой. Конверт, в котором была записка, столь же важная, как и та, что была в нашем конверте. В нем было простое послание, но великолепное, которое значило все. Там просто было сказано: «Что бы это ни было, я всегда буду рядом с тобой».

Результаты по болезни Хантингтона у этого мальчика были отрицательными. Он не унаследовал мутацию и, следовательно, никогда не заболел бы этим заболеванием. Но его подруга, предположив, что в ее партнере есть что-то такое, что завтра превратит его в другого человека, поклялась ему в этот момент, что останется с ним до конца его жизни.

Сегодня хороший день, да?

В случае, похожем на предыдущий, несколько недель мы работали с молодым человеком, который также решил выяснить, унаследовал ли он мутацию, вызывающую болезнь Хантингтона. Его мать заболела, когда он был еще ребенком, слишком маленьким, чтобы понять, что крики матери, угрозы, удары, гнев и безумие порождены болезнью. Когда он стал старше, понимание того, что мать его не ненавидела, а что это из-за болезни, оказало восстанавливающее действие. Но большая часть ущерба уже была нанесена. Этот мальчик прожил бы всю свою жизнь с убеждением, что является носителем того же дефектного гена. Поэтому, хотя он много раз влюблялся, был умен и хотел учиться, увидеть мир и путешествовать, он ничего не делал. Он смирился по собственному решению никому не говорить о своей любви, не иметь отношений, не учиться. В общем, у него не было будущего.

Его отношения с отцом превратились не во что иное, как во время. Его отец не смог справиться с болью потери жены после долгой и ужасной болезни, а также со страхом и виной, вызванной верой в то, что то же самое произойдет с сыном. Со своей стороны, сын, отдалившийся от всех, практически больше не разговаривал с отцом.

Но в тот день они встретились. Мы всегда просим, чтобы пациентов кто-нибудь сопровождал на протяжении всего процесса, и он, несмотря на тишину и расстояние, выбрал отца. Они оба сидели вместе и молчали. Открыли конверт: он не унаследовал мутацию, у него не будет болезни.

Я прекрасно помню, как в этот момент глаза отца наполнились слезами, а сын, который отказался от всех своих желаний, закрыл глаза руками и повалился на стол, чтобы заплакать от радости.

Затем они оба посмотрели друг на друга, возможно, так, как будто прошла вечность с тех пор, как они последний раз смотрели друг на друга.

Его отец широко улыбнулся и сказал:

– Сегодня, сынок, хороший день, да?

– Да, папа, это так.

И они растворились в объятиях, которых никогда не дарили друг другу.

Часть седьмая

Конец

Последний случай, вошедший в эту книгу и указывающий на ее конец, сам по себе также является концом, и это в буквальном смысле. Этот случай является частью одного из самых сложных и глубоких исследований, которые мне удалось получить за всю карьеру. Это часть того, что имеет мало общего с нейропсихологическими исследованиями, но имеет прямое отношение к реальности, с которой работаем.

Этот случай я позволяю себе рассказывать в настоящем времени, точно так же, как писал его в тот день, когда это произошло, когда Хоан навсегда изменил нашу жизнь.

Хоан

Было 6:28, а будильник должен был прозвенеть в 6:00. Не знаю, сработал ли, вроде, я не проснулся. Думаю, это произошло потому, что не мог заснуть, потому что до часа ночи вертелся в постели. Наверное, не мог спать, потому что сегодня увижу, как кто-то умирает.

Я никогда не использовал наушники; сегодня было исключением. Я ночевал в доме своих родителей, где прожил несколько дней, посвятив себя написанию своей первой книги. Это тихое место и, кроме того, здесь есть бассейн, который необходим жарким летом. Я включаю музыку, пока жду поезд, который, возможно, каждый день отправляется из Жироны вовремя, но сегодня опаздывает. Ожидание меня очень нервирует, а день только начался. В наушниках звучит «О, мама» Ригоберты Бандини.

О, мама, я не могу не думать о ней, на самом деле думал о ней вчера весь день, о его матери, о матери Хоана. Я постоянно думал о том, как она пришла, охваченная страхом, после того как тайно прочитала содержание конверта без разрешения сына Хоана.

В течение некоторого времени он вел себя и двигался все более странным образом. Его велосипедные прогулки по горам всегда заканчивались падениями, спотыканиями на улице, дома, гримасами, гневом и навязчивыми идеями. Хоан был странным. В детстве он упал в огромную винную бочку. Это было похоже на начало истории о супергероях. Его тогда еще молодой отец без колебаний прыгнул и спас его как супергерой. Его отец, который тогда был слишком молод, чтобы проявить какие-либо симптомы, вызванные тем, что было вытатуировано в его генах, умер, утонув, забрав с собой секрет. Поэтому, когда мать прочитала содержимое конверта, она ничего не поняла.

Она подумала, что, может быть, все из-за нее. Обнаружение того, что с ним происходило, и присвоение этому имени поначалу было показательным. Затем он старался изо всех сил, делегируя нам огромное доверие к поиску решения, которое, как знали, было невозможным.

И Хоан это увидел. Вскоре он узнал, что не только нет возможности вылечить или улучшить ситуацию, но и то, что все будет только хуже. Как медленное царапание, сначала мягкое, но все сильнее и глубже. Царапина, которая по мере развития разрывает кожу, не давая ей зажить, как если бы ее посыпали солью. Невыносимая боль.

Но Хоан попытался еще раз. Ему хотелось примириться со своей новой реальностью, хотелось пойти на прогулку, увидеться с друзьями, закончить книгу, которую он начал писать, провести часы со своей семьей. Но ему это не удалось.

Все прогулки были ударами от падений и странных взглядов остальных, наблюдающих за этим абсурдным и хаотичным маршем. Все встречи с друзьями были подтверждением того, что у них есть жизнь, которой у него никогда не было бы. Не будет ни детей, ни партнера, ни любви, ни работы, ни смеха, ни душевного спокойствия, ни будущего.

Хоан больше не мог мыться, он не знал, как готовить еду, спал одетым, на рассвете бродил по самым ужасным улицам Барселоны, не обращая внимания на побои, которые ему причиняли каждый раз, когда его грабили, думая, что он просто еще один пьяница. Именно тогда он захотел поговорить со всеми. Именно тогда он сказал, что не хочет жить тем путем, который неизбежно ждет его впереди. Путь, который приведет к фатальному исходу, но не раньше, чем уничтожит любой намек на человеческое достоинство. Путь, который сначала полностью преобразит его, оставив не тем, кем он был, наполнит все мышцы его тела неконтролируемыми движениями, а затем заставит неподвижно лежать на кровати в гротескной, жесткой и постоянной позе. Путь, который потребует имплантации ему в желудок трубки, через которую его можно будет кормить. Исчезли бы вкусы, напитки и, очевидно, пропала бы способность к общению, хотя на самом деле его существо давно бы исчезло. После он проведет оставшееся время – месяцы или годы – неподвижным, безумным, ригидным, немым и истощенным, будучи кем-то физически и психически неузнаваемым.

Поэтому он решил, пока еще мог решать, что ему не нужно ничего из этого. Он этого не заслужил, мама этого не заслужила, никто этого не заслужил. И он был прав. Мы провели много часов, разговаривая с ним и его семьей. Изучали другие варианты, лучше, чем прекращение существования. Но мы его не нашли.

В последний раз, когда мы виделись, я гладил его плечи, а медсестра нежно ощупывала его руки, чтобы оценить пригодность вен, по которым сегодня отправится нечто, что усыпит его навсегда.

Пока это происходило, пока делали последние шаги, его мать смотрела ему в глаза, разбитые от боли, но полные уверенности. Уверенности в том, что она любит его так сильно, что не может позволить себе не исполнить его волю; что она любит его так сильно, что никогда не допустит, чтобы пришли все те страдания, которых никто не смог бы избежать.

Я был в своей больнице сотни раз и упоминал о ней тысячи раз. Но теперь, когда сел в такси на станции Сантс, раздался приглушенный и надломленный голос. Я чувствую себя так странно, как будто нервничаю. Это особенный день, для многих это первый раз, для меня – первый. Для него это первый и последний раз. Сейчас играет Forever Young Youth Group.

Как он будет одет? Чем будет пахнуть комната? Будет ли там много света? Кто будет его сопровождать и как?

Это были сложные годы. В отношениях с пациентами и особенно с семьями – почти всегда очень сложные моменты. Это нормально. Он их сын и они видят, как он страдает. Они злятся, требуют большего, плачут, исследуют тысячу и одну альтернативу. Это нормально. Это то, что они любят больше всего в этом мире.

С тех пор как Хоан принял решение, моя роль заключалась в том, чтобы сопровождать их, оценивать, в какой степени их ограниченная способность рассуждать позволяла им свободно решать, планировать момент, примирять их с миром и историей, которую им пришлось пережить.

На протяжении всего этого процесса я много раз чувствовал себя в глубоком замешательстве. Мне нужно было увидеть в его словах мир и облегчение, но нашел только гнев и боль. Не сегодня.

Больница пуста, как никогда, может быть, потому, что сейчас август, а может, потому, что только я вижу ее пустой. В любом случае, еще очень рано и в коридорах никого нет – только лучи света, которые рассеиваются по мере приближения чертова облака.

Не сегодня, ради бога, сегодня я не хочу, чтобы небо было затянуто тучами.

Меня сопровождает врач, который всегда был рядом с ним. Он будет тем, кто приготовит лекарство и введет его. Мы добираемся до Хоана и его семьи. Он одет в клетчатую рубашку и шорты, босоногий, спокойно лежит на отведенной для него кровати. Как только я его вижу, понимаю, что сегодня он спокойнее, чем когда-либо, и говорю ему об этом.

– Это самое спокойное время, в которое я видел тебя, Хоан. Сегодня есть спокойствие. Мы дошли до него.

– Спасибо, большое спасибо.

В стороне отчим гладит его по плечу. С другой стороны мать ласкает его руки. Впереди сестра гладит его лицо и волосы. Все улыбаются, со слезами, но улыбаются. А потом он говорит: «Послушайте меня» и заказывает кофе, который, как мне хочется представить, на вкус как миллион сладостей, как победа и свобода. Затем он поворачивается к моему коллеге и говорит:

– Когда мы сможем это сделать? Когда сможем начать?

– В любое время, Хоан, у нас есть для тебя целый день, ты решай.

Хоан отпивает кофе, сохраняя спокойствие, а затем снова говорит:

– Послушайте меня… мы можем начать прямо сейчас.

Собирать пакеты с лекарствами, приготовленными для такого случая, – это что-то странное. Нести эти сумки в руках не менее странно. На самом деле, все, что я делал сегодня, кажется странным. Мы ходим с тремя сумками в руках, пока они ждут в комнате. Как ты можешь ждать, пока приедем? Что происходит, когда кто-то выходит из комнаты, а те, кто остается, знают, что, когда вернемся, это будет решающий момент?

Три пакета, в каждом из них есть необходимые лекарства, чтобы продолжить работу, если какой-либо из шагов не удастся, но ничего не может подвести и сегодня ничего не помешает.

Хоан остается таким же спокойным, как и тогда, когда мы приехали. С безмятежностью и спокойствием коллега готовит лекарство. С такой же безмятежностью и спокойствием начинает. Раз, два, три – и Хоан крепко спит. Его мать кладет руку на грудь сына, чувствуя биение сердца, которое мало-помалу перестанет биться. Раз, два и три. Хоан все еще здесь, с тем же выражением лица, что и несколько минут назад, когда заснул, но его боль, то будущее, которого никто не хотел, его болезнь – все это ушло. Я смотрю на его мать, и ее глаза говорят о том, что рука больше не чувствует сердца сына. Я смотрю и вижу только любовь. Я смотрю на себя и чувствую, что плохо скрываю желание заплакать. Смотрю на коллегу и испытываю глубокую гордость. Мы справились очень хорошо.

Совпадения жизни зачастую чрезвычайно капризны и очевидно, что сегодня не могло быть иначе. По какой-то причине Хоан не смог войти и остаться в одной из палат неврологического отделения, где изначально планировали провести процедуру. Поэтому сегодня утром, когда он приехал, ему и его семье выделили отдельную палату в гинекологическом отделении, где есть жизнь, где единственный плач и единственные слезы принадлежат новорожденным, их папам и мамам.

Несколько секунд спустя, как только Хоан ушел, я пошел искать его отчима, который предпочел подождать снаружи. Когда открылась дверь, в комнату напротив вошла мать с плачущим новорожденным сыном на руках. В тот момент, когда Хоан молча начал свой новый путь, пришла новая жизнь. Я не мог не улыбнуться.

Спасибо за все, чему ты нас научил. Спасибо за твои последние слова перед началом процедуры: «Живите на полную катушку». Да, мы сделаем это именно так. Спасибо, Хоан.

Эвтаназия в Испании

В Испании эвтаназию легализовали 25 июня 2021 года, приняв эту процедуру как медицинский акт, призванный помочь умереть людям, страдающим необратимыми процессами и которым сопутствуют невыносимые страдания. Любой медицинский работник, оказавшийся вовлеченным в процедуру такого типа, может заявить о своем возражении. Никто не обязан быть участником, если его убеждения или личное мнение отличаются от указанной процедуры.

Право на смерть никогда не предоставляется после простой просьбы или требования. Существует длительный и сложный процесс систематического рассмотрения дела ответственным врачом, внешним врачом, выступающим в качестве консультанта, и гарантийным комитетом. Не делается единого запроса, а решение должно быть утверждено несколько раз на протяжении всего процесса оценки дела, в ходе которого предлагаются и оцениваются все возможные альтернативы и их последствия.

Процедура продолжается только тогда, когда все стороны согласны с тем, что все предположения, предусмотренные законом, соблюдены. Это гарантирует, что медицинское действие выполняется только в очень специфических случаях, отвечающих специфическим условиям. Таким образом, процедура не может быть проведена из-за неверных решений, проблем с психическим здоровьем или мнения посторонних людей.

По моему мнению и личному опыту, существуют ситуации, несовместимые с человеческим достоинством и минимальной формой благополучия или качества жизни. Есть те, кому каким-то образом удается жить с этими формами страданий, смириться с ними или просто перестать их осознавать. Другие люди решают не проходить долгий и болезненный этап, который всегда приводит к трагическому концу, полному страданий. Решения, которые могут принять те, кто решает остаться, и те, кто предпочитает закончить, одинаково действительны. Мы не являемся судьями свободного мнения других, просто делаем свою работу, стараясь лечить, заботиться и сопровождать.

Эпилог

Из-за общей природы некоторых заболеваний, о которых я позволил себе рассказать на протяжении всей этой книги, некоторые читатели найдут признаки, симптомы или ситуации, которые могут показаться знакомыми. Может быть, это был отец, мать, родственник, друг или знакомый. Может быть, им так и не удалось дать название недугу, а может быть, и удалось. В любом случае вполне вероятно, что случаи, которые я поднял, пробудили определенную озабоченность, осознание человеческой хрупкости или даже беспокойство по поводу того, как определить, что происходит что-то серьезное.

Очевидно, хочу думать, что большинство населения осознает, что при развитии определенных симптомов, таких как острое начало речевого расстройства, паралич, измененный уровень сознания, судороги, бред или галлюцинации и так далее, нет никаких сомнений в том, что это возможно, и следует срочно обратиться в больницу.

В то же время испытываю определенную уверенность в человеческой интуиции, поскольку не рассматриваю ее как нечто «магическое», а, скорее, как часть своего рода анализа доступной информации, выводы которого вытекают из этого ощущения. Я имею в виду, что когда кажется, что что-то идет не так, нет ничего плохого в том, чтобы обратиться к врачу, специализирующемуся в этом вопросе. Что, думаю, сделали бы все, если бы обнаружили странную шишку у себя под мышкой.

Но очевидно, что многие из симптомов, которые я обсуждал в этой книге, являются иногда неотъемлемой частью, иногда эпизодической, некоторых заболеваний, течение которых обычно медленно прогрессирует. Это означает, что многие из первых признаков могут остаться относительно незамеченными или быть нормализованными при оправданиях типа «это его возраст» или «у него депрессия».

Существует широко распространенная концептуальная ошибка, когда возраст и старость делают ухудшение когнитивных функций нормальным. Это неправда и, по сути, такое понятие, как «старческое слабоумие», является полной ошибкой. Старость – это не болезнь. Старение влечет за собой целый ряд изменений на биологическом уровне, затрагивающих весь организм, включая когнитивные процессы. Определенное снижение обработки памяти, скорости или внимания является нормальным, пока говорим не об изменении. Когда изменяются память, внимание, речь или что-то еще – это не возраст.

На начальных стадиях любого процесса, связанного с когнитивными нарушениями, наличие изменений может прекрасно сосуществовать с вполне нормальным функционированием в жизни.

Поэтому идея о том, что «у него подводит память, но это, должно быть, ничего, потому что он ходит один, покупает и готовит…», также является ошибочной идеей. Когда у человека возникает субъективное впечатление, что какой-то когнитивный процесс работает значительно хуже, чем раньше, или, когда этого впечатления придерживаются близкие люди, стоит его изучить. Объективизация наличия когнитивных изменений необязательно означает, что человек страдает нейродегенеративным заболеванием, но без изучения изменений невозможно узнать, что их вызывает, и предложить лечение или прогноз.

Помимо памяти, которая, возможно, является когнитивной областью, дисфункцию которой чаще всего воспринимаем как предупреждающий сигнал, многие другие вещи могут начать давать сбой. Они также заслуживают изучения. Например, наличие трудностей при выполнении умственных вычислений или математических операций, затруднение при чтении, несистематическом нахождении слов, изменения в манере речи, будь то произношение, структура или наличие ошибок, способы замены букв или преобразования слов. К этому списку можно также добавить проблемы с пространственной ориентацией в известных местах или на открытых пространствах, утрату навыка использования определенных предметов или посуды, трудности в организации и планировании, оценке рисков или последствий действий.

Аналогичным образом некоторые формы изменения настроения или характера также следует рассматривать как небольшие предупреждающие знаки, которые заслуживают внимания. Например, развитие сложной формы с психотической симптоматикой ранее не существовавшей депрессии; необъяснимое развитие рецидивирующей необоснованной тревоги; изменение характера в сторону раздражительности, агрессивности, нетерпеливости; импульсивность, расторможенность и потеря эмпатии; развитие мотивационного расстройства или апатии; начало действий, ранее невозможных для человека, например, поедание больших объемов пищи, коллекционирование предметов, трата больших сумм денег без причины или несоблюдение личной гигиены, а также развитие идей причинения вреда, преследования, зрительных или слуховых галлюцинаций.

Все эти признаки или симптомы могут возникать по бесконечному числу причин, и не все из них являются патологическими, но именно для того, чтобы исключить патологию, лучшее, что можно сделать, когда создается впечатление, что имеет место какое-либо из этих проявлений, – не старайтесь рационализировать их или свести к минимуму, а проконсультируйтесь с неврологом.

Все знают, что для некоторых патологических процессов, сопровождающих эти симптомы, нет методов лечения. Вот почему профилактика посредством понимания механизмов, которые способствуют форме и тяжести многих из этих процессов, является одной из немногих стратегий, которые можем использовать для минимизации воздействия этих заболеваний. Эта профилактика на самом деле не является каким-то большим секретом. Социально активная, когнитивно богатая, разнообразная, стимулирующая и здоровая жизнь в том смысле, что соблюдаем полезную для сердца диету, регулярно занимаемся спортом, избегаем алкоголя, и, конечно же, наркотиков. По этой причине, чтобы впоследствии избежать спешки и «о, если бы я знал, что…», давайте относиться к этим вещам как минимум серьезно, тогда завтрашний день, несомненно, принесет пользу.

Люди боятся змей, темноты, монстров, которых не существует, и многих других вещей, которые никогда не будут угрожать целостности. С другой стороны, многие люди пристегиваются ремнями безопасности, чтобы избежать штрафа (а не избежать смерти), курят и пьют, считают рак невозможным для себя, а слабоумие – «старушечьим» делом. К сожалению, это не так, и цифры это наглядно демонстрируют.

Итак, давайте упростим задачу: это просто вопрос заботы о себе и если в каком-либо случае что-то звучит странно для нас или для тех, кто рядом с нами, посоветуйтесь со специалистом. Ведь от маленькой «ипохондрии» никто не умирает.

Первое издание «Поломанные мозги» было опубликовано в ноябре 2022 года, через сто четыре года после рождения Бренды Милнер, считающейся основателем нейропсихологии.

Примечания

1

Обратите внимание на то, что при рисовании часов теряется идея или концепция отображения 11:10 с помощью стрелок, а также упорство в рисовании целой серии кругов. – Прим. авт.

2

На рисунке А видно, что объем мозга занимает всю полость черепа и промежутки между мозговыми бороздами одинаковы по всему мозгу. На рисунке B показана очень выраженная потеря объема в лобной области, а также расширение промежутков между бороздами на нескольких участках мозга.

3

Когда речь ограничена по содержанию, бедна по форме, качеству и количеству составляющих ее элементов, ее называют «небеглой».

4

На изображении показан снимок обложки работы, опубликованной совместно с доктором Джорди Рибой и другими коллегами.

5

Обратите внимание на разницу во внешнем виде и структуре области, отмеченной стрелкой, в части B (Абель) по сравнению с частью A (нормальный резонанс), что свидетельствует о потере структурной целостности гиппокампа.

6

На изображении менингиома соответствует всей «белой» области, которую можно увидеть в левой части изображения. Доброкачественная опухоль головного мозга, занимавшая часть лобной и височной долей. Возможно, она и была там, медленно вырастая, долгое время не подавая признаков жизни, пока шесть – восемь месяцев назад не начало все происходить.

7

На рисунке показана электроэнцефалографическая запись Ханны. Колебания большей амплитуды, возникающие после первых нескольких секунд нормального состояния, соответствуют эпилептической активности.

8

Обратите внимание на заметную разницу между изображением B (Антонио) и здоровым мозгом в части А.

9

Обратите внимание на потерю объема всей левой височной доли (отмечена стрелкой) по сравнению с правой.

10

Обратите внимание на важную асимметрию между атрофией, поражающей правую и левую стороны изображения при кортикобазальном синдроме.

Content

Сауль Мартинес-Орта
Хрупкий разум. Нейропсихолог о том, какие сбои происходят в мозге и как это меняет личность человека

Предисловие

Часть первая Воспоминания

Глава 1. Болеро и незнакомка рядом

Глава 2. И можно ли мне это есть?

Глава 3. Я впервые стану отцом

Глава 4. Невозможно запомнить

Глава 5. Муж, который не был похож на мужа

Часть вторая Страхи и печаль

Глава 1. Страх изменил мою жизнь

Глава 2. Печаль, которую нельзя считать нормой

Глава 3. Это была не депрессия

Глава 4. Мама, это не просто грусть

Глава 5. Это тоже была не депрессия

Часть третья Духи и призраки

Глава 1. Человек, который боялся спать

Глава 2. Doppelgänger (двойник)

Глава 3. Призраки и катастрофы

Глава 4. Другие истории о духах и призраках

Глава 5. Мой личный «Ганнибал Лектер»

Часть четвертая Слова и понятия

Глава 1. Это должен был быть я

Глава 2. Какаратака

Глава 3. О какой руке ты говоришь?

Часть пятая Тики, токи и укусы

Глава 1. Ты их видел?

Глава 2. Ты видишь это? Это опасно!

Глава 3. Бедность и кокаин

Часть шестая Большие маленькие истории

Мануэль

Мануэла

Герминия

Он пришел из Африки и у него не было души

Пустота в мозге

Плетение сетей

Назови цифры задом наперед

Запись в зал ожидания

Что бы это ни было

Сегодня хороший день, да?

Часть седьмая Конец

Хоан

Эвтаназия в Испании

Эпилог

Примечания