Владимир Березин

СНТ

© В. С. Березин, 2024

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

(снт)

Да не на мнозе удаляйся общения Твоего, от мысленнаго волка звероуловлен буду.

Иоанн Златоуст

В прежние времена посёлок мелел ещё ранней осенью, когда его покидали дети. Детям нужно было ходить в школу, и, естественно, в конце августа они исчезали вместе с родителями. В посёлке оставались только пенсионеры, которые с утра до вечера что-то подвязывали, обрезали и укрывали на зиму. Если на участке не копошился почти неотличимый от почвы и судьбы человек, то, значит, жди беды. Старый хозяин либо затяжелел и готовится к смерти в городе, либо она уже совершилась, но правление посёлка ещё не зафиксировало её в своих огромных амбарных книгах.

А вот рядом были настоящие дачи – те, что давала исчезнувшая власть заслуженным людям. На тех пространствах земельного отвода могло поместиться пять или шесть здешних. И дома там стояли большие, зимние, не из фанеры, а из брёвен или камня. Потом заслуженные люди начали умирать – ровно так же, как люди простые. Наследники были не всегда дружны и сговорчивы, так что огромные пространства внутри соснового леса стали нарезаться на пространства куда более мелкие, приближавшиеся к размерам садоводческого посёлка, который на указателях назывался просто «СНТ». Полное название на указателях не помещалось.

В новые времена и в посёлке разрешили строить любые дома, а не только домики из фанеры. Граница между посёлком и старыми дачами размылась. Постепенно вымерло и потомство заслуженных людей, исчезли и отчаянные садоводы, которые были способны спать между грядок. Рядом провели новую трассу, поставили кафе для дальнобойщиков. Дачи принялись было разбирать на дрова, но тут в посёлок провели газ, и старые, трухлявые дома стали разрушаться сами по себе. На второй год карантина выяснилось, что даже самый ухоженный садик зарастает дикой мочалой за несколько месяцев. Кто-то совсем перестал приезжать, а другие, наоборот, окончательно переселились в посёлок, так что баланс не нарушился.

Общим оставалось одно – то осеннее безлюдье, когда на посёлок, как и на все окрестные дачи, надвигается октябрьская мгла и в ней постепенно исчезают немногие огоньки.

В одном из новых домов посёлка жила молодая девушка, приехавшая из степей на границе с Монголией, чтобы завоевать столицу. С ней произошло то же, что и со многими древними завоевателями из тех краёв. Они снаряжали войско, отправлялись в путь, были даже успешны в битве, но потом оказывалось, что завоевали они что-то не то, – во всяком случае, не то, что они хотели. Так и эта девушка, не проиграв ни одного сражения, вдруг обнаружила себя в кафе на трассе – в белом переднике. Хоть теперь это место уже считалось столицей, результат её, понятно, не радовал. Она снимала дом и подозревала, что скидка в оплате предполагает услугу сторожа. Весной хозяева вернутся и придётся искать новое место, но это будет только весной, так что об этом можно было пока не думать.

Идя в своё кафе и возвращаясь домой в одинаковой серой мгле, она видела два вечно горящих окна старой дачи. В этом месте садовый посёлок кончался, а дачный начинался, но никому до этого не было дела. Даже электрическая линия приходила на один трансформатор, и, только исследуя провода, можно было понять, куда они несут электричество. В том дачном доме жил старик, кажется вполне мусорного вида, и девушке казалось, что он просто экономит на движениях. Оттого свет горит круглые сутки, потому что ему лень поднимать руку к выключателю. Каждый раз, проходя мимо этого дачного света, похожего на бруски сливочного масла, она испытывала зависть. Этим людям не нужно было ничего завоёвывать, всё своё они получили в наследство – вместе с лесом, его ползучими обитателями, а также птицами. Да и сам дом был побогаче, чем тот, что снимала она. Чужая дача иногда казалась ей живым существом, и девушка время от времени даже разговаривала с ней. Про себя, конечно. Старые и новые постройки тут вообще были живее многих людей, а председатель правления СНТ и вовсе казался похож на зомби.

Не сказать, что тот дом был разговорчивым собеседником, но девушке нравилось, как он встречает её своими жёлтыми глазами.

Однажды в кафе приехала санитарная служба, чтобы произвести ритуальный, но не очень действенный обряд полива и опрыскивания помещений какими-то загадочными веществами. Поэтому официантка отправилась домой в неурочный час. Спиной она чувствовала, что кто-то приближается к ней, идя чуть быстрее. На всякий случай девушка сунула руку в карман, где притаился безнадёжный оборонительный баллончик. Но человек обогнал её по другой стороне просёлка и свернул к дачам. Он отворил ту самую калитку, за которой светились два масляных глаза, и вот уже должен был исчезнуть за ней, как оборвались ручки у сумки на его плече. Немудрёная еда рассыпалась, и к ногам официантки подкатилась голубая банка сгущёнки.

Ей было не трудно помочь пожилому человеку, и вот они уже уселись на корточки, следуя поверью, что быстро поднятое не считается упавшим. Вместе они подтащили набитую сумку к крыльцу, и теперь она разглядела его. Старик оказался не таким уж стариком, скорее человеком, возраст которого смыт с лица. Но точно – пенсионер, такому может быть и шестьдесят, и семьдесят.

Хозяин благодарил, предлагал чаю, но ей не хотелось ступать в чужой дом, наверняка пропитанный запахами одинокой старости.

Вдруг он сказал:

– А вы представьте, как тут было сто лет назад. Прямо на этой веранде… Летом, тёплым вечером, когда самовар остывает.

Официантка огляделась. Веранда была завалена мёртвыми листьями, длинная лавка и стол чернели в дальнем углу и явно простояли тут сто лет. Ближе расположилось кресло, тоже старинное, и даже на расстоянии чувствовалось, какое оно мокрое.

– Её звали Елена Николаевна, простое имя – да, мало годное к запоминанию. Любила варенье – больше варить, чем есть, – продолжил старик. – Ну и мужа, конечно.

Девушка представила всё это – и мужа, и варенье, и получилось неожиданно легко. Елена Николаевна сидела на веранде, кутаясь в серую шаль. Самовар остывает, вечер, скоро осень, и комаров почти нет.

На веранду выходит муж, разминая в пальцах папиросу.

– А тебе не кажется, милый друг, что у нас стало как-то необычайно много ежей? – говорит она. Муж улыбается той улыбкой, что слышна в сумерках. Он отвечает, что ежи вовсе не такие милые, какими могут казаться. И пеликаны не только символ родительской заботы. Все животные, в общем, не то, чем они кажутся. Он говорит это со знанием дела, потому что только что выбран в академию по отделению биологии.

– Нет-нет, в Медицинскую академию, – сказал кто-то над ухом, и девушка решила, что думать вслух довольно опасно. И у стен бывают уши, и все эти смутные желания хороши тем, что не высказаны.

– Да, но, с другой стороны, он был скорее биолог, чем врач. Никого не лечил, во всяком случае. Так что всё верно, даже идеально. Пойдёмте.

Хозяин уже ничего не спрашивал, а просто повёл её внутрь. Никакого мерзкого стариковского запаха она не ощутила, но пахло немного странно – нездешним, каким-то заморским деревом, сушёным зверобоем, который пучками висел под низким потолком, и ещё чем-то, кажется, церковным.

Чай оказался тоже не чаем, а заваренной суданской розой, иначе говоря – каркаде. Гостья по привычке, которой её научил родной город, прикинула пути отхода и оценила опасность. В каркаде опасности точно не было.

Она принялась рассматривать хозяина. Они действительно виделись несколько раз на этой дороге к трассе, но тогда девушка воспринимала его как деталь пейзажа, нечто неодушевлённое, но движущееся. Ходячий куст. Это где-то уже было… Нет, там был горящий куст. А ходячий был лес.

– В лесу у нас хорошо. Ежей только очень много, ежи ведь санитары леса, всё подъедают. Они довольно суровые, что-то вроде дементоров. – (Девушка внимательно посмотрела на него, проверяя, не послышалось ли ей это слово.) – Когда-то зайцы были, и даже волки. Но волками больше детей пугали, знаете, чтобы дети одни в лес не ходили. Тут, конечно, не тайга, но дня два проплутать можно было. Сейчас много дач построили, и дорогу будут расширять, слышали? Кафе-то ваше не тронут?

Они поговорили о том, что придорожные кафе до конца не исчезают, а возрождаются неподалёку, как феникс из пепла. А вот часть дач хотели снести, чтобы построить развязку. Непонятно, чем кончилось дело, но продавать землю тут уже было нельзя. И да, это трагедия. Помните фильм про гараж? Ну, не обязаны, конечно. Нет, и не важно, это к тому, что так было всегда. Человек держится за свою норку, а жизнь его оттуда выковыривает. Нет гнёздышка, нет норки – и ухватить тебя не за что. Так и академик говорил, но он был биолог и считал, что цель жизни – размножение. Не просто размножение, а ещё и захват территории. Это очень хорошо заметно у полевых мышей. Так-то академик говорил, что люди живут ради детей, это то же самое, просто лучше звучит. А жена его спрашивала за этим столом, зачем вся эта его медицина, для чего? Потому что человек всё равно умирает. Сперва живёт ради детей, а иногда дети умирают раньше. Но это потом она так говорила, после войны. Их сын погиб в сорок пятом, за два месяца до последних выстрелов. Был лётчиком, вернее, стрелком на бомбардировщике и сгорел в воздухе, не долетев до земли. Чистый, невинный мальчик, был в армии меньше года. Подавал большие надежды, хотел тоже стать биологом. Когда он был маленький, поймал однажды ежа, и тот, смешно топая, бегал по даче.

Сразу всё стало бессмысленным: и самодовольство оттого, что они увернулись от неприятностей тридцатых, когда Сергей Маркович ходил по комнатам и вслух торговался с судьбой. И то, что неприятности настигли его в сорок восьмом, но это были лёгкие неприятности. Всё обошлось, пересидел на даче, а потом вновь вернулся в медицинский институт. В пятьдесят восьмом он стал действительным членом академии. В дачный посёлок за Сергеем Марковичем приезжала чёрная машина, чтобы отвезти его на службу, – сперва эта машина была округлой, потом стала угловатой, потом стала заезжать реже. А вот жена его в тот победный год выгорела изнутри. Они взяли в семью девочку рано ушедших родственников, скрывая от неё, а главное, от себя, что берут ребенка как собаку, для того чтобы заполнить пустое пространство.

Но стерпелось и слюбилось, хоть и без жара. Приёмная дочь стала орнитологом, в семьдесят третьем вышла замуж и засобиралась в дорогу.

От дочери приходили открытки с нечитаемыми штемпелями. Иногда она присылала фотографии диковинных птиц. В объектив косил огромный пеликан, а из клюва его высовывалась весёлая рыба. Рыбе было хорошо там, в клюве. Кажется, рыба смеялась.

Я думаю, что старый академик, оставшись один, просто проклял эту землю. Представьте себе, как он выходит на крыльцо и проклинает дачные и садоводческие посёлки. Стоит, как старый еврейский бог, и седая борода его трясётся в такт взмахам рук.

Официантка представила, и картина получилась завораживающая. Сосед ей уже нравился, за столом он казался моложе, и она поняла, что он не сумасшедший. Сумасшедших она видела много и на родине, и здесь. За несколько месяцев жизни в посёлке она обнаружила старуху, которая жаловалась на женщину с ребёнком, которые живут у неё на чердаке и ссорятся. Всё бы ничего, но ребёнок потом плачет всю ночь. Крепкие старики-пенсионеры стали ветшать, как мебель. Они уходили по грибы, а потом звонили родным с какой-нибудь поляны, не понимая, где они, и путая имена детей. Да что там, не всегда помня своё имя.

Кончился у этих людей завод, взяла над ними верх биология.

А этот внук академика – наверное, он внук или муж внучки академика – был вполне крепок и остроумен. Причём явно к ней расположен и уже достал из буфета бутылку небедного вина. Можно было бы сойтись с ним, у него явно есть квартира в городе. Будет надёжный тыл, когда весной она снова начнёт битву за город. Но тут же она осеклась, побоявшись, что вдруг снова мысли вытекут из головы, как табачный дым.

– Да вы курите, – сказал хозяин. – Я и сам курю, только пока не хочу. А? Прямо здесь можно.

Но она встала, чтобы размяться, и вышла на крыльцо. Сквозь мглу беззвучно летел самолёт. Теперь, в карантинные времена, их стало мало, и огонёк можно было легко спутать со звездой.

Хозяин позвал её внутрь, и она, поторопившись чуть больше, чем нужно, споткнулась на пороге. Он поддержал её, и девушка вдруг ощутила, какой жар идёт от его тела. На минуту ей показалось, что у него температура, что по нынешним временам опасно. Нет, это что-то другое, и она поняла, что хозяин продолжает держать её и обнимает крепче, чем нужно. Но ей понравилось, и она забралась рукой ему под свитер, поразившись твёрдости горячего тела.

Хозяин поцеловал её, больше властно, чем страстно, и вдруг подхватил на руки. Обошлось без вырванных пуговиц, вообще этот старый ловелас был очень умелым, и официантка обнаружила себя уже на столе. Опыт у неё был побольше, чем у многих, но фальшивый старик даже не запыхался.

Второй раз они сделали это уже в комнате, а третий – после разговоров. Так лежат вместе люди, не верящие в романтику. Они обнимаются без волнения.

Девушка сказала, что ей очень жалко того погибшего мальчика. Она тоже как-то принесла ёжика домой, а вот волков никогда не боялась. В её южных местах их просто не было.

– Волк есть везде, – ответил хозяин. – Детей пугали не тем волком из сказок, хотя даже родители тогда думали, что это волк, который ходит вокруг дачи, где заперлись семеро козлят. Родители, произнося всё это, говорили правду. Тут в лесу был мысленный волк.

– Воображаемый?

– Нет, мысленный. Это разные вещи. Любой, кто внимателен, мог увидеть его следы за сторожкой и у лесного озера. Но люди невнимательны.

Девушке нравилась эта игра, и когда она повыла в третий раз, будто волчица, она вернулась к разговору о лесных жителях. Мужчина отвечал, что всё есть, ничто не исчезло, просто надо присмотреться. Пророчество сбылось. Она переспросила, и ей ответили, что это из книги одного пророка, который, проклиная город, обещал, что превратятся реки его в смолу, и прах его – в серу, и будет земля его горящею смолою: не будет гаснуть ни днём ни ночью; вечно будет восходить дым её. Будет от рода в род оставаться опустелою; во веки веков никто не пройдёт по ней; и завладеют ею пеликан и ёж. В этих словах чувствовалось какое-то дикое могущество: пеликаны и ежи оказывались главнее людей.

Она представила это странное зверьё, сирина и струфиона, а также онокентавра, и уже не понимала, спит или слушает, но, выплывая на поверхность сна, а потом ныряя на глубину, ощущала себя девочкой, что стоит у калитки в лесу. Она слышит хруст веток под лапами зверя, ещё невидимого в сырой холодной темноте, но вот – как две звезды, два самолёта, две фары – зажигаются его глаза, и Мысленный волк уже беззвучно выходит из кустов орешника, обдавая её жаром своего дыхания.

Когда она проснулась, рядом никого не было. На столе был кофейник, ещё горячий, явно приготовленный для неё. Утреннюю сигарету она выкурила уже на веранде и решила, что зайдёт к хозяину после работы.

Но на обратной дороге со службы официантка обнаружила, что заветное окно не горит. Около столба стояли председатель правления с электриком. Председатель смотрел, как небо постепенно становится звёздным, а электрик проповедовал нравственный закон распределительному щитку. Отвечая на незаданный вопрос, председатель объяснил, что товарищество не обязано оплачивать забытый хозяевами свет. А вчера пришла официальная бумага о смерти старухи. Какой старухи? Ну этой, внучки, отвечал председатель. А внук? Про внука ничего не было известно, зато её спросили, не тяжело ли работать в кафе. Не тяжело, а вот название дурацкое – почему «Пеликан»? Что за пеликан? Откуда? Ей велели не расспрашивать.

– А, – сказал председатель. – Открою этот секрет, мне всё равно. Хозяин тутошний, из местных – зовут его так. Просто авторитет какой-то.

И девушка пошла к себе, оставив за спиной этих двоих. С каждым шагом их голоса становились тише, и в этой тишине проявлялось медленное движение ежей в траве и хруст веток в лесу.

(ночной самолёт в дачном небе)

Они кажутся фантастичными, как казался ещё недавно и сам атомный самолёт.

Борис Ляпунов. Вокруг шарика (Огонек. № 18. 1956)

Мы сидели на крыльце в сгущающихся сумерках. Наши матери выглядывали – как мы там, и меня веселило, что они боялись, не покуриваем ли мы. На дачах были тысячи мест, где это можно было сделать тайком, а они боялись, что мы будем курить прямо у них на глазах. Да и бояться надо было совсем других веществ, не табака теперь все боялись.

А уж наши отцы задымили сразу после ужина.

Их фуражки висели рядом – у моего отца околыш был голубой, а у Лёхиного – чёрный. Они всё время шутили, что, дескать, один должен сбивать другого, а тот должен бомбить первого. «Сами не летаем и другим не даём!» – приговаривал Лёхин отец. А вот Лёха всегда завидовал моему шлему, настоящему шлему пилота, чёрному, кожаному, с вставками для наушников. У его отца такого шлема не было, зенитчикам лётные шлемы были не положены. Правда, и мне мать запретила носить этот шлем – если я затягивал ремешок на подбородке, то не слышал уже ничего, а она боялась, что я попаду под машину.

Я бредил авиацией и представлял себя в кабине бомбардировщика – в кожаной куртке, в шлеме, с планшетом, откуда перед вылетом надо достать конверт с указаниями – точно, на Берлин, мы готовы к этому, и моторы нашего ТБ-7 уже ревут на старте, мы знаем, что вряд ли вернёмся на родной аэродром, прощай, мама, прощай, Лёха…

Мы жили на соседних дачах, и в городе наши дома были неподалёку.

Дружили наши матери, дружили наши отцы, и мы с Лёхой жили как братья.

Сейчас отцы наши крепко выпили, и мой остался на веранде – сидеть и смотреть на чужую работу. Дача – это всегда много посуды в холодной воде. Тарелки стучали друг о друга, тихо звенели вилки.

Лёхин отец вышел к нам, как раз когда в небо россыпью бросили крупные августовские звёзды.

Там, в вышине, мигал разноцветными огнями заходящий на посадку самолёт. Ещё выше по небу медленно двигалась белая точка, и я подумал, что это, наверное, спутник или космическая станция.

– Да, – сказал Лёхин отец, – много всего в воздухе нынче болтается. В мои-то времена…

Лёха скривился, и я знал почему – сейчас его отец будет вспоминать, как начинал службу.

Мы слышали этот рассказ не раз – и всегда вот так, после шашлыков, когда Лёхин отец приходил в сентиментальное состояние.

Он и выглядел в этот момент моложе.

А рассказывал он всегда о том, как начал служить в зенитном полку, одном из многих, стоявших под Москвой. Эти полки встали там ещё при Сталине, а ракеты для них придумал сам Берия. Ну или сын Берии, или внук – всё равно. Мы как-то ездили на велосипедах к такому месту: нам рассказали, что это огромные сооружения. Их строили странные люди – зэки, и после эти бетонные штуки не стали ломать, потому что как начали, так обнаружили, что внутри толстенных стен эти самые зэки и замурованы.

Никаких скелетов мы не нашли – военная часть была в запустении, всюду валялся мусор, и местные пацаны, судя по пустым бутылкам, уже выпили там целое море пива. Честно сказать, местных мы боялись больше, чем скелетов.

Внутри бетонных укрытий было нагажено, всё мало-мальски ценное растащили, и мы не стали рассказывать об этом Лёхиному отцу, чтобы не расстраивать.

А когда мы, снова оседлав велосипеды, приехали года через два с новенькой цифровой мыльницей, то оказалось, что перед нами крепкий забор, а вместо развалин военного городка – коттеджный посёлок.

Но для Лёхиного отца все эти сооружения были живы, он перечислял смешные позывные и названия каких-то приборов. Рассказывал, как надежно всё было придумано ещё тогда, в конце сороковых, а после, когда там служил Лёхин отец, в специальном месте сидел пулемётчик, который должен был сбивать крылатые ракеты.

Но мы потихоньку вырастали из того возраста, когда любая железяка, покрашенная в зелёный цвет, возбуждает мальчишку. Нас стали возбуждать совсем иные вещи.

Мы, поздние дети, любили наших отцов, видя, как они понемногу становятся беззащитны.

Вот и сейчас мы слушали старую историю про то, как дежурный по полку уронил свой пистолет в туалетную дырку и пришлось пригнать целый кран с электромагнитом, который притянул к себе не только боевое оружие из трясины, но и все гвозди из дощатого домика.

– При Сталине за такое бы не поздоровилось, – сказал я и тут же прикусил язык.

Глупость какая – я, в общем, понимал, что Сталин был давным-давно, а Лёхин отец, как и мой, служил при ком-то другом.

Но тут мой батя вылез с веранды и сказал:

– Ты им про атомный самолёт расскажи.

Лёхин отец посмотрел на меня с недоверием – стоит ли такому рассказывать про атомный самолёт.

По всему выходило – не стоит. Дурак я был дураком, и этой истории недостоин, но он всё же начал.

Когда он только приехал в полк, время было неспокойное (оно у нас всегда было неспокойное), но как-то особенно ждали войны. Особенно – значит в неё верили.

И вот однажды молодой лейтенант сидел на своём боевом посту и защищал наш город от американских бомбардировщиков: к нам ведь не могли долететь никакие другие бомбардировщики, ни английские, ни китайские.

Вдруг он увидел на экране своего радара точку, приближавшуюся к нашему городу.

Он тут же нажал кнопку боевой тревоги и стал ловить нарушителя в прицел – не такой, правда, какой бывает у снайперской винтовки, а в специальный электронный захват.

Я себе очень хорошо представлял эту картину – в полутёмном зале светятся только зелёные круглые экраны, потом вспыхивает красная лампа, она мигает, как на дискотеке, все начинают бегать, а Лёхин отец тревожным голосом кричит в микрофон: «Цель обнаружена! Маловысотная! Дальность – тридцать!» Ну, что-то ещё он кричит в микрофон, а в это время солдаты отсоединяют заправочные шланги от ракеты и бегут в укрытие – и вот эта ракета медленно летит по голубому небу, оставляя длинный ватный след.

А на них всех смотрит Сталин с портрета. Ну или там Берия. Или ещё кто-то, кто должен висеть в виде портрета на этой чумовой дискотеке.

Но в этот раз всё было иначе, старший смены остановил молодого лейтенанта и крикнул: «Отставить тревогу!»

И тревогу отставили – только жёлтая точка всё ползла и ползла по экрану, а потом выползла за его край.

Это был наш атомный самолёт.

У него был вечный запас топлива, потому что атомному самолёту нужен всего один грамм топлива для его реактора, чтобы облететь Землю. А может, даже и меньше ему нужно.

– Всё дело было в том, что много лет назад, ещё при Сталине… – Лёхин отец сказал это с нажимом и посмотрел при этом на меня. – Ещё при Сталине, в сороковые годы, когда война уже кончилась, а у нас появилась атомная бомба, мы стали думать, как же нам её добросить до американцев. Не из рогатки же ею пуляться. Ракеты у нас были маленькие, прямо скажем, ракет у нас вовсе не было, а вот самолёты были хорошие. Одна беда – нашим самолётам не хватало дальности, и вот в этом была засада.

Тогда Сталин вызвал к себе разных авиаконструкторов и велел им придумать самолёт, который мог бы пролететь десять тысяч километров.

Потому что американцы могут на нас атомную бомбу сбросить, а мы – нет.

А у него за спиной сидел Берия, и когда Сталин говорил, то Берия корчил из-за его спины авиаконструкторам такие рожи, что они понимали: лучше бы этот самолёт им сделать, а не то с ними случатся неприятности.

Когда Сталин закончил, то встал Берия и говорит: «А сейчас выступит товарищ Курчатов, наш самый главный специалист по атомным бомбам, который не только всё про них знает, но ещё и понимает, как их можно использовать в других целях». Тут вышел такой бородатый старичок и говорит: «Есть такое мнение: очень полезно сделать атомный самолёт. Но не в том смысле, что на нём будет атомная бомба, а в том, что он будет летать на атомной энергии».

Тут конструкторы переглянулись, и всё это им показалось дико – совершенно непонятно, как это всё будет летать, потому что атомная бомба понятно, что такое, и на ней, конечно, можно далеко улететь, но только один раз и неизвестно куда.

А бородатый Курчатов и говорит: «Вы ничего не понимаете, мы поставим внутрь самолёта ядерный реактор, он будет нам вырабатывать электричество, а от этого электричества будут винты у самолёта крутиться. Но если вам так не нравится, то можно просто воздух нашим реактором нагреть, реактор-то ведь жутко греется, а потом этот воздух из двигателя будет вылетать – и вот у вас реактивный двигатель без керосина. Теперь уж вы сами думайте, что вам удобнее: сделать винты на электрической тяге или сразу на ядерной».

Тогда встал такой конструктор Туполев, которого Берия не любил и даже посадил в тюрьму. Поэтому Туполев уже ничего не боялся и, выйдя из тюрьмы, как был в ватнике и ушанке, пришёл на это совещание.

«Я могу сделать», – говорит.

Ну и начали Туполев и другие конструкторы делать проекты, а потом и сами самолёты. Сначала, конечно, выложили эти самолёты свинцом внутри, а потом стали туда реакторы ставить. То так, то этак примериваются – у нас ведь лётчики не одноразовые, как камикадзе.

Медленно, но верно продвигались конструкторы к своей цели, но тут умер Сталин. Потом умер Берия – там с ним, правда, как-то неловко получилось, и он очень неудачно умер. А потом умер и человек, который был специалистом и по атомным бомбам, и по разным реакторам, – бородатый старичок Курчатов.

Но задания-то никто не отменял! А они были советские люди, и отступать им было некуда, даже без Берии с его дурацкими гримасами. Им даже если бы Берия сказал: «Всё, надоел мне ваш самолёт, и Сталин всё равно умер, не делайте ничего!» – так они бы ему ответили, что всё равно надо сделать, даже без зарплаты, ведь они же взялись, обещали… Ведь надо отвечать за своё дело и не кривляться, что вот у меня болел зуб и я поэтому математику не сделал. Наконец конструкторы построили такой самолёт, который может летать вечно и вечно пугать американцев атомной бомбой.

Но я, вообще-то, думаю, что если он сам бы, безо всякой бомбы, грохнулся у американцев, то им бы мало не показалось.

Нам в школе рассказывали про реактор, который взорвался в Чернобыле, так уж много лет все только глазами хлопают, не знают, что со всем этим делать.

Лёхин отец как раз и засёк этот наш самолёт.

Оказалось, что двигатель-то конструкторы к нему сделали, а сам самолёт вышел очень тяжёлым. Недаром там столько свинца было, чтобы защитить лётчиков, – на меня когда в рентгеновском кабинете свинцовый фартук надевали, я дышал с трудом, а тут целый экипаж надо защитить от излучения.

И вот на взлёте этот тяжёлый-претяжёлый самолёт уж было приподнялся, но от своей тяжести нырнул вниз и стукнулся о взлётно-посадочную полосу. И от этого у него отвалилось переднее колесо. Я всегда говорю «колесо», хотя отец меня поправляет и говорит, что надо произносить «шасси».

Самолёт взлететь-то взлетел, а сесть он уже не может. Как лётчикам садиться: у них же там реактор за спиной, и люди могут погибнуть, если всё это взорвётся. И будет новый Чернобыль. То есть Чернобыля ещё не было, а мог бы быть гораздо раньше.

Тогда экипаж стал набирать высоту – делать-то нечего, они ведь были советские лётчики, а они всегда спасали тех, на кого мог упасть их самолёт.

Я посмотрел на своего отца – он был абсолютно серьёзен и кивнул мне:

– Экипаж Поливанова. Я его даже знал, хорошие ребята. Лучшие тогда были в Лётно-испытательном институте.

– Так вот, – продолжил Лёхин отец. – Этот самолёт был вечен. И они поднялись высоко-высоко, до самого практического потолка этой машины, и стали уводить самолёт в сторону от жилья. Но тут стало понятно, что и катапультироваться им нельзя, тогда всё это упадёт на людей в других странах, да и какие-нибудь пингвины ни в чём не виноваты, да и киты… С тех пор они летают над нами, но раз в год командир корабля направляет машину в сторону испытательного центра и пролетает над своим домом.

А я его чуть не сбил тогда. Хорошо, что старший смены у меня был что надо. Его потом, правда, сняли, когда немец к нам пролетел и сел на Красной площади. Тогда многим не повезло, вот нашего главкома тоже сняли. А он неплохой был человек, всё говорил: «Главное богатство войск ПВО – замечательные советские люди…»

* * *

Я его уже не слушал, тем более что нас всех снова позвали на веранду. Лёха тоже пошёл туда пить чай с только что сваренным крыжовенным вареньем.

А я встал на полянке перед домом и, задрав голову, пытался всмотреться в чёрное небо. Там медленно плыла новая светящаяся точка.

Наверняка это были они, и я представил себе этот самолёт с двойными винтами, которым нет сносу, могучую машину, плывущую между облаков, а за штурвалом её сидит седой старик в ветхом кожаном шлеме, таком же, как у меня. У него длинная белая борода, и такая же борода у второго пилота. А маленький высохший старичок за штурманским столом выводит их на правильный курс – прямо над домами внуков, что забыли их имена. Портретов у них никаких нет, какие портреты в кабине, разве что фотографии давно умерших жён? Но отец говорил мне, что лётчики на испытания никаких фотографий не брали – из суеверия.

Они и были такие, как мой отец, – приказали бы ему, он бы тоже полетел на атомном самолёте. И тоже всех спас, если что.

А теперь летящий надо мной самолёт превратился в белую точку. Этот самолёт был уже стар, я слышал, как скрипят под обшивкой шпангоуты. Самолёт шёл тяжело, как облепленное ракушками судно, но бортинженер исправно латал его – потому что полёт их бесконечен.

Они уже так стары, что не слышат попискивания в наушниках, да и не от кого им ждать новостей.

Но их руки крепко держат штурвалы, и пока эти лётчики живы, всё будет хорошо.

(номерная станция)

Ване

Отец прислонился к холодной летом печке и, глядя в окно, ругал мальчика за то, что он ничего не читает. Сын согласно кивал, но не чувствовал за собой никакой вины. У стариков – а он считал отца стариком – есть такая идея, что нужно что-то «читать». Так им спокойнее, в этом они чувствуют подчинение своему поколению. Мы читали, значит и вы должны. Можно было бы его просто спросить: «Зачем?» – но интуитивно мальчик понимал, что это было бы слишком жестоко. Ну что он ответит? Начнёт мяться, мычать, а в конце концов расстроится.

Он и так расстраивался, когда кричал, что мальчик упускает время, а время – самая дорогая вещь на свете. Дескать, лучше б учил иностранные языки. Мальчик думал про себя, что как раз английский он знает лучше отца, но из милосердия не открывал рот.

Одно хорошо, что отцу нравилось, где учится сын. А учился он в колледже автоматики и радиотехники на системного администратора. Отцу казалось, что это гарантированный, как он говорил, «хлеб». Но кто сейчас ест один хлеб? Непонятно.

Этот старик, так думал мальчик, всю жизнь занимался своими конденсаторами и сопротивлениями, был настоящий радиолюбитель, а как-то сам спаял телевизор. Блин, целый телевизор, и платы, похожие на материнские, листы карболита, утыканные светящимися лампами, гревшимися, как печка. Останки этого монстра жили в сарае. Телевизор был собран на деревянной раме, которая от сырости искривилась, и этот чудо-прибор стал похож на скелет ископаемого, между рёбрами которого торчали грязные детали на заплесневелых платах. Теперь отец ничего не собирал, а просто слушал по ночам радио. Приёмников на даче было два: один старинный, в дубовом корпусе, что стоял на комоде и светился зелёным глазом, он работал всегда. Второй был новенький и совсем небольшой, и мальчик иногда включал его по ночам у себя на чердаке, когда интернет совсем пропадал. По этому приёмнику мальчик как-то слышал голоса пилотов, пролетающих над его домом. А один раз на длинной волне он нашёл какую-то странную передачу, где человек многозначительно говорил простые слова, будто в них была заключена высшая мудрость. Кто-то важно произносил: «жетон», «закат», а потом, помедлив: «колобок». Вот на это хулиганство в эфире и были похожи речи отца.

Мальчик давно научился отбивать подачи стариков. Мать любила вспоминать, как она на даче сажала картошку и полола сорняки. Сорняки в её рассказах выходили похожими на пришельцев, пожирающих редиску и укроп. Блин, они сажали какой-то укроп, зачем им укроп, зачем это всё? Это тоже было непонятно.

Сейчас от нотаций его спасла как раз мать, которая поднялась на крыльцо и сказала, что приходили ежи. В этот год ежей было много, и это мальчику нравилось. Отец сказал что-то о ежах, потом мать пожаловалась на мышей, и они забыли о мальчике.

* * *

Он жил этим летом на даче, последним летом перед армией. Отец без конца говорил об армии, которой отдал всю жизнь. Это было немножко утомительно, но мальчик терпел. Как и то, что его называли мальчиком.

Лето казалось ему пустым, потому что все дачные друзья куда-то подевались. Приятель уехал учиться в другой город, а девочка, в которую он давно влюбился, второй год жила в далёкой стране. Отец называл эту страну смешно: «вероятный противник». Старики вообще не понимают ничего: ни то, что их споры за дачным столом никого не интересуют, ни то, что виртуальная реальность не похожа на преступление. Родители всё время боятся, что он станет игровым наркоманом, превратится в толстяка и будет пялиться в экран. Только то, что он стучит по клавишам, делая курсовые проекты, примиряло их с его техникой. Знали бы они, что он делает уже вторую сетевую игру. Об этом мальчик говорил с гордостью, но только не родителям, а сверстникам. Они не будут спрашивать, сколько он заработал на играх, потому что обидно говорить, что нисколько.

Одно было плохо – интернет на даче был слабый, хотя он убедил отца поставить большую тарелку связи.

А пока он старался выключать слух, если его учили жить. «В армии тебе будет трудно, – бубнил отец. – Я в твои годы бегал двадцать километров с полной выкладкой. Знаешь, что это такое? Автомат, подсумки, вещмешок… Килограммов двадцать!» Чужие воспоминания летали вокруг мальчика, как мухи – надоедливые, но не кусачие. Армии он не боялся. Соседний факультет занимался дронами – их конструированием и обслуживанием, и преподаватели говорили, что их будут брать операторами боевых дронов. Зачем ему бегать, да с какой-то выкладкой. В колледже, впрочем, его пугали тем, что если кто-нибудь будет плохо учиться, то станет оператором дронов-доставщиков. Меж тем самые крутые готовились стать операторами боевых дронов. Они и учились иначе – не сидели за столами, а лежали в специальных креслах, которые преподаватели называли специальным словом «ложементы». Космические дроны – это вообще соль земли. Но туда совсем непонятно, кто попадал.

Учился мальчик действительно неважно, но перспектива попасть в техники по обслуживанию его не пугала. В конце концов, если у него получится заниматься архитектурой игр, всё будет по-другому. Он заработает кучу денег, и отец только разведёт руками, когда увидит распечатку со счёта.

Он пошёл смотреть на ежей. В этот год на дачах действительно приключилось нашествие этих колючих колобков. Мать умилялась, глядя, как они идут через участок по своим делам. Мальчик, правда, не испытывал особого восторга: ну, ежи так ежи. Тем более он знал, что лучше их не трогать, не потому, что они колючие, а из-за того, что на них много паразитов. Но всё же лучше бродячих собак, которых мальчик боялся.

Дачи вокруг были очень разные – умирающие садовые участки и несколько коттеджных посёлков. В интернете про них писали с обязательным словом «элитные». Иногда мальчик воображал, что девочка из элитного посёлка поедет кататься на велосипеде и упадёт, а он окажется рядом. Он починит велосипед… Нет, лучше, ему нужно будет нести её на руках, и мальчик будет чувствовать тепло её тела, а потом, когда он доставит её домой, произойдёт что-то важное, что переменит его жизнь. Но никто с велосипедов не падал, и единственный, с кем он познакомился, был длинноволосый парень, довольно дорого одетый. Он выходил на речку и валялся там в тени.

В первый день мальчик не стал с ним заговаривать. Он представил, как пришелец спрашивает:

– Что это?

– Это река времени, – отвечает мальчик. – А время – это самая дорогая вещь на свете.

Тут он расскажет соседу, что именно в этой реке утонул красный командир Чапаев, про которого рассказывают анекдоты. Вот Чапаев, придерживая раненую руку, вступает в реку времени. Он долго бредёт по мелководью, а потом уходит под воду с головой. Ведь по реке времени нельзя плыть против течения.

На второй день мальчик разговорился с незнакомцем. Тот сказал, ещё не успев назвать своего имени:

– Знаешь, что это? Это река Лета. Не «лето», а «Лета», понял?

Мальчик почувствовал себя так, будто у него украли велосипед. Но новый знакомый принялся рассказывать, что мир похож на матрицу, в которой множество событий склеены вместе. Раньше мир притворялся аналоговым, но при этом всегда был цифровым. Мальчик не сразу понял, что тот пересказывает какой-то фильм, потому что новый знакомый быстро спросил, любит ли мальчик цифры.

Это был странный вопрос. Цифры – они просто цифры, как их любить, они как воздух. Вот мать любит ежей, а он любит мать. Ну и отца, наверное. Но он сказал соседу, что да, цифры… Конечно любит. Цифры и электроника, ведь это у них семейное. И дальше поведал новому знакомому о том, как женщина в радиоприёмнике напряжённым голосом произносила в ночи цифры – одну за другой. Этот поток цифр, казалось, будет длиться бесконечно, но женщина устала и ушла куда-то, на соседнюю волну наверное. Это смешно, привет из прошлого, он ведь видел один фильм про шпионов – старый и скучный, и в нём такая же женщина читала список проб геологической партии. Но теперь это всё не нужно, какие нынче шпионы с приёмниками, когда есть интернет.

– А, это номерная станция. Знаешь, что такое номерная станция? – спросил парень. – Это точки сборки, где сшивается матрица времени. В нашем мире накапливаются ошибки, и на номерных станциях пересчитываются контрольные суммы, а потом в наш мир вносятся поправки. Всё дело в счёте – если цифры считать обычным порядком, ты движешься из настоящего в будущее, а если вести обратный отсчёт, то путешествуешь в прошлое. Сегодня ты открыл самое главное, а главное – это счёт.

Выходило складно, но потом мальчик понял, что его собеседник не обращает внимания на него, а говорит как бы сам с собой. Их уединение нарушила женщина с очень грустными глазами. Она пришла за этим парнем и увела его прочь, бережно держа за руку. Парень шёл неловко, загребая ногой, и продолжал при этом говорить. Тогда мальчик понял, что его новый друг просто сумасшедший.

Он вернулся домой и вечером как бы невзначай спросил отца про всё это. Вопрос будто прорвал плотину. Отца несло, он говорил, что это великая тайна и заговор во имя мира. Что эти станции не только для шпионов, но и на случай новой войны. Когда все большие передатчики уничтожат с таких же, как у тебя, мальчик, дронов, только вражеских, то заработают эти станции. А пока они просто стоят в холодном резерве. Ну и проверяют свою работу.

Темнело. Слушая, как кто-то невидимый копошится в траве, мальчик подумал, что самое интересное в этих радиостанциях – что их могут слышать все. В интернете сообщение ты получишь, только когда введёшь пароль, а тут ты без спроса слышишь чужие цифры. Что-то в этом было величественное.

Тянулись дождливые дни, и делать было нечего. Мальчик тупил в телефон, а потом вспомнил о сталкерском сайте и стал искать там что-нибудь о номерных станциях. Там было много мусора, и когда он уже утомился от хвастливых отчётов о посещении расформированных воинских частей и заброшенных военных городков, то вдруг узнал пейзаж и слова «номерная станция». Он видел эту дорогу и лес у железной дороги года три назад, когда катался с друзьями. Не слишком близко, но и не очень далеко: можно снова доехать на велосипеде. Унылых сталкеров прогнал сторож с собакой, но, может, ему повезёт, и он сделает снимки получше.

Ночью мальчику снилась номерная станция. Это было таинственное сооружение, состоящее из куполов и переходов. Наверное, бо́льшая часть помещений спрятана глубоко под землёй, а на поверхности только огромные антенны.

На рассвете он собрался и, никого не предупредив, оседлал велосипед. Сперва мальчик гнал по дороге, где в этот ранний час можно было не бояться машин. Несколько раз он сверялся с сайтом в телефоне и наконец свернул на просёлок. Дорога мгновенно испортилась, запетляла и уткнулась в непонятные дачи за большим бетонным забором. Мальчик обогнул этот забор в бесцветную выпуклую клетку и снова попал на просёлок. Рядом уже гремела электричкой железная дорога, через которую надо было перебраться. Пыхтя, он перетащил велосипед через насыпь и осмотрелся. Рельсы тут расходились в несколько сторон – одна колея уходила в лес, другая смыкалась с основными путями, а между ними, на поросшем лесом островке, маячило какое-то странное сооружение.

Судя по координатам, это было то, что нужно. Он взобрался по скользкому склону, повесив велосипед на плечо. Жестяной забор был новым, но на нём кто-то уже вывел баллончиком неразборчивые круглые слова. Надо было лезть внутрь, и он обошёл вокруг, примеряясь, как он будет это делать. Но в самый последний момент подёргал ворота, украшенные огромным висячим замком. И тут же понял, что замок не запирает ничего, потому что вторая петля не держится в воротах.

Створки со скрежетом разошлись, и он ступил внутрь.

Под тремя огромными деревьями стоял небольшой домик. Рядом с ним лежали загадочные металлические конструкции, сквозь которые давно проросли сорные кусты. У забора сгрудились пустые металлические бочки. Обрывки пластика и рубероида валялись в траве, а перед входом лежал старый полосатый матрас. Даже на расстоянии чувствовалось, какой он мокрый и противный. Что-то стремительно ринулось из-под ноги прочь, но он тут же понял, что это откатилась пустая бутылка – скользкая, с отклеившейся этикеткой. Собачья миска у конуры, покрытая плесенью. Ржавая цепь…

Он уже провалился в прошлое.

Мальчик вошёл в домик. Внутри было всё то же: разруха и тлен. Две комнаты, в которых пахло сыростью и мочой.

В первой стояла железная кровать с панцирной сеткой, а во второй – стол без стульев, на котором сгрудились несколько грязных стаканов. От радиостанции остались только два стальных шкафа, раскрывшие свои дверцы. Там не было ничего – даже провода были срезаны под корень. Мальчик ожидал увидеть что-то похожее на телевизор в сарае: старинные электронные лампы и радиосхемы, обросшие мхом. Но не было и этого.

Только к столу прежние хозяева привинтили микрофон, а рядом поставили динамик в корпусе из грязно-белой пластмассы. Мальчик щёлкнул выключателем и обнаружил, что не всё в этом домике обесточено. Шорох наполнил комнату. Тогда незваный гость сказал в микрофон так, как это делали взрослые: «Раз, два, три…» Ничего не произошло, но он вдруг ощутил чувство вины, будто сломал чужую вещь. Тогда мальчик вспомнил того сумасшедшего на речке и заговорил в микрофон снова: «Три, два, раз». Динамик по-прежнему безразлично потрескивал, сообщая, что ток в сети есть. Кстати, рядом на стене висели плакаты, изображавшие людей, пострадавших от электричества. Эти люди рисковали своей жизнью, просовывая руки внутрь непонятных устройств. Риск их был глуп и бессмысленен.

Он постоял с минуту, соображая, туда ли он попал. Может, это совсем не то, что он искал, – железнодорожники ведь тоже нуждались в связи, вот они и построили себе этот домик, а теперь он стал ненужным. Или это просто диспетчерская, где считали прошедшие составы в одну сторону: «Раз, два, три», а потом так же считали в другую, чтобы уравновесить мироздание. Сайт сталкеров ошибся, никакой номерной станции тут нет.

Фотографировать не хотелось. Надо было ехать прочь из этого мёртвого места.

Через несколько минут, когда громкое дыхание мальчика, тащившего на себе велосипед, смолкло, кусты с разных сторон от домика зашевелились. На пустое пространство перед строением вышли два одинаковых ежа и в недоумении уставились друг на друга. Они были абсолютно одинаковые и одинаково пахли. Это сбивало ежей с толку, но, помедлив, они всё же двинулись друг к другу.

Через пару минут ежи сблизились и вдруг слились в одного.

Мир встряхнулся, и время потекло обычным образом.

(микроволновка)

Микроволновка для сердца. Интересный метод использования микроволнового излучения для лечения аритмии, приводящей к нарушению частоты, ритмичности и последовательности сокращений отделов сердца, был предложен учёными Сиднейского технологического института.

«Вокруг света»

Сурганов был почти в возрасте Христа, когда его брак начал трещать по швам. Семейной жизни вышло уже семь лет – тоже сакральное число. Где-то он прочитал, что семь лет – самое опасное время для брака. Если, конечно, супруги не развелись раньше. В общем, семь лет – трудное время, люди скучают, их тянет в разные стороны, особенно если нет детей.

Но у Сурганова с женой дети были – вернее, один сын.

Сын с детства был странным. Его подозревали в замедленном развитии.

Сперва Сурганов шутил, что сын не говорит, потому что овсянка ещё не подгорела. Потом он шутить перестал.

Но и так было понятно, что в семье стоит душный и тревожный воздух, похожий на дым в колбе.

Есть такой химический опыт: в колбу бросают спичку, и дым мгновенно исчезает. Остаётся только пустота. Ну и горелая спичка.

Сурганов понимал, что мало что может предложить жене – кроме сравнительно большой зарплаты, разумеется.

Но и работа у него была неприятная. С одной стороны, офисная, нудная, с другой – нервная. Такое свойство у юридической службы, потому что при работе с корпоративными клиентами не поймёшь, кто сядет – они, партнёры, юристы или все вместе.

Оттого, когда жена сняла дачу рядом с городом, Сурганов никак не мог решить: это последняя попытка спасти брак или прощание? В любом случае он сразу согласился.

Павлика никто не спрашивал, но и на даче овсянка оставалась неподгоревшей.

Павлик напоминал отцу молчаливый марсоход, с любопытством, но без восторга изучающий всё: и жуков, и траву, и птицу.

Вдвоём они ходили в лес, и Сурганов обливался потом от страха, когда думал, что мальчик может шагнуть за дерево, шагнуть ещё и потеряться навсегда. Ведь он не ответит на его крик. Но нет, какое навсегда, тут один дачный посёлок на другом, найдётся, конечно, найдётся.

Жена всё равно часто уезжала в город, а в этот раз вернулась вместе с гостями.

Они приехали вместе на нескольких машинах: подруга с мужем, какой-то искусствовед и красавец-лётчик, который привёз обратно Наташу.

Вышло действительно весело, по крайней мере, женщины заливисто хохотали. Даже у Сурганова на душе потеплело, хотя ему никогда не нравились шашлыки, да и шумные компании он не любил. Он прислушивался к чужим разговорам, сам в них не участвуя.

– Не знаю, кем это надо быть, чтобы кормиться с садового участка, – веско говорил муж подруги. – Садовый участок всегда убыточен.

Искусствовед прочитал популярную лекцию у мангала: сразу было видно, что он делает это в тысячный раз. Ну а лётчик рассказывал героические истории. Он когда-то воевал в Сирии, потом его перевели куда-то ещё, а теперь он снова улетал на войну.

Орденов у него было много. Павлик задумчиво смотрел на них, но никакой попытки потрогать не предпринимал. «Кто ездит на дачу в форме с орденами?» – спрашивал кого-то невидимого Сурганов. Поскольку это был воображаемый разговор, невидимый собеседник легко поддакивал. Да-да. Никто.

Потом Сурганов воображал, что, пока они с Павликом идут по лесу, лётчик входит вместе с Наташей в их квартиру, и она незаметно оглядывается, нет ли кого ещё на лестничной клетке. От этих воображаемых сцен к горлу подкатывала дурнота, а щёки покрывались красными пятнами. Искусствовед всмотрелся в него и сочувственно забормотал что-то про аллергию. У него и лекарство оказалось наготове.

Сурганов почему-то безропотно проглотил эту таблетку неизвестного имени.

Гости начали разъезжаться. Первым исчез искусствовед, потом муж подруги утащил её, уже стремительно напившуюся, в машину. Но лётчик всё не ехал, а потом вдруг Наташа упросила его подвезти её к магазину на станции.

Оставшись с сыном наедине, Сурганов, по заведённому обычаю, принялся читать Павлику сказки.

Павлик слушал, но возился при этом с какой-то посудой на кухоньке. Сурганова восхищала эта самозанятость. Но и посуда была странной – видимо, не нынешних хозяев, а давних их предков. Так и не поймёшь, от чего этот тусклый цилиндр – от древней мясорубки или это часть перечницы. А это сломанный штопор или садовый инструмент?

Он отвлёкся и снова стал думать о лётчике.

Хорошо бы сейчас забраться на крышу сарая вместе с Павликом и смотреть вокруг. Подсматривать за соседями-нуворишами не выйдет, так высоки у них заборы, что ничего не увидишь.

А вот на других, что доживали в посёлке с советских времён, можно поглядеть. На соседнем участке растапливали настоящий самовар. Может быть, и не старинный, он всё равно светился гладким боком и пускал зайчики, пока его несли за ручки. На другой даче подросток терзал гитару.

Понемногу сумерки наваливались на посёлок, будто опускалось сверху старое одеяло, пыльное и колючее.

В этот момент вернулась жена.

Она с некоторым раздражением спросила, почему Павлик не в постели и отчего не закрыты плёнкой недоеденные салаты.

Сурганов прижал уши, а Павлик совершенно не расстроился и безо всяких возражений пошёл спать.

Утром жена разбудила Сурганова довольно неприятным образом. Оказалось, что не работает микроволновка. Действительно, изнутри пахло чем-то кислым, но Сурганов ничего не понимал в электроприборах. Жена говорила, что либо он, либо Павлик засунули в микроволновку что-то металлическое, а, как известно, этому прибору – смерть от стальной посуды.

Сурганов отнекивался, но, честно говоря, не мог исключить какого-нибудь эксперимента Павлика. Всё равно он был виноват тем, что не уследил.

Наконец жена утомилась. Она сказала, что поедет в город за новой микроволновкой, потому что без микроволновки на даче – не жизнь.

Стукнула калитка, разговоры прекратились, слышно было только, как мучает гитару соседский парень.

– А знаешь, Павлик, – вдруг сказал Сурганов, – а давай пойдём к озеру через лес. Тут озеро есть, я на карте видел. Мы с тобой, может, и нехороши, но жизнь всё равно к нам несправедлива.

Павлик кивнул, как показалось Сурганову, радостно.

Они собрались, вернее, Сурганов покидал в рюкзачок какие-то странно выбранные припасы: воду, сок, огромное яблоко и пачку печенья. Потом он проследил, чтобы Павлик надел крепкие ботинки, и они вышли за калитку.

Сурганов шёл так, чтобы Павлик не сильно отставал от него, и внутри закипала жалость к самому себе.

Надо было кому-то поплакаться, а плакаться было некому. Мать давно умерла, друзьям его брак казался счастливым, а Павлик и так всё понимал.

В этот момент Сурганов ощутил, что весь мир как-то зыбок и зависит от того, как о нём расскажешь. Когда он хвастался перед друзьями, он ощущал себя совершено счастливым и верил каждому своему слову. А вот теперь был ужасно несчастен.

Асфальт уже кончился, и они свернули на лесную дорогу.

Куда-то сюда ходили соседи за козьим молоком и сыром. Сурганов подумал, что вот хорошо бы принести жене сыра. Кажется, она его любит.

И они свернули на козью ферму.

Дорога была пустынна. Сурганов шёл, руководствуясь интуицией. Время от времени он заглядывал в телефон, но с раздражением вспомнил, что забыл его зарядить. Экран свернулся, как небо в известном пророчестве, и потух. Вот всё было нескладно и нелепо, как сама его жизнь.

Только Павлик шагал как ни в чём не бывало.

Наконец они вышли к длинному дому, судя по всему живому только наполовину.

Дом стоял под гигантским раскидистым дубом. Никаких коз рядом не было слышно.

Это явно была не ферма, но Сурганов решил спросить хоть кого-то.

Он первым ступил в сени. Тут было прохладно и по крайней мере не чувствовался сиротский запах запустения.

– Есть кто живой? – спросил он тьму.

Что-то зашуршало.

– Эй, хозяин… – произнёс он тоном ниже.

Ему никто не отвечал.

Он осмотрелся. В большой комнате из стены торчала половина печи, а в углу стоял стол. Над столом на стене едва различались иконы.

«Кажется, никого нет», – подумал Сурганов и тут увидел глаза, что смотрели на него не мигая. За печкой стоял человек.

Сурганов непроизвольно сжал руку сына крепче, но Павлик ничуть не испугался.

Всмотревшись, Сурганов увидел, что за печкой стоит старик.

«Сумасшедший, – решил Сурганов. – Нужно скорее отсюда убираться».

Но старик не двигался и, кажется, сам испугался.

Вдруг Павлик стал дёргать его за лямку рюкзака. Рюкзак пришлось снять, и Павлик сноровисто туда полез. Порывшись, он вытащил гигантское яблоко и, ничуть не боясь, отдал его старику.

Тот сделал первое движение за всё это время и, не сходя с места, принял подарок.

Больше Павлика тут ничего не интересовало, он снова дёрнул отца за руку: дескать, пойдём.

Они вышли в летнюю жару, будто ступили наружу из погреба. Сурганов ещё долго отогревался, шагая по дороге под палящим солнцем. Вдоль дороги берёзки, оттого лес казался светлым и праздничным, как скатерть накануне детского праздника. Нагретые солнцем листья пахли, как веник в бане.

За лесом слышались выстрелы. Заревела какая-то боевая машина, но сразу утихла. Там стояла воинская часть, и поворот к ней был обвешан запретными знаками.

Видимо, там были учения, потому что стреляли много и долго. Сначала палили из автоматов, а потом начал работать тяжёлый пулемёт. Он стрелял длинными очередями, так что Сурганову даже в отдалении было тревожно. Он надеялся, что всё у солдат устроено так, что они даже случайно не попадут сюда, в двух путешественников. Но тут уж на порядок надейся, а сам не плошай.

Что-то вдруг взорвалось, да так, что дрогнула земля под ногами.

Из-за всего этого путешественники прибавили шагу и быстро миновали стрельбище.

Теперь они снова попали в лес, но уже плотный, еловый.

Довольно далеко отойдя и от страшного дома, и от запретной зоны, они увидели девочку, сидящую в тени. Рядом бродила огромная собака, что-то ища в траве.

– Не бойтесь, – закричала им девочка. – Серкан мирный, он вас не тронет.

Два путешественника сели рядом.

– А кто это живёт в доме под дубом?

– А! – весело сказала девочка. – Это милиционер заговорённый.

– То есть как?

– А он подслушивал, вот его и приговорили там стоять.

– Ну-ка рассказывай, а мы тебе вишнёвого соку дадим, – сказал Сурганов.

Девочка взяла пакетик, сноровисто проткнула дырку в его боку соломинкой и вмиг высосала весь сок.

– Итак, – начала она. – Он там стоит, ничего не ест и не пьёт.

– Мы ему яблоко дали.

– И он взял? – Девочка вылупила глаза, будто услышала что-то невероятное. Она даже чуть отсела, но, вмиг успокоившись, сказала: – У нас с этим домом чудеса такие, что мальчикам на метле не снились. Это давно началось, ещё при Сталине, когда Гагарин в космос полетел.

– При Хрущёве, – машинально поправил Сурганов.

– Да какая разница? – И девочка продолжила: – Тогда верить в Бога запретили, и по деревням ходили милиционеры и проверяли, не верует ли кто. И вот однажды люди заметили, что в Козлином урочище дом заброшенный, а в нём огонь зажигается. Сразу написали куда следует, и тогда из КГБ к нам прислали милиционера, чтобы он сел в засаду и смотрел, кто из верующих придёт, чтобы сразу арестовать.

Пришёл милиционер в тот дом, сел за печкой и ну ждать. Ночью дверь открылась, и вошли мужчина и женщина, упали на колени, зажгли лампаду и ну молиться. А как помолились, так мужчина говорит:

«А что нам делать с этим милиционером, что за печкой стоит? Может, упромыслить его как?»

А женщина ему отвечает:

«Не надо, зачем это? Раз сам за печку встал, так пусть там и стоит. Кому он мешает?»

Ну и ушли. А милиционер дёрнулся, но сойти уже с места не может. Так и стоит там, ему ни еды не нужно, ни воды, только форма на нём истлела, а начальство его давно забыло.

– Да послушать тебя, у вас тут сплошные чудеса.

– Это ж разве чудо? Вот на торфоразработках за рекой у одной девушки был жених, и она очень его любила. А он в армию пошёл, да там его убили. Поставили железный гроб в церкви, а девушка эта ночью в церковь залезла и гроб болгаркой распилила. Вынула солдата из гроба и начала с ним разговаривать. Он не отвечает. Тогда она принялась перед ним танцевать. Ну и говорит: «Что сидишь, тоже танцуй!»

А тот возьми и встань. Стали вместе танцевать, а как кончился танец, он взял её и задушил.

Так их в одной могиле и похоронили.

Есть ещё у вас сок в пакетиках? Нет? Ну ладно.

Тогда я вам про дискотеку расскажу. Там же, на торфе, работницы как-то решили дискотеку устроить. Да все парни в город подались, к ним никто и не пришёл.

А у одной работницы была сестра маленькая и тоже захотела на дискотеку. Старшая и говорит: «Ты маленькая ещё», а та всё нудит, ну и пришлось взять.

Добрались они туда, а в клубе светло, музыка хорошая, громкая. Девушки танцуют сами с собой, но тут дверь открылась и вдруг парни пришли, но не местные, а сразу видно – гопники какие-то. Тут младшая сестра теребит старшую. «Пойдём, – говорит, – мне страшно». Старшая не хочет уходить, а младшая ей говорит: «У этих парней глаза пустые и изо рта огонь пышет». Старшая видит, что не уговорить, да и самой неуютно стало. Она всем сказала, что отведёт девочку домой и сразу обратно.

Пацаны их выпустили с неохотой, а те прибежали домой и говорят матери, что не будут возвращаться.

Наутро поехали в клуб, а там все девки лежат мёртвые – кто на полу, а кто по стенам висит.

Сурганов заскучал и прервал девочку:

– Мы до озера хотим дойти. Нам куда?

– Озеро? Это вы правильно придумали. Там у нас русалка сидит.

– Да что это у тебя ни одного нормального человека, кроме тебя, одна нежить.

– Да с чего это вы взяли, дяденька, что я обычная? Я как раз ведьма, я на картах Таро гадать умею. Можно подумать, что люди какие-то есть. Люди только в кино, да и то все выдуманные. Вот вы, дяденька, такой обиженный, что всё равно как мёртвый. Нет тут никаких нормальных людей и сроду не было. И ничего, живут все, ссорятся, любятся, пока срок не придёт. А сынок ваш…

Но тут девочка вдруг замолчала. Какая-то рябь пошла у неё по лицу, и она вдруг поднялась. Сурганов с удивлением отметил, что лет ей не двенадцать, а все шестнадцать. Правда, он никогда не умел определять возраст у женщин.

– Заболталась я с вами, а меня отец дома ждёт. Серкан, за мной! А к озеру вам прямо.

И девочка довольно стремительно стала удаляться по тропинке в сторону от дороги.

* * *

Сурганов стоял на обочине и слушал шум леса. Телефон бесполезным грузом оттягивал карман рубашки.

– Знаешь, Павлик, пожалуй, не пойдём мы к озеру. Ну его, там русалка, да и поздно уже.

Павлик молчаливо согласился.

В этот момент в небе над ними прошли косяком бомбардировщики, оставляя за собой тонкие белые следы. Эти следы медленно размывал ветер, который совсем не чувствовался у земли. Сурганов подумал, что наверняка в одном из них сидит тот самый красавец-лётчик.

* * *

Как-то незаметно они оказались у родного посёлка. Уже начало темнеть, но дорога была знакомая, и шагалось легко.

Сурганов, разгоняя свой испуг, говорил с сыном как со взрослым, сочиняя на ходу:

– Ты, Павлик, не пугайся. И этой девочке не верь. А сказки везде есть: вот соседи наши, что самовар каждый день ставят, типичные старички-пенсионеры. Я с ними в очереди к автолавке несколько раз стоял. Машина есть, хоть у детей ипотека, но всё сделано вовремя, часики не тикают.

Но они мне вдруг признались, Павлик, что имеют семейное хобби – колдуют и ясновидят. Все рецепты взяли из журналов «Тайный глаз», «Оракул Истины» и с последних страниц газеты с телевизионной программой. Может, они, конечно, не люди, да всё равно не страшные. Используют они это только в бытовых целях, чтобы понять, когда приедет автолавка. А я-то всё думал, отчего они всегда приходят вовремя.

Солнце клонилось к закату. Похолодало.

Пролетел огромный жук, тоже явно торопясь домой.

Сурганов бормотал:

– Мама скоро приедет, мы ей честно скажем, что никакой микроволновки мы не сожгли, она сама. Микроволновка тут старая, наверняка лет десять стоит. За зиму отсырела. Мама нас поймёт, она хорошая.

Они с Павликом прибавили шаг. За лесом вдруг зашумела, закричала раненым зверем электричка, но и её крик казался теперь родным.

Рядом с домом стояла знакомая машина. Над дачами плыли гитарные аккорды, и у соседского парня, кажется, впервые получалось не фальшивить.

Жена Сурганова сидела на крыльце, глядя в телефон.

Она увидела их и пошла навстречу.

С удивлением Сурганов увидел на её щеке слезу.

Они обнялись. Нос жены был мокр, и чужие слёзы текли по его пыльной шее.

Павлик вдруг обнял его ногу. Так они и стояли втроём, слившись в одно целое.

Вдруг мальчик сказал им снизу:

– Не плачьте. Вы когда плачете, мне грустно.

(старичьё)

Ещё сейчас мы находимся в таком положении, когда коротковолновик должен большинство деталей для своих устройств изготовлять сам и пользоваться негодной продукцией частника.

«Радио всем» (1929)

– Грибов в этом году много.

– Слишком.

– Что?

– Слишком много грибов. Это меня бабушка так учила: если что-то слишком хорошо уродилось, так жди беды. Ну, картопля или свёкла – это ещё от человека зависит, а вот грибы – это чистый голос мироздания. И мироздание говорит тебе: наешься напоследок. Перед войной, говорят, тоже всё уродилось на славу.

– Перед какой войной?

– Да перед всякой.

Над дачами плыл дымок. Ещё вчера к нему примешивался горький шашлычный запах, а теперь только дым печей. В посёлке оставались старики и старухи, что неспешно совали опята в банки. Гуляя дачными улицами, Раевский, как ему казалось, слышал пыхтение этого неистребимого племени. Этим война нипочём, они и после ядерного удара выживут в своих норах, где со стальных полок на них будут глядеть солёные огурцы, будто младенцы в Кунсткамере.

Над дачным посёлком висела огромная луна. Ещё с утра Раевский читал в Сети про суперлуние, совпавшее с полнолунием, но то, как выглядел спутник Земли, превзошло все ожидания. Казалось, протяни руку, и почувствуешь ноздреватую поверхность, похожую на застывший блин.

Наверняка жулики, что толкуют войну и грибной урожай через астрологию, бормочут что-то тревожное в своих телеграм-каналах.

А тут, за столом, темы были те же, но без всякого страха.

Но Раевскому всё равно не нравились эти эсхатологические беседы. Чуть что – трубит горнист, и из леса выезжают четыре всадника – один с эпидемией в пробирке, другой с голодом, третий с арбалетом, а четвёртый… Но тут уж правило верное: поселился у друзей, так терпи их застолье и их разговоры.

Это такая привычка заговаривать беду, чтобы она решила, что уже пришла в эти края, подумала бы немного, постояла у калитки, а потом пошла дальше.

Раевский продал старую квартиру и вдруг задумался: может, отказаться от покупки новой, уплатить неустойку риелтору и обзавестись дачей прямо тут?

А пока он жил у старого друга. Да что там, мы все у него жили время от времени: кто-то ушёл от жены и месяц спал в холодной комнате на втором этаже, а как нашёл что-то получше, так его сразу же сменил другой, что вот-вот должен был уехать навсегда.

Дача была старая, с множеством пристроек, и оттого похожая на муравейник. Этот муравейник был собран вокруг большой печи, как вокруг муравьиной царицы. Дальше расходились комнаты, каждая следующая всё холоднее. Летом всё было наоборот: в центре дома, как в погребе, царила прохлада.

А теперь хозяин и трое гостей, которым не нужно было в понедельник в город, собирались у печи.

Напротив горячей стены кирпичей стоял огромный стол, ровесник самого дома. Очень старый, с вырезанными буквами, письменами исчезнувших народов.

Заговорили о соленьях. Поэтому на стол упало слово «осмос», и сразу было видно, что собравшиеся – люди учёные.

Хозяин сказал, что осмос – не только загадочное, но и полезное явление.

– В быту, – развивал он свою мысль, – это стремление соли покидать то место, где её много, в то место, где её мало. Попросту: вы маринуете помидоры в банке, и если рассол будет более солёный, чем сам помидор, то помидор сморщится, соль будет стремиться внутрь. А если меньше, то лопнет, соль будет стремиться наружу, и сила её велика. Чтобы помидор не морщило и не лопало, нужно солить рассол не на глаз и не на вкус, а на вес, причём достаточно точно.

Содержание соли в помидоре довольно точно соответствует содержанию соли в крови человека, поэтому относиться к помидорам стоит с уважением и добротой. Они наши братья и сёстры в каком-то смысле.

А сила осмотического давления порой настолько велика, что привыкшую к солёной воде рыбу в пресной просто разрывает на куски. Речную рыбу море превращает в сморщенную тряпочку, и потому она не может плавать в море вообще совсем. К счастью, самые вкусные рыбы, которые живут и реке, и в море попеременно, имеют отменные почки и всякие ухищрения для ввода-вывода соли.

Сосед справа вздохнул:

– Не люблю я помидоры. Рыбу люблю, а ещё опята люблю. Они простые. Отец по опята ходил с серпом. Я помню, у нас деревня за опятами как на покос ходила, все с колюще-режущим, с косами на палках, чтобы с деревьев снимать.

– Да и сейчас год такой, что они прямо с деревьев на тебя прыгают.

Стукнула калитка.

– Это Перфильев идёт, – сказал Николай Петрович. – Сейчас я вас познакомлю. Тебе нужно познакомиться с Перфильевым. Он коротковолновик.

Раевский помнил, что были такие коротковолновики, радиолюбители, что слушали друг друга в эфире и обменивались потом письмами. Они действительно приводили его в недоумение. Та, исчезнувшая страна всё время ловила шпионов, резиденты то и дело совершали ошибки, а коротковолновики стучали на своих ключах морзянку… Нет, кажется, они говорили друг с другом голосом, через микрофон. Как им всё это разрешали, Раевскому было непонятно. Нет, наверняка были какие-то правила, но сам стиль этой жизни, как представлялось ему, совершенно не вписывался в те времена. А теперь-то миллионы людей прилипают к экранам по ночам, дети всматриваются в свои телефоны под одеялом, и в их бессмысленной трепотне участвует половина сверстников с других полушарий.

В сенях что-то упало. Гость приближался.

И ведь сейчас коротковолновики, поди, все на военном учёте. Или на другом каком-нибудь, специальном. Они как колдуны, вооружённые особым заклинанием, возможностью говорить со всем светом. Только свет не обязан их слушать.

Дверь открылась, и в комнату ступил крохотный человечек. На колдуна он был не похож, но что-то безумное было в его внешности, и Раевский не сразу понял, что… Этот Перфильев был в галстуке! Человек жил на даче и ходил в галстуке! Если бы Перфильев пришёл без штанов, то Раевского это бы меньше удивило. Но он виду не подал и подвинулся на лавке.

Снова поговорили про грибы, потом о войне, потом о том, что лучше ватника на даче одежды нет. Раевский знал эти разговоры: они похожи на старинную игру, в которой по рукам идёт зажжённая лучина. Каждый рассказывает байку, и разговор не гаснет. А если гаснет, то все выпивают.

Заговорили также о старых вещах, которые отправляются на дачу, как в ссылку. Постепенно они исчезают, будто проваливаются под землю. В городе, для того чтобы шкаф исчез, нужно договориться со специальной фирмой, а на даче ты просто обнаруживаешь уродливую ручку среди золы. Вещи живут своей жизнью, превращаясь во что-то иное, спинки от кроватей становятся забором, распотрошённая радиола – тумбочкой.

Раевский вспомнил, как играл в детстве с радиолампами, оставшимися от прадеда, и сосед поддержал эту тему. Ещё бы, Раевский специально кинул коротковолновику эту кость. Он рассказал про радиорынок, причём довольно смешно.

Ели и пили обильно, и под вечер Раевский осоловел. Он выпал из дома на волю, в осенний космос, холодный и сырой.

За спиной его стал коротковолновик Перфильев.

– А вы ведь авиационный заканчивали? Или Бауманку?

Раевский кивнул, будто имел два диплома.

– Это в прошлом.

– Нет никакого прошлого, – строго сказал коротковолновик. – Пойдёмте ко мне, я вам для Николая Семёновича банку помидоров передам. Нет, лучше с огурцами. Он любит мои огурцы.

Они шли пустынной улицей дачного посёлка, и по тайному свету в окнах было видно, где сидят старики. Они не зажигали свет, в их домах тускло светились телевизоры.

Калитка у коротковолновика оказалась электрифицированной, кажется, там был кодовый замок, что Раевского удивило. Тут и дома-то перестали запирать, выходя в гости.

Они прошли по дорожке вперёд, и датчики движения включали свет с лёгкими щелчками, будто гигантские сердитые светляки.

Хозяин обвёл Раевского вокруг дома и открыл дверь погреба. Старик в галстуке спускался первым, и куда более ловко, чем гость.

Они оказались в помещении, которое было больше похоже на бомбоубежище. Банки с огурцами, впрочем, присутствовали. Именно в том виде, как это представлял Раевский, – на аккуратных стальных полках, лёжа рядами, как боеприпасы в бункере.

Точнее, это больше похоже на бункер.

Вдруг хозяин замер и повернулся к Раевскому лицом. Доставать банку с полки он не спешил, и внезапно Раевского окатила волна страха. Вот сейчас коротковолновик стукнет его лопатой, и он навек останется в этом погребе. Нет, он же коротковолновик, так что воткнёт ему шокер под рёбра… Всё равно маньяк. И галстук этот дурацкий вместе с пиджачком-курточкой. Ну нет, все видели, что они вместе ушли… Нет, никто не видел, да что же это такое…

– С тяжёлым сердцем я начинаю этот разговор, – произнёс хозяин. – Хотя я вас и проверял, но доля риска всегда есть. Я собираюсь завещать вам своё место. Ну и дачу, конечно.

Глаза Раевского стали размером с помидоры, глядевшие на них из банок.

– Мне надо кому-то передать вахту, – продолжал коротковолновик Перфильев. – Я умираю, а вахту кто-то должен нести.

«Так. Он свихнулся, я это должен был предполагать, – выдохнул Раевский. – Он меня не убьёт, это понятно, но будет целый час выедать мозг какими-нибудь лептонными потоками, а там я вырвусь и уеду утренней электричкой».

– Вы очень молоды, но образование у вас ещё приличное. Вы ведь помните историю лунохода? Все мечтали тогда о Луне, космическая гонка и прочие глупости. Но политики дают деньги, а инженеры делают приборы. Так происходит всегда и везде, чуть-чуть по-разному, потому что политики хоть и одинаковые, но экономики разные.

С Луной мы гонку проиграли, но закинули туда луноход. Этот луноход был везде, много лет самая популярная детская игрушка – такая пластмассовая кастрюля, что смешно двигалась на батарейках. Обрезиненные сапоги так звали. Но потом все забыли. Забыли даже то, что луноходов было три.

Первый луноход оказался на нашем спутнике через год после того, как оттуда улетели американцы, а второй – через четыре.

Они ведь были живые. Впрочем, третий луноход и сейчас жив, он как младший брат, которого не взяли на войну. Сидит в музее, как в клетке. Первый умер на Луне, а второго убил я. Я убил его десятого мая семьдесят третьего года. Вот этими руками.

Раевский посмотрел на руки Перфильева. Руки как руки. Его даже галстук перестал так пугать.

– Я был водителем второго лунохода и выполнил глупый приказ. Луноход заехал в свежий кратер и при маневрировании уткнулся солнечной батареей в склон. Часть грунта осыпалась, и электричества не хватило.

Если бы я не выполнил приказ и сложил батарею перед движением, мой подопечный был бы жив.

Раевский смотрел прямо в глаза хозяина и видел, что он не врёт. Это невыдуманная жизнь, это трагедия прошлого. Сколько таких трагедий! Но что в них? Сюжет для небольшого рассказа.

– Вы хорошо слушаете, – сказал коротковолновик. – Я вижу, как в нужных местах вы волнуетесь, в тех, где я ожидаю, вы считаете меня сумасшедшим, а иногда жалеете меня.

Так вот о главном. Луноход жив. Я говорю с ним.

И ровно в тот момент, когда Раевский облегчённо подумал: «Точно, спятил», хозяин подмигнул ему и открыл железную дверь в торце подвала.

* * *

…Что-то попискивало, моргала жёлтая лампочка на пульте. Экран был вполне современным, но остальная аппаратура выглядела украденной из музея. Оказалось, что старик вывез её из Крыма в девяносто первом, на двух грузовиках, продав квартиру. Жена ушла, сын погиб на войне десятью годами раньше.

* * *

У него не было никого, кроме Лунохода, сигнал которого коротковолновик поймал совершенно случайно. Какая квартира может с этим сравниться?!

Всё это время мёртвый Луноход стоял в кратере. Прошло несколько десятилетий, пока рядом не ударил метеорит. Лунотрясения слабы, а вот волна от удара о поверхность оказалась достаточно сильной. Грунт просел, Луноход встряхнуло, и мусор осыпался с солнечной батареи. Одинокий аппарат, который оставили, как раненого солдата на поле битвы, копил силы и ждал. И наконец его водитель случайно поймал его дыхание, экспериментируя с направленной антенной.

Они разговаривали – два старичка, вышедшие из употребления, два осколка мира, о которых забыли все.

Самым сложным было довести Луноход до американского модуля и заставить его найти чужую электронику. Луноход медленно колесил по поверхности соседней планеты в поисках запчастей. Дело пошло на лад, когда он распотрошил своего мёртвого индийского собрата. А уж когда Луноход нашёл обломки российской станции, он поумнел настолько, что стал шутить. Под руководством старика, сидевшего в дачном подвале в четырёхстах тысячах километрах, он собирал себя из того, что недавно и давно было в употреблении, но забыто и брошено.

На огромном экране, который старик непонятным образом затащил в подвал, была картинка, криво поделённая горизонтом на чёрное и серое. Голубой круг высовывался из-за края.

Голос Лунохода раздавался из динамика, на котором было написано «Riga». Раевский вспомнил эту деревянную коробку, обшитую тряпкой часть советского проигрывателя, сделанную тогда же, когда и этот Луноход. Голос звучал неважно, как из консервной банки, но в этом была своя правда. Так он и должен звучать.

– А он не тупой? – спросил Луноход.

– Вроде нет, – ответил старик Перфильев.

Старики говорили о нём. Старичьё было с юмором. Но тот, что на Луне, был не таким уж стариком, почти ровесник Раевскому. А учитывая, что он обновлялся, как корабль Тесея, может, и моложе. Раевский пожалел, что не курит. Пальцы у него дрожали.

– Можно было бы переделать синтезатор речи, но я уже не успею, – неожиданно сказал коротковолновик.

Раевский вопросительно поднял брови.

– У меня рак, терминальная стадия. Нет, особо не болит. Потом, наверное, будет: у всех ведь это по-разному. И именно поэтому, молодой человек, вы здесь. Ему ведь нужно будет с кем-то разговаривать, когда меня не станет. Мы в ответственности за тех, кого приручили. Мы послали его туда, потом мы его убили, и теперь нельзя, чтобы ему было скучно. В конце концов, если у нас что-то случится, он единственный, кто сохранит память о нас. И о вас. Это ведь, в сущности, ваше личное бессмертие. Память лично о вас, молодой человек.

Раевский снова вспомнил о том, что сперва приходит мор, потом глад и война и кто-то, кто приходит потом… Всадники поскачут по земле, встанет гриб лиловый, и кончится Земля, и всё это будет наблюдать твой друг со стороны. Ну и запомнит, конечно.

Это было очень заманчиво.

И Раевский кивнул.

Коротковолновик, кажется, и не сомневался.

– А баночку с огурцами вы всё-таки прихватите, а то я Николаю Семёновичу действительно обещал, – произнёс он, когда Раевский привстал.

(генеральские дачи)

Сердце человеческое, любезный Антоний, такой лабиринт, в котором самый искусный наблюдатель не скоро найдёт нить Ариадны.

Антоний Погорельский. Двойник, или Мои вечера в Малороссии

Навигатор повёл его в объезд, а потом и вовсе скакнул и начал показывать координату несусветных мест.

Раевский свернул на какую-то дрянную дорогу, потом повернул ещё раз и выехал на дачную улицу. Дачи были теперь везде. Один высокий забор сменялся другим забором. Одно садовое товарищество переходило в другое. Вернее, они как-то по-другому теперь назывались, но это было не важно.

Машина выехала к станции, и Раевский с недоумением уставился в название на платформе.

Собственно, эта станция была не станцией, а именно платформой номерного свойства.

Так такие платформы и назывались – с добавлением букв «км». Точка-сокращение, впрочем, не ставилась.

Это был старый метод: назвать место по безликому счёту километров, отделявшему место от города.

Но недоумение было другой природы: Раевский вспомнил, что уже был тут когда-то. И воспоминание было беспокойным, хоть и романтическим.

Прошло столько лет, что он боялся считать.

Миновали войны, а некоторые, начавшись тогда, длились до сих пор, распались империи, многие из тех, кого он знал в те давние годы, не просто умерли, а давно истлели в земле, другие уехали на край света, а значит, почти что умерли. Поди проверь.

А тогда он приехал на эту номерную платформу вместе с одноклассницей, в которую был влюблён.

Всё случилось три жены назад, в прошлом мире и цивилизации.

Билетики… Были такие билетики… Автоматы по продаже билетов уже были, и он вспомнил, как кормил с руки этот автомат, боясь, что он съест монеты. Такие серые автоматы… Как же они выглядели… На попытку воспоминания Раевский потратил ещё несколько секунд, но всё же погрузился в жаркий воздух того давнишнего лета снова.

Зной заливал поверхность земли, асфальт платформы жёг подошвы кед. Вокруг была пустота и безлюдье.

Настоящее безлюдье, потому что автомобилей тогда было мало. Да и кому тут ходить, разве ждать электрички. Но электрички тут ходили редко, а дачи вокруг были богатые, принадлежали тем людям, что в свой загородный дом ездят на автомобиле. Да, тогда автомобиль был редкостью, но это я уже вспомнил.

«Что-то я нервничаю, – подумал Раевский. – Нервничаю, а оттого путаюсь. Как-то всё неожиданно».

Тогда, в электричке, Аня, устроившись на сиденье, сразу поджала ноги под себя и сказала:

– Ты, главное, ничему не удивляйся. Дед, в общем-то, добрый.

– Добрых генералов не бывает.

Раевскому и так было понятно. Его везли на смотрины к старику, даже не деду, а прадеду. Старика любила одноклассница, потому что родители мало принимали участия в её жизни. Сын его погиб на Отечественной войне, а внук, то есть отец Ани, служил военным атташе в Тунисе, а потом в Сирии – стране с обложки учебника истории 5-го класса. Там, на фоне ярко-голубого неба, торчала арка в Пальмире. Арка эта была полуразрушена, и создавалось впечатление, что вокруг только что отшумели бои.

Путешествие не было неожиданностью. Раевскому много рассказывали про старика, что должен был стать маршалом, но произошла какая-то загадочная история, и он очутился в отставке среди кустов малины и чёрной смородины. И вот теперь дед-прадед сорок лет сидит, как медведь в своей берлоге, на даче в Посёлке генералов. Никуда не выезжает и, кажется, всё время переигрывает проигранные сражения. Или, может, затевает новые.

Жил он там один, вернее, с бывшим адъютантом. Но самое неприятное, что маленький Раевский хорошо представлял себе разговор с генералом. Старик будет оценивать его и обязательно спросит, когда он пойдёт в армию. И тут нужно ему сказать, что пойду, но офицером. После училища… Нет, он не поверит, после военной кафедры. Если у него хорошее чутье, то всё равно не поверит, конечно. Старик будет бояться, что его военную семью разбавит непонятный шпак (Раевский вычитал это слово в какой-то книге). И не сказать, что он не прав: с одной стороны, пять или семь поколений военных, а с другой – какой-то одноклассник, который хочет заниматься астрономией. Да не важно чем, он пока не придумал, до поступления ещё год.

Поэтому он оттягивал визит, вернее, смотрины.

Но для Ани прадед значил слишком много, и сколько верёвочке ни виться, она привела их на пустую платформу, с дрожащим маревом над разогретым асфальтом.

Но всё было не так страшно. Судя по всему, старик был человеком интересным. Косил под Суворова, время от времени изрекая какие-то афоризмы. Раевский представлял себе, как старый генерал стучит ложкой по столу и кричит, что есть только два источника неудач: праздность и суеверие – и только две причины успеха: работа и ум.

Потомки думали, что он будет писать мемуары, но никто так и не увидел ни одной страницы. Аня рассказывала Раевскому, что старик до последнего работал в саду, но сейчас его просто вывозили туда на коляске, подаренной каким-то побеждённым им в прошлом веке генералом.

Теперь её прадед уже ничего не значил в высших кругах, но молодые генералы навещали его, будто принося дары древнему богу предков.

Раевский предварительно посмотрел о нём статью в энциклопедии. Лицо Аниного предка не выражало ничего, да и на странице проступало в памяти смутно, как на выцветшей фотографии в серванте.

Раевский тогда отметил, что легче различает этих генералов по орденам и звёздам на груди, чем по лицам.

А вот для Ани это был главный человек, часть её детства. Девочку привезли на генеральскую дачу совсем крохотной, и она помнила только прохладу внутри дома, карты с синими и красными стрелами и саблю на стене. Тогда она потянулась к сабле с наградной табличкой, чем привела предка в восторг. Для него действительно было важно наследование, и то, что сын сгорел в танке, было скорбной, но необходимой издержкой профессии. А когда правнучка, гукая, стала трогать саблю за рукоять, он казался абсолютно счастливым.

Сообщением с внешним миром ведал адъютант, тоже превратившийся в старика. Разница была в том, что адъютант ходил сам, а его начальство превратилось в моторизованную инфантерию.

Старик-адъютант не поговорил с Аней по телефону, это действо называлось не так. Он принял телефонограмму, и было слышно, как он старательно записывает что-то в журнал. Наверняка там был какой-то журнал для таких сообщений.

И теперь они брели, плавясь на солнце, по дачной улице. Безалаберная ограда Посёлка инженеров сменилась пафосным забором актёрских дач, и наконец перед ними оказался мощный забор. Забор был похож на часть танка, завязшего в кустах. Настоящий забор из бетонных плит, покрашенный масляной краской в зелёный цвет.

Дачи тут давали сразу после войны и только тем, кто воевал в этих местах. Участки были огромные, как футбольные поля, и, наверное, начальство думало, что генералы будут на этих полях сажать огурцы, не проявляя излишней самостоятельности в отставной жизни.

Вход был величественен и ничем не отличался от контрольно-пропускного пункта военной части.

Сторож, впрочем, был штатский (или переодетый), с хорошей памятью на лица, а может, просто предупреждённый адъютантом.

Подростки показали паспорта (охранник нашёл их в списке) и прошли через турникет на территорию. Генеральский Посёлок был так же мрачен и неприветлив, как и его оборонительный периметр. Внутренние заборы, хоть и были размером меньше внешнего, не давали никакой возможности подсмотреть жизнь хозяев. Раевский обнаружил, что улица, по которой они движутся, называется скромно – проспект Маршала Жукова, но чем дальше от входа, тем чаще им стали попадаться старинные покосившиеся дома с огромным количеством пристроек, деревянной резьбой под крышей и потерявшими цвет наличниками. Они стояли среди новых домов, будто старики, незваными гостями приехавшие на праздник разбогатевших детей.

Наконец путешественники приблизились к аккуратному деревянному забору, за которым виднелся крепкий дом – явно из первых, что были поставлены в военном посёлке. Однако тут не было никаких признаков дряхлости и разорения.

Аня надавила на кнопку звонка у калитки, и где-то в глубине сада ему отозвался дребезг, похожий на голос старинного телефона. Но калитка отворилась тут же, будто открывший её сидел прямо за кустами.

Раевский всмотрелся в старика: вот он какой, этот столетний предок, однако Аня опередила его:

– Здравствуйте, Архип Савельич.

Конечно, перед ними явно был не генерал, Раевский тут же вспомнил, что генерал передвигается только на кресле. Теперь они шли через парад кустов и аккуратных ёлок, выстроившихся вдоль дорожки, и, уже совсем притомившись, ступили на веранду, пустую и залитую светом.

Адъютант провёл их дальше, и наконец все очутились в большой комнате, наполненной массой вещей. На огромном столе лежали книги и карты, стояла пишущая машинка, а также какая-то непонятная техника в зелёных коробах. В потолок уходили высокие стеклянные шкафы библиотеки с ключами в дверцах. В углу торчал ещё один высокий стол, на котором лежала открытая тетрадь в старинном клеёнчатом переплёте.

И тут Раевский наконец увидел хозяина.

Высокий высохший старик, куда старше своего помощника, сидел в коляске у стены.

– Здравствуй, Анюта. – Голос старого генерала был негромок, но чёток.

– Здравствуй, деда. – (Раевский почувствовал: однокласснице неловко называть его прадедом.) – Вот, деда, это Володя…

– Молодой человек, как вас по отчеству? – спросил старик.

– Сергеевич.

Хозяин повернулся к правнучке:

– Запомни, Аня, важную вещь: тебе кажется, что отчества ни к чему, но это вещь важная, отнесённая к памяти предков.

Адъютант без всякой суеты накрывал на стол.

– Все разговоры потом, сейчас принятие пищи.

Аня не удержалась и фыркнула, услышав эту странную казённую фразу.

Старик вдруг подмигнул ей, правда медленно, как может подмигнуть, наверное, черепаха.

Они сели за стол. Где-то рядом в соседней комнате работал телевизор. Был включён очень странный канал: там хор мальчиков бесконечно исполнял длинную заунывную песню о том, что Родина слышит, Родина знает.

Раевский удивлённо отметил, что генерал перед едой выпил рюмку, и тут же сам отпил из стакана, подозревая, что там что-то алкогольное. Но нет, тут же заломило зубы, потому что в бокале обнаружилась чистая, но удивительно холодная вода. Старик клюнул головой, будто птица, и вилкой в тонкой руке (всё, что высовывалось из рукава мундира, было обсыпано пятнышками родинок, как гречневой кашей) ткнул во что-то малосъедобное на своей тарелке. Перед молодыми людьми, впрочем, лежала еда вполне ресторанного качества.

– Я привезла фотографии от папы. – Аня выложила альбом на стол.

– Архип Савельич, прибери, потом посмотрю.

Адъютант неслышно подошёл сзади, и альбом растворился в воздухе.

– Владимир Сергеевич, – тихо сказал хозяин, – а позвольте спросить, фамилия ваша из каких краёв происходит? Что-то мне в ней чувствуется военное.

– Не буду примазываться, – мрачно ответил Раевский. – У нас ведь крепостные крестьяне получали фамилии по господам. Вряд ли я имею отношение к героям той войны. – Он немного подумал и прибавил: – Или к декабристам. Время было такое, архивов не держали. Другого вам предложить не могу.

Старик внезапно прикрыл глаза, а открыв их через мгновение, крикнул:

– Слышала, Анюта? Держись его, он себе цену знает, ершистый. А вы уж не обижайтесь, Владимир Сергеевич. Правильно, примазываться не надо и своих не надо ни во что перекрашивать ни при каких обстоятельствах. Даже если вам сверху прикажут, даже если друзья будут говорить, что так для дела нужно. Другой бы мне тут врать стал… А впрочем, бог с этим со всем. Ты, Анюта, повернись направо-налево, давно тебя не видел. Тебе идёт эта причёска, хоть я, конечно, это не одобряю. Вы ешьте, ешьте. Я ведь что-то слышал о ваших делах краем уха. Внучка делилась по телефону. Значит, серьёзность отношений соответствует моменту?

– Соответствует, – выдохнул Раевский. – Наверное.

– Вы – вместе?

– Да, вместе.

– Ну, тогда позволю спросить: а не кажется ли вам, ребята, что пора взрослеть? По-моему, процесс у вас несколько затянулся. Дела вокруг тревожные – я ведь не об этих переездах, а в мировом масштабе. Впереди институт, образование, а у вас в голове всякая чертовщина. Ты, Анюта, способный человек, будет жаль… Кстати, можете остаться здесь, места хватит.

– Нет-нет. И не вам ли знать, что нашу молодёжь не пугают трудности, – саркастически ответила Аня.

– Владимир Сергеевич, а вы так же разговариваете со своими предками?

– Нет, не так.

– Сколько вам лет?

– Шестнадцать.

– Кем вы собираетесь стать в двадцать три?

– Не знаю. Может, буду наукой заниматься.

– Вы, Владимир Сергеевич, мне нравитесь. Вы не начинаете эту волынку, что мечтаете стать офицером, как её прочие кавалеры. Вы слушаете и не острите. Анюта любит острить, а я не верю в тех, кто слишком много острит в юности. Я с давнего времени потерял с дочерью общий язык и не нашёл его с внуком.

– Бывает, – сказал Раевский. – Вы должны их понять…

Но старик, не слушая, сказал быстро:

– Я надеюсь, у вас это серьёзно?

– Да, у нас серьёзно.

– Я хотел бы вам верить.

– Вы можете мне верить.

– Мои дети не могли понять одной вещи: я ведь хотел им добра, счастья, чтобы жизнь сложилась нормально. Внешне всё хорошо, но у них всё не очень складно получалось. Семья расползлась по миру. Очевидно, вам это известно. Вот что я вам скажу, и, наверное, я другому таких вещей не говорил. Вы, как бы вам сказать, перед большой, долгой дорогой. Для каждого из нас наступает день, когда нужно задуматься, что-то решить важное. Как в сказке, где лежит камень-указатель. Наверное, вам приходили в голову такие мысли…

– Откуда вы знаете? – Раевскому отчего-то стало казаться, что ему показывают старое чёрно-белое кино и он, как герой этого немого фильма, попал на смотрины в чужой дом.

– Почему бы мне не знать, Владимир Сергеевич, знаю. Потому что вы только начинаете идти, а я уже отмахал порядочный кусок. Иногда мне везло больше, иногда меньше, иногда совсем не везло. Так вот, учтите, надеяться вы можете только на себя, никто вам не поможет, ни один человек, кроме того, с кем вы возьмётесь за руки. Да и то – гарантий никаких. Людям, в общем, наплевать друг на друга, как ни печально в этом признаться. Взять кое-кого, с кем я служил, с некоторыми мы вместе лежали под пулями, и тогда они были храбрее меня. Но из них ничего не вышло, потому что они упустили что-то важное, растерялись. Впрочем, все они мертвы – кто погиб в бою, кто умер так, в пенсионерском халате. Ах, ребята, ребята, как вы ещё наивны, как вы ещё мало знаете жизнь.

А в жизни есть простые и грубые вещи, такие, скажем, как учёба, институт, работа, а не магические фокусы. Я понимаю, вы, наверное, стыдитесь об этом говорить, для вас такое, так сказать, слишком прозаично. Но никуда не денешься, и с этим приходится считаться, поверьте уж мне.

– Так какую же дорогу вы нам предлагаете?

– Да ничего я вам не предлагаю. Это уж вы решайте, как говорится, сами. Сами решайте.

– Эй, – нетерпеливо крикнула Аня, – я ещё здесь!

– Вижу, Анюта, что ты ещё здесь. Будем считать, что инспекторскую проверку вы прошли. Вы побродите пока, а потом чаю попьём. Всё равно ехать обратно лучше в сумерках, по холодку.

* * *

И они вышли в сад. Участок был большой, и скоро Раевский потерял ориентировку. Дорожка из бетонных плиток вывела их к гаражу. Раевского восхитили бордюры вдоль дачных дорожек, аккуратно выкрашенные белой краской.

Гараж оказался открыт. Он заглянул внутрь.

В тёмной прохладе стоял древний «виллис».

Машина была вымыта и пахла бензином. Из непорядка было одно: откидное стекло треснуло, и трещина шла от аккуратной дырочки перед местом пассажира.

– Неужто на ходу? – с некоторым восторгом спросил Раевский.

– Архип Савельич ездит, но чаще им продукты из города привозят.

Но даже больше, чем антикварный автомобиль, Володю поразил сухой жар Аниной руки.

Они поцеловались в автомобильной прохладе.

А потом – ещё раз – на сиденье старинного автомобиля.

И почувствовали, что время остановилось.

* * *

Когда они вернулись на веранду, адъютант Архип Савельич уже заменил обеденные приборы на китайские чашки с иероглифами. Над столом поплыл аромат Востока. «Жасмин? Нет, не жасмин» – но спрашивать было лень.

– Кто такой был Оккам, ты помнишь, Анюта?

Аня пробормотала что-то про бритву, которой нужно отрезать ненужные объяснения.

– Какая же у тебя каша в голове. Уильям Оккам был знаменитым философом, а от него осталась фраза «Не умножай сущностей сверх необходимого». Он писал Людвигу Баварскому: «Я буду защищать тебя пером, а ты меня будешь защищать мечом».

Слова про меч старик произнёс с видимым удовольствием.

– Я вам тут припас одну штуку. Анюта её уже видела, а вам, Владимир Сергеевич, в диковину будет. Если она не предупредила.

Аня потупилась, и Раевский ощутил укол обиды.

– Много лет назад я впервые взял её в руки, ещё рядовым красноармейцем. Отдал по назначению, а потом забыл о ней. И спустя много лет, когда мы взяли Бреслау, Архип Савельич её нашёл. Ну, не он, конечно, а один лейтенант. Его потом на Зееловских высотах убили, но Архип Савельич с его цепкой памятью сразу понял, что это. Что на столе стоит не какой-то приёмник «Телефункен», а та самая вещь, что я держал в руках лет за двадцать до того. Не знал, молодой дурак, к чему. Нам один комбедовец выдавал её за детекторный приёмник. Потом немцы её взяли в Смоленске, и она долго плутала по разным рукам. Но вы поймите, молодые люди, что сейчас модно в каждом изобретении искать оккультный смысл и тайны Третьего рейха, а никаких тайн нет и не было. Миром правят не тайные общества, а явные организации – концерны и корпорации, церкви и правительства. Чудес нет, а есть прибавочная стоимость, промышленный потенциал и людские ресурсы. Ну и идеи, овладевшие массами.

Но главная тайна в том, что вы, Владимир Сергеевич, увидите воображаемый прибор. Я объяснял это наркому в сорок пятом, но он не поверил. Оттого и пошёл через десять лет в распыл, недоверчивый был.

Штука эта была такая же, какой я видел её впервые в двадцать третьем. Тогда её принимали за радиоприёмник. Теперь на ней только прибавилось царапин. Деревянный корпус, лампочка, эбонитовые барашки и генератор с ручкой, как в полевом телефоне. Красивый дубовый короб, как у шкатулки с драгоценностями. Нет внутри ящика ничего, поэтому-то он и остался у меня на даче как сувенир. Приезжали какие-то дураки, пытались снять о нём фильм, притворившись моими друзьями. Так наш добрый Архип Савельич показал им из-за забора мой наградной карабин. После чего они и бежали несолоно хлебавши.

Немцы использовали этот прибор для психологического воздействия на допросах. Знаете притчу о том, как один восточный мудрец искал вора? Мне рассказали, когда я воевал в Китае в тридцать седьмом: этот мудрец повесил в тёмной фанзе мёртвого петуха. Он сказал, что мёртвый петух закричит, когда его коснётся вор. Все чиновники должны были зайти в фанзу и коснуться мёртвого петуха. Петух, как вы можете догадаться, Владимир Сергеевич, висел молча. И не кукарекал, даже когда из фанзы вышел последний чиновник. И вот тогда мудрец велел чиновникам поднять руки. У всех они были в саже, и только у одного ладонь была чистая – потому что он побоялся тронуть измазанного сажей петуха. Так и работает прибор – как мёртвый петух, Владимир Сергеевич, как мёртвый петух. Нет в нём никакого волшебства, а только динамо, эбонит и полированная деревяшка. Но ради вашего визита мы займемся этим мракобесием.

* * *

Адъютант вынес откуда-то из глубины дома коробку в брезентовом чехле, внутри которого оказался деревянный ящик, действительно очень красивый.

К нему прилагались два наушника, похожих на таблетки на верёвочках.

– Садитесь сюда. Вы, Владимир Сергеевич, крутите ручку. Да, будете выглядеть идиотом, ну так ничего, привыкайте. Много раз будете выглядеть так, так жизнь устроена, а она у вас так начинается…

Старик указал на какую-то чёрную загогулину, и Володя вставил её в дырку сбоку, будто ручку стартера в старинный автомобиль, что стоял в сарае. Раевский видел такое же странное приспособление, только раз в десять больше, в старинном, ещё немом кино. После нескольких оборотов на панели затеплились две лампочки. После десяти они засияли ярко.

– А не страшно вам, Владимир Сергеевич? – вдруг спросил старик. – А то ведь узнаешь что-то такое, что всё потеряешь? Вот её, например?

Раевский быстро взглянул на Аню, она – на него, и они увидели, что глаза обоих налились вдруг страхом, как стоявшие перед ними чашки – чаем. Чай дрожал от вращения ручки, и страх плескался в такт этому движению. Раевскому почему-то это стало приятно, и он неожиданно сам для себя улыбнулся.

Тогда генерал велел правнучке взять один наушник, а Раевскому – другой.

Их пальцы коснулись, и между ними проскочила искра. «Нет, отчего же, – подумал Раевский, вспомнив школьную электростатическую машину. – Динамо вполне работает». Кажется, от него зажглась даже лампочка в старом абажуре над ними, и в этот момент началось волшебство.

В наушниках зашуршало, и он услышал голос. Они переплелись пальцами свободных рук, комната поплыла, будто раздвигаясь в бесконечность, не было уже ничего, кроме них самих.

Раевский почувствовал себя будто в планетарии. Там тоже с ним говорил вкрадчивый голос.

Но эффект был куда круче. Не звёздное небо было над ним, а сам он вдруг оказался выброшен в космос. Не было старого дачного дома, живущего своей скрипучей жизнью, не было ни стариков, населявших его, ни прошлых и будущих войн, где они, не ставшие ещё стариками, дрались насмерть с такими же, как они, юношами, не было огромного города рядом, и исчезли миллионы людей, которые хотели власти, денег, славы, бессмертия и множество глупых вещей.

Искрами в отдалении возникли их одноклассники, они определённо существовали, и на эти светящиеся огоньки было приятно смотреть. Но всё же они с Аней висели в этом космосе вдвоём, вокруг медленно вращались звёзды-люди, но ярких было совсем немного: вот родители, вот соседи по дачам, да и то не все. Вот несколько чёрных дыр, имевших имена, которые голос не назвал, но он явно знал, что это за имена.

Голос удивительным образом был похож на диктора радио, что рассказывает об удоях и урожаях, а не на пророка. Непонятно было только, этот голос один на двоих или у каждого свой.

Раевский на мгновение подумал, что, может, всё дело в ударе током и в этих восточных чаях. Старик чудил, но скоро эта мысль оставила Раевского. Реальность действительно изменилась, всё пространство покрылось множеством разноцветных линий, и одна из них, голубая, связывала их вместе. Она была то очень толстой, то истончалась и едва не рвалась. Другие линии тянулись за границу дачного участка, какие-то из них уходили вверх и вниз, и все они двигались, перемещались, но только та, что связывала двух подростков, не двигалась никуда, пульсировала, не меняла своего голубого цвета. Они плыли между звёзд, как два космонавта, потерявшие свой корабль, и это было главным знанием, а не мерцавшие разным цветом опасности и тайны.

Кажется, голоса были разные.

Раевский не слышал голос в наушнике подруги, а вот тот, что говорил с ним, был тревожен. Он звал крепить связь, и перед его глазами была картинка из одной детской книги. Там герой-связист, умирая, сжимал зубами телефонный кабель. Ах, как он был непрочен, и не жаль было умереть, чтобы сохранить эту фронтовую линию жизни, но все занятия с репетиторами по физике говорили Раевскому, что такое соединение ненадёжно.

Слушая голос, что говорил ему о странном будущем, в котором всё переменится, от границ и названий, он пытался ухватить ртом нить, а она выскальзывала…

– Ишь, очнулись. Чайку попейте.

– Это у вас был что, чай с коньяком? – спросил, переводя дух, Раевский.

– Вот ещё, – поджал губы старик. – Стану я переводить коньяк. Вы по малолетству ещё всем расскажете, так сраму не оберёшься. Мне самому запретили пить, – правда, те врачи, что запретили, уже сами давно перемёрли.

Он засмеялся, и смех был похож на маленький шерстяной клубочек, который выкатился на стол, прыгнул и исчез под столом.

– А сколько мы?.. Сколько нас тут не было?

– Нисколько. Прикоснулись да руки отдёрнули от искры. И что вы видели?

– Ничего, практически ничего, – быстро произнёс Раевский.

– Правильно отвечаете, Владимир Сергеевич, – медленно улыбнулся старик. Так, как, наверное, улыбнулась бы черепаха.

Адъютант отсоединил ручку, упаковал ящик обратно в брезентовый мешок и ушёл с ним куда-то.

Хозяин сказал устало:

– Хорошо, что мы повидались. И хорошо, что Анюта вас привезла, это очень ценно. Потому что я успею сказать тебе, Анюта, важную вещь: ты должна не понять, а ценить то чувство, что у тебя есть. Приказать я тебе не могу, поймёшь всё потом. Или не поймёшь. Родители тебе твердят наверняка про оценки в табеле. Не спорь с ними, но те друзья, которые есть у тебя сейчас, всегда будут главнее. Самое важное у тебя именно сейчас, хотя потом будет казаться, что пора вырастать из детской дружбы и влюблённости. Вы будете расставаться и, может, заживёте порознь, но это всё глупости. Дружба и любовь, которая сейчас, навсегда, я тебе говорю, и предательство тоже навсегда. Очень важно, чтобы с тобой были люди, которые помнят тебя с детства. Они, как часовые, не дадут тебе сделать неправильного шага. Ты, конечно, всё равно его сделаешь, но они успеют крикнуть тебе: «Стой!» – и ты, может, услышишь…

Впрочем, я устал. Прощаться не надо, сейчас я укачусь от вас в комнаты, а Архип Савельич довезёт вас до города. Он всё равно туда собирался.

Зажужжал мотор коляски, и они увидели, как старый генерал исчезает в проёме двери.

Жужжание стихло, и старый генерал исчез из жизни Раевского навсегда.

* * *

После поступления в университет события вокруг Володи закрутились так стремительно, что он стал реже видеться с Аней. Она прилежно зубрила арабский на другом факультете, что был у Кремля, а он ездил на Ленинские горы и видел во сне интегралы. И к зиме он вдруг ощутил, что та нить, которая дрожала между ними, чьё присутствие он чувствовал каждый день, исчезла.

Он не ощутил того мгновения, когда эта нить порвалась, вокруг были другие люди, заботы и обязанности. Так вдруг разносит людей в толкотне вагона метро.

Ты выходишь на нужной станции, крутишь головой, а потом решаешь, что позвонишь вечером.

Потом она уехала на Ближний Восток, он пытался наводить справки, даже написал пару писем, но, как оказалось, не по тому адресу.

* * *

Раевский очнулся в машине. Станция по-прежнему была пустынна, пискнул навигатор, поймав координату и выстроив маршрут.

Он решил вернуться, чтобы не проезжать мимо генеральских дач, тем более, судя по карте, уже никаких пробок не было.

(эвакуация)

Публика мало этим интересуется, потому что главный факт (эвакуация и пр.) больше этого любопытства, главное, что нас покидают и мы одни.

Михаил Пришвин. Дневники

Сыну пришла повестка. Это слово выплыло из прежних времён, забытое, но не исчезнувшее.

Теперь оно стало символом родительского ужаса, но ужас прошёл все требующиеся стадии – неверие, гнев, апатию и принятие. По всей земле так было уже пару лет, пора бы и привыкнуть. Никакой истерики не хватит на два года.

Стояла пасмурная погода, день будто и не начинался, поэтому старик думал, что до вечера станет длиться это безвременье, а утренние сумерки перейдут в ночные. Из окна тянуло не холодом, а сыростью, мокрым снегом, дымом с далёкого комбината и каким-то сладким химическим запахом с лакокрасочной фабрики.

И тут зазвенел звонок – требовательно, как контролёр.

Сын пришёл в выходной день, в тот момент, когда старик мыл посуду. Немногочисленные тарелки стукались друг о друга в пенистой воде.

Старик смешно засуетился, стал накрывать на стол, как он это всегда делал во время редких визитов сына. Как обычно, он боялся, что всё приготовлено не так хорошо, как ему кажется. Вдруг сыну не понравится и он только из вежливости будет скрести вилкой по фарфору. Однако сын с порога сообщил главную новость, и остальное стало пустяками. Пришла повестка, отворяй ворота.

После повестки дети исчезали. А повестки приходили чуть не в каждую семью – чаще всего детям от десяти до шестнадцати, но были, как говорится, и варианты. Да и не повестки это были вовсе: одни получали сообщение, другие – письмо, третьи читали новость у лифта, среди объявлений домового комитета.

Была теория, что это инопланетяне забирают детей на свою планету, чтобы вывести идеальных людей. Но непонятно, отчего они не интересовались младшими. Другие говорили, что это сам мудрый Бог прорежает население Земли перед концом.

Получивший повестку успевал попрощаться с родителями или друзьями и через несколько дней просто исчезал. Он выходил из дома – в школу или магазин, а потом растворялся в воздухе города, в стенах и мостовых. Никто не видел момента исчезновения.

Старик слушал сына, его рассказы о прежних знакомых, которыми заполнялась пауза. Он слушал все эти ничего не значащие истории, пока не заболело где-то внизу живота – это была странная боль. «В романах бы написали „прихватило сердце“, – подумал он, – но какое тут сердце. Ничего неожиданного, к этому всё шло. Это просто начинается одиночество».

Он смотрел, как сын ест, и понимал, что видит его в последний раз.

Это был единственный и поздний ребёнок. Сын родился в тот момент, когда у многих уже появляются внуки. Новая семья не сложилась, и сын приезжал к нему только изредка. Каждый раз старик удивлялся, как он меняется. Он показал сыну старые фотографии – там он сам стоял на фоне школы, а потом в военной форме рядом со сгоревшим танком. Они с сыном были удивительно похожи, если бы изображение было не чёрно-белое, а цветное, можно было бы перепутать с юношей на фото.

Наконец они обнялись в прихожей, и сын хлопнул дверью. Вернее, хлопнул дверью сквозняк, да так, что на кухне что-то упало и покатилось. Старик смотрел из окна, как сын переходит двор и исчезает за углом. Сейчас мальчик вернётся домой и пробудет последнее время с матерью. Это нормально, иначе быть не может.

А на следующий день как ни в чём не бывало старик пошёл на службу в свой институт.

Институт занимался синхронизацией точного времени, и старику нравился царивший там порядок. Время текло неумолимо, вне зависимости от того, правильно его измерить или нет, но старику было важно, чтобы правильно. Чтобы всё было учтено и ничего не упущено – ни движения светил, ни вращения планеты. Ему нравилось вставать каждый день в одно и то же время и так же ложиться, чтобы не опоздать на работу. Многочисленные часовые механизмы, окружающие его, казались не измерителями, а приборами, вырабатывающими время. Оно будет всегда, даже когда погаснут звёзды, просто вырабатывать его будут иные машины, пока никому не известные.

* * *

Наступила весна. Старик давно запланировал поездку на дачу и теперь не стал её отменять. Он долго ехал и вылез из машины прямо в пахнущий цветением мрак. Что-то было не так, но, только проснувшись, он понял, что его удивляет. Не стало слышно криков детей. Было непривычно тихо.

Оглядывая свой участок, старик увидел, что всюду между постройками проросла сорная трава. Раньше сына было не заманить на дачу, у него всегда находились важные дела, стоило сказать, что на даче некопано и некошено. Старик вспомнил, какие глаза были у сына, когда ему рассказали про то, как отец в его возрасте на этих грядках то закапывал, то выкапывал картошку, а воду на полив таскал из колодца.

Теперь ветер шевелил жухлой травой и раскачивал борщевик – звонкий, оставшийся стоять густым коричневым лесом ещё с осени.

Старик нашёл бутылку, давно припрятанную в буфете, забрался на второй этаж и принялся пить, глядя поверх сосен.

Сын приезжал сюда последний раз совсем маленьким. Тогда в куче гнилых дров они обнаружили ежа, которого внесли в дом. Ночью старик, который чувствовал себя ещё не стариком, а, наоборот, молодым отцом, проснулся от топота и понял, что сын тоже не спит, зачарованно слушая, как ёж хлопотливо бегает по полу.

В этот момент отец вспомнил, как они вместе ходили в школу. Нужно было перейти несколько улиц, и их путь лежал мимо рыбного ресторана, в стене которого было огромное окно, вернее – стенка аквариума. Там копошились какие-то морские обитатели, неспешные омары и гигантские раки. Все они шевелили клешнями, усами и прочими своими отростками, бесцельно копошились – и всё это их так завораживало, что старый и молодой путешественники несколько раз опаздывали к первому звонку.

Лёжа в ночи рядом с сыном, он вспомнил этот аквариум, представив, как потом, уже при свете дня, сверху в зелёный водяной мир проникает сачок и, прицелившись, вытаскивает одно из бессловесных существ, удаляя его из временной жизни на витрине.

Наутро отец потребовал выпустить ежа, хотя сын чуть не заплакал.

А теперь, став стариком, он сидел на втором этаже, пустом и гулком, и пил, пока не кончилась бутылка, после чего заснул быстрым и торопливым сном без сновидений.

Вернувшись в город, старик отправился к давнему другу. Сейчас он редко выбирался из дому, но это был хороший повод, горький и страшный, как болезнь. С этим человеком старик часто созванивался, но последнее время они больше говорили о чужих врачах и своих болезнях.

Был у них третий, их однокурсник. Он вносил разнообразие во встречи сальными шутками и тостами, в нём горело какое-то удивительное жизнелюбие и жадность к удовольствиям. Тогда они ещё встречались друг у друга по очереди, пили и ели что-то вредное, запрещённое теми самыми врачами. Но третий умер несколько лет назад, а оставшиеся как-то перестали видеться. Теперь голоса в телефонной трубке вполне хватало для общения.

Сперва старик озирался в квартире друга, которая теперь казалась незнакомой. В комнате царил полумрак, поэтому холостяцкий беспорядок был незаметен. Со стены на старика задорно глядела смеющаяся женщина, имя которой он давно забыл.

– Ты что делал вчера? – спросил друг, ставя на стол сковородку с непонятной жирной дрянью, посыпанной зеленью. Они сдвинули рюмки, причём хозяин перед этим проглотил какую-то таблетку.

– Ездил на дачу. Пусто там, кому всё это нужно теперь?

– Раньше, что ль, было нужно?

– И то верно.

– У тебя адаптация. Вы жили порознь, поэтому ты легче всё это переживаешь. Другие – куда хуже.

Старик про себя подумал, что это не так. Он помнил, что как-то зимой сын снял шапку, а голова у него стала кубической от этой прямоугольной шапки. Мальчик смотрел на него, хлопал глазами и не мог понять, отчего отец улыбается. А старик чувствовал, как сентиментальность бродит в нём, как брага, и мгновенно выжимает слёзы. «Нет, – подумал он, – частота встреч ничего не решает, наоборот. Выдуманная любовь всегда крепче обычной». А друг между тем продолжал:

– Я тебе ведь рассказывал, что у моей бывшей оба сына получили повестки. Так вот она теперь ходит в Родительское общество. На своих заседаниях они показывают друг другу фотографии детей и читают их школьные сочинения. Такие посиделки на кладбище. Мертвечина, прям хоть ложкой ешь.

Старик вспомнил свою соседку. Её дочь получила повестку и пропала через три дня. Ещё через неделю женщина убрала квартиру, разложила все вещи по коробкам и вымыла окна. Последнее окно она не стала закрывать, встала на подоконник и вылетела прочь – не вверх, а вниз. Он вспомнил эту историю, но не стал рассказывать её вслух.

– Как ты думаешь, зачем это нужно?

Друг пожал плечами:

– А зачем всё? Два года все ломали головы, пока не привыкли. Мне-то хорошо. У меня никогда не было детей.

– По-моему, исчезновение слишком похоже на смерть. Ну чем это отличается от смерти?

– Да что мы знаем о смерти? Религиозным людям лучше. Они считают, что так забирают в рай, без разбора на лучших и худших. Для них смерть всегда была спасением, пробуждением к настоящей жизни. А жизнь тут – просто тренировкой. Ты же знаешь, дети звонят родителям оттуда, только непонятно зачем.

Старик переломил кусок хлеба пополам, повертел в руках, а потом положил оба обломка перед собой на скатерть.

– В книжках нашего детства всегда спасали детей. Помнишь, последний звездолёт увозил детей, герой, отстреливаясь, прикрывал убегающих детей, место в шлюпке всегда уступали женщинам и детям, а в рвущегося туда хлыща стреляли из револьвера? Представь, что это спасение с тонущего корабля, эвакуация. Нет, у многих сейчас разочарование, что они оказались людьми второго сорта: их не возьмут никуда и никогда. Этих – взяли, а их не возьмут, будто не пригласили на праздник. А ещё непонятно, кому лучше: нам или им – там. Помнишь эту… Ну вот ту… Она ещё была с твоим братом, а потом и со всеми, даже я отметился… Они после повестки караулили дочь, которая сама боялась с ними расстаться, так разве что в туалет с ней не ходили. В туалете она и исчезла. Мы столкнулись с неодолимой силой. Что нам делать? Устраивать вооружённое восстание? Против кого?

– Не знаю. Разве что просто жить?

– Нам кажется, что человек живёт ради чего-то. На самом деле он живёт ради детей. Некоторые считают детьми своих учеников. Кто-то решает, что его поклонники – это дети. Знаешь, мне кажется, что гедонизм тут спасает. То есть любовь к простым радостям – еде, сексу, не знаю уж там чему. Марафонцам тоже хорошо, спорт – это ведь как наркотик. Кстати, ты ходишь на службу?

– Хожу – всё туда же. Служба точного времени.

– Вас ещё не разогнали?

– Всегда нужен оператор, даже если кажется, что человеку делать нечего.

Всегда. У машин не хватает страха – страха ошибиться.

* * *

Этим же вечером сын позвонил ему по видео. Старик как раз мыл посуду, и чашка выскользнула, громко стукнувшись обо что-то, плававшее под слоем пены в раковине. Будто живое существо вырвалось из рук ловца. «Интересно, – успел подумать старик, – разбилась или нет?» Сын сидел в каком-то коридоре, вокруг было пусто. Он сказал, что любит отца, помнит, всё нормально, но сейчас нет времени говорить. Он перезвонит.

Собирая осколки чашки в раковине, старик понял, что это будет последний разговор. Моления о чаше не вышло. Сперва ему подумалось, что теперь нужно сидеть дома и ждать, но утром он всё так же проснулся в шесть, а в восемь был в Институте метрологии. Время текло сквозь него, и он сам показался себе машиной. Вернувшись домой, он проверил входящие – звонка не было. После этого дни тянулись за днями, и старик говорил себе: даже если он увидит поутру на трамвайной остановке четырёх всадников, несущихся в небе, нужно добраться до института и сесть на рабочее место.

Сотрудников осталось мало, но дело спасала автоматизация. Часы по всей земле заводились, индикатор камеры эталона мерцал зелёным светом, стучал метроном, но синхронизация совершалась благодаря им, нескольким спокойным людям, сидевшим в разных концах земли. Когда появится фигура с крыльями и поднесёт к губам трубу, то будет известно точное время перемен.

Наконец – это было жарким летним вечером – в его доме заверещал динамик.

Старик нажал клавишу, и сын появился на экране.

Он сидел на странном стуле в какой-то ослепительно-белой комнате. Сын смотрел в сторону.

– Как там? – спросил старик.

– Тут интересно, – ответили ему. – Правда, не так, как я думал.

Они замолчали. Экран моргнул, и старик было решил, что всё закончилось. Но вместо того чтобы закончить разговор, сын вдруг произнёс:

– А помнишь, мы нашли ёжика? Он бегал по дому, но ты сказал, что его нужно отпустить? Да?

– Да, – согласился старик. – Мы правильно отпустили ёжика. Так надо.

Сын посмотрел ему в глаза и сказал, что только что вспомнил эту историю с ежом.

– Интересно, как он там?

И тут экран окончательно погас.

(дом у моря)

Коли оно когда-нибудь разобьётся и засыплется развалинами и найдут только отломанный кусочек: в нём слишком много слёз, то и этот кусочек поставят в музей и по нём будут учиться.

Лев Толстой

В старом доме что-то скрипело, и оттого даже сейчас, ночью, он казался обитаемым.

Меж тем уже ушли все – и смотрительницы, и музейный сторож, и рабочие, что копали рядом несколько траншей по неясной коммунальной надобности.

Мы сидели у каменной стены музея за широким столом, застеленным газетами.

Вино жило отдельной жизнью под столом – в огромной бутыли. В ней оно плескалось, когда бутыль задевали ногой, будто странный, приручённый нами зверь.

– Плохо, что мы сидим тут без женщин, – сказал Ваня, – мужчины без женщин склонны напиваться, а вот женщины, даже чужие, заставляют мужчин держаться в рамках.

– Не в том дело, при женщинах, даже чужих, мужчины стараются выглядеть лучше, чем обычно. Это инстинкт. А у моря – в особенности.

Мы сидели, слушая скрип внутри дома, давно ставшего музеем.

– Ты хотел бы жить у моря? – спросил меня Ваня.

– Во всякое время, кроме летнего. Только я ведь не всегда бездельник. Может, я устроюсь на работу.

Я сказал это с некоторой долей неуверенности, и Ваня, почувствовав моё страдание, не стал меня мучить и перевёл разговор на другое.

– Удивительное дело – я встречаю всё больше мужчин, что кокетничают своим возрастом, не уменьшая, а увеличивая его.

– Это те, кому нужно купить пиво и сигареты? – съязвил я.

– Не, среди этого возраста как раз убавление – перед контролёрами и кассирами. А вот среди сорокапятилетних – сплошь и рядом «я стар, но зато могу пять раз за ночь». То есть можно упирать на «пять раз», но этот типаж упирает на «я стар, но».

– Мужчины часто врут другим мужчинам. Пять, шесть, какая разница… Особенно здесь, на юге.

– Это была метафора упрощения. Я слышал варианты типа: «Я пожил, видел старый мир, но в этом году обогнул земной шар на яхте», «Я застал Хрущёва, но снимаю молоденьких чувих», «Мне много лет, но какой у меня байк… Байк, а не лимузин» – с упором на то, что они совершили подвиг, преодолевая свой (в общем-то, небольшой) возраст.

– «Я пожил, видел старый мир», – сказал молоденькой вампир.

– «Вампиры Кунцево, вампиры Свиблово и вампиры фабрики Ногина»…

– Всё это – разговор о бессмертии.

Мы помолчали, потому что действительно хотелось говорить о бессмертии. А бессмертна лишь поэзия. Даже дома смертны, не квартиры, а именно дома, такие, какие хотели мы для себя как-нибудь построить.

– Знаешь, – сказал Ваня, – самые интересные дома – это мастерские. То место, где человек не просто живёт, а работает. Ну там кузница, горн, железяки там всякие висят. Или у скульптора – дюжина голов-бюстов, на каком-нибудь памятнике хозяйская шляпа, на каменном начальнике пиджак вместо вешалки висит.

– А у математика что?

– У математика то же самое. Запах формул, будто запах шахмат. Видел дом главного ракетного конструктора в Москве? Очень впечатляет. Или вот баня, в которой советские писатели жили посреди рязанских лесов. Баню видел? Да что с тобой говорить?!.

В доме опять заскрипело, а потом и вовсе хлопнула какая-то дверь.

К нам приближались шаги, – видимо, кто-то из сотрудников вылез из своего закутка и решил на нас поглядеть.

Это был молодой человек в старомодном пенсне.

– Прислушался к вашему разговору, простите.

– Да ничего, – отвечал Ваня, – это ведь такой летний стиль: шум моря, вино, беседы о высоком. Мы тут вежливые гости. Не сорим, не кричим, помогаем, если что. Причём беседы наши идут в переменном составе. Один наш товарищ как раз уехал, а правильное количество для разговора – это три человека. Про это всяк может в Писании прочитать.

– То, что чтите Писание, – это хорошо. А то, знаете, в семнадцатом году зашёл в трамвай один революционный матрос и стал проповедовать на новый манер: и Бога у него нигде нет, и на войне этот матрос его не видал, и в мирной жизни не обнаружил. И тут какая-то старушка как брякнет: «Да рылом ты не вышел, чтобы Бога-то видать!» Так все и сели.

Со вкусом рассказал эту историю наш собеседник, будто очевидец, а не прилежный читатель чьих-то мемуаров.

– А стесняюсь спросить, – вдруг произнёс человек в пенсне отчего-то свистящим шёпотом, – а как вы относитесь к советской власти?

– В смысле? Как кончилась, так я к ней стал лучше относиться. Так-то я вообще монархист.

– Монархист? Это прекрасно.

– Ну, прекрасно не прекрасно, а кого на царство звать – непонятно.

– Как кого?!

– Да вот так, – зло сказал Ваня. – Некого. Вопрос о монархии показывает, какая каша находится в головах наших соотечественников. История царей в России ведётся с Ивана IV, имеет массу традиций – от того, что только в России царь имел право зайти за алтарь, до сложных проблем престолонаследия.

Наш собеседник закивал, а Ваня продолжил:

– Беда в том, что представления о монархии спутаны, как мочала.

Я и сам не большой любитель демократической формы правления и склонен к монархизму, но отдаю себе отчёт, что видов монархии – множество. Есть монархии декоративные, есть монаршьи дворы, ставшие чем-то вроде зоопарка в большом городе, которым принято умиляться, есть честные африканские цари, что едят подданных на завтрак не в переносном, а прямом смысле.

Современный обыватель в это старается не вникать – хороший царь для него что-то вроде барина, что приедет и всех рассудит, но непременно – в его, обывателя, пользу. Поэтому нечто идеальное заключено в образе Александра III: бородатый, похож на медведя, крепок телом и любитель выпить, у страны передышка между потрясениями, викторианская Россия, одним словом…

Тут наш гость как-то занервничал.

– Но, следуя этой картине, мы должны ожидать, что вскоре услышим цокот копыт по Тверской и боярин Михалков, в привычной себе роли государя, проследует для уже настоящей коронации в Успенский собор.

А в этом сразу видна некоторая неловкость.

С неловкости очень сложно начинать доверительное правление. (А в отсутствие оного нет смысла звать кого-то на царство – разве как каторжные герои Достоевского, что делали что-то себе во вред, только ради перемены участи.) К тому же, в условиях равноправных религий, сама идея царской власти сомнительна. Светских царей не бывает. Миропомазание сообщает монарху некоторую долю святости, шутить с этим не стоит. Шутить имеет смысл над собой – над тем смешным и скорбным обстоятельством, что мы не можем, оглядевшись вокруг, назвать имя человека, чей авторитет и строй жизни не показались бы смешными в сочетании с короной из Алмазного фонда.

– Да, – закручинился наш собеседник, – государя императора убили. И Гумилёва расстреляли.

– Так и Мандельштама…

– Мандельштама?! – вскинулся наш гость.

Я никогда не любил этих начётчиков, что прекрасно знают, каким образом кого убили, кто сам умер, а чья жизнь истончилась неведомым образом, и начинают поправлять ошибки.

– С Мандельштамом ничего не понятно, – примирительно сказал я.

– Хорошо, что непонятно, а то я тревожился, – вдруг успокоился гость.

– Так вот, настоящий дом должен быть у моряков, у путешественников – в общем, тех людей, что проводят много времени вдали от него. К примеру – лётчики и моряки. Вот они – настоящие поэты.

– Не всякие моряки, – не согласился Ваня. – Представь себе подводников. Запах немытых тел, тусклый свет ламп и общая печаль. Какие там стихи?

– Ну отчего же? – вступился за жителей глубин человек в пенсне. – Я знавал одного немца-подводника, который писал стихи. Может, если бы он летал на аэроплане или дирижабле, судьба бы его сложилась иначе. Но стихи были настоящие – несмотря на запахи внутри лодки.

– Ну да. Волчья стая Деница?

– Кого? Деница? Впрочем, это не важно. Поэзия прорастает везде. Даже при красных.

– Что об этом говорить, когда советская власть кончилась.

– Кончилась, думаете? – Он всё же был в этом не до конца уверен.

– Ну, если вы это в экзистенциальном смысле… Ну, в философском смысле не кончилась. Хотите об этом поговорить?

– Нет, благодарю.

Гость поклонился и ступил в рассвет, как в набегающую волну.

– Мы очень политизированы, – печально сказал Ваня, глядя ему вслед. – А ведь он говорил важные вещи. Дом должен жить после того, как его хозяин умер. Если в доме остался хозяйский дух, то ничего, по сути, не изменится. А самые живые дома у поэтов… Или у художников – потому что они одновременно мастерские. Наверное, у кукольных мастеров ещё такие. Повсюду должны лежать инструменты, и дом должен хранить всё то, что попрятал ушедший хозяин.

– Ты только представь себе, – хмыкнул я, – сколько попрятано скелетов в бетонных полах бандитских дач. И инструменты там сохранились. Такие, знаешь, универсальные инструменты. А вы живите в этом доме, и не рухнет дом – вот так.

Но стало уже совсем жарко, и мы разошлись – очистив стол для пришедших рабочих, что сразу начали выгибать на нём какую-то замысловатую трубу.

* * *

На следующий день мы снова уселись за наш стол. Всё было прежним – и скатерть из газет, и овощи, – только вино было другим.

В доме что-то заскрипело, ухнуло. Мы не повели бровью. Этот дом, приютивший когда-то многих, заслуживал того, чтобы в нём остались звуки шагов и вздохи гостей.

Но мы увидели вполне живого человека.

К нам по лестнице спускался человек, удивительно напоминавший вчерашнего.

Только одет он был попроще: в украинскую вышиванку.

Мы переглянулись: как бы нам не начать долгий разговор о недружбе народов. Это очень неприятный разговор, потому как все нации равны, но все люди обидчивы.

Это, кажется, был один из работяг, что рыли в саду какую-то траншею.

Ваня всё равно помахал ему рукой, и человек в вышиванке подсел к нам за стол.

Он отказался от вина, но с удовольствием выпил водки.

Я присмотрелся, – был этот рабочий вислоус и печален.

– А вот не ходит ли сейчас патруль по набережной? – спросил он.

– Патруль? Ну, может, и ходит. Но тебе-то что, ты не траву будешь продавать, – ответил я.

– Траву? Зачем траву? Сено, что ли? Нет… А документы не заставляют показывать?

Рабочий оказался совсем диким.

– У тебя, мил человек, паспорта, что ль, нет?

Наш собеседник закивал.

– Тут это беда небольшая, – сказал Ваня. – Наливай да пей. Не спросит у тебя никто ничего, не нужен ты никому – ни патрулю, ни Мирозданию.

– Я коммунист, – гордо сказал работяга.

– Все мы тут коммунисты, – одёрнул его я. – Ишь, расхвастался. Я был член партбюро части. За мораль отвечал, мне ещё жёны доносы писали: «Мой муж – сволочь, верните мне мужа».

На рабочего человека в вышиванке это произвело неизгладимое впечатление.

– А как считаете, коммунизм победит?

– Да кто ж его знает? Вот, может, в Германии какой-то коммунизм победил, – хмуро сказал Ваня.

– И что теперь?

– Теперь ночь. Всех ожидает одна ночь.

Про коммунизм нам говорить не хотелось. Я, к примеру, испытывал к теме слишком большое уважение.

Я как-то стоял на венском кладбище вместе со стариками, что дрались с армией во время рабочего восстания в феврале тридцать четвёртого года. Теперь они стояли у могилы своих товарищей и пели знаменитую когда-то песню Эйснера «Заводы, вставайте». Голоса тихие, надтреснутые, а у одного вовсе хрипел у горла аппарат искусственной речи. Но у них была своя правда, чего уж там.

А тут, у моря, за столом, где в стаканы вместо вина была налита расслабленность и благодушие, о классовой борьбе говорить не хотелось.

– Мы забыли про дома полярных лётчиков. Настоящих полярных лётчиков, – сказал я.

– Дом полярного лётчика – палатка во льдах. Или избушка метеостанции – там он стоит, в унтах и толстом свитере. Лётчик диктует радиограмму жене, а радист работает ключом, обливаясь слезами от чужой нежности.

– Голова его повязана бинтом – потому что он только совершил вынужденную посадку, спас самолёт, но себя не уберёг.

– Но жене он об этом не сообщает.

– Она догадается сама, когда он появится на пороге их дома – с орденом, привинченным к гимнастёрке. А в их доме на полу лежит шкура белого медведя, на стене вместо винтовки висит багор с погибшей шхуны, а также портреты погибших друзей Леваневского и Молокова.

– Молоков не погиб. Я помню всё про Молокова.

– Кто ж не помнит Молокова? Да тот тогда и не жил, кто не помнит. Я и Чухновского помню. А уж как я штурмана Аккуратова помню… Я как-то нарисовал сжатого льдами «Челюскина», а матушка моя снесла рисунок лётчику Ляпидевскому. Он передал мне привет. Он привет мне передал! Ощущение было, будто мне передали привет Ахилл или Гектор.

Но дело не в этом, настоящий дом полярного лётчика – лёд и стылая вода Главсевморпути.

– Знаешь, – сказал Ваня, – я думаю, что он и сейчас сидит.

– Кто сидит? Где?

– Хозяин. Сидит внутри своего дома, там же чёрт знает что внутри. Ход какой потайной, комнатка-пенал. Сидит, стихи пишет.

Поэты – люди бессмертные.

– Пушкин.

– Что – Пушкин?

– Бессмертный. Не слушай, это всё глупости.

– Есенин, к примеру, жив. Пьянствует. Тексты для поп-звёзд пишет и дерётся с их охраной, потому что они плохо их поют. Ты вот знаешь, кто пишет все эти песни? То-то, этого никто не знает. Кто видел этих людей? Никто не видел.

– А вот Заболоцкий, стал бы Заболоцкий писать для них? А?

– Писать, может, и не стал. А вот представь себе, сидит Заболоцкий на чужой даче, картошку сажает, потому что только на свою картошку можно надеяться в этой жизни, и вот подруливает к нему Утёсов и говорит…

– Утёсов, значит.

– Не важно, хоть Козин. И говорит: «Братан, дай я песню твою спою». И деньгами ему в нос тычет. Лагерное братство, то-сё. Я бы согласился, чё.

– Вот ты и не Заболоцкий, хотя, может, и согласился бы.

В доме что-то снова заскрипело.

Мы подождали ещё немного, но никто больше не появился.

Поэзия живёт дольше прочих искусств, вот что. Поэзия и есть искусство.

– Ты, Ваня, дистинкции не видишь.

– «Дистинкции не видишь» – это «рамсы попутал», – объяснил Ваня работяге, но он, кажется, не понял и занервничал.

Рабочий человек явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он засобирался – сборы заключались в том, что он незаметно (как он сам думал) стащил со стола наш хлеб и спрятал куда-то в складки своей рубахи.

– Да ладно вам, дорогой товарищ. Возьмите пакетик, – сказал добрый Ваня.

Рабочий ушёл, несколько раз споткнувшись о холмики вынутой из траншеи земли.

Ваня посмотрел ему вслед:

– Надеюсь, он доберётся до дома без проблем. Весь в пролежнях, и выглядит так, будто проспал лет сто. Надеюсь, ты не будешь говорить о преимуществах простого труда над поэзией.

Дом плыл в лучах восходящего солнца, которое пробивалось через листву живого навеса. Он дышал и поскрипывал, как парусный корабль, который только что снялся с якоря и покидает стоянку.

– Ах, друг мой, – сказал Ваня грустно, – квартира не может быть настоящим домом, наши бетонные пеналы взаимозаменяемы – посели в них поэта, он начнёт писать корпоративные гимны и рекламные слоганы. В квартире не бывает настоящего подвала, подполья, где можно прятаться от ареста. Где спрячешься от ареста? Нигде. Всё пропадёт и исчезнет, и дворники неясной восточной национальности вынесут прочь его книги. И ещё вынесут его дряхлый компьютер, на который никто не позарится. Я как-то видел веер дискет около мусорного бака – никто из проходивших школьников и не знал, что это лежит. Наверняка не подозревали, что это можно засунуть в компьютер. А может, там был гениальный роман.

Дом должен быть крепок, как шхуна, там должны быть гарпун, багры и винтовки. В нём должно пахнуть морем и странствиями.

– Ваня, дорогой Ваня, теперь существует целая индустрия по производству коттеджей со старинными фотографиями. Там лучшие ароматизаторы с запахом моря работают в автоматическом режиме – там всё уже есть.

– С поэзией сложнее. Поэзию сложно имитировать.

– Имитировать можно всё.

– Поэты живут вечно, как это сымитируешь? Никак. Поэты не покидают свои дома, вот в чём дело. Поэты по ночам двигают книги в своих библиотеках, скрипят половицами, звенят бокалами в буфете. Вот купит человек коттедж – и кто будет ему скрипеть половицами? Да никто. И гонимых там не спрячешь – разве что подельника, хотя, боюсь, подельника хозяин просто прикопает под клумбой.

Стало припекать, хотя было ещё утро.

Нужно было идти, пока не пришли сотрудники.

Впрочем, и они тут были гости, как и мы.

Хозяин был где-то неподалёку, и, обернувшись напоследок, я бросил взгляд в окошко на верхнем этаже. Но Ваня, тащивший опустевшую бутыль, пихнул меня в спину: «Давай, мол, не задерживай, спать пора».

(захер)

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Екк. 1: 10–11

Я начал навещать дом этой старухи после её смерти гораздо чаще, чем при жизни. То есть раньше я бывал там два-три раза в год – всего раз семь-восемь, наверное. А за одну неделю после похорон я те же семь раз поднялся по её лестнице.

Но обо всём по порядку.

Итак, я заходил к ней в московскую квартиру – подъезд был отремонтирован, и там сидел суровый консьерж, похожий на отставного майора, но в самой квартире потолок давно пошёл ветвистыми трещинами.

Елизавета Васильевна появлялась там как призрак, облако, знак, замещающий какое-то былое, давно утраченное понятие, нечто растворившееся в истории.

Она двигалась быстро, как облачко серого дыма, по коридору к кухне, не касаясь ногами пола. Квартира была огромна, количество комнат не поддавалось учёту, но во всех царил особый стариковский запах. Я помню этот запах – одинаковый, хотя квартиры моих знакомых стариков были разные.

Везде пахло кислым и чуть сладковатым запахом пыльного одиночества.

Время тут остановилось. За окнами стреляли, город превратился во фронтир, когда новые герои жизни с переменным успехом воевали с шерифами и держали в страхе гражданское население. Время от времени герои менялись местами с шерифами или ложились на кладбища под одинаковые плиты, где, белым по чёрному, они были изображены в тренировочных штанах на фоне своих автомобилей.

Однажды под окнами Елизаветы Васильевны взорвали уважаемого бизнесмена – владельца публичного дома. Но стёкла в окнах Елизаветы Васильевны уцелели, так что старуха ничего не заметила. Это был удивительный социальный эксперимент по существованию социального вакуума вокруг одного отдельно взятого человека. Так, в этом вакууме, она и доживала свой век.

Мы несколько раз заходили к Елизавете Васильевне с Раевским. Это было какое-то добровольное наказание – для нас, разумеется.

Мой друг, правда, писал какую-то книгу, где в качестве массовки проезжал на заднем плане генерал инженерных войск, покойный муж нашей старухи. Этот генерал прошёл в боях от волжских степей до гор Центральной Европы, то взрывая переправы, то вновь наводя мосты. Он уберёгся от всех военных опасностей. Неприятность особого свойства подкараулила его через несколько лет после Победы.

Он уже приступил к чему-то ракетно-трофейному и несколько раз скатался на завоёванный Запад, а также на место нового строительства. Случилась ли какая-то интрига, или были сказаны лишние слова – об этом лучше знал Раевский. Так или иначе, генерал поехал чуть южнее – почти в направлении своего нового строительства, только теперь без погон и ремня.

Мне кажется, что его прибрали вместо командующего, его непосредственного начальника. В деле появились какие-то трофеи, описи несметных картин и резной мебели. Уже беззубого генерала изъяли из казахстанской степи в начале пятидесятых, вернули квартиру и дачу, и он ещё несколько лет строил что-то секретное. Раевский рассказывал о какой-то огромной радиолокационной станции – не то посреди тайги, не то в тундре, – и он мечтал туда съездить, но даже работа над книгой не переместила его туда.

Генерал умер в отставке, не закончив мемуары. Более того, дошёл он в них только до казавшегося ему забавным эпизода, когда он в числе прочих трибунальцев вывел Верховного правителя к иркутской проруби, где заключённые стирали своё бельё. Сорок последующих лет его биографии провалились в небытие – задаром.

Мебель, впрочем, от него осталась. Часть этой резной мебели я видел – когда дачу отобрали, морёный немецкий дуб так и остался стоять в комнатах огромной, срубленной на века русской избы. Такими же, как и прежде, этот дуб вкупе с карельской берёзой генерал с женой обнаружили через пять лет своего отсутствия. Такими же мы их видели с Раевским, когда вдова попросила забрать в город что-то из вещей из жалованного правительством угодья.

В каком-то смысле генералу повезло – если бы у дачи появился конкретный хозяин, то генерал бы никогда не вернулся туда. А так, то же ведомство, что изъяло генерала, возвратило его и заодно отдало обратно несколько опустевший дом рядом со столицей.

Прошло совсем немного его вольного времени, и инженерный генерал схватился за сердце, сидя в своём кресле-качалке. Газета с фотографией Гагарина упала на пол веранды – с тех пор его вдова за город не ездила.

Как-то мы с Раевским даже поехали на эту дачу чинить забор. Забор образца сорок шестого года истлел, повалился, и дерево сыпалось в руках. Кончилось всё тем, что мы просто натянули проволоку по границам участка, развесив по ней дырявые мешки от цемента. В сарае врос в землю боевой «виллис» генерала, так и не починенный, а оттого не востребованный хозяевами. Цены бы ему сейчас не было – если бы сарай лет двадцать назад не сложился, как карточный домик, накрыв машину. Доски мгновенно обросли плющом, и мне иногда казалось, что автомобиль только почудился.

* * *

В эти времена Елизавета Васильевна уже окончательно выжила из ума – страхи обступали её, как пассажиры в вагоне метро. Она не дала нам ключей от дачного дома – видно, боялась, что мы его не запрём, или запрём не так, или вовсе сделаем что-то такое, что дом исчезнет – с треском и скандалом.

Сначала я даже обиделся, но, поглядев на Раевского, понял, что это тоже часть кармы. Это надо избыть, перетерпеть. Раевский, впрочем, не терпел – он отжал доску, скрылся в доме, а потом вылез с таким лицом, что я понял: снаружи гораздо лучше, чем внутри.

Мы курили на рассохшейся скамейке, а вокруг струился запах засыпающего на зиму леса. Дачники разъехались, только с дальней стороны, где стояло несколько каменных замков за высокими заборами, шёл дым от тлеющих мангалов.

Там жили постоянно, но жизнь эта была нам неведома. Вдруг что-то ахнуло за этими заборами, и началась пальба, от которой заложило в ушах. Небо вспыхнуло синим и розовым, и стало понятно, что это стреляют так, понарошку. Салютуют шашлыку и водке.

* * *

На следующий год Елизавета Васильевна умерла – меня в ту пору не было в городе, и я узнал об этом на следующий день после похорон. Квартира была как-то стремительно оприходована невесть откуда взявшимися родственниками. Клянусь, среди десятков фотографий на стенах этих лиц не было. Однако Раевский с ними как-то сговорился, и ему дали порыться в архивах. Он вообще напоминал мне бармена в салуне, который является фигурой постоянной – в отличие от смертных героев и шерифов.

И я аккуратно, день за днём в течение недели, навещал дом покойницы, помогая Раевскому грузить альбомы, где офицеры бесстрашно и глупо смотрели в дула фотографических аппаратов, и перебирать щербатые граммофонные пластинки, паковать старые журналы, сыпавшиеся песком в пальцах.

Хитрый Раевский, впрочем, предугадал всё, и то, что не унёс тогда, он забрал ещё через пару дней из мусорного контейнера. Мы набили обе машины – и мою, и его – письмами и фотографиями.

Он позвонил мне через три дня и заехал.

– Ты знаешь, что такое Захер?

Я глупо улыбнулся.

– Нет, ты не понял. Про Захер писал ещё Вольфганг Тетельбойм в «Scharteke». Захер – это сосредоточение всего, особое состояние смысла. Захер – слово хазарское, значит примерно то же, что и multum in parvo…

– Э-э? – спросил я, но он не слушал.

– Захер – это прессованное время ничегонеделания. Да будто ты сам никогда в жизни не говорил «захер»…

Я наклонился к нему и сказал:

– Говорил. У нас в геологической партии был такой Борис Матвеевич Захер. Полтундры обмирало от восторга, слыша его радиограммы: «Срочно вышлите обсадные трубы. Захер».

– Смешного мало. А вот Захер существует. И теперь понятно где. Я, только я знаю – где.

* * *

Я сел к нему в машину, и первое, что увидел, – тусклый ствол помпового ружья, небрежно прикрытый тряпкой. Тогда я сообразил, что дело серьёзное, – не сказать, что я рисковал стать всадником без головы, но всё же поёжился. Итак, мы выехали из города за полночь и достигли генеральской дачи ещё в полной темноте. Но тьмы на улице не было – на дачной улице белым лагерным светом сияли охранные прожектора. Я обнаружил, что за год сама дача совершенно не изменилась. Изменилась, правда, вся местность вокруг – дом покойной Елизаветы Васильевны стоял в окружении уродливых трёхэтажных строений с башенками и балкончиками. Часть строительного мусора соседи, недолго думая, сгребли на пустынный участок покойницы.

Мы с Раевским пробрались к дому, и мой друг, как и год назад, поддел доской дверь. Что-то скрипнуло, и дверь открылась.

Мы шагнули в затхлую темноту.

– Сторож не будет против? Может, не будем огня зажигать?

– Огня ты тут не найдёшь. Тут никакого огня нет, – хрипло ответил Раевский. – И сторожа, кстати, тоже.

Теперь мы находились на веранде, заваленной какими-то ящиками.

В комнате нас встретила гигантская печь, тускло блеснувшая изразцами.

Чужие вещи объявили нам войну, и при следующем шаге моя голова ударилась о жестяную детскую ванночку, висевшую на стене, потом нам под ноги бросился велосипед, а потом Раевский вступил ногой прямо в ведро с каким-то гнильём.

Снаружи светало.

Рассеянный утренний свет расходящимися лучами из щели ставен прошил комнату.

* * *

Вот наконец мы нашли люк в подвал и ступили на склизлые ступени.

И я тут же налетел на Раевского, который, сделав несколько шагов, остановился как вкопанный. Помедлив, он прижался к стене, открыв мне странную картину. Прямо на ступени перед нами лежал Захер.

Он жил на этой ступени своей вечной жизнью, как жил много лет до нас и будет жить после нашей смерти.

Захер сиял равнодушным сиянием, переливался внутри себя – из пустого в порожнее.

Можно было смотреть на этот процесс бесконечно. Захер действительно создавал вокруг себя поле отчуждения, где всё было бессмысленно и легко. Рядом с ним время замедлялось и текло, как мёд из ложки. И мы долго смотрели в красное и фиолетовое мельтешение этого бешеного глобуса.

Когда мы выбрались из подвала, то обнаружили, что уже смеркается. Мы провели рядом с Захером целый день, не заметив этого.

Потом Раевский подогрел в таганке супчик, и мы легли спать.

– Ты знаешь, – сказал мой друг, – найдя Захер, я перестал быть самим собой.

Я ничего не ответил. В этот момент я представлял себе, как солдаты таскают трофейную мебель и вдруг задевают углом какого-нибудь комода о лестницу. Захер выпадает из потайного ящичка и, подпрыгивая, как знаменитый русский пятак, скатывается по ступеням в подвал. И с этого момента гибель империи становится неотвратимой.

Бессмысленность начинает отравлять огромный организм, раскинувшийся от Владивостока до Берлина, словно свинцовые трубы – римских граждан. Всё дело в том, что трофейное не идёт впрок. Трофейное замедляет развитие, хотя кажется, что ускоряет его.

В «Летописи Орды» Гумилёва я читал, что хан Могита, захватывая города, предавал их огню – и его воины были приучены равнодушно смотреть, как сгорает всё – и живое, и мёртвое. В плен он не брал никого, и его армия не трогала ни одного гвоздя на пожарищах. В чём-то хан был прав.

Раевский продолжал говорить, и я, очнувшись, прислушался.

– …Первая точка – смысл вещей, а это – полюс бессмысленности. В одном случае, всмотревшись в светящуюся точку, ты видишь отражение всего сущего, а вглядевшись в свечение Захера, ты видишь тщетность всех начинаний. Там свет, здесь тень. Знаешь, Тетельбойм писал об истории Захера как о списке распавшихся структур, мартирологе империй и царств.

Я снова представил себе радиоактивный путь этого шарика и какого-нибудь лейтенанта трофейной службы, что, зайдя в разбитую виллу, указывает пальцем отделению ничего не подозревающих солдат – вот это… и это… И комод поднимают на руки, тащат на двор к машине… И всё, чтобы лишний раз доказать, что трофейное, за хер взятое – не впрок. Сладкая вялость от этого шарика распространяется дальше и дальше, жиреют на дачных скамейках генералы, и элита страны спит в вечном послеобеденном сне.

* * *

Мы провели несколько дней в этом доме, как заворожённые наблюдая за вечной жизнью Захера. Наконец, обессиленные, мы выползли из дома, чтобы прийти в себя.

Мы решили купить эту дачу. Ни Раевский, ни я не знали ещё зачем – мы были будто наркоманы, готовые заложить последнее ради Главной Дозы. Мы были убеждены, что нам самое место здесь – вдали от разбойной столицы, от первичного накопления капитала с ковбойской стрельбой в банках и офисах. Идея эта была странная, эта сельская местность чуть не каждый вечер оглашалась пальбой – и было не очень понятно, салют это или дом какого-нибудь нового хозяина жизни обложил особый и специальный милицейский отряд.

Раевский долго уговаривал родственников, те жались и никак не могли определиться с ценой.

Однако Раевский уломал их, и, уплатив задаток, мы снова поехали в дачный кооператив.

* * *

Когда мы выруливали на дачную дорогу с шоссе, то поразились совсем иному ощущению.

Теперь время вокруг вовсе не казалось таким затхлым и спрессованным, как тем зимним утром. Впрочем, настала весна, и солнце пьянило не хуже спирта.

Мы, треща камешками под покрышками, подъехали к даче Елизаветы Васильевны.

Но никакой дачи уже не было. Рычала бетономешалка, и рабочие с неподвижными азиатскими лицами клали фундамент.

Посредине участка был котлован с мёртвой весенней водой.

Я разговорился со сторожем.

Обнаружились иные, какие-то более правильные родственники, и оказалось, что дача была продана ещё до того, как мы впервые ступили на лестницу, ведущую в её подвал.

Новый владелец был недоволен грунтом (а также вялыми азиатскими строителями) и стал строить дом на другом месте, а старое отвёл под пруд.

– Шестьдесят машин грунта вывез, – сказал сторож. – Шестьдесят. Не шутка.

Чего тут было шутить – коли шестьдесят машин.

Тем более что, как только всё вывезли, работа заспорилась, строители оживились, и время побежало быстрее.

Словом, дело пошло на лад.

(репортаж)

Избави боже всякого знаться с знахарями и колдуньями!

Василий Нарежный. Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова

Она поехала к колдунье на электричке.

Новая машина была на доводке в автосервисе. Машину она свою любила – купленную в рассрочку, нетронутую, ласковую, будто придуманный, но нерождённый ребёнок.

Было холодно и промозгло, самая ненавидимая ею погода, дурные тона зимы.

– Что ты хочешь? – спросила колдунья. – Не торопись с ответом. И вообще: говорить ничего не надо. Просто представь себе, что ты хочешь, просто представь.

Она закрыла глаза и представила – она стоит перед машиной с микрофоном и ведёт репортаж. Ей нужен сюжет, добротный, не постановочный. Тогда начальство успокоится.

За свою долгую (ей казалось – долгую) службу в редакции она много раз наблюдала процесс выбора новостей.

Это были редакционные совещания, где несколько людей напряжённо думали, что обсудить в эфире и какую надо писать подводку. Каждый раз она ощущала себя кафкианским персонажем… Нет, скорее, очевидцем составления борхесовского списка животных. Хоть она и сама потом объясняла практикантам, как устроены новости, это ощущение безумия её не покидало. Практиканты уходили и приходили новые, она вдруг видела их в новостях с микрофоном на фоне значительных событий и событий помельче, а она оставалась писать какие-то глупые тексты. Она писала о том, что называлось не-новости, – даже не о разводе президента или убийстве банкира, а о том, что Всемирная организация здравоохранения объявила любовь болезнью и присвоила ей номер. Эту новость она встречала на чужих сайтах уже несколько лет, но тут и она годилась. Диктор скажет в самом конце сводки о любви, и люди потом будут повторять: «А вы слышали, что медики…» Никто из них не полезет на сайт этих медиков, чтобы убедиться, что под этим номером написано что-то вроде «И прочие психические расстройства». А на следующий день новостью оказывался самый толстый кот.

У коллег новостью оказывается нечто, что может произойти, но об этом говорили так, будто это уже произошло, – вроде как постоянно путают законопроект и закон. Она даже слышала фразу «Теперь принят законопроект». Обсуждение этих не-новостей предугадал давным-давно умерший писатель: «Говорят, скоро всем бабам отрежут задницы и пустят их гулять по Володарской. Это не верно! Бабам задниц резать не будут».

Но ей нельзя было про писателей и законопроекты, её удел был – толстые коты и смешные замыкающие новости про любовь.

– Езжай в Опалиху. Там завтра будут убивать ведьму, – устало сказала колдунья. – Деньги кинь в кувшин у двери.

* * *

Она договорилась с оператором, и на следующий день выехали из города, уже на её новой машине.

Оператор сидел справа и рассказывал о своём родственнике, который был адвокатом. Этому адвокату пришлось защищать группу крестьян, убивших колдуна. Крестьяне принадлежали к какой-то северной народности. Из Москвы все северные народности кажутся оленеводами, но эти жили куда ближе и были настоящими крестьянами на земле, в прежние времена даже с помещиком. Название народности оператор забыл, но запомнил, что подсудимые были абсолютно уверены, что убитый был колдуном. Он был колдуном – и всё тут…

Адвокат построил защиту на том, что неграмотные люди были уверены, что творят добро. Они убивали колдуна, а не человека. Виноваты в этом деле попы и помещики, что веками оболванивали крестьян, одурманивали их разум. Помещику ничего не могло навредить – он сгинул в Гражданскую войну, а деревенского священника расстреляли накануне. Время было жёсткое, тридцатые годы, но одних убийц оправдали, а других приговорили к общественным работам и порицанию.

И вот после заседания адвокат разговорился с одним отпущенным на волю.

Спросил его, что он чувствует, попенял на необразованность народа и что «нельзя же так».

– Э, брось, гражданин начальник, – отвечал ему убийца, смышлёный молодой парень, даже учившийся в школе. – Это ничего, что с образованием у нас пока швах, а вот то, что колдунов у нас много, вот это – беда. Но уж теперь с вашей помощью мы изведём их – всех до одного!

Она выслушала эту историю, не отрывая глаз от дороги. Хорошо бы такое вставить в репортаж – но длинновато и не обросло документированными деталями. Посмотреть, что ли, что это мог быть за процесс? Год? Место?

Однако оператор ничего не мог больше вспомнить.

* * *

Местность была окрашена всё тем же дурным зимним цветом – но эти переливы серого теперь её не раздражали.

В Опалихе они сразу нашли нужный дом. У редкого забора со штакетинами стояла толпа. Люди молчали, но что-то в этом молчании было угрожающее.

Она встала перед забором, откинула капюшон и взяла микрофон в руку:

– Мы с вами находимся…

Все было как в мечтах – сейчас эта толпа ринется в дом и произойдёт то, что сделает ей карьеру.

Ничего не происходило, хотя среди людей поднялся странный, пока едва слышный ропот.

Оператор поманил её рукой: они подошли с другой стороны и, прячась за сортирными постройками, побежали к дому. Издали слышался глухой ропот, а тут было сравнительно тихо. Засвистела какая-то птица, прячась под крышей. Ступени крыльца прогнили, на них лежал нетронутый мокрый снег.

Всё покрывала серая облупленная краска запустения.

Дверь была открыта, и они быстро прошли дом насквозь, как подземный переход. Оператор топал за ней, и на его лице отражалось отвращение к виду и запахам старого жилья. Наконец они ступили в дальнюю комнату. Там, в стылом воздухе, запасённом с морозов, лежала старуха. Она, покрытая истлевшим одеялом, обирала пальцами его край, мычала что-то своё и не обратила внимания на пришельцев.

Но только гостья подошла ближе, старуха вдруг цепко схватила её за руку своей птичьей лапкой и забормотала: «Ты… Ты…»

Но о чём это, к чему, что должна была сказать старуха ещё – они не поняли.

Так ничего и не добившись, они покинули дом.

По нечищеной дорожке они вышли на улицу и увидели, как толпа обернулась к ним.

– Ведьма! – крикнула женщина в белом платке.

Толпа сделала шаг вперёд.

Оператор отскочил в сторону, но продолжал снимать.

– Ведьма! – подхватил нестройный хор, и кольцо сомкнулось.

Оператор остался снаружи и сразу вскочил на крышу машины.

Её машины.

Она хотела крикнуть ему что-то про вмятины, кредит, ремонт, но тут её ударили в первый раз.

– Ведьма! Ведьма! – кричали ей в ухо, но всё тише и тише.

Мир окрасился в яркие и радужные тона.

И наконец она поплыла куда-то в совершенной тишине.

(предсказание)

– Избавьте меня! – умолял жалобным голосом астролог. – Зато я предскажу вам будущность вашу.

И. И. Лажечников. Ледяной дом (1835)

Это был давний год, когда убрали Ленина с денег.

Странное безвременье, и вот, бросив работу, посредине недели мы поехали на дачу.

Дача была прекрасна, меня, впрочем, насторожило название Белые Столбы.

Что-то было в нём заведомо психиатрическое, а ведь мы только что навещали нашего приятеля в психушке.

Он хотел увильнуть от армии, да сошёл с ума по-настоящему.

Мы опоздали и увидели, как ночные посетители сквозь огромное стекло, расплющив носы, разглядывают душевнобольных. Кто есть кто по обе стороны стекла – было неясно. Мы дали охране немного денег, но заблудились и долго ходили ночью по коридорам. Наконец нам посоветовали пройти к буйным – мы подобрали ключ и проникли туда. Санитары очень нам обрадовались, и мы долго пили, сидя вперемешку – посетители, симулянты, сумасшедшие и охрана. Один из охранников и рассказывал нам про службу в Белых Столбах.

А теперь мы туда приехали – правда, на чужую дачу. Приехали той стылой мартовской порой, когда природа раздумывает, греться ей или заснуть опять в холодной своей стране.

Старая дача была гулкой и пустой. В углу сидел наш друг-скульптор, воткнув в пол серебристые костыли. Из-за этих костылей он был похож на паука. Он жил на этой даче зимой и летом: зимой дом жарко топился, а потом, казалось, несколько месяцев медленно остывал – потрескивали балки, сами собой скрипели ступени лестниц, звякали стёкла в плетёных окнах веранды.

Скрип-скрип, будто скурлы-скурлы, время брало своё, и всё качал головой на комоде китайский болванчик, которого единственный раз тронули лет десять назад. Много тут было чудес – например, будильник, что шёл в обратную сторону, и бюст Ворошилова, у которого светились глаза. Скрипя половицами, я пошёл к комоду и принялся разглядывать пёстрый народ на нём: рядом с китайцем стоял другой бюст – бюст Чайковского с облупленным носом. Сидел рядом, закинув ногу на ногу, клоун из «Макдоналдса», настоящие исторические слоники спешили на водопой.

Тикал ещё один будильник всё с тем же слоником, ещё два стучали своей металлической требухой рядом, и все показывали разное время.

* * *

Лодочник только что вернулся с выставки «Антикварный салон», где выбирал себе буфет. Я слушал его и думал, что эта выставка больше всего напоминала мне барахолку на далёкой Удельной. Той самой станции Удельная, с которой бежал в Финляндию Ленин.

Мы принялись вспоминать вещи прошлого – исчезнувшие давно радиолы, магнитофоны и устройства для заточки безопасных бритв. Продолжая ленинскую тему, группа «Ленинград» хрипела что-то в дребезжащем динамике. Мы разговаривали о бессмысленных подарках и о том, что каждая вещь должна найти своего хозяина.

Раевский рассказал о двух друзьях, которые развелись, а потом снова женились – каждый на жене друга. Подарки судьбы нашли своих хозяев.

Я поднялся по лестнице на второй этаж – мимо смешных плакатов по технике безопасности. Прямо передо мной стояла покрытая паутиной статуя солдата-освободителя в полный рост, с автоматом наперевес.

Я вытер ему юношеское лицо и принялся глядеть на улицу дачного посёлка.

Хорошо быть дачником. Жить и состариться в своём домике, сидеть на лавочке, где ветераны вспоминают былые битвы, победы и поражения, что сменяли друг друга с незавидной периодичностью. Перебирают в памяти десантные операции на дачных участках, ковровые бомбометания, танковые бои в районе кухни. Нормально. И вечный бой, покой нам только снится.

И здесь вокруг меня была масса осколков этой материальной цивилизации. Пустые банки, коробки, два велосипеда, старый телевизор… И у меня на даче были такие предметы – лётная фуражка, огромная кожаная куртка коричневого цвета с испорченной молнией. Была она похожа на бронежилет по своим панцирным свойствам.

И велосипед, конечно.

Да, поздно, братан, склеили тебе ласты, да. Не отопрёсси. Воспоминания – едкая кислота, однако.

Ходики отмеряли прошлое время – империя разваливалась, нам всем предстояло как-то жить дальше, и никто не знал как. Кислый сигаретный дым тянулся из окошка над забором, улицей и всей страной на четыре буквы.

Внизу Раевский рассказывал анекдоты.

Утробно хохотал наш хозяин и бил костылями в пол.

– Это вы прекратите. Гуманизм развращает, а последовательный гуманизм развращает абсолютно, – сказал внизу кто-то.

Как жить – было совершенно непонятно. Спросить было некого, неоткуда было ждать знамений. Разве выйти к лесному капищу и приносить жертвы – всё равно мы были молоды и нерелигиозны.

Вся беда в том, что Лодочник очень сильно храпит. В одном доме нас по ошибке положили на угловой диван. И вместо того чтобы лечь пятками друг к другу, мы легли головами в этот угол. Дверь в комнату дрожала и выгибалась на петлях. Казалось, что Годзилла жрёт там одновременно Мотрю и Батрю…

Пришлось встать и, спустившись, вести полночи разговоры на кухне – о сущем и вещем. Там говорили о чужом и о трофейном – тема эта странная и болезненная.

Русскому человеку с чужими вещами не везёт. И ведь дело не в воровстве – оно свойственно русскому человеку не более, чем другим нациям, а может, и менее – в силу разных жизненных опасностей. Найдёт такой человек подкову в дорожной пыли, прибьёт к косяку. А она возьми и упади ему на голову – потому как поднял то, что не от земли выросло. Считал бы у себя во рту зубы, а не железо на дороге искал. Или обнаружит русский человек в огороде бесхозный самолёт да и сделает точно такой же. Мог бы и свой сделать, да и получше, – но судьба опять стучит ему по голове и требует, чтоб точь-в-точь как дармовой. Зачем так – никто не поймёт: чужа одёжа не надёжа, чужой муж не кормилец. И всё эта рачительность с чужой вещью как-то боком выходит – как найдётся чемодан, так окажется, что без ручки. Как приблудится собака, то вшивая и кусачая.

А начнёт русский человек из хороших чувств кого мирить, чужим счастьем заниматься – и вовсе конфуз выйдет. Враги тут же помирятся, начнут его самого бить, обдерут ещё как липку – насилу уйдёт живым. И то верно, ишь, зашёл в чужую клеть молебен петь. Воротится русский человек, ругаясь и кляня и Африку, и чужой турецкий берег – прочь, прочь, наваждение! Всякому зерну своя борозда, и поклянётся, что из дома – никуда.

А ты, кошелёк на верёвочке, ты, злодей-искуситель, – прочь, прочь, сгинь отседова, свои волосы как хошь ерошь, а моих не ворошь. Забери своё чужое, а мы нашего своего купим, хоть копеечку не сэкономим, да рубль не потеряем, пометём всяко перед своими воротами, держаться будем своего кармана, да и если ковырять, то – в своём носу.

* * *

Когда отзвенела гитарная струна и просохло в стаканах, я понял, что в эту ночь хрупкого равновесия нет смысла спать в чужом доме. И, чуть рассвело, мы с Лодочником двинулись домой.

Лодочник ехал на чёрном «мерседесе», похожем на катафалк. Но машина торговца смертью и должна быть чёрного цвета и наводить ужас.

Я первый заметил поворот на Горки Ленинские. Это было по пути, и горки в моей стране всегда находятся рядом со столбами. Мы повернули и отправились к Ленину.

Из-за холма показался огромный куб музея. Мы вылезли из машины и обнаружили в вестибюле очередь. Откуда-то возник старичок с лицом макдоналдсовского клоуна и всунул мне в руку бумажку с номером. На немой вопрос старик отвечал, что очередь давно расписана.

Я принялся оглядывать большой зал со статуей. За спиной вождя вентилятор усердно колыхал красные знамёна.

– Может, не будем ждать? – Лодочник заскучал, его звали в дорогу дела. – Что мы в этом музее не видели? Тебе что, экскурсия эта нужна?

Сидящие в очереди как-то странно на него покосились.

– А я поеду, пожалуй. Хорошо?

Я не стал его задерживать и принялся думать о том, что хочу увидеть в этом музее. Инвалидную коляску с хитрым иностранным моторчиком? Музейные шторы в смертной комнате? Кровать, где лежал человек, превратившийся в овощ, но перед тем поставивший вверх ногами целый свет? Жила на кровати огромная лысая луковица, сто шестьдесят семь сантиметров мирового коммунизма. Луковица загнивала, прела, и вскоре её выпотрошили, оставив одну шелуху. Всё это ужасно грустно.

* * *

Мои размышления прервал сосед. Я не заметил, как он подсел, – меж тем это был настоящий китаец, удивительно похожий на того болванчика, которого я только что видел на чужом комоде.

– А вы про что хотите спросить? – Китаец прекрасно говорил по-русски.

Я как-то опешил и взял слишком большую паузу, так что он продолжил:

– Мне кажется, самая большая проблема – понять, как сохранить завоевания социализма.

– Ну да, ну да.

Но китайца одёрнула старуха, сидевшая впереди:

– Это не самое главное, главная задача – борьба с масонами.

Я чуть не плюнул от обиды.

– А я вот Ленина видел, – сказал кто-то.

Все разом бросили спорить и повернулись к старичку в кепке.

– Лет двадцать как, я тогда жениться думал. Или не жениться… – Старичок опирался на палку, а теперь даже положил голову на её рукоять. – Ленин, он ведь для каждого свой. Печник придёт к нему – он как печь, а художник какой-нибудь – он как картина. Главное, он понятный очень. Вот одна бабушка партийная приехала на съезд, Ленин к ней ночью пришёл и говорит: «Так и так, надо Сталина из Мавзолея вынести – тяжело мне вместе с ним лежать». Известный факт – так она с трибуны и рассказала. Никто не посмел перечить.

– А вот не надо было выносить, – возразил кто-то.

– Может и звездой воссиять, – закончил старичок.

– Вождь не был звездой, – опять вмешался тот же голос. – Звезда – признак демократического общества. Вождь был сакрален и спрятан. У него только горящее окно в Кремле, а звёзды – для эстрады. Там, где эти ваши безумные козлистки и лемешистки, а также подглядывание за кубанской казачьей делегацией вполне в стиле делегации венской.

– Вы о чём, мужчина? – обиделся кто-то. – Никаких козлисток давно нет!..

– А я бы спросила насчёт кооперативов. Будут ли ещё кооперативы, – не слушая никого, сказала себе под нос старушка в платочке.

* * *

Всё это давно напоминало очередь пенсионеров в поликлинике, и я пошёл прогуляться – мимо чудовищной групповой статуи Меркурова «Рабочие несут гроб с телом Ленина». Она была страшна как групповой адский грех, вернее, как наказание за него. Рабочие были похожи на мертвецов и, казалось, валились куда-то в преисподнюю со своим страшным грузом. А Ленин, как и положено, казался живее их всех.

Я пошевелил волосами, разглядывая её, и пошёл к зиккурату вокзала, издали похожему на Московский университет.

Сзади меня послышались шаги – кто-то нагонял меня по склизкой полевой дороге. Когда мы поравнялись, фигура путника показалась мне смутно знакомой. На всякий случай я кивнул, и человек ответил тем же. Мы где-то виделись с ним, но где, я не мог припомнить.

– Уже принял? – спросил он.

Я, не совсем ещё догадавшись, о чём он, ответил, что нет.

– Это ничего, он всех принимает.

– А вам что сказал?

– Не важно, что он говорит, важно – как. Он может вообще ничего не говорить – когда я вошёл в кабинет, то увидел фигуру человека, вписанного в круг, а в центре – мотор. Я сразу узнал его – это была турбина Глушко. Даже лопатки турбины были видны. И я сразу понял, о чём это, – надо подписывать контракт с китайцами.

– Ну, раз турбина… – протянул я.

Но мой спутник торопился к станции. Впрочем, я уже догадался, что ожидают люди в зале. Какая там экскурсия, когда тут такое!

Когда я снова вернулся в зал ожидания, спор горел с новой силой. Вслушавшись, я понял, что хоть произносятся те же фразы, но спорят уже совершенно другие люди. Я сверился с номерами – было видно, что сидеть мне ещё долго.

Меж тем рядом говорили о высоком – то есть о русской культуре.

– А вы Лихачёва Дмитрия не любите, а он страдал за ны при Понтийском Пилате. Ему говорили: отрекись от «Слова о полку Игореве», а он говорил: «Ни хера! Режьте меня, кормите меня тухлыми соловецкими раками!» Так всех раков и съел. Нет больше на Соловках раков. А монахи разводили-разводили.

– Не надо ёрничать! К тому же у нас не было ничего одноразового! Вот про что надо спрашивать! Нужно одноразовое?

– Ну почему? Солдаты были одноразовые. Много чего одноразового было.

Кто-то другой говорил:

– Какое ж у Зощенко-то порядочное образование? Позвольте спросить? Вахлак вахлаком! – надрывался кто-то.

Над ухом у меня бубнили:

– Вот один солдат пришёл – и увидел только чайник. Большой чайник, мятый такой, алюминиевый. Зато с кипятком. А вот один художник был неблагодарен. Практически ничего не видел, только чёрный квадрат на фоне белой простыни. Стал формалистом, и все дела.

– Да, теперь все стыд забыли – если бы человек что-то сказал о себе, а тут он требует. Я очень тщательно стараюсь исполнять обязательства, а тут этих обязательств не вижу. Почему ко мне подходит человек, который говорит «Дай». Почему я должен? Мне кажется, это неправильно.

Под эти разговоры я уснул.

Наконец меня кто-то тряхнул за плечо. Это был старик, который сделал мне знак пересесть к дверям.

Приближалась моя очередь.

Старик рассказал, что уже один раз был здесь, и когда его впустили внутрь, то он увидел странную конструкцию из стеклянных трубочек и колб. Не будь дураком, он понял, что это перегонный куб.

Вернувшись к себе в деревню, старик сделал из этого соответствующие выводы – и точно, через месяц Горбачёв издал соответствующий указ, и водка стала по талонам.

* * *

Время тянулось, как дешёвые конфеты моего детства, – я то засыпал, то выныривал на поверхность, туда, где шли бесконечные разговоры о предсказаниях. Я представлял, что́ мне явится за дверью, и никак не мог представить, я думал о том, сумею ли я понять предсказание или так и пойду по жизни смущённый и неразъяснённый.

Но вдруг меня потрясли за плечо, и уж на этот раз я понял – пора.

Я открыл дверь и, отведя в сторону тяжёлую портьеру, вошёл в кабинет.

Передо мной стоял стол, покрытый зелёным сукном. За столом сидел лысоватый человек с бородкой и писал что-то, положив мизинец в рот.

Не прерывая своего занятия, он указал мне на кресло, и я приготовился к самому страшному.

(семиструнка)

В руках появилась старинная семиструнная гитара, и он что-то хрипло и непонятно запел о вышках, часовых и далёком доме.

Сергей Криворотов. Последний бюрокретин

Я ждал Гамулина, а никакого Гамулина не было – встала у него машина на Егорьевском шоссе, и он меня не встретил.

Вечер, как сонное одеяло, укрывал землю. Начал моросить осенний дождик. Мне надоело, стоя на обочине, держать над головой зонтик, и я пошёл через подлесок к станции, чтобы спрятаться под её худую крышу.

Там, у кассы, уже сидел один человек.

Старик в резиновых сапогах и хорошей спортивной куртке ждал чего-то на перевёрнутой плетёной корзине.

Я дал ему закурить, и мы молча стали смотреть на мокнущие пути.

Подошёл, пыхтя, дизель на Егорьевск, выплюнул рабочих, сразу севших в отправляющуюся мотодрезину, и какого-то похожего на цыгана туриста с разноцветным рюкзаком. Жаль, что не надо было мне на Егорьевск, совсем не надо.

Старик оглядел опустевшую платформу и засобирался.

– Не приехали? – спросил я.

– Кто?

– Ну, там… Ваши…

Но оказалось, старик никого не ждал, а просто каждый день выходил на станцию, чтобы встретить поезд, а потом поглядеть, как он исчезает вдали. Он давно жил здесь, купив дом в товариществе садоводов, и даже подрабатывал там же сторожем.

Время сторожа было с сентября по апрель, когда домики садоводов пустели. Тогда старик чувствовал себя настоящим хозяином необитаемого островка на просеке под линией электропередач.

– У нас места-то хорошие. У нас тут Ленин умер, – сказал старик веско.

Мы пошли по тропинке, что вела под мачтами ЛЭП к зелёному забору. Пахло осенней сыростью и мочёным песком прошлого, на котором так хорошо работает двигатель ностальгии.

Я воткнул посреди стола бутылку коньяка, припасённого вовсе не для этого случая. Но и хозяин, пошарив под столом, достал какую-то наливку ядовито-красного цвета.

Старик извлёк откуда-то два стакана – чуть почище для меня, а другой, с несмываемой чайной плёнкой, для себя. Мы выпили, каждый – чужого, и стали слушать нарастающий свист электрического чайника. Дождь разошёлся и уже вовсю барабанил по жестяной крыше.

Потом мы поменялись, и каждый выпил своего, а потом и вовсе перестали обращать внимание на принадлежность жидкостей.

Странный звук вдруг раздался где-то рядом, мне показалось – за калиткой, будто кто-то быстро перебрал гитарные струны. Я с недоумением посмотрел на сторожа.

– А ты про потерянный слёт слыхал? – спросил он.

– В смысле? Какой слёт? Туристов?

– Ну, это только так называется – туристов. Никаких не туристов… Давай ещё выпьем, и я расскажу. Дело было так: один грибник пошёл как-то в лес, набрал немерено опят, а потом понял, что заблудился и настала ночь. Нечего делать, надо было устраиваться как-то в лесу, ждать рассвета, чтобы найти дорогу обратно. Тогда ведь народу было по лесам мало, дачников, считай, по пальцам, тропы сплошь звериные, а машина по лесным колеям раз в год проедет.

Только он собрался коротать ночь у костерка, как услышал неподалёку гитарный перебор и пение. Да такое чудное пение, что дух захватывает, – про то, что всякой встрече суждены разлуки и самолёт уже расправил крылья, чтобы унести суженого от любимой. Пошёл грибник на голоса и через некоторое время увидел слёт любителей пения под гитару. Вокруг горят костры, а у костров сидят люди, и всяк что-то поёт. Гудит, звенит над лесом гитара семиструнная, что иногда зовётся русской или цыганской, а ночь такая лунная, и вся душа полна предвкушением и любовью. Один парень про речные перекаты, другой про то, как спит картошка в золе, а третий про голубую ель. Несутся во все стороны песни, как птицы с дерева, вспугнутые детьми. И есть в них всё – и люди, идущие по свету, и песня шин, и боль расставания, и тревожность встреч.

Грибник остановился неподалёку и решил сначала осмотреться, ведь странный народ эти люди с гитарами, как ещё их тогда называли – каэспэшники. А отчего каэспэшники, зачем слово такое гадкое – никто не знает.

Но дело, конечно, не в этом: грибник вдруг увидел у одного из костров девушку неописуемой красоты. Скрыть эту красоту не могли ни брезентовая штормовка, ни грубый свитер.

Пела девушка про то, что нет в сердце у цыган стыда, а поглядеть, то и сердца нет. И гитара у неё была старинная – с семью струнами. Но все помнят, что и цыгане считают такую гитару своей.

Грибник был человек средних лет, разведённый, и понял он, что хочет познакомиться с этой девушкой во что бы то ни стало. Ещё стоя за кустами, в отблесках костра, дал он себе слово жениться на этой красавице.

А ведь в ту пору жениться было не так просто, люди в очереди стояли, чтобы к свадьбе специальный талон получить – на пиджак или, скажем, туфли-лодочки. Супруга в квартире прописывали, бюджет семейный начинали планировать и в профкоме не за одну, а за две путёвки драться. А это в два раза сложнее.

Но пролетела ночь, которая, как известно, нежна. Хоть костры и не думали гаснуть, люди уже разбрелись по палаткам. Грибник заметил, куда скрылась его певунья, и направился следом за ней.

Уже светало, как подкрался он к палатке, просунул голову и от ужаса пополз обратно на четвереньках. Всё потому, что в большой палатке лежали вповалку мёртвые каэспэшники – у кого нет рук, у кого ног, а у кого и головы. Волосы зашевелились на голове у грибника, и он понял, что встретился ему на пути мёртвый слёт, о котором он как-то когда-то и от кого-то слышал.

Но понемногу грибник успокоился, а потом увидел и свою девушку. Лежала она в обнимку с гитарой, да такая красивая, что у грибника сердце чуть из груди не выпрыгнуло. Даже смерть не мешала этой красоте, чего уж там говорить о свитере и штормовке.

Поднял грибник девушку на плечо и зашагал к своему дачному дому. Семиструнную гитару он, впрочем, тоже не забыл. А как встречали его дачники, то он им отвечал, что это пьяная подруга его идти не может. Как настала ночь, девушка ожила и всполошилась:

– Ты с ума сошёл?! Куда ты меня притащил? Ведь сейчас придут к тебе, в твой дурацкий домик, мои друзья, лесные братья, зарубят тебя туристскими топорами да истычут кольями от туристских палаток. Отпусти меня обратно!

Но грибник был непреклонен, только, бормоча, обещал жениться и приносить домой всю свою небольшую зарплату.

Однако только он это произнёс, как его дверь затрещала под ударами незнакомцев. И вот к нему в домик вломились крепкие бородатые ребята в ветровках, с топорами и гитарами в руках. Начали они бить хозяина, а один ему даже обухом рёбра пересчитал.

Очнулся он наутро – всё в доме поломано, а рядом никого нет. Отёр кровь, умылся и думает: «Нет уж, слово комсомольское дал, от своего не отступлюсь. Видать, это испытание для моей любви, надо только что-то придумать, чтобы эти каэспэшники в дом не пролезли». Заколотил крест-накрест окна, дверь усилил да и отправился снова в лес.

Но ничего не вышло – не помогли ни доски на окнах, ни запоры на двери. Снова вломились к нему мёртвые каэспэшники и избили до полусмерти. В этот раз, правда, один бородач сказал ему с сожалением:

– Жаль тебя, парень. Видно, и человек ты неплохой, и смерти не боишься, но пропадёшь от любви, коли не отступишься.

Однако всё равно они унесли свою подругу петь песни о цыганском сердце.

На третий день пошёл грибник на хитрость: стал он плутать по лесу, сбивать со следа, да и залез в чужую пустующую дачу. Зажёг там свечки, запалил лампаду под какой-то старушечьей иконой, а сам, для верности, взял в руки другую.

Под самое утро всё равно нашли его мёртвые каэспэшники, но бить не стали. Велели повесить портрет на стенку, а самому слушать.

– Два раза испытывали мы твою любовь, – сказали они ему. – Но есть ещё и третий раз. Выбирай, парень, свою судьбу, хоть, по совести сказать, выбирать тебе нечего. Не было раньше такого, что живой человек на мёртвом женился, а мёртвая замуж за живого шла. Никогда ещё женщина с гитарой за нормального мужика не ходила. Но всё Бог ведает, а чудеса в руце Божией зажаты. Пока ты дрожишь и ждёшь, что будет, мы тебе расскажем нашу историю. Случилось с нами вот что: много лет назад поехали мы на гитарный слёт, пели и пили, веселились, но в какой-то момент заснули у костров. А двое наших пошли в соседнюю деревню за водкой и подрались там с местными. Подрались так крепко, что тамошнего тракториста нашли поутру мёртвым. Тогда взяли колхозники косы да дреколье и пришли к нашей стоянке. Так и стал наш слёт мёртвым. С тех пор видят мёртвый слёт в разных местах – то на Нерской, то в Опалихе, то в Снегирях, то на Наре. С тех пор и не знают наши души покоя, и только гитара умаляет нашу боль по ночам.

Ты, мы видим, хоть и комсомолец, но Бога боишься. Похорони нас, прочитай Песенник над могилой и тогда живи себе спокойно. Это тебе третье испытание, самое главное – потому что настоящая любовь не та, что ведёт тебя к смерти, а та, что позволит тебе остаться человеком, а твоей возлюбленной – успокоить свою душу.

Ну, грибник так и сделал – похоронил каэспэшников и прочитал над ними Песенник, который нашёл всё в том же заброшенном дачном доме. Да только девушку с гитарой хоронить не стал, да и отпевать, понятно, тоже – самому, дескать, пригодится. А любовь моя такова, решил грибник, что мне всё равно – мёртвая моя любимая или живая. И подумал грибник, что уж теперь настанет для него счастливая пора, но не тут-то было.

Ожила она ночью да и заплакала:

– Что ты наделал? Не послушался ты моих друзей да на нас обоих беду навёл. Не будет мне теперь покоя навек, да и тебе счастья не видать. Будем мы с тобой теперь души людские губить и рушить чужие жизни.

Так и вышло…

* * *

Вокруг нас клубилась туманом ночь. Вдруг рассказ старика прервался, потому что в другой комнатке его домика снова раздался звон гитарной струны. Пронеслись окрест над местами, где умер Ленин, звуки тональности ля минор, и снова всё стихло.

Старик посмотрел мне в глаза:

– Жена играет. Днём стесняется, а по ночам – ничего.

(порча)

Напрасно старался бы я описать минуту появления государей в театре: есть зрелища, которых ни язык человеческий, ни кисть выразить не в состоянии; есть случаи, производящие в нас такие чувства, в которых не можешь отдать ясного отчёта.

И. И. Лажечников. Походные записки русского офицера (1814)

Анна Михайловна принимала маникюршу по средам – раз в две недели.

Та приходила всегда вовремя, и её ботиночки утверждались в прихожей, точно смотря носками в сторону двери.

Это напоминало Анне Михайловне покойного мужа, что всегда оставлял машину так, чтобы можно было уехать быстро, не разворачиваясь. Эту привычку муж сохранил со времени своей важной государственной службы. Так что ботиночки стояли носами к двери, будто экономя время для следующих визитов. А визитов было много.

На этот раз маникюрша хитро посмотрела снизу вверх на Анну Михайловну (выглядело это несколько комично):

– Знаете, дорогая, я ведь хожу к Маргарите Николавне…

Маргарита Николаевна была подругой хозяйки – почти двадцать лет, с последнего года войны.

Они вместе служили в театре – не на первых ролях и в том возрасте, когда первых ролей уже не дают. Да и театр был не главный, не второго, а третьего ряда – в него ходили по профсоюзной разнарядке на пьесу про кубинских барбудос. И Маргарита Николаевна вместе с Анной Михайловной пели в массовке песню про остров зари багровой и про то, что он, ставший их любовью, слышит чеканный шаг партизан-коммунистов.

С любовью бывало разное, но в личной жизни подруг было мало надежды на семейное счастье.

Анна Михайловна жила в городе, где выросли четыре поколения её предков. Потом войны и революции собрали свою жатву, и у Анны Михайловны остался от этих поколений лишь толстый альбом семейных фотографий.

А вот подруга её приехала из псковской деревни, десять лет перебивалась с кваса на воду, выгрызла себе место в основном составе (не без помощи Анны Михайловны) и была частью партии, что состояла в оппозиции ко всякому режиссёру.

Они даже пару раз ездили вместе в круиз на пароходике – доплыли до Валаама и вернулись обратно.

У них давно была общая маникюрша, что приезжала на дом.

И сейчас эта маникюрша рассказывала страшную тайну, медленно выгоняя оную из тёмного леса других историй, будто егеря – дичь на охотников.

Она шевелила губами, и правда выходило – страшное.

– Я случайно ухватилась за стену, там такой ковёр… Нет, коврик… Помните, такой полированный шёлк, олени, пейзаж будто в Эрмитаже, там…

Анна Михайловна ждала, и раздражение закипало в ней, как чайник на коммунальной кухне.

– И вот там куколка, а вместо лица – ваша фотография. Вся истыкана иголками! Страх какой!

Анна Михайловна перекатила эту новость во рту, надкусила и ледяным тоном произнесла:

– Всё это глупости, не верю я в это.

На кухне и вправду надрывался чайник – трубил, как архангел в час перед концом.

– Не верите в порчу? – Маникюрша обиделась. – Ну, моё дело – предупредить.

И она начала собирать свои ванночки.

Чайник, модный чайник со свистком, и вправду надрывался – его забыл снять с плиты сосед, неопределённого возраста переводчик. Арнольд… Арнольд… Ну, просто Арнольд – без отчества. «Переводчик времени», как называли его престарелые близнецы, жившие в дальней комнате и помешанные на постоянном ремонте. Впрочем, Анне Михайловне льстило, что переводчик бросает на неё быстрые взгляды, хоть дальше этих взглядов дело не шло.

Куколка. Вот, значит, оно как – она поверила сразу, слишком многое это объясняло в поведении Маргариты Николаевны. Драматург Писемский, как рассказывал их завлит, считал, что актриса получается так – хорошенькую девушку приличного воспитания сводят с негодяем, который тиранит её и бьёт, обирает и выгоняет на мороз в одной рубашке. Из такой, говорил масон и пьяница Писемский, обязательно выйдет драматическая актриса.

Яростное желание сцены было почти материальным – ничего странного в том, что оно у кого-то материализовалось.

Подруга Анны Михайловны прошла именно такой путь, и то, что в конце концов она перешагнёт через свою благодетельницу, сама благодетельница допускала.

Так что Анна Михайловна вовсе не так была равнодушна к доносу.

Она была не удивлена, а оскорблена – только по привычке сохраняла лицо.

Чтобы беречь лицо, нужно было избавиться от эмоций. Эмоции приводят к морщинам – это она уяснила ещё в юности. Спокойствие, которое Анна Михайловна выращивала в себе долгие годы, теперь стремительно улетучивалось, будто воздух из проколотого детского шарика.

Сейчас она оскорблена была даже больше, чем в тот момент, когда после смерти мужа пасынок разменял квартиру. Шустрый молодой человек выпихнул мачеху в эту коммуналку на Петроградской стороне с двумя престарелыми близнецами в соседях и теперь ещё появившимся недавно Арнольдом-переводчиком. Этот человек неопределённого возраста недавно вселился на место неслышной Эсфири Марковны, переехавшей на Волково.

Душа просила помощи или хотя бы сочувствия.

Она спросила об этом деле пожилую женщину Ксению, что смотрела на неё со старой фотоиконки за шкафом.

Иконка была не видна случайным посетителям, для этого нужно было заглянуть за угол. Да и не иконка это была, а фотография суровой женщины, которую она купила как-то в электричке – просто так, впрок жизни. Но Ксения только погрозила Анне Михайловне клюкой и ничего не присоветовала.

* * *

У Анны Михайловны был знакомый батюшка, только что вернувшийся в город.

После войны ему припомнили работу в псковской миссии, и у батюшки начались большие неприятности. Но потом всё как-то образовалось, он вернулся из прохладных и ветреных мест и стал служить в маленькой церкви под Петергофом. Теперь он принял Анну Михайловну – но не во храме, а на огороде возле своего домика.

Анна Михайловна призналась в том, что боится, и спрашивала, как защититься от порчи.

– Молитва и крест, – хмуро отвечал священник, разглядывая большую тыкву, которой какой-то мелкий грызун объел бок.

– Есть ещё кое-кто из молодых отцов, которых благословили на отчитку для снятия порчи.

Тыква печалила священника, как пьяный на паперти.

– Да забудьте вы это всё, милая. Просто помолитесь за неё.

– За кого? – не поняла Анна Михайловна.

– Да за подругу вашу. Дадите себе волю, только хуже выйдет.

Анна Михайловна всё же взяла адрес отчитчика и отправилась на электрическом поезде обратно.

В ней жили некоторые сомнения – она уважала веру предков. Четыре поколения этих предков ходили в Морской собор, четыре поколения в нём венчались, четыре поколения ставили там свечи по воскресеньям.

Где они были отпеты, да и были ли, тут Анна Михайловна затруднилась бы ответить.

Мужчины были убиты – кто на Крымской войне, кто под Шипкой, один пустил себе пулю в лоб посреди какого-то мокрого леса в Восточной Пруссии, кого-то расстреляли матросы, а кто-то пропал в те времена, о которых неприятно думать даже сейчас, когда страна вернулась к ленинским нормам законности.

С другой стороны, был страх перед порчей, которая проходила совсем по другому ведомству.

Она читала, как на далёких островах, среди каких-то невероятных пальм, похожих на сочинские, голые люди тычут иголками в фигурки своих врагов. Кто из них сильнее?

Сказать правду, жизненный путь самого священника не внушал оптимизма, тем более сейчас, когда вновь начали бороться с опиумом религии. Батюшек обложили налогом, и стон их был Анне Михайловне слышен. Космонавты летали, Бога не видали, а когда выяснилось, что завлит театра крестил дочь, то его с шутками и прибаутками уволили после общего собрания.

«Чей бог сильнее?» – думала она в электричке.

Поезд привёз её на вокзал, и Анна Михайловна, вместо того чтобы сесть на трамвай, отправилась домой пешком.

Не то чтобы она была суеверна, но в её стране всякому несчастью можно было подобрать примету. Дела в театре в последнее время у неё шли неважно, в воздухе чувствовалось какое-то напряжение.

Особенно теперь, когда она стала жаловаться на здоровье без всякого кокетства, все это было очень неприятно.

Она почувствовала боль в пояснице и представила, что вот в этот самый момент её неблагодарная подруга тычет иголкой в куколку.

«Убила бы», – подумала Анна Михайловна бессильно.

* * *

Несмотря на поздний час, в дверях её встретил сосед, всё тот же переводчик трудной судьбы со стёртым отчеством.

Он всмотрелся в лицо Анны Михайловны, и внезапно она рассказала переводчику всю историю в подробностях.

Арнольд провёл её в свою комнату, заваленную книгами до четырёхметрового потолка.

Суровые люди на портретах делали таинственные знаки, в рамках висели таблицы на пожелтевшей бумаге.

В комнате было накурено и пахло странным – что-то вроде горького запаха листьев, что жгли в парках по осени.

– Незачем вам кормить попов, – весело сказал переводчик. – Человек полетел в космос, вот уже и космонавты свадебку сыграли, слышали? Помилуйте, это абсурд: попы говорят, что никакой другой мистики нет, кроме поповской, а стало быть, и защищаться не от чего. Или если же она есть, то и защитить попы не могут, потому как обманывали вас раньше. Этим молодым религиям всё время приходилось увязывать себя с природной магией – и природная магия никогда не отвергалась, а просто встраивалась в них. Таинства и обряды – чем вам не перекрашенная магия? Вот у буддистов сильные духи природы просто стали частью веры, нормальными защитниками дхармы. Дхарма – это… Впрочем, не важно.

Если иголки действуют, значит в них сила, не описанная в поповских книгах, и книги нужно вовсе отменить. А если не отменять, то просто забудьте об этом и насыпьте вашей Маргарите толчёного стекла в… Чёрт, вы же не в балете. Ну, насыпьте куда-нибудь.

Четыре поколения предков скорбно вздохнули за спиной Анны Михайловны, а сосед продолжал:

– Вам предлагают поучаствовать в игре «все, кто не с нами, те против нас» – то есть все, кто не мы, – еретики, а еретики – пособники дьявола. А пособничество дьяволу – часть веры.

Вокруг стремительно текла короткая ночь.

Город просыпался. Звякнул трамвай, за стеной петушиным криком закричал будильник.

Сосед что-то ещё хотел сказать, но вдруг махнул рукой.

И всё кончилось.

Тягучее бремя выбора отложилось, и комната переводчика выпустила Анну Михайловну, будто клетка птицу.

Она вернулась в свою комнату в некотором смятении.

Не то чтобы слишком много событий для одной недели, но как-то слишком много перемен в привычках.

Одно то, что она перешла на кофейный напиток «Летний», вместо того чтобы варить себе на кухне кофе, стоило многого.

Банку с этим порошком она принесла из гримерной, чтобы лишний раз не встречаться с соседом у газовых конфорок.

В театре она делала вид, что ничего не произошло.

Маникюрша, придя в следующий раз, тоже не напоминала о прежнем разговоре.

Она неодобрительно посмотрела на переводчика, встретившегося ей в коридоре.

– Недобрый взгляд у него, – бросила она мимоходом. – Да, поди, сектант какой-нибудь.

* * *

Анна Михайловна ждала какого-то знака.

Великий город был полон знаков – где-то до сих пор было написано об опасной при артобстреле улице, а на двери её парадной, как и на прочих, эмалевая табличка требовала: «Берегите тепло». Город требовал попробовать крабов и полететь самолётом «Аэрофлота» на курорты Крыма.

Город таил в себе массу знаков – в комнате, которую занимали близнецы, во время войны умирала старуха-оккультистка. Она покрыла все стены и пол загадочными письменами, но они не спасли её от смерти.

Теперь близнецы раз в пять лет делали ремонт, но непонятные буквы всё равно проступали из-под новой краски.

Только для неё знака не было. Она вглядывалась в город в поисках совета, оттягивая визит к священнику.

Но приметы молчали. Разве что у лифта появились две стрелки, нарисованные мелом.

Это дети играли в казаки-разбойники.

Анна Михайловна вспомнила, как отец рассказывал ей о панике в Петрограде, когда ещё до той, первой большой войны горожане обнаружили у своих дверей загадочные пометки мелом.

Там были горизонтальные чёрточки и точки.

Эти точки и чёрточки пугали обывателей, помнивших не только о казнях египетских, но и о кишинёвском погроме.

Потом выяснилось, что разносчики китайских прачечных не знали европейского счёта и помечали квартиры клиентов своими китайскими номерами.

Но Анна Михайловна всё же пыталась увидеть в двух стрелках (одна, потоньше, указывала вниз, другая, пожирнее, вверх) какое-то значение.

Ещё через неделю старики-близнецы что-то намудрили с проводкой у себя в комнате и по всей квартире погас свет.

Переводчик снова зазвал её к себе.

Там горели свечи и пахло чем-то коричным и перечным.

Они говорили о прошлом и о войне, которую помнили ещё детьми.

На мгновение ей показалось, что сосед интересуется ею, но нет, это она интересовалась им. Он явно был моложе – лет на десять, да только мысли о его теле вдруг проваливались в какую-то пропасть, не оставляя места для продолжения.

Сосед меж тем продолжал:

– Понятно, как в те времена, – против нас были немцы и австрийцы…

Кто-то из мёртвых предков Анны Михайловны был как раз убит австрийцами под Перемышлем.

– …Потом венгры, что гораздо слабее, ещё слабее были румыны, почти персонажи анекдотов, и ещё кто-то. Как в прошлые времена – двунадесять языков. У всех были самолёты и танки, и была некоторая сила, но и у нас она есть. И вот начинается состязание военного умения и нравственного превосходства. Тут все средства хороши – что ж не обратиться к демонам? Вон, Черчилль прямо сказал, что готов спуститься в ад и договориться с его обитателями, если они – против Гитлера.

– Да что же делать, Арнольдушко, – всплеснула руками Анна Михайловна. – Что делать, когда всюду обман и предательство?

– Во-первых, не бояться. Подобное лечи подобным. Во-вторых, сконцентрируйтесь на том, что вы действительно хотите, переступите через остальное. Тут ведь главное – представить, как переступить. Представите – так и переступите.

Ей показалось, что переводчик намекает на лёгкий необременительный роман, но он вытащил откуда-то из-под стола старинный кальян.

Скоро в кальяне что-то забулькало, и воздух в комнате наполнился горечью.

Потом Арнольд снял со стены загадочную таблицу в деревянной рамке и положил на журнальный столик между ними.

Таблица была похожа на гигантскую хлебную карточку. На крайнюю клетку лёг странный шарик из дымчатого стекла. Рядом легла книга – вовсе непохожая на старинную, причём даже с её именем, написанным от руки на форзаце.

Потом переводчик передал ей мундштук. Кальян отозвался странными звуками, будто печальным блеянием.

Она не курила с сороковых годов, твёрдо зная, что табачный дым вредит коже лица.

С непривычки книжные полки поплыли у неё перед глазами.

Она вгляделась в пламя свечи, и ей явилась блаженная Ксения в платке.

Впрочем, Ксения ей не понравилась, и Анна Михайловна погрозила ей стрелой, что оказалась у ней в кулаке. «Космонавты летали…» – с вызовом сказала Анна Михайловна в спину старухе, но та уже не слушала и уходила прочь.

Анна Михайловна почувствовала странную силу. Просто нужно встать на чью-нибудь сторону, и дальше дело пойдёт само собой.

Вдруг Анна Михайловна оказалась за кулисами родного театра. На сцене кто-то бормотал, сбиваясь и мекая, бесконечный монолог.

«Как бездарно», – успела подумать Анна Михайловна и выглянула.

На краю сцены, перед пустым залом, стояла Маргарита Николаевна в костюме пастушки. К ногам её жался барашек.

Неслышными шагами Анна Михайловна подошла и встала за спиной у подруги. Маргарита Николаевна всплеснула руками, будто отмечая конец речи, и тут бывшая подруга быстрым и коротким движением столкнула её в оркестровую яму.

Барашек оставался рядом, и Анна Михайловна, решив его погладить, произнесла: «Бяша…»

– Бяша, бяша, – рыкнул барашек, показывая зубы. Морда его внезапно обрела черты переводчика Арнольда.

Сила росла в ней.

«Никого не нужно оставлять, баран говорящий, он свидетель», – с внезапной предусмотрительностью подумала Анна Михайловна и подступила к барашку с острой стрелой в руке…

Она очнулась – переводчик спал, откинувшись в кресле.

Шатаясь, Анна Михайловна прошла по тёмному коридору в свою комнату и упала в качающуюся кровать.

Комната плыла и вертелась, альбом с фотографиями, случайно задетый, рухнул вниз, и родственники теперь прятались от неё под шкафом.

* * *

Её разбудил стук в дверь.

На пороге стоял милиционер.

Два брата-старика жались к стенам.

Унылый врач командовал санитарами, и шелестело военное слово «приступ».

Из-под простыни торчала нога переводчика в дырявом носке.

Ей объяснили, что это простая формальность, и она поставила подпись в непрочитанной бумаге. Милиционер помялся и ещё спросил, не замечала ли она за соседом чего странного, но она, разумеется, не замечала.

Старики забормотали что-то, а она сказала, что давала соседу книгу. Милиционер помялся, но книгу забрать разрешил – ему явно было скучно.

В театре её ждала ещё одна новость – Маргарита Николаевна попала под машину.

Теперь пострадавшая смотрела, не мигая, в больничный потолок, и надежды на то, что раздробленный позвоночник как-то будет исправлен, не было никакой.

Анна Михайловна не преминула прийти в больницу с апельсинами и с любопытством заглянула в эти пустые глаза.

Потом она вернулась домой и принялась читать книгу.

Схемы и линии в книге казались ей понятными, как путеводные стрелы детской игры. Это была инструкция – не сложнее, чем к чайнику со свистком.

Действительно, нужно было сосредоточиться на своих желаниях. Желания – материальная сила, теперь ей было очевидно. Это куда интереснее, чем жалкие склоки в театре, лучше, чем одинокая жизнь по соседству с близнецами-маразматиками.

Прежняя жизнь выглядела выпитой, как стакан железнодорожного чая.

И правда, должно было куда-то уехать. Сменять комнату на такую же в Москве вряд ли получится, но вот рядом, в Красногорске, у неё была родня.

Можно съехаться с ней, события нужно лишь подтолкнуть, и эта, как её… дхарма переменится.

Начать всё сызнова – как-нибудь по-другому.

А с морщинами она справится, наверняка про это написано в книге.

(колодец)

Колодец вырыт был давно.

Всё камнем выложено дно,

А по бокам, пахуч и груб,

Сработан плотниками сруб.

Он сажен на семь в глубину

И уже видится ко дну.

А там, у дна, вода видна,

Как смоль, густа, как смоль, черна.

Владимир Солоухин

Они приезжали на дачу в одно и то же время – ночью, после пробок. Больше всего Римма любила осень и весну, когда ещё не лёг или уже стаял снег. Тогда посёлок встречал их чёрными безлюдными домами, тишиной и пустотой. Только кое-где горели огоньки – там доживали век старики, которых наследники выпихнули в дачный рай.

Осенью из-за соседских заборов раздавался гулкий звук падающих яблок.

Римма ставила машину под соснами – яблонь на участке не было. Ничего, собственно, другого – прежний хозяин не любил цветы и плоды. Крепкий старик, причастный к каким-то оборонным делам, поэтому ему и досталась эта дача. Старик преуспел в науке убивать, а за остальным не следил. Даже за своим стремительным старением – оно было ему неинтересно.

Римма ещё застала его – сухоногого и горбоносого – незадолго до смерти. Он ушёл безболезненно, будто повернул тумблер на своей секретной установке. Дети давно разбрелись кто куда. На родине остался один внук, и сейчас он выгружал с заднего сиденья пакеты.

Посёлок накрыла чёрная осенняя ночь, ещё не холодная, но уже утратившая доброту лета.

За два года роли в их паре давно распределились: она что-то делала на кухне, он разжигал камин.

Всё это наполнялось той буржуазностью, которой ей всегда не хватало, – сытость, здоровье, чистота.

Иногда Римме казалось, что вот-вот и её потянет зайти к кому-нибудь из антикварных соседей. Наверняка у них булькают на дачах самогонные аппараты, и она убежит от тонкого запаха одеколона к сивушным ароматам уходящей натуры. Будет часа два слушать сбивчивую старческую исповедь: знаешь, дочка, в сорок седьмом вывел я этот смертоносный вирус и спрятал пробирку тут, под крыльцом… Что-нибудь такое. Впрочем, она знала, что никогда так не сделает.

Римма приходила с кухни, и они сидели с бокалами, глядя на огонь.

Но в этот раз протяжный механический крик, похожий на крик чайки, разорвал их вечер. В дачный посёлок приехала пожарная машина – кто-то из стариков напутал с проводкой, или он просто неумело воровал электричество.

Одевшись, они пошли посмотреть. Хозяина или хозяйку уже увели к соседям, таким же старикам, пожарные сворачивали свои шланги, а дом парил в темноте мокрыми боками. В воздухе пахло тоскливой затушенной гарью.

Римма поразилась тому, как выглядел её друг, – его било мелкой дрожью. Сперва она решила, что он испугался, но нет, тут было что-то другое.

– Не люблю пожарных, – вдруг сказал он.

– Ты про то, что они воруют?

– Все воруют, нет. Просто была одна история в детстве, неохота рассказывать.

* * *

Они уже вернулись, и Римма стояла перед зеркалом. Зеркало, старое и мутное, но большое, от пола до потолка, отражало её обнажённую фигуру во весь рост. Амальгама кое-где облупилась, и на её месте была чёрная подложка, цензурировавшая изображение.

– Да, это портал, – сказали ей в спину.

– Точно, – подхватила Римма. – В иные миры. И ты в детстве шагнул туда вслед за играющим котёнком, чтобы стать королём на последней линии.

– И попал в странный, бесцветный мир, в котором всё как у нас, только наоборот.

– Я могла бы отправиться туда за тобой.

– Тогда нажми на окантовку справа. Нет, не так. – Он сделал рукой движение – как.

Римма недоверчиво нажала, внутри что-то щёлкнуло, и зеркало открылось, как шкаф. Там и был шкаф – пустой и пыльный. Удивительно, как его встроили в стену. Удивительно было то, что она два года смотрелась в это зеркало, повешенное поверх пустоты.

В пустоте вполне мог поместиться человек: какая-нибудь давно умершая старушка могла прятать тут любовника, пока её муж ковал ядерный щит.

Но никакого скелета перед ней не было – только серые колбаски пыли.

Ночью, утомившись от разнообразных акробатических упражнений, она стала засыпать, но вдруг почувствовала, что зеркало манит её. Римма вновь подошла к нему и нажала на секретную панель. Зеркало открылось, но никакого шкафа сзади не было – за открывшейся зеркальной дверью была гладкая поверхность дерева.

Римма посмотрела на мирно спящего друга, снова потрогала раму и ушла курить в другую комнату, к большому окну. В доме было тепло, и только по тонким веточкам инея можно было угадать, какой холод за стеклом.

Вызвездило.

Римма умела находить только Кассиопею и Большую Медведицу – обнаружила их и успокоилась. Всё это напомнило ей комическое переложение истории Синей Бороды.

Дым висел вокруг неё разводами, казалось размышляя, в какую сторону ему лететь. Римма раздвинула его руками и пошла досыпать. Чуда нет, просто она не сделала нужное движение. Но так или иначе, она не уронила платок в кровь.

Наутро Римма проснулась бодрой, чего с ней не случалось давно.

С запада пришли тучи, дождь всё пытался начаться и не начинался. Это не помешало хозяину запечь рыбу на углях, и завтрак превратился в обед.

– Ты ночью хотела залезть в зеркало, – меланхолично произнёс её друг, сдвигая рыбьи кости на край тарелки.

– Да, что-то потянуло. Ты почему мне раньше не рассказывал?

– Хотел разыграть, а потом как-то забыл.

– Оно не открылось.

– Значит, не надо.

Римма не поленилась и снова пошла к зеркальному шкафу. Она сделала всё то же, что и ночью, нажала и потянула. Створка открылась, и она увидела всё то же, что и вчера, – большую пустую нишу без перегородок. Пыль. Втянула ноздрями запах старого дерева.

Ничего, пустота.

Она выбралась из дома и решила собрать черноплодную рябину – то единственное съедобное, что росло здесь.

Кусты нависали над старым колодцем, который был давно засыпан. Над землёй торчало только одно верхнее кольцо. Внутри бетонного круга тоже что-то росло – серое, сорное и бессмысленное.

Вода в дом шла теперь через глубокую скважину, и кольцо можно было убрать, но, видимо, незачем.

Здесь всё было – незачем.

Убирать старые доски было незачем – Римма видела, как они всё глубже опускаются в землю, становятся трухой и в конечном счёте – землёй.

Черноплодка марала пальцы фиолетовым, она поспела до мягкости. Птицы уже приметили эти ягоды, и Римма без всякой брезгливости отмечала поклёвки.

Друг подошёл к ней сзади и обнял.

– Я боюсь пожарных. Видишь ли, здесь был колодец, и в детстве я его боялся. Теперь я понимаю, что меня специально пугали, чтобы я держался от него подальше. Но вышло наоборот – я подставлял скамеечку и мог часами смотреть в чёрное зеркало воды, пока кто-то не увидит.

Когда мне было двенадцать, я стоял прямо на этом месте. Отец с матерью были в городе. Дед спал после обеда, а я смотрел вниз. Вдруг я увидел, что там, в глубине, моё отражение ведёт себя необычно. Мальчик в глубине колодца помахал мне рукой. Но от неожиданности я уронил ведро, и оказалось, что оно не привязано к тросу. Дед взялся его заменить, но не успел до обеда и своего священного послеобеденного сна.

Тогда я полез вниз по большим и довольно удобным скобам. Мальчик вышел из чёрного зеркала воды и протянул мне ведро, я быстро выбрался наружу и стал озираться. Нет, никто меня не видел.

Я снова посмотрел вниз. Мальчик вновь махал мне. Я помахал ему в ответ – а что бы ты на моём месте сделала?

Потом я много раз приходил к своему двойнику. Скоро он стал выбираться по скобам наверх, а потом и я забрался на дно колодца. Да нет, никакого дна там не было – я будто пересекал мембрану, за которой лежал мир, удивительно похожий на наш, только лишённый цвета.

– И он поднимался к тебе? Что вы делали?

– Мы делали моё летнее задание. Меня не аттестовали по двум предметам – сложно поверить, но я очень плохо учился. Задание было очень большое, сотни две задач из учебника. Он решил мне всё.

– Довольно странное использование двойника.

– Ну, мне было двенадцать. Не возраст для прагматики.

– А потом что?

– А потом у нас случился пожар. Жаркое сухое лето, что-то замкнуло в проводке. Пожарная машина выбила секцию в заборе и стала вон там. Они кинули шланг в колодец и высосали его весь. Дом был спасён, но на дне колодца обнаружилась только жижа и два ржавых ведра. Кажется, там нашли ещё пару моих игрушек, о которых забыли все, даже я. Но никакой мембраны между мирами больше не было. С тех пор я не могу спокойно глядеть на пожарные машины.

Колодец набирался несколько дней, вода у нас тут чёрная – торфяники близко. Я смотрел на своё отражение, но оно не проявляло самостоятельности. Что-то сместилось в колодце, не знаю, может, из-за пожарных, а может, и нет. Кольца перекосились, и дед решил его засыпать. Через неделю приехала другая машина, хоть и похожая на пожарную, но с диковинной конструкцией сзади. Это был буровой станок. Нам провертели в земле дырку, и вода пошла оттуда даже чище, чем была в колодце. Но мне это не помогло.

– Красивая история.

– О да. Но знаешь, в том мире я видел другие колодцы, а если они есть там, значит какая-то связь есть. Если я пропаду, знай – страшного ничего не случилось, просто я нашёл нужное место. У физиков, кажется, есть такая теория, что весь мир состоит из мембран и каждое отражение – тонкая плёнка.

И вдруг он засмеялся. Нет, заржал совершенно неприлично, давясь смехом, как мальчик – яблоками.

– У тебя было такое лицо… – стонал он.

Сперва она стукнула его по голове корзинкой с ягодами, и они запрыгали у него по плечам, оставляя фиолетовые следы на, видимо, очень дорогой куртке.

Потом они обнялись и долго целовались – не так, как это делают юные, быстро и жадно, а медленно и со вкусом, будто те, кто пережил уже тысячи поцелуев.

Потом они ушли в дом и очнулись только тогда, когда стало вечереть. Он снова колдовал над мангалом, а потом они сидели у костра. В огне исчезали сухие ветки смородины. Пахло пронзительным осенним дымом, горьким, как расставание.

Но Римма стала видеть что-то новое в своём любовнике. Вернее, это всегда было в нём – какая-то ловкость и аккуратность. Она вполне верила, что, если нужно, он спустится по скользким скобам колодца, ни разу не оступившись.

Появились первые звёзды, и она отчего-то вспомнила старую историю о том, что созвездия можно наблюдать со дна колодца. Она произнесла это вслух, но друг только махнул рукой:

– Нет там ничего, не видно, я долго пробовал. – И тут же, поправившись, продолжил спокойно: – Это миф. Нет таких колодцев. Он должен быть… Должен быть… – он поднял глаза вверх, прикидывая, – должен быть километра два, да и увидеть ничего невозможно, разве звезду, которая будет в зените.

Она представила себе, как два мальчика меняются местами и водяной захлопывает дверь между мирами. Колодец разрушен, и водяной проживает жизнь на поверхности – чужую человеческую жизнь. Но нет, это была слишком страшная сказка. Ведь самый большой ужас вызывают только близкие. Увидеть монстра в колодце – не беда, страшнее прожить с ним полжизни и пить чай на веранде из года в год.

Удивительно, как тут не возникает призрак прежнего хозяина, – старик-академик мог бы прятаться за зеркалом. От этой мысли ей не стало страшно, старик нравился ей, несмотря на все признаки угасания – старческую гречку, какие-то пятна на черепе и трясущиеся руки. Жизнь пощадила в нём ум, а может, ещё и добавила сообразительности не делиться ни с кем плодами этого самого ума. «Он был бы прекрасным привидением», – подумала Римма, улыбнувшись в темноту.

Но нет, жизнь лишена этого ужаса, наши страхи всегда рациональны. Судебные ошибки, сбой банковского компьютера, строка в медицинском заключении всегда объясняются чем-то. Нужно было что-то сделать или не делать, нужно было не входить в запертую комнату, не ронять платок в кровь своих предшественниц. Одна сестра обидела птичку в лесу, а вторая не обидела – и вернулась. Всё по сказочному закону «ты – мне, я – тебе». Страшно только необъяснимое: сказка «Колобок» и история про то, как у медведя была липовая нога.

Ночью её друг поднялся, и доски пола тихо заскрипели под тяжёлыми ногами. Он часто вставал, и Римма всё думала, как поделикатнее предложить знакомого врача. Друга не было долго, и Римма даже начала тревожиться. Но в этот момент он вернулся и всунул под одеяло своё ледяное, как ей показалось, тело.

Теперь он спал, и, удостоверившись в этом, Римма встала сама и двинулась навстречу пустоте.

Она тихо нажала на раму зеркала.

Дверь в пустоту отворилась, и женщина увидела, что пустота изменилась. В углу пыльного шкафа стояло мокрое ведро с длинным тросом.

Судя по виду – только что из колодца.

(шла машина тёмным лесом)

Тень несозданных созданий

Колыхается во сне,

Словно лопасти латаний

На эмалевой стене.

Валерий Брюсов

Варечкой иногда звали её старушки в библиотеке. Для них она была Варечка, потому что им самим было уже к семидесяти. Теперь они просто не могли расстаться со своей пылью и каталожными ящичками. Они родились ещё при царе, и казалось, не умрут никогда. А вот студенты звали её Варвара Павловна. Варей её звал только муж, но он умер шесть лет назад. Не сказать, что Варвара Павловна сильно любила его, но то, что он исчез из её жизни, приносило понятные неудобства. Теперь некому возить её на дачу, а сама она боялась рулевого колеса и приборной доски за ним. Приходилось часто ездить на электричке, а для простых работ договариваться с соседями.

Вообще весь быт пошёл наперекосяк.

Свободно она чувствовала себя только на кафедре в прямом и переносном смысле – на заседаниях и в аудитории, перед группой. Она читала фольклор и обычно начинала первую лекцию с рассказа о писателе Пришвине, который в восемнадцатом году перевозил свой архив из Ельца, откуда был родом, в Москву. Рукописи отняли какие-то матросы и, не разбирая, свалили в сарай. Пришвин требовал их обратно, но командир отряда вместо ответа показал ему наган. Но в этот момент из тьмы сгустился человек в длинном пальто и шляпе с огромными полями и велел отдать рукописи.

– Ты кто? – спросил недоумённо командир, и его наган перестал присматриваться к Пришвину и повернулся к незнакомцу.

– Я – Магалиф, – сказал тот весомо.

Матросы засуетились, зачарованные магией этого слова. Рукописи были возвращены, а Магалиф довёл Пришвина до вагона. Напоследок он велел писателю написать на его тюках слово «фольклор», потому что народ наш любит слова-заклинания. Пришвин так и сделал, отчего благополучно добрался до Москвы.

И теперь, дойдя до конца истории, Варвара Павловна говорила о том, что фольклор не раз и не два спасал русскую литературу и что её курс, посвящённый фольклору, не менее важен, чем другой, что само это слово означает «народная мудрость», что… Дальше она говорила о летней практике, когда они поедут собирать народные песни, и ещё что-то – то, что заставляло студентов строить планы на будущее.

Девушки в аудитории старательно записывали, а мальчики не делали ничего, потому что мальчиков не было. В иной год их набиралось два-три, а в этом и вовсе не было.

Варвара Павловна читала им курс, понемногу пробираясь от бесписьменного общества к советскому, в котором фольклор дополняет советскую литературу и сатирические народные частушки… Ведь даже многие учёные капиталистических стран соглашаются с тем, что (тут Варвара Павловна переводила дух перед длинной фразой) «социально и классово обусловленный, исторически развивающийся процесс освоения и трансформации народного творчества в быту, культуре и профессиональном искусстве».

Год катился колобком, медленно и размеренно. В январе и июне студенты валились с печи, как сказочный герой при резкой остановке своего транспортного средства. Они внезапно проявляли интерес к фольклору, а потом исчезали после сессии. В экспедиции Варвара Павловна уже не ездила, и лето проходило на даче, куда изредка приезжала дочь. Внуки сюда ездить отказывались, о чём Варвара Павловна нисколько не сожалела. Как-то мальчики, привезённые родителями, тут же облились из шланга, утопили в колодце насос, пытались поджечь сарай с помощью керосинового факела и получили пожизненную индульгенцию на забвение бабушки.

Перед одной из поездок на дачу, в последний день на кафедре, ей передали на отзыв диссертацию. Дело было неспешное, и она сунула коленкоровый переплёт в тюк с прочими бумагами. Погрузившись в машину соседа, Варвара Павловна тут же забыла о соискателе и вспомнила о диссертации только через неделю, когда садовые работы были в разгаре. Аспирантка родом из Вологды… нет, Вытегры… Вычегды (где это? нужно потом посмотреть в энциклопедии, записать в план-календарь) занималась детскими стишками. Это было далеко от занятий Варвары Павловны и далеко от её научного интереса. Соискательница лихо цитировала предшественников, что описывали процесс децимации и мрачные смертные считалки римлян, аппарат судьбы, который включали крестьяне при рекрутском наборе, и солдатский жребий. Это всё было мило, но не для Варвары Павловны. В приложениях она обнаружила целый ворох записанных соискательницей считалок.

Варвара Павловна вдруг услышала тонкий голос её детства:

Шла Варвара с длинным носом,

Подошла ко мне с вопросом:

Как отрезать этот нос,

Чтоб он больше не рос?

Вы возьмите купоросу,

Приложите его к носу,

А потом-потом-потом

Отрубите топором.

Правда, в описи-приложении Варвару то и дело замещал кто-то – какой-то Карл Иванович с длинным носом. И медный купорос заменялся на канифоль, топор замещался на долото. Или вовсе являлся некий Тары-бары всё с тем же носом, а потом приходил спасительный Барбос и откусывал тот же нос… Варвара Павловна продолжала слышать тоненький голосок родом из «довойны», это считала во дворе Зина, она потом, кажется, погибла, не под бомбёжкой, а какой-то нелепый случай в сорок пятом году, автомобиль выскочил из-за поворота…

Вечером, покончив с обрядовыми делами в саду, Варвара Павловна поднялась на второй этаж дачи, где у её покойного мужа был кабинет. Вдова унаследовала его, почти ничего не меняя – даже справочники по радиотехнике остались на своих местах. Последние несколько лет своей жизни муж посвятил темам странным, не вполне материалистическим. Будто, закончив дела с одним космосом, он начал размышлять над космосом другим, с универсальными уравнениями мироздания. Ничто в природе не растёт хаотически – ни горы, ни трава, нет ничего вольного и бездумного. Живая и неживая природа повинуются (нет, не Богу – советской власти было уже пятьдесят лет) сочетаниям числовых полей. Коллеги, кажется, издевались над старым учёным, но ровесники понемногу вымирали, а у молодых объявились новые начальники. Муж писал трактат о том, что мир покоится на цифровом начале, а обязанность человечества – в его обсчёте, то есть в обслуживании. Он сам не верил, что книга когда-нибудь пройдёт марксистскую цензуру. Однако ему даже удалось напечатать статью в «Докладах Академии наук», хотя потом выяснилось, что её приняли за первоапрельский розыгрыш. Кто поверит в серьёзность разговора о материи, возникающей из обсчёта и обмера? Страшный сон марксиста, рождение новых платоников, идеологическое хулиганство…

Варвара Павловна в эти дела не лезла. Вопреки детской травле стишками и собственному имени, излишним любопытством она не страдала. «С длинным носом»… Всё детство её дразнили за длинный нос. На базаре нос оторвали – это ведь ей, любопытной Варваре.

Воспоминания редко прорывались в её мир, она научилась загораживаться от них, как от солнца, что плохо влияет на кожу – особенно в её возрасте. Поэтому в саду она возилась в огромной соломенной шляпе.

Но сейчас прошлое ломилось в её жизнь, и она сделала то, чего не делала лет шесть – со времени смерти мужа. Тогда она безобразно напилась в одиночестве – не от горя, а от обиды.

Здесь, в кабинете мужа, стояла початая бутылка коньяка. Звёздочек на ней было немного, хоть и столько же, сколько у начальника мужа, только у того они были на груди. Если бы коньяк остался нетронутым, то давно превратился бы в подарок соседу, а так стоял из года в год, тихо зимуя в одиночестве, потому что коньяк не замерзает и в лютый мороз.

Варвара Павловна налила себе рюмку и опять услышала голос Зины, а потом и голоса остальных детей, стоящих в кругу. Она не помнила всех имён, но помнила слова считалки. Да и прочих заклинаний, где А и Б сидели на трубе, зайчик выходил навстречу неминуемой гибели, но, погибая, воскресал в родных стенах. Ветер за море летал, ветер певчих птиц считал, в предчувствии недоброго сидели рядком царь, царевич, король, королевич, а к ним, держа наготове наганы, подходили сапожник и портной…

Она вспомнила, как дед сажал её на колени, приговаривая:

Еду-еду

К бабе-деду

На лошадке

В красной шапке.

По рытвинам, по кочкам

В рваных лапоточках.

Еду-еду прямо-прямо!

А потом вдруг в яму… Бух!

Она расчувствовалась и налила себе ещё, вновь раскрыв рукопись неизвестной аспирантки. Там обнаружились и современные варианты:

В гараже стоят машины —

«Волга», «чайка», «жигули».

От какой берёшь ключи?

«Жигули» были в открытой продаже всего год, и Варвара Павловна ещё раз подивилась детской оперативности. Она положила перед собой чистый лист и начала набрасывать черновик отзыва. На листе появились цифры списка, потом несколько сносок на страницы рукописи. За a) и b) последовало с), почему-то со звёздочкой. Эта звёздочка, вернее, звезда немного смутила Варвару Павловну. Звёзды были специальностью её мужа, их она побаивалась. Но время летело незаметно, и Варвара Павловна, раздухарившись, стала читать считалки вслух. Она снова была там, на немощёном дворе у Шаболовки, где они стояли с девочками, а мальчики играли в отдалении в ножички. Петя играл плохо, потому что всё время отвлекался – смотрел на неё. Ему не мешал её длинный нос и неважное социальное происхождение.

Но Петя пропал без вести в сорок втором.

Варвара Павловна вдруг почувствовала благодарность мужу – за недопитый коньяк и за вот это «Летит-летит ракета голубенького цвета, а в ней сидит Гагарин, простой советский парень». Всё было не зря, и боль, и страдания. Гагарин полетел, дачу дали, жизнь была прожита с честью.

И вот она дошла до совсем магического:

Шла машина тёмным лесом

За каким-то интересом.

Инте-инте-интерес,

Выходи на букву эс.

А на буковке звезда,

Там не ходят поезда.

Если поезд там пойдёт,

Машинист с ума сойдёт!

Вот и поезд не пошёл,

Машинист с ума сошёл.

Но тут на неё навалилась усталость. Оказалось, что за окном набухла духота и начиналась сухая гроза. В темноте вспышки били на полнеба, и Варвара Павловна, держась за стенку, спустилась вниз. Дождь не начинался, только мерцало и полыхало за окном, и она, вдруг вспомнив детские привычки, нырнула под одеяло с головой.

* * *

Утром она проснулась с невыносимой головной болью. Тут же накатила радость, что её никто не видит. Она выпила всю жидкость из-под чайного гриба и, еле подняв руку, залила его новой порцией воды. Чайный гриб, казалось, смотрел на неё осуждающе из-за круглого баночного стекла. Варвара Павловна сыпанула ему сахару, а потом прошлась по комнатам. Чтобы удостовериться в своём вчерашнем безумии, она поднялась наверх и обнаружила пустую бутылку армянского коньяка и черновик отзыва на столе.

Было всё так же душно, дождя за ночь не пролилось ни капли, а небо над дачным посёлком стояло иссиня-чёрное.

Варвара Павловна подошла к окну и вдруг увидела соседа, говорящего с незнакомцем. Они стояли беззвучно, и наконец сосед махнул рукой в направлении её дома. Незнакомец, видимо, спросил, как открыть калитку, и сосед всё так же беззвучно махнул пальцем – дескать, подденете шпингалет, и всё.

Варвара Павловна стала быстро спускаться, поглядела в зеркало (там оказалось не так страшно, как она думала) и принялась ждать гостя. Через минуту в дверь веранды постучали.

Перед ней стоял человек в плаще, держа в руке шляпу.

– Варвара Павловна, – не вопросительно, а утвердительно сказал он. – Ну и погодка, право слово.

Хозяйка отступила вглубь веранды, ничего не говоря.

– Давайте мы присядем… Да на вас лица нет! Позвольте, у вас, верно, голова болит? У меня как раз есть тройчатка. – И в руке незнакомца появился белый прямоугольник конвалюты.

Варвара Павловна машинально приняла белый кружок таблетки и остановилась.

– Я, кажется, забыл представиться, – сокрушённо сказал незнакомец. – Я – Магалиф.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Только дело у нас неотложное, так что я сразу к нему. Дело в том, что вы сегодня ночью… Нет-нет, почему бы вам, цветущей женщине, не выпить коньяку… Но вы всю ночь считали, и это никуда не годится. Взрослым людям нельзя этого делать, тем более в таком порядке и количестве. Вспомните, как вы сами рассказывали об обрядовых корнях считалок. А помните ваш анекдот про студента-двоечника на экзамене по латыни?.. Так тут то же самое, это ведь чистой воды заклинания, машина судьбы. На нём всё держится, на этом-то счёте. Помните, как ещё в Писании сказано, что мир, будучи сосчитан, падёт. А вы всю ночь… Да поглядите, что с природой происходит!

Магалиф махнул рукой в сторону окна. Темнота сгустилась, ветра не было, но листья на яблоне, стоявшей близко к дому, дрожали мелкой дрожью.

– Впрочем, кому я это говорю – вам ведь было это предначертано. Но как вы не догадались о результатах, ведь всю жизнь этим занимались? Этого я не пойму. Ведь весь мир построен на бесконечном счёте, он каждый раз пересобирает себя, сосна не пересчитывает свои иголки, а дуб – листья. Только люди пересчитывают людей и весь мир. А вы вмешались в этот порядок счёта – и зачем? Ладно, дайте-ка сюда ваш экземпляр.

Магалиф неторопливо покрутил ладонью, как давеча сосед.

Диссертация явилась перед ним, заложенная отзывом.

– Отзыв – это хорошо. Вы допишете это сами, да? Упрекнёте в цитировании буржуазных учёных, соссюр-массюр, стросс-красный-нос… Не мне вас учить, защиты всё равно не будет.

Магалиф перелистнул страницы, всмотрелся куда-то и присвистнул.

– Вам ещё повезло, что вы ограничились новой версией «Эников». Начали бы петь «эне, бене, раба, квинтер, финтер…» – жди беды. Вы до «Шишли-мышли» не добрались, а то, может, я бы и не успел.

Наконец Магалиф встал:

– Мне пора. Не благодарите.

– Позвольте, – подала наконец голос Варвара Павловна, – но, кажется, у вас были неприятности перед войной.

Магалиф вздохнул:

– Неприятности бывают у всех.

Стало понятно, что подробностей не будет.

В этот момент прямо над домом сверкнуло, и тут же кто-то разорвал огромную простыню. От грома задрожали стёкла в буфете и звякнули рюмки. Непроницаемая стена воды упала на землю.

Магалиф надел шляпу (Варвара Павловна поразилась тому, как огромны были её поля) и поклонился. Гость шагнул на крыльцо и тут же исчез, можно было бы сказать, что он растворился в стене дождя. Но Варваре Павловне было не до метафор, потому что голова продолжала болеть.

Она машинально проглотила таблетку, которую всё это время держала в руке, и запила её едва кислым соком от чайного гриба.

Её сразу же стало клонить в сон, дождь бил в железо крыши, и этот звук уносил её прочь, как железнодорожный вагон, стуча колесами – раз-два-три-четыре-пять, раз-два-три-четыре-пять… Машинист смотрел на неё хмуро, на нём была огромная чёрная шляпа.

Она проснулась через час, бодрая и деятельная, так и не смогла найти давешней диссертации и написала разгромный отзыв по памяти. Вечером постучался сосед и спросил, что нужно было этому приезжему из города. Она посмотрела на соседа как на сумасшедшего и ответила неопределённо. Что-то вроде «кому я нужна». Тот пожал плечами и предложил завтра сходить за грибами – после такого дождя они полезут по всему лесу.

Варвара Павловна посмотрела на соседа чуть внимательнее, чем обычно. Он на военной пенсии, чуть моложе её, но она по-прежнему… «цветущая». Кто-то так сказал про неё недавно, но кто?

Впрочем, не важно.

(память воды)

Мели, оратор на эту тему: мелиорация и все рацеи, и солдат с рацией.

Павел Улитин. Ксенофоб

Я бывал на этих академических дачах и даже разглядывал знаменитого академика через кусты смородины.

За вечерним чаем его долго расспрашивали о жизни – одни умно, другие не очень умно.

Мне рассказывали про этого старика разное, но академик мне нравился. Я, к несчастью, не испытывал трепета, не склонен был к особому почитанию публичных людей и, задавая вопрос кому бы то ни было, не дрожал от восторга.

Но чем-то веяло от этого академика архаическим. Он был похож на путешественников прошлого, что возвращаются из азиатских пустынь с коллекцией бабочек в красивых деревянных рамках.

Я задумался о том, что спросил бы у него.

Пожалуй, я стал бы говорить с ним о кризисе научного мировоззрения – ровно о том, что меня занимало последние несколько лет. О том, как наука с её методами медленно отступает прочь, а на смену ей приходит мистика. Не кончится ли то, что называется «научным мировоззрением»? Вот вопрос.

Но Господь миловал меня, и очередь не дошла.

Как только мне закричали в спину, что баня готова, я побрёл прочь от чужой освещённой веранды.

* * *

– Только я тебя умоляю, Вова, не спорь с моими соседями, – сказал Гамулин. – Что бы они ни говорили, не спорь. Я, как дом здесь купил, сначала ввязывался во всякие разговоры, да ничем хорошим это не кончилось. Учёные люди – они такие, так вывернут, что мало того что в дураках окажешься, так ещё потом два дня землю щупаешь – на ней ли стоишь или в космосе летаешь.

– Да что мне спорить, я сумасшедших люблю, – отвечал Раевский, задумчиво глядя через стакан на свет. «Нет, не буду мыть», – решил он расслабленно.

Над дачным посёлком дрожало летнее марево лени и неспешности.

Торопиться было некуда – никто не ездил отсюда на службу. Место оказалось отдалённым и уединённым – не для тех академиков, которых вождь то и дело вызывал в Кремль, и тогда – встань передо мной, как лист перед травой, и как можно быстрее. Тут заехал раз, так и сиди неделю. А что живут в этом месте люди образованные, всё равно видно сразу – на первом же доме вся крыша состояла из солнечных батарей. Правда, батареи загадили птицы до полной белизны.

Гамулин поселился здесь давно и сперва хвастался, что живёт в посёлке академиков, но потом как-то поутих.

Говорил он так:

– Ты понимаешь, они ведь не сумасшедшие. Просто у каждого свои тараканы в голове. Я так думаю: у учёного человека со временем мозги раскручиваются, да так, что на пенсии никак не могут остановиться. Вот сидит человек уже лет десять на даче, а в голове – беспокойство. Поэтому они ходят друг к другу, ну и ко мне тоже. Я ведь благодарный слушатель – не спорю.

– Что, американцы не были на Луне?

– Да нет, кажется – были. Они с этим, по крайней мере, не спорили. Но один вот верит в мировой заговор, вернее, в то, что ему должны отомстить за генетические эксперименты.

– А кто мстить-то должен? Американская военщина? Гринпис?

– Да нет, подопытные обезьяны. Детей своих в зоопарк не пускал, скандал устроил, как мне рассказывали. А с виду – нормальный, так что я и не верю в эти сплетни. Мы с ним даже яблочный самогон вместе производим. Видел бы ты, какое у него фантастическое оборудование…

А вот другой сосед любит про тайну воды и её информационную память завернуть. Фокусы всякие показывает. Его ты сегодня услышишь.

– Это какой сосед? Тот, про которого ты рассказывал, мелиоратор?

– Ну. Только он не просто мелиоратор. Мелиоратор с большой буквы «М». Да что там – он ведь повелитель воды. При этом, скажу тебе, у нас места странные – с одной стороны осушенные торфяники, с другой стороны песок и сосновые рощи. Я как стал наново строиться, сосед пришёл ко мне, ткнул пальцем – тут, говорит, скважину делай, а вот тут по контуру нужно дренаж, иначе фундамент поплывёт. Мне работяги говорят – ничего не поплывёт, у нас всё схвачено, не боись. На следующий год повело, вся работа к чёрту. После я уж не спорил – из скважины вода идёт, что твой хрусталь. Видно, этот мелиоратор на родник какой-то подгадал.

* * *

Когда начало смеркаться, действительно пришёл сосед. Это был невысокий человек – типичный дачник в ковбойке.

«Удивительно, – подумал про себя Раевский. – Откуда они берут эти рубашки? Наверное, у них есть какой-то тайный склад этих ковбоек для учёных, заготовленный ещё в СССР на случай ядерной войны».

Прочие его страхи не оправдались – Раевский ожидал, что разговор обязательно закрутится вокруг памяти воды и этих дурацких трёхлитровых банок, в одну из которых после просмотра телевизионных откровений граждане матерились, а в другую кричали, как заведённые, «люблю-люблю-люблю».

Но ничего этого не было.

Мелиоратор оказался весельчаком и вместо ожидаемых безумств поведал пару забавных историй о повороте северных рек, которому, как оказалось, он по мере сил противодействовал.

Чуть позже на огонёк зашёл сосед с другой стороны – зоолог, работавший в Сухумском заповеднике.

Раевский ожидал очередной бесовщины, например рассказа о скрещивании человека с обезьяной. У него была своя история с Сухумским питомником, которую он не любил вспоминать. Но нет – зоолог рассказал несколько цветистых восточных легенд об обезьянах и одну геологическую – об их королеве, которая живёт в жерле вулкана. Кончалась история фразой, похожей на пророчество Нострадамуса: «Прекрасная огненная обезьяна рождает новые острова – вода и огонь соединяются».

– Без воды – никуда, – поддакнул мелиоратор.

«Милые люди, – подумал Раевский. – Напрасно Гамулин так над ними глумится».

* * *

Утром он проснулся рано и пошёл прогуляться.

Голова звенела от выпитого – не похмелье, а именно лёгкая пустота в голове.

Раевский искупался в озере, боязливо посматривая на оставленную одежду. Был у него как-то неприятный случай – точно так же рано он решил искупаться близ чужой дачи. Разделся догола, а когда вылез из воды, увидел, как собака хозяйки уносится по тропинке, держа в зубах его штаны с трусами. Так он и бежал голым по спящему посёлку.

Но тут собак не было. Раевский высох на утреннем ласковом ветерке и отправился обратно.

На опушке леса, там, где сосны переходили в смешанный сорный лес, он увидел грибника. Тот задумчиво смотрел в пустое небо без единого облачка, и его кривоногая фигура с небольшой корзинкой не двигалась.

Раевский помахал ему рукой, но грибник не ответил.

Что-то странное ощущалось в грибнике, но непонятно что.

Раевский посмотрел на человека с лукошком.

Какие, к чёрту, грибы, не сезон.

Вот кто настоящий сумасшедший – но отчего учёному на пенсии не ходить с лукошком? Да хоть с дамской сумочкой, – может, там, под нечистой тряпицей, у него тетрадка с формулами. Нет, у учёных право на тараканов в голове, это ведь естественно.

Раевский уже прошёл стадию презрения к паранауке. Он давно понял, что даже хорошие учёные, состоявшиеся в своей специальности, вдруг начинают говорить смешные вещи: физик, занявшись политическими построениями; математик, кинувшийся в историю, или географ, превратившийся в философа. Раевский раз и навсегда вывел для себя правило – человек, мудрый в чём-то одном, просто мудр в чём-то одном. Ни на что большее это не распространяется, но и не отменяет гениальности.

Поэтому он теперь не презирал безумные идеи, а относился к старикам, что их проповедуют, как к забавным детям. Чужим детям, разумеется.

* * *

Он послонялся по участку, объел тишком полгрядки земляники и вдруг снова увидел грибника. Тот стоял у забора и смотрел мимо него – на соседский участок.

Там, у невысокого штакетника, торчал зоолог, будто загипнотизированный взглядом пришельца.

В этот момент фигура с лукошком засунула руку под грязную тряпку и вытащила трубочку, похожую на флейту. Раевский увидел, что рука с флейтой как-то удивительно волосата, но грибник уже приложил трубку к губам и дунул.

Сосед-зоолог схватился за горло, взмахнул руками и повис на штакетнике.

Раевский метнулся к нему и увидел на коже зоолога крохотную иголку, похожую на шип какого-то растения.

Грибник пропал, будто его сдуло тем самым ласковым утренним ветерком.

Раевский грохнул кулаками сперва в окно Гамулина, а потом и в дверь мелиоратора.

– Эй, у вас с соседом беда!

Гамулин вскочил на удивление быстро и заорал ещё громче:

– Степанычу плохо!

Все вместе они окружили тело, висящее в нелепой позе на заборе.

– Сейчас я «скорую»… – И Гамулин полез в карман за телефоном. Но тут же сам осёкся: – Да эта «скорая» сюда два часа ехать будет.

Меж тем мелиоратор провёл ладонью по лицу дачника:

– Умер Степаныч. Практически умер, да.

Раевский тупо посмотрел на него:

– И что теперь?

– Оживлять будем. – Мелиоратор сказал это угрюмо, но без печали, как человек, которому вдруг выпало внеурочное дежурство или утомительная уборка за нечистоплотными гостями. – Вода всё смоет.

Раевский сглотнул.

– Только беда в том, что у меня мёртвой воды нет. Живая есть, а мёртвой нет.

– А без мёртвой нельзя?

– Никак нельзя. Тут всё по науке нужно делать. Без мёртвой неизвестно что получится. Он ведь не совсем мёртвый сейчас, оживишь его – и будет тебе такой потусторонний человек, что мало не покажется. Ты, соседушко, возьми гостя своего и езжай на торфяник к стоячей воде, что я тебе показывал, а я тут пока делом займусь.

* * *

Они вернулись через час, и этот час Раевский пребывал в каком-то мороке.

Набирая канистру, он незаметно потрогал землю.

Земля была честной и твёрдой, Раевскому всё это не снилось, и он не парил в выдуманном космосе снов. Но вот вода была страшной и вязкой, как масло.

Мелиоратор принял от него пластиковую ёмкость и, быстро подойдя к зоологу Степанычу, тщательно облил его тело водой.

Раевский почувствовал, что воздух вокруг на секунду загустел.

Дышать стало вмиг тяжело, будто вата забила горло и нос.

Это была мистика, которую Раевский так ненавидел, но он действительно почувствовал, как пришла смерть. Без косы и балахона, незримая, похожая на туман.

– А вот теперь хорошо.

И мелиоратор достал из кармана банку с пульверизатором удивительно прозаического вида.

«Очень похоже на средство для мытья окон», – машинально отметил Раевский.

– Ну да, – заметил мелиоратор, перехватив его взгляд. – У меня другой ёмкости не было. А тут ещё пульверизатор есть – красота. Удобно. – И он начал опрыскивать тело, лежащее перед ним. Сейчас он был похож на хозяйку, что брызгает водой на бельё перед глажкой.

Тело выгнулось, и по нему прошла дрожь.

Зоолог зашевелил губами.

– Ишь, так матерится, а ещё учёный человек, – удивился Гамулин. – Живой был, не позволял себе такого.

* * *

…Они сели на крылечко, и Гамулин достал сигареты.

«Вот чёрт, я ведь бросил год назад», – сообразил Раевский, уже набрав в лёгкие горький дым.

– А ты делал опыт с банками? Только честно, – спросил он.

Гамулин посмотрел на него с тоской:

– Если честно… Делал. Ну, орал гадости в одну банку. Но это всё глупости, я просто банку забыл помыть. Это случайность.

– А что это шумит? – О произошедшем Раевскому говорить не хотелось.

– Трасса шумит, – ответил Гамулин. – Мы вчера другой дорогой приехали, а вот за лесом теперь федеральная трасса – шесть полос. Дрянь дело, пропала земля… Но я всё равно отсюда не уеду. Тут прикольно, учёные люди вокруг. Рассказывают интересное, а что ещё на пенсии нужно? Вот радио – простая вещь, а сколько вокруг него наворочено…

(память льда)

– У нас совсем никудышный глобус. Вместо Антарктиды – дыра.

– Нет у меня лимитов на ваши Антарктиды, – проворчал директор.

Борис Васильев. Не стреляйте в белых лебедей

Раевский смотрел на угли, что дрожали, умирая. Костёр догорал, и пора было возвращаться в дом.

Какой-то сумасшедший жук бился в лампочку над забором. Он упал наконец, но на смену ему тут же явился новый.

– Ты помнишь, как мы слушали иностранное радио? – спросил Раевский. – Тогда, в детстве? Мой отец слушал его давным-давно, так же у костра. А потом так же слушал и я.

– А? Что? – переспросил его Гамулин.

– Да нет, ничего. – Раевский поворошил палкой угли в костре.

Старинный радиоприёмник из тех, что когда-то носили на плече, как гранатомёт, мигал рядом лампочками, хрипел, но исправно говорил на разные голоса.

Рассказывали о дележе Антарктиды. Договор об Антарктике был не продлен, теперь континент жил по новым правилам, и его территорию, будто Польшу, поделили минут за двадцать – но не государства, а корпорации. «Корпорации давно сильнее государств, – подумал Раевский. – Впрочем, грех жаловаться, теперь у меня новая работа, и я поеду к пингвинам. Бедные пингвины. Будет им весёлая жизнь».

Он приехал сюда, в маленький дачный посёлок, на свои собственные проводы – тут были старые друзья, особая порода циников.

Что хорошо со старыми друзьями, так это то, что при них не надо хвастаться.

С ними просто невозможно хвастаться.

А мужчины часто хвастаются, когда чувствуют, что их время уходит.

– Ты будешь льдом заниматься? – спросил его зоологический человек Степаныч.

– Я всем буду заниматься. Например, пресной водой.

– Это значит – льдом?

– Ну да, будем транспортировать айсберги. Оборудование уже завезли.

– Быстро у вас. Ты меня, если что, выпиши. Я там низшие формы жизни за харч бы изучал, без оклада. Я могу ещё публике про тайны воды рассказывать – но это уж когда совсем обнищаю. У меня это убедительно выйдет – биоэнергетические потоки и всё такое.

– А почему жучки летят на свет?

– На свет вообще никто не летит. У них просто нарушена навигация: насекомые пытаются держать один и тот же угол к свету, но это хорошо с солнцем, а вот когда источник света рядом, они летят вместо прямой по спирали, которая кончается в лампочке. Ты спроси меня ещё, как комары нас находят.

– И как?

– По теплу, углекислому газу и влажности.

* * *

Они пили виски, очень дорогой, Раевский бы сказал – «бессмысленно дорогой».

Но он сам привёз эти бутылки, потому что давно перестал экономить. Радиоприёмник откашлялся, замер, так что они подумали, что им скажут что-то важное, но эфир разродился рекламой антарктического туризма.

– Ну, что скажешь? – спросил Раевский хозяина, вышедшего из тьмы.

– Скажу вот что: я очень недоволен птицами, что воруют мою паклю из дырок между моими брёвнами, – ответил Гамулин. – Я её каждый год заколачиваю, а они не унимаются. Я оставлял паклю рядом, украшал ею стены, но они вытаскивают её из щелей. – Он обернулся к черноте леса и крикнул: – Птицы, вы свиньи!

Ему ответила какая-то ночная пернатая тварь – заухала, загоготала и стихла.

– Я бы бросил всё, – сказал Раевский, вполуха ловя новости из радиоприёмника. – Ушёл бы в язычники. Жил бы тут в лесу, прыгал бы через костры и искал цветущий папоротник на иванкупалу. Совокуплялся бы с кикиморами. И никаких воспоминаний.

– Прыгать – это хорошо, – согласился зоолог. – Тут главное – за куст не зацепиться. А то может выйти неловко. Зацепишься за куст в прыжке – а жизнь идёт мимо. Потухли костры, спит картошка в золе, будет долгая ночь на холодной земле. И природа глядит сиротливо. Месяцы идут за месяцами, облетает листва, выпадает снег, появляются проталины… Но глядь – кто-то снова подтащил на опушку сырые дрова и зажёг костер. Красота!

Раевский улыбнулся в темноте.

«Одиночество – вот главная кара, – подумал он. – Только эти остряки у меня в жизни и остались».

Гамулин задумчиво сказал:

– А я вот тут научился хлеб печь. Раньше не умел, а теперь – научился. Значит, окончательно я тут укоренился.

Раевский снова улыбнулся, не без некоторой, впрочем, зависти.

* * *

Он прилетел на антарктическую станцию, выкупленную корпорацией, рано утром. Аэродром был забит туристическими чартерами. Прямо отсюда этих стариков и старух везли к полюсу. Разноцветная толпа (преобладали красный и синий) гоготала, собравшись вокруг нескольких пингвинов. Туристы и сами были похожи на пингвинов – видимо, из-за того, что старики комично переваливались в своих супертёплых комбинезонах.

Пингвины сейчас им были важнее всего, а вот Раевский слышал совсем иной звук, тонкий свист гигантского резака, которым пилят лёд. Если так он слышен здесь, то что творится на рабочей площадке.

Но в этот момент за ним пришёл автобус, и Раевского повезли в гостиницу.

Утром он смотрел в сияющую синь моря, сидя на закрытом балконе.

Там, в грохоте трескающегося льда, рождался новый контур побережья.

Раевский щурился, силясь сквозь солнечные блики разглядеть происходящее. Прямо перед ним был результат работы резака – сколотый треугольный айсберг, уже обмотанный изолирующей плёнкой, готовый начать своё плаванье.

Его, как индусы слона, держали на двух тросах огромные буксиры.

Раевский был инвестиционным супервайзером и давно понял, что есть совсем немного приемов, чтобы поддерживать свою значимость у тех людей, к которым он приезжал с инспекцией.

Мир сжался до размера самолёта и офиса.

В прошлый раз он провёл полмесяца в Заполярье, улетев туда в тонком пальто. Он не пробыл ни минуты на открытом пространстве – войдя в тот мир через телескопический трап аэропорта и так же покинув его через две недели, которые он провёл в офисе, мало отличимом от таких же офисов в пустыне или тайге. Только северные сияния, заливавшие огромное стекло, напоминали о близости полюса.

Отказавшись от сомнительных развлечений в виде скачек на ездовых собаках, он отбыл обратно.

Прогресс сделал своё дело, вернее, деньги сделали своё дело – комфорт был повсюду.

Иногда Раевский думал: что кончится раньше – его век или его специальность? Можно было, конечно, понаставить всюду видеокамер (их, впрочем, и понаставили) и мониторить всё происходящее. Но это было не так надёжно, как супервайзер, оценивающий мелкие детали. По запаху в офисе можно было угадать, какой конфликт раздирает коллектив, по мелким деталям быта догадаться, не списываются ли деньги на неизвестные счета.

Раевский был профессионал. И теперь выписанному из тепла профессионалу предстояло курировать ледяных людей и водяных людей. Или питьевых людей.

* * *

– Скажите, Карлсон, а по вашим ощущениям, от чего тут гибнут люди? Нет, статистику я знаю, я не об этом. Я про ощущения, ваши личные ощущения.

Карлсон посмотрел на него внимательно, взвешивая: не проверяет ли инспектор его психическую устойчивость?

– Людей всегда губит страх. Даже если они падают вместе с вездеходами с полки, то есть с ледника над берегом, то их губит страх. И когда они уходят в пустоту – их тоже губит страх.

– Уходят?

– Ну да. У нас было несколько случаев – мы выходили на лёд для снятия показаний. И вот человек вдруг вставал и уходил в черноту. Знаете, ночь полгода, только звёзды, иногда всполохи сияния, и человек уходит в сторону океана. Красиво со стороны, конечно.

– А зачем?

– Кто знает. Наверное, домой. Мы потом стали ходить втроём, чтобы успеть задержать беглеца. Но некоторым это не помогает. Помните Стаховского, вы ведь наверняка читали в отчёте про Стаховского?

– Это который застрелился?

– Он не застрелился. Я знал Стаховского, он был добродушным человеком, обожал кошек, домашний уют и жену. Среди своих считался застенчивым и предельно честным. Но, как часто случается с подобными людьми, был ужасно воинственным. Когда он стал первым начальником буровой, над ним подшучивали и его побаивались, но никто не мог предположить, чем закончится его поездка в Антарктиду.

Говорили, будто он сошел с ума – вдруг забрался в хранилище образцов и объявил оттуда по селекторной связи войну неполноценному человечеству. Это тоже списали на переутомление и модную тогда теорию озонового дождя. Стаховский бушевал двое суток, отбивался от ему одному видимых воинов с копьями, а потом сунул голову под буровое долото. Какие там озоновые дожди, всё это ерунда, он умер от страха.

Некоторое время оба молчали. Наконец Карлсон сделал неопределённый жест рукой – дескать, не слушайте меня, я понимаю, что это всё глупости, но вы просили пересказать глупости, и вы их получили.

– Вы едете к дальним станциям? Давайте я с вами? – спросил Раевский.

– Да зачем вам это? Вы слетайте лучше к Мак-Мердо, там будет экскурсия на Кровавый водопад. Знаете про Кровавый водопад? Кровавый водопад все любят.

* * *

Они всё-таки поехали к дальним станциям вместе.

Ехали они долго, но с комфортом – и Раевский снова подумал, что корпорации главнее государств. Богаче – это уж точно.

– Всё, что касается льда, – не к добру, – вдруг хмуро сказал Карлсон. – Не стоило его трогать, чует моё сердце. Но не мы первые, не мы последние.

– Странно это слышать от гляциолога, – пожал плечами Раевский.

Они заехали на две автоматические станции, что контролировали состояние ледника, Карлсон осмотрел их, сменил какие-то блоки, и спутники повернули назад.

* * *

– Видите бугорок? – надевая красные очки, поинтересовался вдруг Карлсон. – Там живёт Сумасшедший Немец.

– На карте ничего нет… – Раевский оживился. – Подъедем, а?

– Сумасшедший Немец не любит чужих. А впрочем, давайте.

То, что они увидели, язык не поворачивался назвать станцией. Это было скорее жилищем. Наружу торчала покатая ледяная крыша, смахивающая на северные домики малых народов, называемые иглу. Раевский видел такие и даже однажды ночевал в иглу, правда по туристической программе.

Но это было, конечно, не иглу.

Это была старая станция. Закрывать такие было невыгодно – рекультивация стоила дорого.

Поэтому станции сдавали в аренду малым странам, а теперь и просто частным лицам, со всем мусором, что там накопился.

Карлсон, готовясь выйти на мороз, бормотал:

– Много лет назад здесь тоже жили немцы. Я слышал, что тут часто находили следы их прежних поселений, не этого, нет, совсем старые домики, крохотные – один или два. Рядом с буровой, в вынутых кернах, ледяных цилиндрах, будто мушки в янтаре, находились значки, обломки досок с надписями, что сделаны странным шрифтом, и клочки древних газет. Немцы искали чудесного и были одержимы фантастическими идеями.

Так Карлсон и сказал, «фантастическими идеями», – ах, ну да, Раевский вспомнил: Тайны Ледяных Богов, все слова нужно писать с прописных букв, так текст получается гораздо внушительнее.

А уж немцы писали все свои слова с больших букв, это кто бы сомневался.

Сумасшедший Немец жил как раз на месте немецкой станции, и Карлсон сказал, что у них есть подарок для отшельника.

Раевского что-то неприятно кольнуло.

Значит, визит этот не вполне случаен, и крутились они вокруг этой точки, будто насекомые вокруг лампы.

* * *

Раевский увидел на флагштоке изодранное полотнище и не сразу понял, что это.

Сперва ему показалось, что это какая-то масонская эмблема, но память услужливо подсказала ему – этот флаг с циркулем родом из ГДР.

Он не видел его много десятков лет, и вот теперь старинный флаг трепетал на металлической мачте посреди антарктического льда.

В доме, похожем издали на сугроб, оказалась мощная шлюзовая дверь и внимательный глаз видеофона над входом. Интересно, сколько людей видел этот глаз за последние лет тридцать.

Карлсон приложил ладонь в рукавице к панели, и они услышали недовольный голос. Как бы хозяин ни относился к этому визиту, неожиданностью он явно не стал, – видимо, вездеход засекли камеры наружного наблюдения. Дверь шлюза приоткрылась, и человек внутри сухо кивнул.

Так кивал фельдмаршал Паулюс среди русских солдат – будто птица с высохшей шеей клевала что-то невидимое.

– Я родился в Восточной Германии. Моя фамилия Маркс. Вы знаете, что значит прожить столько лет с фамилией Маркс?

– Представляю, – согласился Раевский. – И я помню, что такое Deutsche Demokratische Republik.

Он действительно это помнил хорошо – не только герб с циркулем.

Немец поглядел на него, и на его лице не отразилось ни удивления, ни беспокойства. Раевский смотрел на него с любопытством, Карлсон, казалось, скучал, а Сумасшедшему Немцу было всё равно.

– Инженеры… А я – старый любитель льда, – спокойно отозвался хозяин и пригласил войти в дом.

Они спускались вниз по лестнице и понимали – дом не ограничивается сугробом, что торчал сверху. Дом был похож на айсберг: внизу вырыто довольно большое помещение, а может, много помещений. Старинная пластиковая отделка изнутри напоминала о великих дизайнерах прошлого – того самого, в котором была DDR и смешные автомобили, как их – «вагант»? «Бант»? «Трабант».

– Чай, – скорее утвердительно, чем вопросительно, произнёс хозяин.

Они заметили, что оторвали его от обеда. На столе стояла плошка с супом, в котором, как медузы, плавали чёрные грибы. Пока он заваривал чай, они осмотрелись. Коробки с сушёными грибами, вермишелью, яркие пакетики, разноцветные брикеты, баночки стояли на полках в гостиной, служившей одновременно кухней, – видно было, что старик поддерживает устойчивую связь с цивилизацией.

На столе стояли архаические приборы, похожие на стадо заблудившихся роботов из старинного фильма. В углу мерцала индикатором дверь огромного промышленного холодильника.

* * *

Карлсон открыл сумку и достал оттуда буханку русского хлеба. Раевский видел этот пахучий хлеб у них в столовой – но разрезанный на маленькие кусочки.

Немец оживился:

– Я это спрячу. Для меня это экзотика, а для вас – просто часть меню. Знаете, я отношусь к тому поколению, которое голода не застало. Тем не менее у нас в семье был культ хлеба.

– Я сам вздрагиваю, если вижу брошенный хлеб, – согласился Раевский. – Но у нас в этом ещё больше истории. Войны, голод. Хлеб у нас был пайком, иногда единственной составляющей пайка. К тому же наши вожди писали о хлебе книги.

Раевский чуть покривил душой – человека, что писал о хлебе, никто не звал вождём. Его звали длинно и одновременно посмеивались над этим длинным званием. Хотя сам Раевский в обязательном порядке изучал в школе книгу, которая начиналась со слов «Есть хлеб, будет и песня!».

– Ну, в общем, да, – подытожил он. – Мы последнее поколение, которое воспринимает хлеб в библейском смысле. Его нельзя выкинуть.

– Именно так, – согласился Маркс. – Его нельзя выкинуть, можно лишь отдать птицам. В библейском смысле, точно… Вы ведь недавно здесь? Здесь вообще много библейского. А будет ещё больше.

Раевский с Карлсоном переглянулись.

Они пили резко и пряно пахнувший чай, кажется – натуральный.

– Я здесь живу, у меня тут библиотека, исследования, – вдруг сказал хозяин. – Я тоже, можно сказать, геолог. Только занимаюсь льдом, одним словом, гляциолог. Малоинтересные публике задачи, правда… Здесь хорошие условия, вот только связь неустойчива, приходилось приглашать специалиста с научной базы, это стоит дорого, и я перестал пользоваться Сетью.

«Малоинтересные… – чуть не засмеялся Раевский. – Скоро местный лёд поплывёт на север, здесь ведь во всякую сторону по морю будет север, и превратится там в питьевую воду и живые деньги. Всё будет очень шумно и интересно».

Он только открыл рот, чтобы спросить, на чьё правительство тот работает, но, наткнувшись на хмурый взгляд Карлсона, прикусил язык.

– Я рад, что мы с вами встретились, – вновь заговорил Маркс. – Смысл льда сейчас никто не понимает. Эти идиоты собираются даже им торговать.

Раевский сам удивился интуиции Карлсона, хотя опять казалось, что он участвует в спектакле и все реплики расписаны.

– А что у вас за дела тут? – вдруг насторожился хозяин.

– Нефть, материковые породы, следовые остатки жизни… Это буквально в часе езды отсюда.

– Я стараюсь не появляться снаружи, – поскучнел хозяин. – И никуда не езжу. А вы, значит, не инженер, а Kaufmann.

Он мрачнел на глазах.

– …и пресная вода, – всё же не сдержался Раевский.

– Ох, они всё-таки решились, – дёрнул головой хозяин.

Он стал беспокойно ходить по комнате, разговор не клеился. Раевский с Карлсоном смотрели на висящий на стене экран, как в окно. Экран транслировал происходящее над домиком. Погода явно портилась. Нечего было и думать о возвращении прямо сейчас.

«Зачем-то этот швед привёз меня сюда, – с раздражением думал Раевский. – Неужели чтобы показать этого фрика? Но фриков я видел достаточно».

Карлсон связался с базой, чтобы за ними прислали вертолёт. Но база ответила, что вертолёт будет ждать утра и лётной погоды.

– Я прошу простить нас… – начал Карлсон, но немец быстро закивал и взмахнул рукой, показывая, что они могут устраиваться.

Немец Маркс извинился и ушёл к себе, ступая странно, словно богомол. Карлсон уже прилёг на широкий диван, а Раевский разглядывал непривычные бумажные карты на стенах и приколотые рядом репродукции. Там же висела и фотография с какими-то ряжеными воинами в снегу.

Он хмыкнул:

– Странное оружие было у древних. Здесь говорится, что во время одной битвы арабские воины накололи листки священной книги на копья и остановили сражение. Листки – это обрывки бумажных газет, как у немцев? Зачем?

Раевский обернулся за ответом и вздрогнул. Карлсон уставился на него, как будто проигрывая что-то в памяти.

– Стаховский перед… незадолго до смерти рассказывал мне об этом. За ним шли какие-то солдаты с копьями. Он говорил, что тогда хотелось ринуться в бой и одновременно – бежать. Он и убежал тогда, мы смеялись, а он был уверен в том, что видел. И через две недели случилось то, о чём я рассказывал. Это всё лёд, этот лёд.

Они не успели ничего сказать, потому что в этот момент хозяин завыл.

Переглянувшись, оба осторожно двинулись на звук. Дверь в комнату хозяина была распахнута, и там тоже стояли стеллажи, а сам он плясал голый и выл, как шаман, которых Раевский видел в туристическом кластере.

– Они решили растопить лёд! – зло крикнул Сумасшедший Немец Маркс замершим на пороге и бессильно сел на пол.

Они молчали. Тишина прерывалась только шумным дыханием.

Вдруг Маркс поднял голову и взглянул на них ясным взглядом.

– Придётся вам кое-что объяснить. – Он встал и мгновенно пришёл в себя. К нему вернулся прежний голос. – Вы сказали: разработки. У меня здесь особые занятия, уже много лет. Я начинал ещё в Москве, когда был молодым химиком, вернее, то был другой человек, я забыл его имя… Память воды – как скажешь эти слова, тебя сразу запишут в шарлатаны. Но память льда – вот что открылось мне. С каждым годом, с каждым днём мне всё страшнее, оттого что я знаю – тут, внутри ледяной решётки, записано всё. Сначала я записывал видения, а потом устал. Тот, кто читает книги, вовсе не должен делать заметки на полях.

Сумасшедший Немец открыл холодильник (они обратили внимание, что контейнеров с образцами было множество – они тянулись по полкам слева направо и сверху вниз, от пола до потолка) и достал несколько пластинок льда в деревянных рамках.

Первая пластинка отправилась в аппарат, стоящий на столе, и слышно было, как она потрескивает, тая.

Гости ощутили что-то тяжёлое, что было сильнее их, что звало их в битву, бить, бить чем-то тяжёлым по головам врагов…

– Одна из первых, – заявил хозяин, имея в виду какую-то штуку, лежащую сейчас в сканере, они никак не могли её разглядеть. – Когда я занимался этим, жажда власти, как талая вода, заполнила комнату. Хотелось завоевать весь мир. Даже пингвины это чувствовали. Они вообще многое предчувствуют.

Он говорил и говорил. Выходило так, что лёд был привязан к какому-то дню прошлого. Небо смотрело на него сверху, небо запоминало, слои воздуха текли по кругу – север – юго-запад – Атлантика, Чили, Аргентина, Антарктида… Неподвижный лёд отражал и впитывал образы неба.

Маркс подошёл к стеллажам и аккуратно снял другой контейнер – внутри оказалось несколько рамок.

– Это всё с разных буровых, керны с разной глубины, но принцип один и тот же – можно легко посчитать, даже какой это год, будто по кольцам древесного спила.

Пока Раевскому было очевидно только то, что кто-то нашинковал, как колбасу, стандартные керны, вынутые из скважины.

Привычным движением Маркс поставил ледяную нарезку на подставку, но вдруг вынул обратно.

– Впрочем, нет… Это сейчас нельзя. – И он взял другую, что медленно таяла у него в руках. Он смотрел на неё с любовью и обожанием и даже протянул вторую руку, пытаясь погладить ускользающую поверхность.

В воздухе сгустилось что-то лёгкое, будто запах весеннего луга, и тут же пропало.

Когда вода потекла по пальцам и от пластинки в приборе не осталось почти ничего, немец повернулся к Раевскому:

– Можете посмотреть другую.

Тот осторожно запустил руку в контейнер и выбрал верхнюю ледышку. Карлсон встал рядом, с любопытством ожидая, что будет.

Удивление, перемешанное с обожанием, завладело обоими. Им показалось, что перед ними была красивая женщина – нет, её не было, она не присутствовала, но все чувствовали, что она есть где-то рядом, детали ускользали, что-то милое было в ней, родное и одновременно божественное…

Вдруг всё пропало.

Пластинка растаяла.

Они в растерянности смотрели на гляциолога.

– Этой много в моих записях. Я узнал, кто она – актриса, ей поклонялись два поколения.

Он вздохнул, словно набирая воздуха, и заговорил снова:

– Дело не в ней. Лёд хранит память обо всех сильных эмоциях человечества – здесь у полюсов оседает всё то, что растворилось, перемешалось и исчезло в небе над людьми. Это только кажется, что сильные эмоции могут пропасть без следа – они остаются, и чем сильнее человеческое чувство, тем лучше хранит его лёд. В моей гляциотеке тысячи пластинок, я читаю их, будто пью старинный чай – по капле, долго-долго.

В верхних слоях живут голоногие кумиры прошлого века, женщины, сделанные из лучших синтетических материалов, и кривоногие диктаторы.

Нижние слои льда состоят из святых, принявших мученическую смерть, – туда я стараюсь не заглядывать.

Как-то я случайно растопил один из самых древних образцов и не ощутил ничего, кроме ужаса. До сих пор не знаю, что это было. Лучше я покажу не этот ужас, а простой человеческий страх.

Он резко шагнул ко второму контейнеру, порывшись, вынул пластинку откуда-то снизу и молча протянул Раевскому.

Не успел тот ничего сказать, как видение буквально выпрыгнуло на него из тающего льда – монстр со средневековым мечом в руках извивался и бесновался в тесной комнате. Раевский отпрянул, пластинка выскользнула из рук и разбилась. Кусочки льда таяли на полу.

Немец сидел в кресле, обхватив руками голову.

– Мы поедем… – хмуро сказал Карлсон, глянув на просветлевшее небо, что показывал экран.

Немец больше не обращал на них внимания.

Они вышли и перевели дух. Вездеход почти не замело, дверца радостно чмокнула, впуская хозяев, и оба быстро, не разговаривая, забрались внутрь.

Раевский думал, зачем Карлсон привёз его сюда. Всё было сделано специально – разыграть инспектора, приехавшего из тепла? Не верил же Карлсон во всё это?

Но откуда было это чувство ненависти и сменившее его пьянящее детское чувство восторга?

Они ведь были – но как с этим связаны обычные ледышки? Или сумасшедший гляциолог показал им забавные фокусы, а они испугались, как дети, лишь от одного его загадочного вида…

Нет, Карлсон всё знал, но всё равно ему явно было не по себе.

Сейчас казалось, что он был просто наркоманом, одиноким печальным наркоманом, который где-то достал ароматических палочек, вызывающих видения, – Раевский где-то читал об этих палочках, которые были только похожи на ароматические.

* * *

Но оставались ещё покойный Стаховский, странное взбудораженное состояние людей на станции и собственные сомнения. Время текло, настроение портилось.

Через несколько дней они собрались снова заехать в немецкий скит, и Карлсон даже сходил в столовую за хлебом.

Но тут к ним в офис заглянул один из операторов ледового резака.

Он рассказал, что Сумасшедшего Немца нашли замёрзшим около дома. Приятель оператора, вертолётчик, нашедший труп, подивился предсмертной записи на диктофоне. Оператор, смеясь, как над анекдотом, передал, что учёный обещал смерть всему человечеству – но странным образом.

– «За вами придут все, кого вы любили» – вот что записал старикан перед смертью. Так это ж хорошо, – недоумевал оператор. – Те, кого мы любили… Нет, вы что-нибудь понимаете?

«Кажется, понимаю. Нет, вдруг всё взаправду?» – подумал Раевский и представил, как раз за разом будет высвобождаться память льда. Вдруг хмурый Карлсон просто решил поделиться своим страхом, чтобы не нести его за пазухой?

* * *

В этот день осколок ледяного купола отправлялся в плавание к австралийскому берегу.

Пора было и Раевскому лететь отсюда.

Перед отлётом он пошёл на берег и принялся смотреть на гигантский айсберг, что сполз в океан и был облеплен вертолётами, как мухами.

Вот сейчас он дрогнет и начнёт движение на север. Впрочем, здесь действительно везде север.

– Ни грамма не пропадёт, – вдруг хлопнул его по плечу кто-то из инженеров в оранжевых касках. – Ни грамма! – И тут же убежал куда-то, скрылся за спинами точно таких же людей в оранжевых комбинезонах.

Что будет потом, он постарался не думать.

Немец со смешной фамилией Маркс так испугался этого, перелистывая свою ледяную библиотеку, что ушёл из жизни. Он давно всё понял.

А вот Раевский начал бояться только сейчас.

Впрочем, любопытство убило страх перед будущим.

Интересно посмотреть на этот мир, а там будь что будет.

Раевский представлял, как начинает таять гигантский айсберг, приближаясь к тёплым странам.

Осталось совсем немного.

Как он будет наполнять мир всем тем, во что верили миллионы людей, – сначала это будут кумиры в платьях с блёстками, потом святые, а потом…

Как он будет высвобождать образ за образом, видение за видением.

А потом и весь континент понемногу стает, вернув людям прошлое.

(повесть о пляшущем зайце)

Ангел – Дух благочестия. Да около того четыре ветра, а около того всего вода, а над водою твердь, а на ней Солнце, к Земле спускающееся; да ангел – Дух благоумия, держит Солнце. Под ним от Полудня гонится Ночь за Днём; а под тем Добродетель да ангел; а подписано: Рачение, да Ревность, да Ад, да Заяц.

А. С. Уваров. Русская символика

Он смотрел на воздушного змея, что запускал за окном мальчик.

Мальчика этого он хорошо знал, они все друг друга знали – посёлок, бывший когда-то пристанищем учёных, теперь был наполнен друзьями. Теперь места под застройку продавались только им.

Но воздушный змей вызывал в нём страх – ему казалось, что он сам висит в небе и его мотает под резкими порывами ветра.

Разглядывая мальчика и яркую конструкцию из капрона и каких-то палок, он чувствовал, как его самого болтает в воздухе точно так же, как два года назад, когда он парил на дельтаплане и ветер вдруг швырнул его на скалы.

Друзья не верили, что он выживет, и всё же, рискуя собой, они забрались на скалы и прицепили безжизненное тело к тросу санитарного вертолёта. Затем произошло много того, что он не видел и что узнал только спустя месяц.

Лечили его долго-долго, и вот теперь он стоял у окна своего дома и с четвёртого этажа наблюдал, как мальчишка-сосед играет со змеем. Вернее, он заставлял себя наблюдать за такими вещами – врачи советовали не бежать от своих страхов, а бросаться навстречу им.

Врачей он перепробовал много, но голова всё равно болела.

Этих медиков разных сортов он видел много и устал от них.

Надо было в конце концов смириться с головной болью, но смириться не получалось. По ночам он плыл в скучном сером пространстве без сна, будто заблудившийся змей. Со змеем он бился давно, не победил, но боль осталась, кажется, навечно.

Он возвращался в то серое помещение, в котором провёл тот выпавший из жизни месяц.

За время его отсутствия некоторые из друзей стали раздирать на части финансовую империю. Сперва себе рвали куски те, кто посмелее, потом уже те, кто поосторожнее. Но он вышел из серой комнаты и наказал всех. Иногда без финансовой выгоды, но ради самого наказания – примерного и жестокого.

В том не было радости, скорее, он печалился о бывших друзьях, что вот они – были, он по-прежнему пьёт чай из подаренной чашки и ощущает, что того, с кем он прожил лет двадцать, ему не хватает.

Но спокойного сна он не получил: день за днём он возвращался в серое пространство – без кресел и стульев, без окон и кровати – и слонялся по нему всю ночь. В сером пространстве смутно угадывалась дверь, и иногда ему казалось, что за ней кто-то скребётся.

Однажды дверь отворилась, и в его сон ввалился огромный заяц.

Наутро он вызвал заместителя и хмуро спросил, к чему снятся зайцы.

Тот посмотрел на него чуть дольше обычного. Было видно, что он взвешивает ответ, чтобы не вызвать сомнения в своей преданности. Заместитель отвечал, что не знает, но через два часа найдёт специалиста.

Специалист был толст и сверкал очками. На нём был настоящий свитер в катышках. Ему чудился подвох, и он долго не верил, что речь идёт именно о зайцах. В этих стенах говорили только о деньгах.

Заместитель сидел в стороне и смотрел на город, открывающийся в панорамном окне.

Специалист ещё раз сверкнул очками и сказал:

– Евреи не едят зайцев.

Повисла пауза. Специалист заговорил быстрее:

– Он нечист, хоть жуёт жвачку, но копыта у него не раздвоены. Арабы и китайцы брезгуют зайцем. Сербы не едят зайцев потому, что считают, что он происходит от кошки, а хорваты – потому, что у него собачьи лапы.

– Ни то ни то, – услышал он в ответ.

– Заяц – символ жизни, потому что быстро плодится, и символ греха, потому что плодится неумеренно. Католики привечают зайца на Пасху, русские не любят, когда заяц перебегает дорогу.

– Заяц, к чему заяц? – вновь прервали его.

– Заяц – символ плодородия и символ трусости. Но ещё он спит с открытыми глазами.

– Во-о-о-от.

– Он спит с открытыми глазами, как считают, оттого что молится и готовится к иной жизни.

Воцарилось молчание. Специалист посмотрел на заместителя, и тот едва заметно кивнул, после чего очки и свитер растворились в воздухе.

* * *

На следующий день, и он не счёл это совпадением, ему сказали о женщине, которая лечит. Так и говорили: «Женщина, которая лечит». Он попросил заместителя узнать подробности, и тот через неделю пришёл с докладом.

Заместитель произнёс, сверяясь с бумажкой, длинное название местности. В нём было много горловых звуков, будто камни катились в дождь по склону.

– Где это?

– Ну, как всегда в таких случаях – на Востоке.

Заместитель был человеком куда старше, чем он.

Доверие к нему было безраздельно.

Как-то раз, лет двадцать назад, в этом самом доме они отстреливались от непонятных людей. Милиция медлила где-то за холмом, и полтора часа, пока пули клевали свежую ещё тогда штукатурку, заместитель спокойно стрелял в чёрные фигуры, перебегавшие по двору.

Тогда эти полтора часа казались ему очень длинными, но сейчас, ночью, когда болела голова, это воспоминание становилось малозначимым эпизодом.

Заместитель собрался и этим же вечером вылетел на Восток.

Лететь ему, правда, пришлось сперва на юг, к арабам, а лишь потом в Страну вечных гор.

Он торопился, а прямых рейсов в эти дни не нашлось.

После долгой воздушной дороги заместитель вышел в шум и гам чудного города, больше похожего на базар. Улица была наполнена криками и автомобильным рёвом.

Его встретил проводник-соотечественник.

– Она русская? – спросил заместитель.

– Да.

– Откуда здесь?

– Да кто знает? Ведь сейчас как? – И проводник быстро проговорил, почти пропел о том, что брат в Иркутске сторожем в больнице, отец в Гренландии в артели рыбаком, сестра – уж больше года в Ницце, а дядя в Венгрии, но толка нету в том.

Заместитель посмотрел на него, как он смотрел бы на вдруг заговорившего охранника в их офисе. С некоторым удивлением, как на заговорившего кота, оттого проводник поперхнулся взглядом, всё же сглотнул, а потом молчал всю дорогу до гостиницы.

Наутро заместитель улетел со своим спутником дальше. Горный аэропорт был совсем маленький и оказался наполнен разноцветными рюкзаками и куртками альпинистов. Люди в куртках кричали, каждый на своём наречии, рюкзаки перемещались с одного края полосы на другой без помощи хозяев, все боялись, что окно хорошей погоды уйдёт и они застрянут тут на несколько дней.

Но заместитель с проводником двигались в другом направлении. Дорога поднималась выше, и наконец они подошли к посёлку. Там было всё то же – стучали своими альпенштоками по камням туристы, пахло горьким и пряным из мисок в харчевне. Заместитель по старой привычке опасался чужой еды – как-то ещё солдатом он отравился в афганском духане.

Военврач объяснял ему, что его, шурави, отравили специально. В водку, говорил военврач, нужно положить кусочек лука, и если он почернеет, то точно отравлена. Заместитель, тогда бывший тоже заместителем, но – командира взвода, слушал эти советы и молчал. Водка была ему не по карману.

Наконец они достигли своего пункта назначения – свернули в узкий проулок и поднялись на второй этаж по скрипучей лестнице.

– Ничему не удивляйтесь, – сказал проводник и снова смутился.

В большой комнате, немного сырой и холодной, но это по городским меркам, сидела женщина с какой-то книгой в руках.

Перед женщиной, на полу, приседал и подпрыгивал большой серый заяц.

Заяц взмахивал лапками, и заместитель подумал, что чем-то этот танец напоминает забытую «барыню».

В молчании прошло несколько минут.

Заяц пыхтел громче всех.

Только теперь заместитель понял, что одна из передних лап у зверька аккуратно перевязана бинтом.

Наконец женщина захлопнула книгу и махнула зайцу – иди, мол.

Заместитель изложил беду своего начальника и предложил сразу же лететь в Россию.

Женщина посмотрела на него с некоторой грустью:

– Пусть сам сюда едет.

– Он не может.

Она ответила тем, что загадала загадку.

– Отгадай, что такое:

Идут девки лесом,

Поют куролесом,

Несут пирог с мясом.

Заместитель затосковал.

Это было хуже, чем на переговорах с рейдерами.

Он сказал, что ничего не понимает, а женщина объяснила, что это именно и будет с его другом. У женщины была какая-то сила, сила была неодолима, а ему-то нужен был результат, а не церемонии.

Тогда он вдруг признался в этом, будто сдаваясь в плен.

Женщина посмотрела на него, наклонив голову к плечу и улыбаясь.

– Ладно. Дам я тебе кое-что, да только, чур, потом не жаловаться.

И она скрылась в доме, чтобы вернуться с обычным полиэтиленовым мешочком. Заместитель сунул туда нос – по виду это была земля.

– Пусть положит под подушку. И иди уж, меня вот следующий ждёт.

Заместитель почувствовал сзади движение, и в комнату ступила огромная собака. Женщина, потеряв к нему всякий интерес, стала всматриваться собаке в глаза.

– Сколько? – прохрипел заместитель, разглядывая какой-то оскорбительный пакетик в своих руках.

– А, уйди. Нисколько. Всё бывает три раза – и сны тоже, сперва они пусты, как заброшенное жильё, потом полны, как чужая свадьба, и только в третий раз похожи на свой дом. Всё равно придётся ему самому сюда ехать. А лучше – пусть женится на мне.

«Ишь, – подумал заместитель. – Женится… И не таковских невест мы видали».

* * *

Перед отлётом заместитель купил в аэропорту красивую шкатулку для неведомого снадобья и зачем-то, но уже себе, – огромный местный нож, похожий на плоскую рыбу.

К его удивлению, средство помогло.

Начальник посвежел лицом и, по крайней мере, стал нормально спать.

Дни шли за днями.

Начальник чувствовал, что боль отступила. Он впервые за долгое время спал до рассвета.

Но место, откуда ушла боль, заполнила странная тоска. Она снова пахла горьким и пряным дымом, застоявшимся воздухом постоялых дворов и дорожной пылью.

В тот год он действительно начал снова путешествовать, но эта тоска не проходила.

Когда он устраивался в гостиничных номерах, дорогих и просторных, как школьные коридоры, он не забывал засунуть под подушку восточную шкатулку. И странное дело, он начал чувствовать следы всех тех людей, что были тут до него. Одни постояльцы сменялись другими, и каждый оставлял в подушках обрывки своих снов.

Иногда это были кошмары, и они кололись, как клубок колючей проволоки, в другой раз это были счастливые сны богатых стариков, а иногда – влажные усталые сны любовников. В голову ему лезли истории чужих людей, он подбирал обрывки их мыслей, как гость в дешёвом отеле достаёт из ящика письменного стола чужой листок и задумчиво его разглядывает.

Всё имело свой смысл, и он как бы со стороны видел, как юноша смотрит на полотно в картинной галерее, однако оно не в фокусе, а в фокусе голова девушки, подруги сестры, и она важнее всех картин и статуй.

И хоть он спал, будто принц на горошине, не расставаясь со своей шкатулкой, непонятный порошок из чужой страны внутри её исправно караулил его сон. Он просыпался бодрым и свежим, каким не просыпался даже в молодые годы.

Но потом это умение видеть чужие сны стало слабеть, а ему так этого недоставало.

Тогда он решил лететь туда, откуда ему привезли шкатулку.

* * *

Он полетел один, и на этот раз прямых рейсов тоже не было. Лететь пришлось не через арабов, а делая посадку среди казахской степи. На аэродроме подскока он видел горы на горизонте, и ему казалось, что вот они, начинающиеся здесь, будут продолжаться до самой цели его путешествия.

Он остановился в том же отеле, что и его заместитель. Время от времени он звонил в авиакомпанию, но в горах по-прежнему стоял туман, и самолёты заснули на бетонной полосе.

А пока город лежал перед ним – запутанный и шумный.

На берегу священной реки лежали мёртвые тела, и пока они не догорали полностью, к ним то и дело докладывали отвалившиеся обгоревшие ноги и руки.

Он с тоской глядел, как оставшееся от костров спихивают в реку, а выловленные поленья снова идут в ход.

Потом он пошёл кормить обезьян, что были наглы и прожорливы. Одному, вместо того чтобы дать орех, он случайно пожал лапу, будто человеку. Тогда обезьян больно его стукнул. Другой поймал подружку и принялся приходовать её сзади, не опуская протянутой за орехами руки.

Старуха, сидевшая перед монастырём, тоже клянчила орехи, долго наблюдала за ним и наконец сказала:

– Дайте мне, я тоже обезьяна.

В своих блужданиях он зашёл даже в зоопарк.

Там бродила плешивая птица-секретарь – странная, будто целиком выдуманная.

Местные жители медленно ходили мимо экзотики, не обращая на неё внимания, но вокруг одной клетки они сгрудились, налезли друг на друга и вытягивали шеи. Он тоже встал, тоже сгрудился и вытянул шею – внутри клетки копошились два десятка морских свинок. Свинки суетились и подпрыгивали – точно так же, как посетители.

Брёл по зоопарку слон, которого можно было потрогать, – слон оказался очень большим, на ощупь мягким внутри, будто под жёсткую шкуру закачали тёплый воздух.

Он уже устал, но не взял такси, а пошёл через весь город пешком.

Улицы были забиты маленькими, похожими на клопов трёхколёсными мотороллерами. Их кузова были полны раскосых людей с плоскими лицами. Люди свешивались через борта, как пучки укропа и петрушки из базарной корзины.

В своём номере он мгновенно уснул и тут же обнаружил, что здесь останавливался его заместитель. Подушка была наполнена стуком и гомоном улицы, что пробивался сквозь чистую наволочку.

Схватив сновидение заместителя за краешек, он развернул его и увидел то, о чём заместитель никогда не рассказывал. Казалось, что заместителю должна сниться война, но нет – ему снился старый мотороллер.

Оказалось, мотороллеры были общими и для этой страны, и для детства его товарища. Именно такая трёхколёсная пукалка везла молоко к станционному магазину из детства заместителя. Железо её кузова было мятым, а цвет – не поддающимся определению. Внутри кузова брякали клетки, в которых бились и звенели бутылки можайского молока. Или, наоборот, в ней стояли другие клетки, в которые плоскость к плоскости были уложены красно-синие тетраэдры молока по шестнадцать копеек за пакет.

Сон был чистый и детский, и сам заместитель бродил по нему в шортах, почёсывая разбитые коленки. Он плакал оттого, что ему не дали покататься на мотороллере.

Мотороллер был один на посёлок и приснился заместителю в городе, где их были сотни и двигались они беспорядочно, как броуновские частицы. Правила движения нарушались ежеминутно и повсеместно, вернее, правил движения не было вовсе.

Затем он увидел сон богатой сумасшедшей американки. Сон, правда, был довольно противный и скрипучий. Американка была действительно сумасшедшей, во сне рассказывала о духовном просветлении, которое сошло на неё во время прогулки на лодке по какому-то озеру. Она пела о своём счастье, как сирена. Но сошло на неё, видимо, помутнение – речи сирены были пусты и унылы, а смысл их оставался неясен.

Потом всё пропало, и голова снова стала гудеть от боли.

На следующий день он вылетел.

Но на промежуточном аэродроме на горы опять навалилась непогода, и он оказался заперт на аэродроме. Рядом, под горой, лежали обломки двух крохотных самолётиков. Логотипы авиакомпаний на бортах были старательно замазаны, чтобы не портить историю бизнеса и не остаться на фотографиях путешественников.

Он рассмотрел всё это и пошёл спать в стылой и пустой лондже. Холодная подушка уже не сообщила ему ничего, сны вымерзли из неё. Только снова кто-то скрёбся за дверью.

Поэтому он боялся, что страх и боль снова заполнят пустоту в голове.

Вдруг ему приснилась женщина, к которой он ехал. Это был длинный сон, в котором туристы срубили целую рощу карликовых деревьев. И эта женщина гладила обрубки, и они тут же покрывались ветками и листьями.

* * *

Но вот туман раздвинулся.

Его самолёт со смешным отпечатком лапы снежного человека на хвосте вывалился в ущелье с этого аэродрома и донёс его до следующего.

Там уже нужно было идти пешком, и он двинулся к посёлку, наблюдая, как идут мимо местные жители, сцепившись мизинцами; тащат поклажу чёрные яки; бредут нескончаемыми цепочками альпинисты. Скоро путешественник очутился на той же тропе, по которой поднимался его заместитель.

Он шёл медленно – то ли от старой боли в голове, то ли от горной болезни.

У него почти не было груза, и туристы смотрели на непонятного странника как на самозванца.

Заночевал он в монастыре и рано утром ходил по холодным и пыльным комнатам, в которых что-то жарили – видно, специально обученный жизни хлеб на всю округу. Груда снятых ботинок лежала в дверях, будто жертвы гражданской войны.

Раздавался рокот барабанов и потрескивание жарящихся хлебцев.

Кругом было запустение.

В следующий раз он заночевал в настоящем отеле.

Он вступил в причудливый лес – и сразу увидел зайца, спокойно наблюдавшего за ним. Как сказочная девочка, он ступил на тонкую тропу и пошёл мимо можжевельника, тиса и багульника. Там, посреди этого леса, стояла похожая на космический корабль гостиница, безумно дорогая – даже по его меркам. Первое, что он в ней увидел, был фрачный официант, который пробегал через холл с подносом. На подносе чернела бутылка вина, и хрусталь сиял своими боками.

Пил там и он, в этой сумасшедшей гостинице, сидя у очага в холле. Рядом с ним, гревшим ноги у огня, сидели аккуратные старые японцы, не снимая с лиц белых марлевых повязок.

Был закат, и горы сочились розовым.

Но он быстро покинул и это место и опять погрузился в дорогу, как в реку.

Накануне третьей ночи он поднялся на холм, что был увешан флагами и лентами. Они колыхались на ветру, и его окружило царство ветра и царство воронов. Вороны пели свои песни, будто читали заклинания, будто бормотали магический речитатив.

Ночью он увидел сон – грустный и страшный. Это был его собственный сон, каждый раз показанный по-новому, собранный всё из тех же деталей, но по-другому.

Он видел этот сон и раньше – там, выйдя из леса, люди поднимались на длинный железнодорожный мост. Это было на Верхней Волге, и мост, перекинутый через один из притоков, был по-настоящему длинным. Люди шли и, бормоча что-то неслышное, несли гроб. Ветер поднялся такой, что казалось, вот-вот вырвет гроб и понесёт всё выше и выше – куда-то вдаль. Вблизи становилось понятно, что гроб несут одни женщины, и бормотание их превращалось в высокое и чистое пение кирие элейсон. Он не испугался, несмотря на то что это именно он лежал в гробу, только рассеянно подумал, что если достаточно долго выжидать, то можно обнаружить, что движешься, качаясь на руках близких, а мимо проплывает дом твоего врага.

Но тут же женщины запели уже не по-гречески, а по-русски: «Куролесом! Куролесом!»

И он проснулся.

* * *

На рассвете он пошёл на утреннюю молитву.

Там, в гулком зале, он грел под собой скрюченные ноги, а зал наполнялся монахами, кутающимися в красное и чёрное. Они кашляли и хлюпали носами. Было впечатление, что он попал в огромную пещеру, где с потолка капает вода.

Пробежал мальчик с чайником, будто взятым напрокат из пионерского лагеря, выплёвывая из этого чайника чай в чашки, и наконец монахи начали петь заунывную песню, всё так же сморкаясь и кашляя.

Чайник делал своё дело – кашля и сморкания становилось всё меньше.

Падали, падали капли, вступила в дело какая-то зурна или что-то ещё, задудела длинная труба, в которую дул другой мальчишка, снова прибежал первый – с чайником.

Мир проснулся и внимал всем этим звукам. И он свой в нём, на своём месте.

Ноги уже онемели, он не чувствовал их, но солнце вывалилось из распадка, качались монахи в такт, а он бормотал что-то вроде «там, вдали, за рекой», и погасли огни, разгорелась заря, сердце пробито, война вечна, все мёртвые при деле. Было время, думал он, на нас точили зубы, но теперь всё правильно и соразмерено, как в старых сказках…

А выйдя из холодного зала, он подхватил рюкзак и продолжил путь – мимо всё тех же местных пьяниц, что брели вдвоём, зацепившись мизинцами, как влюблённые, и мотали головами из стороны в сторону. Время от времени они пытались петь, но тут же замолкали.

Конец дороги был ему почти знаком.

Всё было так, как и описывал заместитель, только комната оказалась пуста. Не было в ней никого – даже зайца.

Он вышел во двор и увидел печальную корову и женщину, которая, обняв животное, гладила его по голове.

Женщина говорила с коровой по-русски, но и без этого он понял, что путь окончен.

* * *

Они пили чай, и заходящее солнце пробивало комнату насквозь.

В солнечном луче танцевали пылинки. По подоконнику бродила большая птица, а кто-то большой спал в углу, вздыхал, стонал и перебирал лапами.

Время его остановилось.

– А заяц где?

– Заяц у себя, плодится заяц. Что ему, у меня до своего крайнего срока жить?

– А что это у меня в шкатулке? – спросил он.

– В этой? Земля. За домом нарыла.

– Мне нужно ещё.

– Земля везде одинакова. Мог бы сам накопать на даче, вовсе не обязательно было лететь. Ты запомни – всё в жизни всегда рядом, всё под рукой.

– Но отчего-то ты живёшь здесь, а не в Рязани.

– Я же тебе говорю, всё рядом. Это и было для меня рядом. А теперь тут людей много, можно отсюда и ехать.

Добравшись до столицы, они пошли в ресторан, где все сидели в кабинках с газовыми отопителями и разглядывали актёров, притворявшихся слонами, тиграми и птицами.

Пробежал человек-павлин, пропрыгал мимо них, даже клюнул его спутнице в ладонь. А человек-слон споткнулся и упал прямо перед ними. Слона было жалко, как настоящего.

Они вернулись в отель по запутанной системе улиц, через город, превратившийся в огромную чёрную деревню. Кругом лаяли собаки, а люди пропали с поверхности земли.

Он подумал, что можно заблудиться и в дневном городе, потому что названий улиц на домах нет, а если бы и были – он всё равно бы не прочитал местных закорючек. Местность была похожа на его представление о трущобах древнего Рима. Эти угрюмые дома он помнил по картинкам в школьном учебнике. Он боялся заблудиться, потому что понимал, что тогда останется в этом городе навечно.

Но тут же он вспомнил, что теперь не один, и снова стал верить в счастливый исход, то есть в возвращение домой.

* * *

Где-то сзади пели турбины.

Самолёт шёл сквозь облачность с трудом, будто влез внутрь пуховой подушки.

Хотелось прислушаться – будет ли он чувствовать обрывки чужих снов, что скопились в кресле от прежних пассажиров. Но нет, там ничего не было.

Он на секунду испытал разочарование, но сразу понял, что вместо этого чувствует мысли женщины, спящей рядом.

И, судя по тому, как она улыбнулась во сне, она могла делать то же самое.

(такими вы не будете)

Перси Диксону было легче всех – у него оказалась разбита голова, и он ещё ничего не знал.

Аркадий и Борис Стругацкие. Возвращение

Герой жил в небольшом посёлке, и проще всего было добраться туда на электричке. Если уложиться в час, то можно вернуться обратно поездом в 20:30 и не так поздно очутиться дома.

Огромный город дышал рядом, его огни красили розовым низкие снежные тучи. А тут – пустынно, так что, пройдя сквозь рощу пятиэтажек, она чуть не пропустила нужный дом.

Её послали к герою – записать его старческий бред. Она ненавидела эти редакционные задания, потому что старики были либо неумеренно болтливы, либо мычали что-то бессвязное. Некоторые из них и вовсе выходили фальшивыми ветеранами. За несколько лет она выучила расположение орденов на ветхих кителях и иерархию орденских планок. Какое-то время можно верить тому, что старику неправильно нацепили награды внуки, но если начинается нестройное звяканье больших, как блюдца, общественных наград – жди беды. Это плохой знак: разговор не получится. Старик начнёт врать так, что в эфир ничего не поставишь.

Но тут был случай особый: этот герой не попал на войну, он попал на маленькую баржу, на которой почти два месяца плыл по Тихому океану. Баржу сорвало с якорей, и четыре товарища боролись с голодом, океаном и палящим солнцем, пока их не подобрал американский авианосец.

Их было четверо, а теперь остался только один.

Она сперва отказывалась от редакционного задания. Она давно знала этот тип людей, что получили свой миг славы, но теперь он остался в прошлом, и теперь они доживают жизнь в безвестности. Сколько она видела таких заметок о смерти актрис, прошумевших полвека назад. Они растворялись в безумии, среди хлама своих одиноких квартир. И находили-то их спустя полмесяца после смерти.

Но тут всё оказалось иначе, она поняла это, только ступив в прихожую. В квартире было чисто, хотя и накурено.

Старик жил в пустой комнате, которая от пустоты казалась больше. Гостья выложила на стол коробку с конфетами, как дань хозяину за будущий разговор. Однако оказалось, что ему нельзя сладкого.

Полился в кружки душистый чай, а она включила магнитофон.

Старик рассказывал привычно, как, наверное, он рассказывал свою историю тысячи раз – перед пионерами в школах. Начинался шторм, рвались якорные цепи, баржу било о скалы, и солёная вода затыкала рот рации. Она предварительно прочитала об этой истории в «Википедии» и знала все повороты сюжета. В таких историях слушателя задевает не настоящий ужас, а какая-нибудь деталь – вроде съеденных сапог и гармошки.

И старик не обманул её, он подробно рассказал, как вываривали гуталин из сапог и то, как мазали солидол вместо масла. Честная история молодого сержанта, который остался лидером среди своих товарищей, не зная этого слова и психологических приёмов убеждения. Старик оказался дряхл, но опрятен. Товарищи его давно умерли, а он жил, драил своё небогатое жильё, как палубу, и умирать не собирался. Это внушало гостье невольную зависть. Надо же, жить ему не скучно. Репортаж был практически готов, и можно собираться.

Наконец она спросила, не печалит ли его происходящее сейчас. Это был лишний вопрос, она сразу это поняла, с запозданием посмотрев на часы. Если он просто скажет «нет», то она успеет добежать до станции как раз к 20:30.

Старик посмотрел в черноту окна и вдруг сказал:

– А я был предупреждён. – И продолжил, отвечая на растворённое в воздухе недоумение: – Это ещё там, на барже. Мы стали совсем доходить. Воду из охладительного контура мы давно выпили, собранного на брезенте конденсата не хватало, и я понимал, что пора. Нам помогала усталость – какое может быть отчаяние, когда такая усталость.

Мы с Филиппенко смотрели на закат, очень, знаете ли, красиво. Филиппенко вообще до срочной моря не видел. И тут у меня за спиной со скрежетом открылся люк, и на палубу кто-то вылез. Я сперва думал, что это Воронов, он был пободрее прочих. Я не сразу повернулся, а кто-то встал рядом и тоже смотрит вдаль. Я повернулся и вижу – какой-то незнакомый, нас тут четверо, а этот – пятый. Мы сначала даже не удивились. Филиппенко этак неприветливо спрашивает его: «Что вам здесь надо?»

Было бы больше сил, мы бы шарахнулись в сторону, а так просто смотрим на него. Совершенно обыкновенный человек, должен вам сказать. Роста среднего, худощавый, бритый. Только глаза особенные, весёлые и добрые, как у детского врача. И ещё на нём куртка с нашивками, только застёгнута справа налево. Так женщины застёгиваются да ещё, по слухам, дьявол. Это меня почему-то удивило больше всего. А пока мы разглядывали друг друга, я мигнул, гляжу – куртка у него уже застёгнута правильно. Я бы сел, если б уже не сидел на палубе. Ну, бывает, думаю, вот уже галлюцинации.

Гостью заполнил страх – она пила чай с сумасшедшим. Кажется, правда, тихим сумасшедшим. Сколько она видела таких – уфологов, исследователей аномальных зон, людей, находивших шифры в детских стихах и знаменитых романах. Но кажется, он не собирался её убивать после того, как расскажет тайну.

А старик продолжал:

– Мы с Филиппенко так заорали, что на палубу вылезли Воронов с Кашиным.

«А, – говорит незнакомец, – все в сборе». – Он протянул руку, и перед нами возникли четыре миски с макаронами по-флотски.

Я, помню, ещё товарищей по рукам бил, чтоб не налегали. Я после войны, мальчишкой, настоящий голод испытал, помню, что сразу есть нельзя.

А он будто мысли мои прочитал, говорит:

– Вам можно.

Тут у меня начали сомнения закрадываться. Понимаю я, что еда эта ненастоящая.

А он как бы снова угадывает моё соображение и говорит:

– Ну да – ненастоящая. Но ощущения будут такие же. Настоящую вам нельзя: не буду вам долго объяснять про пространственно-временной континуум и прочие сомнительные штуки. Но дело в том, что ничего материального я вам предложить не могу. А могу только подбодрить.

– Ну и то дело, – соглашаюсь.

А он продолжает:

– Мы, ваши потомки, очень в вас заинтересованы, потому что дело не только в вас, а в примере вашем.

– Может, машину нам почините?

– Нет, и машину нельзя, – говорит пришелец. – Да я и не умею, не поверите. Вы на таких гробах по морю ходите, что это у нас оторопь вызывает. Я бы и радио вам не починил, потому что в этой ламповой технике ничего не понимаю. Но дело не в этом: нельзя столько изменений в нашем прошлом производить. А наше прошлое – это вы и есть. Но вы не тревожьтесь, всё должно быть хорошо. Всё от страха происходит.

Ну про это я, положим, читал у французского человека Алена Бомбара. Он, если вы помните, океан в лодке переплыл и солёную воду пил – правда, понемногу. И в той книжке, которую я читал, он всех успокаивал, дескать, умирают не от голода и жажды, а от страха.

А гость наш мне головой кивает: соберитесь, мол, силы экономьте, но не распускайтесь. Я вас специально пришёл поддержать, потому что помощь близка. И, забегая вперёд, был прав – как раз наутро нас американцы заметили. И очень вовремя, потому что вычерпывать воду у нас уже сил не было и лишней недели бы мы не продержались.

А пока я этому пришельцу говорю:

– А как у вас там, в будущем? Голод победили?

Тот мне говорит, что победили, но не везде. Но и там, где победили, толстых много, с ожирением борются, телефонизация повсеместная, медицина небывалых высот достигла и всё такое. Но тут же и одёрнул себя: проблем, говорит, много, что я вам врать буду. Или там пафосные цитаты приводить.

Ну, я спрашиваю:

– Значит, там у вас коммунизм-то построили наконец?

Тут он скривился и говорит:

– Вы лучше об этом не думайте. Не надо вам этого. Главное – семья, дети. Этого держитесь, а лозунгами себе голову не забивайте.

И так он это сказал, что я раз и навсегда для себя вывел: никакого коммунизма в будущем нет. Так что потом и разочарований у меня не случилось, предупредил меня этот человек. Может, это главное, о чём он предупредил.

* * *

Гостья вздохнула и вдруг поняла, что диктофон ничего не пишет. Она сама случайно нажала кнопку, но печали в этом не было: всё равно это было лишней частью в интервью.

Да это и хорошо, старик выжил из ума, что с ним спорить. Она натянула сапоги, стукнувшись о стену прихожей плечом, и выпала из подъезда на улицу. Невдалеке протрубила электричка, и пришла досада опоздания – но нет, поезд шёл в другую сторону, прочь от большого города. Если поторопиться, она успевала на 21:02, что шёл почти без остановок.

(птичка)

В чужбине свято наблюдаю

Родной обычай старины:

На волю птичку выпускаю

При светлом празднике весны.

Александр Пушкин

Когда Раевский шёл с женой к дачному посёлку от станции, вдруг началась метель. Они попали в метель из опавших листьев. Ветер бросал их в лицо, крутил вокруг, и чужие дачи от этого казались праздничными и ненастоящими, как городок внутри волшебного шара.

Жена предложила опоздать, потому что ненавидела совместные дни рождения, где крутят кино из воспоминаний о прошлом и все произносят типовые пожелания имениннику.

«Всё это лучше сказать за столом, а не в камеру, – говорила она. – Не люблю этот корпоративный стандарт. В офисе это делают для того, чтобы не отставать от коллег, не злить начальство, но здесь-то – за свои деньги, бескорыстно».

Они действительно опоздали, а потом опоздали ещё. Раевский долго фотографировал жену на фоне листвы, а затем – в кленовом венке. Снимки выходили неудачные, а в кадр всё время лезли дачники.

Но как ни опаздывай на чужой день рождения, всё равно придёшь слишком рано. Когда они, пробравшись через узкую калитку, поднялись на веранду, обнаружилось, что все смотрят на огромном экране бесконечную вереницу старых фотографий.

Раевские присоединились к этому групповому сексу с прошлым. На экране чередовались именинник на вершине горы, его брат-близнец там же, их родители, неизвестные Раевскому родственники, благообразные старушки – эти с каждым новым семейным снимком по очереди исчезали. Да и остальные, что и говорить, не молодели. Раевский с удивлением обнаружил и себя на дачном экране: вот он на горном склоне, забивающий крюк, со зверским лицом, явно позирующий кому-то. На старых снимках, особенно когда они увеличены в полстены, сразу становятся видны дефекты съёмки, какие-то царапины и пятна. Здесь они были старательно подчищены, как и красные глаза вурдалаков на тех застольных фотографиях, что делали их родители. Было видно, что к празднику долго готовились.

На дачной веранде под гитарный перебор из динамика прошлое тасовалось, как колода карт.

Раевский давно заметил одну странность – на всех групповых фотографиях есть один человек, которого никто не может вспомнить. Кто-то обязательно говорит: «По-моему, это Сашина девушка». – «Нет, – отвечают ему, – Саша тогда был с Ниной». – «С Ниной? Точно с Ниной?!» – «Никогда он со мной не был!»

Вот и сейчас откуда-то сзади Раевского раздался голос: «Папа всегда делает слайд с этой девушкой, потому что она миленькая». На минуту показ остановился, и все принялись ломать голову, кто это там, слева от торта и справа от салата.

Воспользовавшись этим, Раевский подарил подарок и перемигнулся с Перфильевым, который давно делал ему знаки и тыкал пальцем в сторону сада. И точно, в саду оказалось куда лучше: там, в свете костра, уже сидели два их приятеля, и алкогольное стекло тонко позванивало.

Перфильев первым пожаловался, что очень утомился от самого процесса просмотра. Пусть это прошлое как-нибудь само перемагнитится, сгорит, истлеет, ничего этого не нужно. Никому. Жена Раевского что-то возразила на это, но вино уже делало своё дело. Раевский перестал слушать и стал глядеть в чёрное осеннее небо.

– А скажи, друг, ты тоже не можешь вспомнить всех на старых фото? – спросил он вдруг приятеля.

– Да я вообще никого не помню! Это ведь такой спорт, вроде судоку. Я бы основал стартап – нанимать человека, который входит в кадр одноклассников или однокурсников на их встречах, а потом все недоумевают, кто это.

Раевский подумал, что сейчас технологии позволяют и вовсе впечатывать себя в любой снимок. Главным свидетельством путешествия за границу наших родителей были их фотографии на фоне Эйфелевой башни. Да и наши поездки ничем не лучше по своим итогам. Можно никуда не ездить, не нужно даже потом встречаться. Два-три твоих изображения в понятном иностранном пейзаже, брошенные в Сеть, и друзья уже знают, что у тебя всё нормально.

То есть как у всех.

Фотография – это ведь не справка о том, что ты ездил, это именно цель поездки.

* * *

Утром Раевский, забавы ради, выпросил у именинника файл с его запечатлёнными родственниками. Дома он прогнал снимки через фильтр распознавания, и действительно, на половине изображений обнаружилась одна и та же девушка. Она правда была миленькая, но странным оказалось то, что она не старела от снимка к снимку. Раевский обнаружил её даже на чёрно-белой фотографии «Привет, целинники», где толпа молодёжи в ватниках стояла у смешного пузатого грузовика. Потом девушка обнаружилась на первомайской демонстрации, где происходило какое-то безумное шествие физкультурников в белых трусах и майках. Действительно миленькая, спору не было.

Ничего мистического Раевский тут не видел: дети часто бывают копиями родителей, и, возможно, Раевскому улыбались три поколения одной семьи.

Жена, впрочем, обиделась, когда он, вместо того чтобы ехать к её маме, стал экспериментировать уже со своими файлами.

И тут Раевский насторожился: у него обнаружился такой же персонаж, только свой. Он был на всяком общем фото, как гость на свадьбе, про которого никто не может понять, со стороны жениха он или со стороны невесты. На свадьбе Раевских, кстати, он тоже был, хороший парень, с виду крепкий, но не накачанный, не слишком высокий, но и не коротышка. Взгляд немного диковатый, но симпатичный. На школьных фотографиях он был ещё без галстука, просто в белой рубашке, а вот когда стоял во втором ряду группового снимка со студенческой конференции, то галстук у него уже был.

Раевский очень утомился, рассматривая эти лица, будто весь день колол дрова. Разумеется, никто из тех, кому он написал, не помнил этого человека. Но теперь Раевский уже не мог отвязаться от своих поисков. Ещё больше он напрягся, когда увидел, что на дачном снимке, где жена пинала кленовые листья, из-за её спины выглядывает это знакомое лицо. Он попросил жену разрешения залезть в её архив.

Она посмотрела на него с некоторым ужасом человека, обнаружившего, что живёт с сумасшедшим, но дала пароль от сетевого хранилища. Удивительным образом этот парень не присутствовал там – нигде, ни на одном снимке, даже на свадебных нелепых фото, там, где он был у самого Раевского. Однако тут со снимка на снимок кочевала симпатичная брюнетка – ровно та же, только с разными причёсками.

Был прекрасный солнечный день. Комнату заливало жёлтым радостным светом, а Раевский сидел перед фотографиями, как проигравшийся в казино злодей перед веером карт. Он вдруг подумал, что пока твоё изображение появляется на новых отпечатках, ты жив и действуешь. Сидишь за столами и лезешь в гору, плывёшь на байдарке и жаришь шашлыки.

Для этого не много нужно: вылететь из объектива, как старинное пернатое существо, о котором предупреждал фотограф, и приклеиться к чужому фото.

После обеда он пошёл к матери. Раевский давно обещал оцифровать её старые фотографии, ломкие и жёлтые, полные подруг в школьных платьях с комсомольскими значками. Имена этих девочек она уже не помнила сама, а записи на обороте стёрло время.

Чтобы не возиться с этим самому, он спустился вниз, в подвал её дома. Подвал делили фотосалон, салон красоты и багетная мастерская. На стенах были гигантские фотографии гор, цепочкой редких бусинок ползли по склону альпинисты, и у него защемило сердце от старых воспоминаний.

– Не надо вам этого, – сказал печальный человек за стойкой.

– Что? – Раевский не понял и решил, что ослышался.

– Не надо вам этого, многие знания, многие печали. Напрасно вы это задумали.

– Вы это мне?

– Ну разумеется. Я всё сделаю, но вы больше не ищите ничего. Только устанете. Вы ведь устаёте от этого, да?

Раевский покорно кивнул.

– Старые фотографии не предназначены для того, чтобы смотреть на них много и долго. Они связь времен, место им в альбомах, что покоятся в шкафах и столах. Что вам за дело до стражей прошлого? Своих ангелов не тащат на люди. Не надо лезть в эту историю: разрушите тонкую связь и сами будете не рады.

Раевский посмотрел на стойку. Там, на планке с именем приёмщика, было написано: «Птичка». Дальше шли какие-то бессмысленные инициалы, невидные за краем пластикового окошка.

Он забрал снимки и вышел.

За ним гулко хлопнула железная дверь.

(тыквенный спас)

Мы загляделись на дерево. «Этому дереву около девяноста лет, – сказал хозяин, – оно посажено моим дедом в день его свадьбы». – «Зачем эта тыква здесь?» – спросили мы. «Это к обеду чёрным».

Иван Гончаров. Фрегат «Паллада»

Медленно, как большая рыба в аквариуме, к соседским воротам подплыла огромная чёрная машина. Ворота, прожужжав положенное время и лязгнув, пропустили автомобиль. Я наблюдал всё это сверху, со второго этажа соседнего дома, расслабленно и безмятежно. В руке моей была кружка с кофе, в воздухе витал обрывок неоконченного разговора с хозяйкой, а любопытство было ленивым и умеренным.

Было хоть и солнечное, но раннее утро, так что мы сидели в толстых халатах. Это такие специальные халаты, которые заводятся у небедных людей, чтобы на время превратить их в белых медведей.

Ворота закрылись. В отличие от гипотетического уличного наблюдателя, я видел, как автомобиль проехал ещё несколько метров и остановился у крыльца.

Из таких машин в заграничных фильмах вываливаются, как горох, агенты спецслужб и начинают стрелять во все стороны. А потом в их машинах со всех сторон проделывают аккуратные дырки. Часть агентов, пригнувшись, убегает, а остальные лежат на земле, и непонятно, кто прибудет первым – их товарищи или мухи. В общем, в кино это выходит очень красиво.

Но тут из чёрного нутра появился красавец-мужчина. Он был именно красавец – несмотря на годы. Высокий старик, совершенно седой, он был прям и двигался с какой-то мужской грацией. Впрочем, я мало понимал в мужской грации. Иначе говоря, в тех самых фильмах так выглядит начальник хорошо стреляющих агентов или сам президент могучей заокеанской страны. Затем на подножке показалась маленькая туфелька, нащупала почву, и наружу вылезла аккуратная женщина восточного типа.

Я никак не мог определить этот тип, он был даже не восточный, а неизвестно какой. Южный? Юго-западный?

Старик поддерживал женщину под локоть. Всё это было донельзя трогательно, хотя и напоминало какой-то плакат про колониализм, на котором старик в полосатых штанах ведёт девочку в кусты, да не затем, что вы подумали бы сейчас, а чтобы отнять хромо-молибдено-ванадиевые бусы.

Елена Сергеевна поймала мой взгляд и небрежно сказала:

– Не удивляйся, это любовь. – Потом она пожалела меня со всем моим недоумением и любопытством и продолжила: – Это Савостьяновы. Он шпион, и она, кажется, тоже. Ну или разведчики, если тебе так приятнее.

И она рассказала мне эту историю, пока мы курили на балконе.

* * *

Савостьянов был настоящим разведчиком и служил при посольстве. Настоящие разведчики часто служат в посольствах, потому что разведчикам не нужно бегать по крышам, если, конечно, они настоящие разведчики. Им нужно разговаривать с людьми и, что гораздо чаще, писать многостраничные отчёты. Савостьянов писал такие отчёты много лет, хотя работал в маленькой островной стране.

Страна болталась на краю Индийского океана, как горсть тефтелек у стенки кастрюли. Важно было то, что там находилась советская военно-морская база, где заправлялись военные корабли, принадлежавшие Восьмой оперативной эскадре.

В отчётах гордо говорилось, что островная страна встала на путь построения социализма, но те же отчёты, которые иногда назывались аналитическими записками, потом намекали, что строители социализма очень любят деньги страны победившего социализма. Трактора и грузовики из этой большой страны тут тоже очень любили, потому что другие корабли, вовсе не военные, привозили их сюда в счёт кредитов, то есть – бесплатно.

А вот дипломаты и прочие служивые люди из другой большой страны, где поджарые президенты красивы и седовласы, этого всего очень не любили.

И поэтому однажды в столичном аэропорту сел самолёт с наёмниками.

Наёмников было много, и сплошь из страны среднего размера, находившейся рядом. Про эту страну даже заокеанские президенты говорили, поджав губы, потому что там угнетали негров. Можно сказать, что их там угнетали образцово.

Наёмники были, разумеется, белые. Они быстро заняли аэропорт и начали продвигаться по улицам к президентскому дворцу. Президент на островах был не то чтобы глуп, но молод и неопытен, власть его повисла на волоске.

Но тут в дело вмешался русский дипломат. Он метался по столице и инспектировал верные правительству части, показывая командирам, что, несмотря на построенный социализм, можно распоряжаться деньгами безо всякой отчётности. Или, быть может, именно потому, что он построен. Вот при коммунизме деньги вообще не предполагались. Командиры частей с пониманием относились к этой политической экономии. Но главное, дипломат знал, что такое Восьмая оперативная эскадра и был на постоянной связи с вице-адмиралом.

Большой десантный корабль изменил курс и встал на рейде. В жарком мареве над ним полоскался белый флаг с синей полосой, звездой, серпом и молотом. Эти символы прямо показывали, что с пути построения социализма так просто не свернуть. После недолгих размышлений к большому десантному кораблю присоединился французский крейсер.

Наёмники отступили к аэропорту. Нескольким из них удалось улететь, другие лежали на улицах, мгновенно облепленные мухами, а четверых пойманных судили, устроив долгий показательный процесс. Щёлкали вспышки фотоаппаратов, и наёмники щурились, понимая, что за них никто не заступится: ни страна неподалёку, известная угнетением чернокожих граждан, ни большое государство за другим океаном, где президенты выглядят столь импозантно.

Короче говоря, многие сторонние наблюдатели были огорчены.

Но один из них, что тоже стремительно перемещался по облитой зноем столице, был огорчён больше остальных. Однако по привычке, заведённой людьми его профессии, не подал виду.

Ведь, кроме того, что он умел разговаривать с людьми, в том числе и с вооружёнными, он ездил на дипломатической машине. Как ни в чём не бывало он пригласил советского коллегу на семейный ужин, и тот явился с женой. Правда, советский дипломат пришёл со своей бутылкой и пил только из неё.

Лучше бы он прихватил и свои рюмки. Помогли бы даже гранёные стаканы, хотя это несколько противоречит дипломатическому этикету. Всё дело в том, что чужие рюмки оказались не совсем чистыми, и через день супружеская пара оказалась в больнице при посольстве.

Потом говорили, что советскому дипломату помогло то, что через несколько часов на приёме в своём посольстве он пил среди своих – и без меры, но вот жена его была не склонна к пьянству. Поэтому через неделю её увезли на родину в скучном цинковом ящике, обшитом редкими там досками. Но о том, как вредна грязь на бокалах и рюмках и чем это чревато, спорят до сих пор.

Эта месть была признана высокими сторонами личной инициативой, и человек, не заботившийся о чистоте посуды для гостей, через некоторое время не справился с управлением автомобилем. Его красивая дипломатическая машина упала с набережной в океан, где уже не было никаких военных кораблей – ни советского, ни французского.

Но вдовцу в этом не было никакой радости. Он любил свою жену, и теперь тоска грызла его сердце. Его товарищи всё понимали, дипломата думали отозвать домой, но пока его никем нельзя было заменить.

И случилось то, чего никто не ждал.

Советский человек, свободный от религиозных предрассудков, отправился в тот квартал города, куда обычно ходили ночью. Там было не продохнуть от горького запаха трав, горевших в жертвенниках, и то и дело можно было заметить крестьянина, волочившего за собой на верёвке козу.

Крестьянин обычно возвращался из этого квартала просветлённым, а коза не возвращалась, потому что всякое просветление имеет свою цену.

Дипломат Савостьянов не очень желал просветления, но знал, что душа умершего ещё сорок дней бродит по миру, прежде чем совсем исчезнуть. Неизвестно, относится ли это ко всем душам, равно как и к душам граждан социалистических стран или просто стран, вставших на путь построения социализма.

Так или иначе, дипломат вступил в долгую беседу со старухой, мало понимавшей в социализме, но знавшей толк в перемещении душ. Они сидели в тёмной комнате, которую освещали свечки в пустых тыквах, потому что есть места, в которых День Всех Святых длится весь год, хоть местные жители и не справляют этот праздник.

Старуха говорила с Савостьяновым уважительно. Откуда-то она знала его историю.

Она сказала гостю, что есть одно средство помочь горю. Но для этого нужно найти человека, который согласится уступить своё тело по доброй воле. Казалось бы, это неразрешимая проблема, но островное государство было небогато, и народ в нём жил бедно.

Когда гость пришёл во второй раз, ему сказали, что такой человек нашёлся.

Теперь в луче света, льющемся из сушёной тыквы, на него смотрела большеглазая, не очень красивая девочка. Потом про неё говорили, что она похожа на лягушку, однако не нам судить о чужой красоте.

Родным девочки нужны были деньги, но оказалось, что бо́льшую часть их они готовы взять вещами, которых у людей из страны победившего социализма было всё же больше, чем у граждан стран, только вступивших на путь просветления.

Так что, когда советский дипломат приехал в квартал странных запахов, машина его была тяжело нагружена. Коза тоже явилась – из багажника. Она уныло блеяла, понимая, что уж её-то ничего хорошего не ждёт.

Савостьянов недолго сидел в тёмной комнате и нюхал запах свежей крови и чадящей травы.

Девочка вышла к нему и незнакомым голосом вдруг сказала:

– Серёжа…

Под мышкой у неё была пустая тыква, заткнутая тряпкой. Внутри скреблась прежняя душа – на всякий случай.

Через некоторое время девочка улетела учиться туда, где вода падает на землю белыми хлопьями и нельзя ходить босиком. Ушедший со службы дипломат женился на ней через год, а после этого всё в мире вдруг завертелось, исчезло привычное, жизнь и планета переменились, куда-то подевались целые страны, не говоря уж о больших десантных кораблях.

Но умение говорить с людьми, в том числе и вооружёнными, по-прежнему пользовалось спросом.

Савостьянов жил себе и жил…

– Но? – спросил я Елену Сергеевну.

– Что «но»?

– Обычно после этого бывает какое-то «но».

– Обычно бывает, а тут нет. Тут любовь и гармония. Это тебе всё время нужно, чтобы было как в книгах: он любит её, она любит его, но она умерла, и над ней всё время вьются мухи.

– А как же коллеги? И всё такое… Это бы обязательно вскрылось!

– Ну подумай, – снисходительно посмотрела на меня Елена Сергеевна. – На дворе ещё прежняя власть, и в телевизоре ещё не каждый год говорят руины и лают загадочные собаки. Ты регулярно ходишь на марксистско-ленинские курсы и плещешься там в океане материализма. И после всего этого ты приходишь к начальству, чтобы доложить: «Наш шпион, или, если хотите, разведчик, занимается переселением душ. А жена его живёт в чужом теле, прикупленном за сходную цену у прежнего владельца». Рискнёшь прийти с таким докладом к начальству? То-то. Да что начальство? Попробуй просто за столом кому-то ещё рассказать.

Раньше можно было прослыть сумасшедшим и нажить неприятности. В нынешние времена всё гуманнее. Вот Фролов вдруг помолодел лет на тридцать и всех убеждал, что это благодаря молодильным яблокам, которые у него растут. Какие у него яблоки? У него яблонь сроду не было. Одна сныть да топинамбур. А он туда же – «молодильные яблоки». Я столкнулась с ним неделю назад: опять старый, и перегаром несёт, как из бочки. Допускаю: достал где-то одно, но что оно в его жизни уценённой меняет? Ни-че-го.

* * *

С нашего балкона было хорошо видно, как седой старик и его жена вышли в сад.

Старик держал в руках лопату, а женщина – коробку. Видимо, с семенами.

– Кабачки, – сказал я.

– Что «кабачки»? – не поняла Елена Сергеевна.

– Хорошо, если бы они сажали кабачки. Это было бы достойным завершением истории.

– Нет, глупый. Они не любят кабачки. Их нужно раздавать, а им – некому. Кабачки служат для социализации людей. А Савостьяновы сажают тыквы, я была у них на участке и видела. Выращивают тыквы, а потом делают из них фонарики. Одним словом, прекрасные соседи, только слишком благовониями увлекаются.

(по грибы)

Побойчей французов твоих были поляки, татары и шведы, да и тех старики наши так откачали, что и по сю пору круг Москвы курганы, как грибы, а под грибами-то их кости.

Фёдор Ростопчин. Афиши 1812 года, или Дружеские послания от главнокомандующего в Москве к жителям её

Раевский летел в качестве свиты.

Это был маленький самолёт из тех, что внутри отделаны полированным орехом и которые так часто показывают в фильмах про шпионов.

Накануне к нему пришёл Мильчин. Мильчин был успешен и напоминал картинку из модного журнала. У него была большая окладистая борода, подобранная волосок к волоску.

А Раевский был просто небрит. В жизни была не чёрная, а мутная полоса.

Переводчик был никому не нужен, все выучили английский – он развлекал себя этой метафорой.

В такой момент обрадуешься любой работе, а Мильчин как раз предложил работу. Надо было лететь вместе с каким-то богачом в Ирландию. Богачу нужен был референт – так теперь это называлось. Иначе говоря, переводчик и секретарь. А прежде это называлось «фигаро-здесь-фигаро-там». Или «труффальдино».

Раевский всё же насторожился – какой богач возьмёт случайного человека? Оказалось, что секретарь был, да сплыл – три дня назад разбился на мотоцикле. А Раевский нужен оттого, что жил в Ирландии. Недолго? Но ты работал с ними. Дело срочное, деньги большие.

Неясная тоска понемногу наполняла Раевского.

И когда Мильчин ушёл, он испытал облегчение. Но через неделю успешный человек позвонил и велел прийти в офис, как оказалось, буквально на соседнюю улицу.

Пришлось идти, но там его не представили богачу, а просто выдали пачку бумаг для подписи, а затем велели собираться в дорогу. За ним заехали утром, и скоро он увидел самолёт – небольшой, такой, какие показывают в приключенческих фильмах. Они должны быть отделаны внутри под полированный орех и хранить запах натуральной кожи. В таких самолётах герои пьют шампанское, удирая в финале с украденным миллиардом.

Он поднялся по трапу и впервые увидел богача – тот ему даже понравился. Его новый хозяин был толстяк, но не рыхлый и безобразный, а крепкий, как капустная кочерыжка. Он сидел за столом и ел, а вместе с ним орудовали вилками ещё два незнакомца.

Стол для слуг тут отсутствовал, хозяин сидел вместе с холопами, но подчинённость этих двоих чувствовалась.

Раевскому казалось, что сейчас ему в руки дадут какие-то документы и он начнет готовиться к ассистированию в очередном туре слияний и поглощений. Но вместо этого ему сунули в руку вилку и придвинули что-то непонятное на чёрной дымчатой тарелке. Он попробовал и не понял, что это.

– Мы летим за маслом, – сказал хозяин.

«За маслом, – подумал Раевский. – Теперь понятно. Санкции, импортозамещение, масло, контракт. Но почему в Ирландию, а не в Новую Зеландию? Впрочем, от такого перелёта я бы сейчас умер».

– Масло достали из болота, и мы его теперь попробуем, – сказали ему в ухо.

Раевский, не меняя выражения лица, посмотрел на хозяина. Лет двадцать назад он бы не удивился этому безумию, соединённому с деньгами, но нынче времена были другие.

– Ты будешь договариваться. Ты ведь знаешь этого…

Один из подчинённых подсказал: «Макмилана» – и добавил: «Археолога из университета». Он, видимо, любил точность.

– …Макмилана, и будешь ему объяснять наше дело. Про масло.

Раевский ничего не спросил, и правильно сделал.

– Ты газеты читаешь? Не эту дрянь про аборты и педофилов, а настоящие новости? Слышал про масло?

Раевский покачал головой.

– Нашли масло, – сказал хозяин. – Древнее масло, оно лежало в болоте. Мы его хотим съесть. Не всё, конечно. У нас тут бумаги, что нам оно нужно для науки. С финансами тоже всё решено – Андрюша за это отвечает. – (Один из сотрапезников поклонился, не вставая.) – А вот ты отвечаешь за то, чтобы это было быстрее, безо всякой там…

Хозяин помахал в воздухе рукой и вывел странную фигуру, которая показалась смутно знакомой.

Они ели и говорили о еде (четвёртый собеседник, впрочем, молчал – был он какой-то мрачный крепыш, и Раевский быстро распознал в нём телохранителя), говорили о том, что год грибной, но сезон кончается, а в холоде грибы растут неохотно. Когда температура падает до двенадцати, они замедляют свой рост, а потом перестают расти совсем. Скоро Раевский вернулся в своё кресло и задремал.

Тогда вдруг он вспомнил, что это за движение пальцев в воздухе, – это первый президент показывал какую-то загогулину, чтобы его речь была понятнее. Раевский давно уже забыл про эту загогулину, и нате – девяностые годы сгустились в салоне бизнес-джета, который был в то время невыплавленной сталью и невыработанной пластмассой, ещё и не думавшими соединяться в единое целое.

Бумаги ему всё же дали – выходило, что ирландцы действительно нашли в болоте огромный ком масла, больше ведра. Масло было сливочное, каким ему тут ещё быть. Древнее сливочное масло.

И толстяк, сидевший перед ним, собирался теперь намазать бутерброд. Прямо как в детской сказке про короля, решившего позавтракать.

Ну, с другой стороны, Раевский видал и не таких чудаков.

* * *

Они долго ехали до торфяных болот в далёком графстве. За рулём сидел телохранитель, по обе стороны от шоссе тянулся однообразный пейзаж. Раевский даже думал, что вот-вот зазвучит унылая музыка из известного кинофильма, где среди болот живёт страшная собака, намазанная фосфором. Но нет, тут была другая, соседняя страна и свои, отдельные истории. Выглянуло солнце, всё вокруг повеселело, они приехали в университетский лагерь, и Раевский пошёл к Макмилану. Всё оказалось проще, чем он думал.

Знакомец его не изменился ничуть, был весел, со всем согласился, но, конечно, не поверил, что эти люди, на фоне которых Раевский терялся, – учёные.

Он намекнул на то, что хоть масло осталось маслом, но вкус его наверняка отвратителен.

Раевский поинтересовался, не пробовал ли он сам клад из болот, и его былой товарищ, понизив голос, сказал, что не стал бы, даже если б это было свежее масло. Пока спутники Раевского паковали свою добычу в странный чемодан, Макмилан пошёл гулять со старым знакомым. Торфяные болота были точь-в-точь как в старом фильме, хотя тут была другая страна и другая история.

– А куда вы денете остальное? – спросил Раевский.

– В холодильник Национального музея. Впрочем, ему вряд ли что повредит, как мне кажется. Но вот в чём дело, mo caraiddearg[1], – (Макмилан, как и десять лет назад, не делал разницы между «советским» и «русским»), – у нас вышел спор. Тут действительно глухое место – сходятся границы трёх королевств. Постоянные войны – то есть стычки вооружённых людей, человек по тридцать с каждой стороны… Еду действительно прятали в болотах, где она могла превратиться в консервы, но я тебе скажу так – я не нашёл тут ни дерева, ни куска шкуры. Наши кельты прятали жратву в корзину, а не бросали просто так. А это значит…

– Это значит… – отбил обратно пас Раевский.

– Это значит, мой красный друг, что это жертва богам. Вы-то давно убили Бога и все поголовно стали атеистами, а я наследник вольного духа древних ирландцев.

– Ты не читаешь газет, мы уже его воскресили.

– Это гуманно, – хохотнул археолог. – Но учти, твои друзья мне не нравятся, они доведут тебя до беды.

После этого они уже только вспоминали прошлое и принялись пить из прихваченной Макмиланом бутылки, глядя в просторы болот.

* * *

Перед отлётом хозяин позвал Раевского в свой гостиничный номер.

Он действительно собирался есть это древнее масло. В большой зале был сервирован стол, его покрывали какие-то тарелочки, блюдечки и миски.

– Будешь пробовать? – подмигнул хозяин.

– Я бы воздержался.

– Как хочешь. – На него посмотрели как на школьника, в последний момент побоявшегося потерять невинность.

Они сидели за столом вчетвером, а посередине, на тарелке, лежал кусок масла.

Пахло от него не маслом, а скорее сыром. Раевский помнил этот запах – он был точь-в-точь такой же, как у домашнего сыра, который они, спускаясь с гор, меняли у пастухов на таблетки из походной аптечки. Запах подкисающего молока и одновременно земли и травы.

Хозяин отколупнул кусок масла ножом и положил на хлебец.

Потом он замычал и как бы посмотрел внутрь себя.

– Не зря летели, – сказал он наконец.

И двое оставшихся закивали головами. Кивнул и Раевский – не зря. Конечно, не зря. Хорошая работа была – не пыльная. Они сидели ещё долго и разговаривали о разном. Но, как ни крути, всё о жратве – разговор упирался то в советские серые макароны, то в рецепт бородинского хлеба (Раевский ловко вставил историю о том, был ли Толстой автором рецептуры) и сколько пельменей было в порциях общепита.

Видимо, древнее масло способствовало погружению в историю.

Но утром выяснилось, что они не летят на Родину напрямую.

Андрей Вадимович, тот самый Андрюша, сказал, что они забирают по дороге гриб.

– Какой гриб? – не понял Раевский.

Ему ответили, что хозяин купил на аукционе трюфель. Какой-то особый гигантский трюфель, и вот теперь они сядут во Франции, чтобы забрать его. Это был трюфель из самого знаменитого трюфельного леса, а Раевский знал, что эти леса под охраной и по ним бродят специальные свиньи в поисках трюфелей, потому что запах гриба похож на запах кабаньего мускуса.

Но после масла трюфель уже был совершенно неудивителен.

– Только я не помню, что у меня с визой, – сказал Раевский.

– Всё у вас нормально с визой. Мы проверяли.

– А что ещё вы проверяли?

– Всё. Я за это отвечаю. Вы не представляете, сколько может сказать о человеке список его покупок по карте, а мы проверяем не только это. У вас виза кончается через три месяца, но вы понравились хозяину, а значит, с визами у вас проблем вообще не будет.

На этот раз они далеко не ездили.

Гриб приехал к ним сам, в красивой машине, в гостиницу рядом с аэропортом. Гриб появился вместе с сопровождающим, который нёс его в серебристом чемоданчике, таком же, в котором лежали остатки масла. Сбоку чемоданчика мигали две лампочки и менялись цифры на дисплее.

Гриб Раевскому дали только посмотреть, есть его сразу никто не собирался.

Андрей Вадимович откинул крышку, и они почувствовали тонкий запах.

Хозяин сунул голову в чемоданчик, потрогал, а потом отошёл на шаг, будто художник, любующийся последним мазком.

Заглянул внутрь и Раевский.

Трюфель лежал на подложке, как мозг в руках хирурга.

Не очищенный до конца, действительно похожий на что-то пока ещё живое.

Раевскому показалось, что он пульсирует.

– Знаете, – сказал Раевский, – мне в детстве казалось, что у грецких орехов есть разум, потому что внутри у них – мозги. Я раскалывал орех, и там были мозги.

Хозяин хлопнул его по плечу и сказал, что он думал ровно то же самое. А потом прочитал один научно-популярный журнал, и в юмористическом разделе там была такая же история. Так думали все, и все дети надеялись, что орехи мыслят.

После этого, естественно, Раевского не отпустили домой, а приказали ехать в загородный дом богача – просто так, на всякий случай.

Он понял, что все его истории, рассказанные к месту, в меру ироничные, в меру редкие, но все – с кулинарным душком, совершили главное – теперь у него будет сытая передышка в жизни.

Он действительно не стал заезжать домой, там было нечего делать, а купил себе смену одежды прямо в аэропорту.

* * *

Это был огромный дом и, как показалось Раевскому, совершенно нелепый.

Замок богача одиноко стоял на краю леса – очень некрасивый, асимметричный, покрытый башенками, как опятами.

Он разложил свои скромные вещи в комнате, походил по залам. Андрей Вадимович куда-то подевался, но в коридоре Раевский наткнулся на третьего пожирателя масла.

В отсутствие хозяина он был более разговорчив и сказал, что не любит, когда много гостей. Много гостей – всегда проблемы с безопасностью. Гости слетались на масло как мухи. Впрочем, ещё и на трюфель.

Раевский с предварительным уважением спросил, много ли пришлось перепробовать экзотики, и тот отвечал с некоторой скорбью. Раевский понял, что охраннику это не нравится, но служба есть служба.

– Мы ели мамонта, – печально сказал хранитель тела.

– Ну и как?

– Не очень. Ну, я попробовал. Хозяин попробовал, ну и мы – что осталось. По-моему, дрянь. Но мы много что пробовали. Теоретически можно есть всё, – разумеется, сперва делают анализ. У хозяина всегда наготове лаборатория. Но это когда полевые выезды, сейчас не надо. Сейчас будет про грибы. Сейчас всё про грибы.

Но хранитель почувствовал, что говорит слишком много, и ушёл в сторону гаража.

Раевский побродил ещё и даже посидел в сауне, которую обнаружил в подвале. Он сидел там один и чувствовал себя неуютно.

Поэтому он остыл, оделся и пошёл осматривать имение.

Сперва ему казалось, что тут пустынно, но вскоре он стал различать едва заметные движения – там, у забора, неслышно проходил вооружённый человек, а тут другой вёл на поводке мягко ступающую собаку.

Он обнаружил павильон, который оказался огромным обеденным залом. Там царил тёплый сумрак – несмотря на отсутствие людей, павильон хорошо обогревали.

Вдруг вспыхнул свет, и Раевский дёрнулся, как мальчик, которого застали за воровством шоколада из буфета.

Навстречу ему вышел человек в странном мундире, который издалека можно было бы принять за одежду пастора, но это была фантазия на тему поварской формы.

Он поклонился, и Раевский поклонился ему в ответ.

Человек этот был ни мал, ни велик, что-то ускользало от определения, и Раевский поймал себя на мысли, что этот повар всё время распадается на части: начнёшь глядеть ему в лицо – кажется, что руки куда-то подевались, бросишь взгляд на ноги – забудешь, как выглядит лицо.

– Зовите меня просто Лаврик. Не бойтесь, тут нет фамильярности. Меня многие так зовут, у меня не вполне удобное имя, особенно для тех, кто постарше. Меня зовут Лаврентий Павлович, а это у некоторых людей вызывает ненужное возбуждение. «Ик» – это от фамилии…

Раевский хотел спросить, что за фамилия, но пропустил момент, тем более что после следующего вопроса ему стало не до этого.

– Вы ведь масло не ели? – не спросил, а как-то утвердил Лаврик, как утверждают посреди стола тяжёлый графин.

– Нет, но откуда…

– Это очень правильно, это очень предусмотрительно. – Лаврик не обратил внимания на ответ. – Тут вопрос в том, можно ли людям употреблять в пищу то, что было предназначено богам. Некоторые норовят возомнить себя богами, и от этого нарушается гармония. А гармония прежде всего.

– Вкушать от идоложертвенного не рекомендовано, – внезапно для себя произнёс Раевский. Он сам удивился, как он это сказал, что за голос нашептал ему эти слова. Макмилан, во всяком случае, этого не говорил.

– Прекрасные слова. Скажу вам больше, недоеденное богами поедают демоны. Так что есть шанс заполучить интересных сотрапезников.

Раевскому уже не нравился этот разговор. Лучше было бы скучать в сауне.

Повисла тишина, похожая на кусок вязкого холодца.

– Грибной год, – с напряжением сказал Раевский, чтобы развернуть разговор в сторону от обрыва, и тут же вспомнил старый анекдот.

– Сейчас вы скажете, что это к войне.

– Почему?

– Ах, это ведь как разговоры о погоде, все реплики расписаны. Когда говорят, что много грибов, то кто-нибудь вспоминает про эту примету.

– А вы повар?

– Можно сказать, что и повар. Вообще-то, я теоретик еды.

Раевский неслышно сглотнул, потому что окончательно решил, что перед ним сумасшедший.

– Нет, я не сумасшедший. Нормальный физиолог. Только с кулинарным стажем. Даже написал книгу.

Он назвал заглавие, и Раевский вспомнил, что что-то такое он слышал. Там был какой-то скандал, спор…

– У меня были неприятности, – продолжил мнимый повар. – Поэтому меня решили купить, и вот я здесь. Но не всегда понятно, кто кого покупает, я согласился быть купленным.

– Что, будете готовить трюфель?

– Я готовлю всё. Но главное, я придумываю новое. Но мне не нужно самому делать черновую работу, я должен присматривать и наблюдать. Готовить тут есть кому. Завтра будет пир, с утра приедут из города люди. Гости и слуги, тут слуг мало.

– И всё ради одного трюфеля?

– Отчего же? Вы сами сказали, что год грибной. У нас будет много грибов. Тут их много, прямо за забором. Любите грибы?

Раевский пожал плечами. Грибы он, может, и любил, но в детстве у него было несколько опытов с тихой охотой. Один раз это было холодно и сыро, второй – парило, и с него лил пот.

* * *

– О, грибы – это особое царство. – Тут Лаврик стал похож на проповедника в электричке. – Знаете, что грибы куда умнее мимозы, которая сжимается, если вы её стукнете, а чем чаще вы это делаете, тем больше мимоза будет выжидать, чтобы распрямить ветку? Это очень умная мимоза, у неё есть память. А грибы поумнее многих животных и насекомых – в Африке есть гриб, споры которого лишают разума муравьёв. Муравьи залезают как можно выше на дерево и вгрызаются в кору. Обессиленные, они умирают, а из них прорастают новые грибы.

– Страшновато, но похоже на правду. Можно подумать, что мы едим грибы, а они думают, что едят нас.

– Помните историю с бабочкой и философом? Где непонятно, кто кому снится? Так и тут – внутри человека живёт масса организмов, и его тело похоже на мешок, наполненный разной жизнью. Грибы берут у дерева сахар, а оно у них – воду и фтор. И кто сказал, что внутренняя жизнь проще внешней. Одни грибы могут светиться в темноте, а другие крушат головами асфальт. Однажды гриб съел чашку Петри, другой – пластиковую трубу. Один плазмодий смог обнаружить сахар в лабиринте – это впечатлило публику, не слышавшую о хемиотаксисе. В этом явлении заключено удивительное подчинение частного целому, индивидуальности – общей задаче. А человек часто гедонист, ему только жрать да жрать. Помните у Достоевского про чай?

– Пусть весь свет провалится, так что ж, чаю мне не пить?

– Как-то так, я тоже не помню точно.

Лаврик сказал это «тоже» так, чтобы было понятно: они с Раевским – одного склада люди. Знают те же цитаты и одинаково растеряли точность в них.

– Человек – да, любит есть и спать, но любит индивидуально. Ему не нужен общий план, а если и придумывается общий план, то через малый срок становится понятно, что он ужасен.

А гриб соразмерен своей задаче. Вы же знаете, то, что рисуют в азбуке на букву «гэ», – всего лишь часть огромного организма. Щетина, торчащая из-под земли, а внутри – огромное тело. Пальцы огромной руки. Никто из людей не догадался, отчего эти пальцы решают вылезти из земли в том или этом месте, зачем хотят коснуться того или иного дерева. Грибница может выпустить грибы через полвека, чтобы вновь распылить вокруг мириады спор. Но куда важнее то, что гриб переваривает пищу не внутри, как человек, а вовне – и потом впитывает в себя получившееся. Это растения способны питаться солнечным светом, а грибам это невозможно.

«Да он поэт, – подумал Раевский. – Тут все отчаянные, как я погляжу».

Повар вдруг произнёс, будто подслушав:

– Раз у нас пошёл такой поэтический разговор, пойдёмте гулять в лес. Всё равно вам скучно.

– А охрана выпустит? И впустит ли потом?

– Не беспокойтесь. Вот уж об этом вам думать не надо.

Щёлкнула и отворилась калитка в стальном заборе, мигнули огоньки видеокамер, и Раевский вошёл в лес вслед за своим спутником.

В этот момент он понял, как давно он не был в настоящем лесу. Пахло осенью, мёртвыми листьями и мокрой корой.

Солнца не было, но весь лес пронизывал странный серый свет.

Раевский шёл чуть позади Лаврика и видел, как органично вписывается фигура спутника в лесной пейзаж – словно Лаврик был в особом камуфляже. Он будто на мгновение становился частью куста орешника, ствола берёзы или надломленной ёлкой.

Они остановились у большой гари.

– Под вашими ногами примерно миллион нитей мицелия, – сказал Лаврик. – И каждая передаёт своё знание всей сети. Тут был пожар, и грибница перестала получать сахара от древесных корней. Нарушился союз грибов и деревьев, обмен веществ истончился. Тогда грибница вырастила массу грибов на своих краях, чтобы двинуться в другое место. Это гуманнее, чем у муравьёв, правда?

– Да я, в общем, имею представление, – несколько обиженно сказал Раевский. – Я в детстве задавался вопросом, как нужно собирать грибы, – срезать их ножиком или срывать. Бабушка говорила, что срезать, чтобы оставить в покое грибницу, а мама – что лучше выкручивать, потому что отрезанный кусок загниёт и всё равно испортит грибницу. А отец подтрунивал над ними – бабушке он сказал, что ей просто нравится ходить по лесу с ножом, а маме – что важно, как выкручивать гриб – по часовой стрелке или против. Я потом спросил его, как правильно, и он ответил, что грибница такая мощная, что ей всё равно.

– Ваш папа был мудрый человек.

Они подошли к опушке. Там Раевский увидел странную проплешину – круг из изумрудной травы посреди опавших листьев. Круг этот был отделён кольцом огромных белых грибов.

Раевский вспомнил, как это называлось – бабушка говорила «ведьмины круги». А папа поправлял, говорил, что это всё из-за грибов – будто бы они, расширяясь от центра, выставляют тех самых конквистадоров со спорами по кругу.

– Да, сюда, – сказал из-за его спины повар и добавил: – Как хорошо, что вы не ели масла. Это бы нам сильно помешало. Встаньте, пожалуйста, в круг. Мне очень нужен помощник, и нам нужно подготовить вас к завтрашнему дню.

* * *

Всё это время трюфель лежал в своём саркофаге, где поддерживалась постоянная температура и влажность, ожидая завтрашнего дня. Времени ещё было достаточно, а лежать неудобно. Поэтому он чуть повернулся набок и снова заснул.

(ужин отдай врагу)

Всё было сделано надлежащим порядком, пан Гуржий засыпан землёю, Турбон сытно угостил прибывших посетителей и к вечеру остался в панском доме один с слугами и служанками, для которых назначен был праздничный ужин, за коим господствовало изобилие в пище и напитках.

Василий Нарежный. Гаркуша, малороссийский разбойник

Оконная рама поддалась неожиданно легко. Паша поднажал ещё, что-то сухо треснуло, и окно растворилось. Они полезли внутрь – первой Юленька, а за ней и Саня. От волнения он уронил очки в снег под окном и минуту ещё шарил в вечерней темноте. Сердце у Сани бешено колотилось – он первый раз влез на чужую дачу, а вот Паша хвастал, что делал это не раз. Саня отправился вместе с ними только оттого, что ему нравилась Юленька.

Они специально отправились в дачный посёлок в глухом месте. Название у него было непонятное, можно сказать – дурацкое: «Пчеловод». Но рядом оказались и другие – что-то вроде «Огнеупорца» или «Кентавра».

Троицу немного будоражила опасность: сейчас многие старики живут на дачах круглый год, и в таких посёлках не пошалишь. Но эти дачи построили далеко, и к тому же сам участок – на отшибе. Там жил богатый пасечник, а соседи не любят, когда рядом с ними находятся ульи. Пасечники всегда изгои.

Про пасечника где-то разузнал Паша, он и нашёл дорогу к пустому дому.

Ульи действительно стояли рядом с домом, припорошенные снегом. Паша, проваливаясь по колено, добрался до одного из них, чтобы разжиться мёдом. Он поддел крышку, заглянул внутрь и выругался.

В улье оказалось пусто.

Теперь они были внутри дома, большого и тёмного. Свет, впрочем, включился сразу, и Паша начал шарить по полкам в кухне. Наконец он произнёс те же слова, что и у улья, но уже одобрительно. На стол встали несколько бутылок, красивых и, очевидно, дорогих. Паша сноровисто бегал по дому и вдруг вернулся с коробкой сигар. Потом на столе появился старинный кинжал в ножнах и портативный приёмник – уже совершенно футуристический.

Юленька сидела задумчивая, и казалось, что всё происходящее её не касается. Саня понимал, что она не слишком умна, но спермотоксикоз делал своё дело. Его воображение уже рисовало картину того, как они сделали бы это сейчас втроём, но не мешало бы включить отопление.

Прежде чем сложить добро в рюкзаки, Паша предложил выпить, и они пустили одну из бутылок по кругу.

И тут вдруг Саня заснул.

* * *

Он очнулся оттого, что кто-то рядом напевает. Голос был старческий, но приятный, а слова незнакомые: что-то про золотые горы и реки, полные вина. Саня дёрнулся, но понял, что двигаться не может. Он повернул голову и увидел Юленькины ноги в узких джинсах. Они оказались аккуратно покрыты скотчем до колен, отчего Юленька стала похожа на бабочку. И в том, как аккуратно, будто бинт, наложен скотч, было самое страшное. Саня закричал, но с удивлением понял, что крик не получается.

– Покричи, покричи, это можно, вы в правильном месте, нет тут никого в округе, – сказал голос рядом. – Крик успокаивает.

Саня понял, что теперь находится в другой комнате, похожей на мастерскую. На бесконечных полках вместо инструментов стояли человеческие головы. Присмотревшись, он понял, что они из фарфора.

– Ты, мальчик, успокойся, торопиться некуда. Пришли вы к пасечнику в гости, будете теперь слушать сказки. Такие вот дела, малята.

Саню приподняли за плечи и посадили на диванчик. Рядом поместилась Юленька. Паши нигде не было видно, вместо него перед ним явился не человек даже, а человечек. Маленький, почти карлик, под лампой его волосы казались красными, но Саня понял, что он просто рыжий.

Человечек потёр лапками, как муха, и улыбнулся.

В этот момент Саня снова потерял сознание.

* * *

Когда он открыл глаза, то сразу ощутил тепло. Руками и ногами он по-прежнему не мог пошевелить, но Юленька лежала рядом, очнулась и что-то мычала. Рот её хозяин заклеил аккуратно отрезанным кусочком скотча.

Человечек по-прежнему сидел напротив, очень довольный.

– Люблю я эти места зимой. Тихо, спокойно, только деревья трещат от мороза в лесу. Сидишь у камелька, думаешь о вечном.

– А где Паша? – спросил голос, в котором Саня не сразу узнал свой.

– Паша покинул нас. Он своё дело сделал, не надо тебе о нём думать. Да и вообще ни о чём думать не надо. Просто слушать.

Вот вам, дети, первая история. Вы ещё не родились, как в нашем Отечестве наступили голодные времена, по окраинам начались войны, деньги, наоборот, кончились, а вот богатые люди появились. Кто жил в достатке, вдруг обнаружил себя нищим. Нас было трое, и один даже – доктор наук. Другой мой товарищ – кандидат, а я вот, стыдно сказать, без степени, хоть много лет занимался радиотехникой. Задули ветры перемен, и вдруг мы увидели, что торгуем на рынке всякой дрянью – красными свитерами из Китая, которые не доживали до первой стирки, фальшивым бухлом в розовых бутылках и вечной колбасой, что сохраняла ярко-красный цвет годами. Такая вот замена красному флагу нашей Родины.

И вот пришёл к нам человек, пьяный как сапожник. Заскочил купить еды, видимо желая продолжить банкет. Сразу стало понятно, что он бандит средней руки. Но как пришла пора расплачиваться, оказалось, что денег у него нет. Хотел он часы в залог оставить – цапнул себя за запястье, а часов нет. Тогда оставил нам бандит свою кожаную куртку. Прошёл день, другой, третий. Нет бандита, а нам расплачиваться надо. Ну и продали мы эту куртку.

Прошёл год, и вдруг увидели мы этого человека. Явился он за своей кожанкой и, как мы ему ни объясняли, что такое не по понятиям, стал требовать её обратно.

Слово за слово, он показал нам ствол, прицелился, но вдруг раздумал стрелять и отправился искать свою пропажу. А у нас с того дня начались неприятности: пришли менты и взяли нашего доктора за жабры. Второго нашего товарища крепко побили в подъезде, а меня вечером прижали трое и отобрали выручку. Но всё шло как-то не так, будто контейнер на рынке вышел проклят. Мы уж думали бежать из города, но тут доктор наш как-то удачно дочь выдал замуж за какого-то авторитетного человека, и всё успокоилось.

И вот, сидя на свадьбе, я понял, что ничего, кроме наслаждения от еды, у нас в жизни не осталось. И тут началась история номер два.

А времена стояли тогда голодные. Я и сам подумывал жениться, да кто ж за меня пойдёт? Я уж не первой свежести, денег нет, квартира съёмная. Знал я одну женщину, мне она нравилась, но отец её сказал, что шансов у меня нет.

Да и в дополнение ко всему обнаружился богатый жених с запахом нефти не на руках, а в портмоне.

Я ушёл в запой, пил крепко, пока в одном заведении не встретил другого странного человека, у которого не имелось никакого портмоне, а его зелёные иностранные деньги были скатаны в цилиндрики, перехваченные резинками. Показал он их мне, как обойму с патронами, и у меня сердце аж зашлось.

Предложил незнакомец мне дело, которое казалось сперва простым, а вышло сложнее сложного. Выехали мы вместе с ним в Медвежий овраг, а он вдруг вытащил из багажника какого-то пацана и сунул мне ствол в руки. «Кончай его», – говорит и деньги показывает.

Дрогнула у меня рука, да так дрогнула, что я только с третьего выстрела этого парня и положил. Потом я понял, что меня этим делом враз повязали.

Давно я забыл свои полупроводники и схемы и ездил по всяким мрачным делам со своим начальником.

Поэтому я расскажу тебе третью историю. Как-то раз он сказал мне, что надо найти одну женщину. Та разорила бизнес хорошей девушки да в такие неприятности её ввела, что девушка разогналась на трассе да прямо вместе с машиной с моста в реку и ухнула.

Полгода я искал эту женщину и нашёл, – не помогли ей никакие деньги.

Майским вечером я увидел её на ялтинской набережной, ткнул пальцем и крикнул:

– Вот она, ведьма!

И тут же за спиной у меня грохнул выстрел, и женщине снесло полголовы.

* * *

Саня, что говорится, «подплывал» и боялся описаться.

* * *

– Но ладно, вот тебе четвёртая сказка. Послали меня с важными документами в Конотоп, и сдуру я зашёл в кабак. Вели меня, я так думаю, от самого дома, так что только я выпил там кофейку, как сморил меня сон.

Проснулся, а нет ни машины моей, ни, что куда хуже, портфеля с бумагами. Но в своей работе я уже пообтёрся и научился говорить с разными людьми. Пошёл, значит, по разным людям, и кого деньгами, кого кулаками, кто бы это мог быть.

Следы привели меня в казино, где местные бандиты пировали. Уж на что я навидался разного, так эти имели такие страшные рожи, что становилось тошно. Но за стол меня пустили, видно, были предупреждены. Говорят: три раза с нами сыграешь, выдадим тебе твой портфель, а не выиграешь, так и портфеля не получишь, и вечно будешь шестёркой у нас в бригаде. Играли мы причём в подкидного, два раза меня обули, а на третий Бог меня спас – выиграл я. Получил портфель – да ходу оттуда. И верно сделал, потому что меня на дороге два джипа пытались прижать, потому что понятия у бандитов – вещь сложная, а честное слово не всегда честное.

Брак, впрочем, оказался у меня недолгий. Тесть умер, а жена ударилась в религию и ушла в конце концов в монастырь.

Но друзья мои меня не забывали, и мы встречались регулярно. В основном на дачах, без лишних людей. И на наших встречах мы быстро поняли, что ничего, кроме кулинарии, нас не интересует. Дети живут своей жизнью, жёны ушли или умерли, партия и правительство забыли нас, людей прошлого.

Мы перепробовали всё, жарили, парили и тушили. Но скоро нам стало скучно – кончились известные рецепты.

Доктор наш съездил в Корею и узнал, что собак, которых едят, перед этим бьют палками. Сейчас корейцы такого стесняются, а тогда у них целая технология использовалась. Ну, съели мы собаку и поняли, что это всё – полумеры.

Доктор был доктором биологических наук и как раз занимался пищей насущной, а кандидат был кандидатом психологического толка. Так что они подошли к нашей страсти научным образом, а я, как технарь, соглашался с обоими. Закономерным образом мы пришли к тому, что надо преступить запреты.

Биолог говорил, что в человеческом мясе ровно ничего странного нет. Переваривается оно ровно так же, как и любое другое. Правда, тогда ходили слухи о коровьем бешенстве, о котором вы, поди, и слыхом не слыхивали. Нашли какое-то племя людоедов в Тасмании, у которых, как и у британских коров, все мозги стали в дырках, якобы от близкого белка. Но биолог разъяснил нам, что это вирус, вернее, его фрагмент, прион. Прион такого рода вызывает так называемую медленную инфекцию. Как рассеянный склероз или там болезнь Крейцфельда – Якоба. Не запоминай, всё равно не запомнишь. А психолог говорил, что людей ели всегда и проблемы вокруг каннибализма были только психологические. Всё от культовых традиций, значит. А нынче нет религиозных традиций, только фильмы про одного лектора, то есть – доктора. Ну и истории про бежавших зэков, что в побег брали с собой корову – человека, что сам не знал, что предназначен для еды.

Да и история с рыбой фугу, о которой так много говорят, не на том замешана, что в ней токсины, а на том, что её едят пополам со страхом. Играют со смертью, которой нет.

Вот и мы попробовали в первый раз – и нам понравилось. Человек вообще существо вкусное, если питается правильно, ну или молодой. Мы же не маньяки какие-нибудь. Нам важен вкус, запретный вкус, а не страдание жертвы. Главное – пир вкуса, а вкус вплотную связан с умом. Думаешь, Паша сам мой дом нашёл? Нет, он же туповат, ему один старичок указал, где можно поживиться.

И хозяин рассмеялся добрым, совершенно домашним смехом.

– Но ты устал, мальчик, спи. Дай я тебе тазик поставлю, ты в него прудить будешь, когда проснёшься.

* * *

День Саня провёл в забытье, а проснувшись к вечеру, понял, что Юленька исчезла.

Он спросил о ней, но рыжий человек только пожал плечами и сказал, что девочка покинула их и пусть он о ней не думает.

– Подружка ваша, – сообщил старичок, – меня разочаровала. Совсем не берегла себя, бедная девочка, вся на химии.

Он засунул Сане в рот кусок шоколадки и продолжил свои рассказы:

– Послушай, сынок, пятую историю. И вот она – я стал тяготиться своим начальником. Тот зарвался и думал, что всесилен и может украсть луну с неба. И тут приключилась, как нельзя кстати, история с его любовницей, что он держал не для страсти, а для здоровья. Я знал, у любовницы – любовник. Один юноша, граффитчик, так их у вас, кажется, называют. Рисовал баллончиком на стенах, красавчик, но пути его пересеклись с моим хозяином по совершенно другому поводу.

Вернее, кто-то со стороны заказал любителя художественной росписи стен. Дело выходило неполитическое: просто у красавчика была и другая непозволительная связь – с дочерью одного олигарха. Скажу тебе, мальчик, всё зло у нас в стране от беспорядка и бартерных цепочек. А эти безумные девы ради какого-нибудь каприза готовы уморить человека, послать суженого на смерть, разорить семью. И сами потом смотрят в недоумении: что это мы наделали. Но своими коровьими мозгами понять ничего не могут.

А я тебе скажу, что на их фоне пчёлы выходят мудрецами навроде Платона и философа Сковороды, которого сам дьявол поймать не мог, даже притворившись всем миром.

И так вышло, что юноша попался к нам на крючок и однажды крещенским вечерком обнаружил себя на берегу реки. Мастер баллончика перетаскивал мешки с телами ближе к чёрной воде, но, вместо того чтобы, как ему велено, утопить ношу в проруби, вдруг ударился в бега. Он пришёл ко мне, когда я сидел в вареничной у вокзала. Бессмысленный парень хотел от меня помощи, и я помог ему. Послушавшись моего совета, любитель настенных рисунков вернулся, доделал дело, но оставил ком своей одежды у проруби. Родня быстро объявила парня покойником, а по телевизору показали сюжет о том, как сложно отличить самоубийство от убийства. Все решили, что дурачок утопился от несчастной любви, а на самом деле я через своего патрона пропихнул его в молодёжную делегацию. Тогда президентская администрация заигрывала с неформалами, и даже Сам пил с ними чай. Артист настенной живописи скатался на чаепитие и в результате получил фотографию первого лица с автографом.

На отца девушки автограф произвёл магическое действие. Как ты мог заметить, вся наша жизнь – сплошная магия. Итак, старый дурень стал покладист и уже не пытался сдать юношу людям в форме.

Почуяв запах перемен, юноша сам бросил эту деву, ударившись в политику. Он расписал вокзал и, этакий негодяй, намалевал Самого, да таким гадким, что все плевали, когда проходили мимо. Тогда дернули специально обученные люди за верёвочки, и все пропали – и юноша, и любовницы, и хозяин мой, который включил неформала в делегацию. Портрет со стены исчез первым, как корова языком слизала.

* * *

Но своей любви к мясному я не изменял, да и друзья мои в ней не разочаровались. Причём мы все сидели в кулинарном сообществе, где все только делали, что спорили, как лучше борщ варить. Но, присмотревшись, мы обнаружили, что обретались там и люди тихие, вроде нас. Сразу становилось понятно, что у них есть какая-то тайна.

Мы поняли, что можно не только частное удовольствие получить, но и послужить обществу. Скоро мы стали им поставлять вырезку с паштетами.

Правда, чуть было мы не спалились – совершенно случайно.

Из-за студня – или холодца.

Доктор наш его на службу принёс, а там аспирант без спросу тот холодец или студень в какой-то спектрометр или анализатор засунул и определил человечину. Доктор наш, кстати, и не давал студня никому, сам лаборант у него отъел из холодильника в лаборатории и восхитился. Он хотел узнать рецепт, но его руководитель стал говорить, что студень не из свиньи, потом – что из свиньи, а потом заменил образец на бараний. А затем стал отшучиваться, что студень из слона.

Лаборант заскучал и отвлёкся, а мы поняли, что надо быть осторожнее.

Знаешь, мальчик, анекдот про людоеда-вегетарианца? Он ел только маленьких детей, ссылаясь на то, что дети – цветы жизни, иначе говоря – растения. Так вот, возникла у нас мечта съесть младенца, и мы даже приступили к его откармливанию. И не потому, что его украли, а этот младенец родился внучатым племянником нашего кандидата. Но вышло так…

Продолжения Саня не услышал, потому что отключился.

* * *

Был снова вечер, и во рту у мальчика Сани снова таяла шоколадка. Когда он проснулся, старик мурлыкал (и довольно мелодично):

Когда б имел златые горы

И реки, полные вина,

Всё отдал бы за ласки, взоры,

Чтоб ты владела мной одна.

Увидев, что Саня смотрит на него, хозяин прервал песню и произнёс:

– Давай, мальчик, я расскажу тебе дальше другую историю, шестую по счёту. Сейчас войну простому человеку войной не назовёшь, а тогда тоже не стоило. Слово «война» опускали, да только номера говорили – «первая» да «вторая».

Женил я сына – на одной горской деве. Супруга моя из монастыря на свадьбу не приехала, но задал я праздник как полагается. Не без драки – тоже как полагается. Поймали за столом незваного гостя, зашедшего поесть на дармовщину, да так метелили, что он, поди, горбатым нынче ходит.

Опоздав на торжество, приехал к нам с Кавказа отец жены. Человек он был религиозный, да такого извода мусульманской веры, что не позволяла ему ничего нашего есть, привёз он только банки с каким-то чёрным содержимым – урбеч не урбеч, в общем, не знаю, что такое. Ими-то он и питался.

Но эти привычки не помешали ему прикупить дом в нашем посёлке.

Мне, честно говоря, он сразу не понравился. К тому же у нас тут другие дела начались: одна дачница с ума сошла и всё ходила меж домами и рассказывала, как на Первомайском кладбище мертвецы встают и вещают нам скорую гибель.

Всем гибели не вышло, но сына моего действительно застрелили. История эта горькая, поэтому я прервусь и закурю.

Сын мой тоже не нашёл общего языка с тестем, слово за слово, рассорились они довольно быстро.

Так или иначе, сын мой поехал на разборку к цементному заводу, там его кавказцы и завалили. Приехали менты, штурмом взяли дачу моего нового родственника и свезли его в город. Но, как ты понимаешь, человек был непростой, у него везде оказалось мёдом намазано, не то что в моих ульях. Его скоро выпустили, но невестка моя к тому моменту уже тронулась умом. Всё говорила, что отец её сам убил моего сына. Я в это, честно говоря, не верил, но сам в жизни наворотил такого, что гореть мне в аду вечно. Видно, такое мне наказание.

Потом мне рассказывали, что мой сват пустился в бега. Товарищи его снабдили хорошей машиной и документами, но куда бы он ни ехал, всюду за ним следовала погоня. И под Курском, как раз в день Коренной иконы, случилось знамение – возникли на горизонте Кавказские горы, и среди них человек с закрытыми глазами.

К этому-то человеку и вела дорога моего свата. Как бы он ни петлял, как ни менял направление, всё равно попадал на федеральную трассу, что вела его к родным горам. Видно, много он там наследил, что мусульманский Бог вёл его на гибель.

Спрашивал я разных людей, что там вышло, да все рассказывали разное. Кто-то говорил, что во время той войны не первый, а второй наш президент предложил награду за одного террориста.

Два брата отправились на его поиски. Один из них привёз голову врага своему командиру, а за то получил звание Героя России.

Но второй брат был завистлив и убил и брата своего, и всю его семью. Но герой проклял брата так, что судьба его пошла вкривь и вкось, и нужно наказать всё потомство его, с которым, увы, я породнился.

Итак, остался я и без семьи, и без потомства. И тут началась седьмая история, а семь – счастливое число. Жил я так без перемен, пока не наступили сытые годы. Денег у меня оставалось достаточно, но тут мне позвонила тётка, о которой я совсем забыл. Она рассказала, что по завещанию одного человека, с которым моя мать сошлась после смерти отца, мне должна отойти некоторая собственность. Я поехал разбираться с этим делом и попал как раз на дачу, где ты сейчас сидишь.

Я сразу обратил внимание на названия дачных посёлков, это мне было знакомо своей причудливостью. Так люди, крепившие своим инженерным трудом щит Родины, называли множество своих изделий: «Астра» – что-то связанное с космосом, а не с цветами. Рядом стоял посёлок садоводов «Кентавр». «Кентавром», кстати, называли какой-то иностранный истребитель танков. Нашим бы, конечно, не разрешили так назвать садовый кооператив, но я видал и не такое. К примеру, по дороге сюда я проезжал мимо садового товарищества «Мосад».

Люди, с которыми я познакомился, оказались приличными, милыми, но только я начал расспрашивать о завещании, казалось, что они все ходят со слуховыми аппаратами и в них внезапно сели батарейки. Внезапно у них прорвало какие-то трубы в огороде, и они убежали из дома чинить порушенное.

Я остался в комнате наедине с их дочерью Машенькой.

Та, недолго думая, взяла меня за хобот, и очнулся я уже женатым человеком. Уж на что берёгся, а вот так вышло. Жена моя оказалась скульптором, и вот именно от неё тут фарфоровые головы и муфельная печь в углу мастерской. Печь оказалась мне большим подспорьем.

Но и тут произошло то, чего никто из них не ожидал. Дни моей семьи внезапно истончились, я оказался вдовцом, и только два моих друга навещали меня здесь на даче.

* * *

Сане было тепло, он слушал старичка в некоторой прострации. Ему стала безразлична судьба всех тех людей, о которых он слышал, но более того, его не тревожила и собственная судьба.

Рыжеволосый старичок меж тем продолжал:

– Да ты не волнуйся, ничего решать тебе больше не надо. Тут место особое, пасека. С пчёлами у меня не заладилось, а улья пустые стоят. Стоят не просто так, а в память о еде, то есть – над объедками, которые лежат под ними. Не кресты же над ними ставить, подумай. А так порядок, и счёт ведётся.

Но с тех пор как ульи стали множиться, так и место это заиграло. Участок повеселее стал, чудеса какие-то пошли.

Так что вот тебе, мальчик, последняя история от старого пасечника.

Я как-то выпил и пошёл на звёзды смотреть. Знаешь ли ты, что такое дачная ночь? Ничего ты не знаешь, она ведь полна летом шорохов, храпа стариков, шёпота подростков, вот где-то далеко проехала машина, а осенью, будто в бубен, бьют в землю яблоки, зимой звук, не сдерживаемый листьями, идёт далеко и далече, а по весне в темноте птицы отчаянно зовут суженых и шкворчат, будто уже попали на сковородку.

А сейчас тихо и можно смотреть на светила и все эти небесные плевки. Пояс Ориона, Кассиопея, все дела, звёздное небо над вами и нравственный закон внутри меня, но вдруг понимаю, что заблудился в десяти метрах от дома. Вроде грядка только что ощущалась под ногами, опирался на улей, а вдруг – всё пропало, вокруг одно гладкое поле. Понял, что я за забором, вот он, въезд в нашу «Пасеку», вон будка сторожа, в которой сто лет никто не сидел, а дальше – домик правления. Тут я про звёзды забыл, луна пропала, только кто-то хихикнул над ухом.

Думал я, что дети озоруют. Они у нас тут, говорят, хотели клад на кладбище искать. Но им родители тут же такой клад прописали, что теперь они и до голубятни не дойдут.

Я, когда примерялся, куда ховать отработанный биоматериал, нашёл тут медный самовар. Ну, думаю, отмою, начищу, будет он мне глаз радовать. Так он у меня в руках развалился, только палец порезал.

Проклятое тут место.

Пытался я тут что-нибудь выращивать, да ничего не вышло. Посадишь огурцы, покроешь плёнкой – всё сожрёт какая-то тля. Тыкву захочешь вырастить, так вырастет стыдно сказать, что такое. А кабачки выходили вялые и срамные, да такие, что и показать никому нельзя. Вот я улья и поставил.

Оттого прозвание мне тут было – Пасечник.

И кликуха Рудый из прежней жизни.

Ты спросишь, отчего я тебе всё это рассказываю? А оттого, что собеседника у меня нет. Умер наш доктор, а за ним и кандидат. И остался я один, поговорить не с кем, разве с каким залётным индусом по скайпу.

Друзья твои – дрянь, глупое порченое мясо. А ты вот толстенький, смирный, в очочках, и главное, я сразу понял – начитанный. Я сразу понял, что ты будешь слушать внимательно. Недолго, но мне долго и не надо.

* * *

Саня почувствовал, что рыжий старичок ухватил его за плечи и потащил куда-то, а потом с неожиданной лёгкостью кинул на большой мраморный стол.

(три куста роз)

Естьлижъ кто тогда пожелаетъ иметь розы, когда в другихъ садахъ оне уже отцвели, то должно у куста корешки обнажить так, чтоб концы их ещё оставались в земле, дабы дни в два корешки от воздуха высохли, прежде нежели их, и притомъ рыхло, обсыплешь отнятою землёю.

Экономия и садоводство. Магазин общеполезных знаний и изобритеній с присовокуплением моднаго журнала, раскрашенных рисунков и музыкальных нот. Часть первая, с Генваря до І юня, 1795

Менты пришли к Паевскому утром.

Он напрягся, потому что помнил ещё прежние времена, когда менты разного фасона ходили к нему за деньгами. Это были свои, прикормленные. А иногда, наоборот, у него и вовсе начинались маски-шоу, когда по лестницам, как горох, сыпались люди в чёрном и изымали бухгалтерию. Он себе так и представил однажды – как в следующий раз всех этих тёток со столами и шкафами грузят краном в длинный КамАЗ.

Реальность тогда была, конечно, скучнее – и страшнее.

Но то было в прежние времена.

Теперь-то он давно отошёл от дел, и всё у него было чисто – по крайней мере, в рамках обычной бухгалтерской проверки.

Паевский заведовал небольшим фондом и перекладывал деньги из одного места в другое. А потом брал из другого и клал в следующее. Ну и формально заведовал несколькими программистами и химиками.

Но эти, что пришли утром, были вполне мирные – и честно сказали, что они, менты, ничего не понимают в одном деле. Так они и говорили про себя: «Мы, менты» – а теперь менты все, кто к тебе приходит с вопросами.

А непонятое дело было делом маленького неприметного человека, с виду подростка, которого Паевский помнил, хоть сразу и не признался гостям.

Менты искали неприметного человека, что в прошлом году работал у Паевского в конторе, а теперь пропал. Менты намекали, что этот сотрудник был винтиком в каком-то криминальном механизме, выплыло неприятное слово «обналичка» (Паевский в этот момент не сдержался и немного сильнее обычного сжал пальцы на подлокотнике кресла, но никто этого не заметил).

Это был молодой человек, которого он взял на работу по знакомству. Знакомство, впрочем, было вымарано из разговора с непрошеными гостями. Впрочем, и сам он точно не помнил, – кажется, одноклассница просила за своего непутёвого племянника.

Нет, к деньгам юноша не имел отношения, только к большому компьютеру, оставшемуся в институте ещё с тех времен, когда химики могли его себе позволить. Да и то – тронуть процесс перекладывания денег этот человек не мог, а существовал отдельно, как фигура для заполнения лабораторного пространства. Особого рвения тот молодой человек не проявил, и в один прекрасный день Паевский обнаружил, что тот не появился на работе. Юношу уволили задним числом, и теперь Паевский с молчаливой радостью показывал гостям приказ.

Да они ни на чём и не настаивали.

Пропал – так и пропал. Менты явно что-то недоговаривали.

«Кто же за него просил?» – пытался Паевский вспомнить, да никто не приходил на ум.

Уходя, эти двое спросили об одном иностранце, не то голландце, не то немце – судя по фамилии Пекторалис. Уж про него Паевский точно-точно ничего не знал.

Вот и всё. Менты ушли, причём младший стащил, как ребёнок, горсть конфет из приёмной.

«Да, кажется, одноклассница, – решил Паевский. – Наша память прихотлива. Скоро нас срастят с машинами, и первое, что внутри нас появится, – безотказная память. Просто сервер внутри головы. Хотя и сейчас это не проблема – все ходят с телефонами и перестали помнить не только исторические даты, но и дни рождения друзей. Не надо никаких проводов в мозг и гнезда для штекера под затылком, которое пугало любителей фантастики. Но всё же как нехорошо, что я его не помню, может, вот оно – приближение старости. Акела не помнит Маугли, а это значит – волк слабеет».

Про память он много говорил с соседом по даче.

Его сосед был математиком, но печально сообщал, что его математика осталась в каменном веке. Старик (он был тем не менее старше Паевского всего лет на десять) поливал свои розы и рассказывал о том, что положительный результат в тесте Тьюринга казался недостижимым точно так же, как теорема Ферма – недоказуемой, а теперь обе задачи – история. Или почти история – техника становится всё умнее. Настоящая машина должна строить себя не из логики, а из жизни собеседника, отражая его, как зеркало. А подытоживал сосед свои наблюдения чужой мыслью, что зеркала и секс отвратительны, потому что умножают людей…

Паевский не оттого поселился в дачном кооперативе учёных, что сам был учёным. Он стал числиться в одном НИИ, потому что поселился в дачном кооперативе.

Дачи были хорошие, рядом – ленинские места, то есть горки и увалы, среди которых умер вождь мирового пролетариата. Паевский любил это место за то, что там жили вымиравшие академики. Гуманитарии ему были бы скучны, а эти были – технари. Он не брезговал их яблочным самогоном и терпел разговоры о тайнах воды и о том, что в прошлом году йети пытались зарезать какого-то садовода.

Сперва он помог одному соседу по дачам со строительством, потом другому – денежным советом, и вот ему самому дали уголок для офиса в химическом институте, а потом место в штате. Учёную степень он предусмотрительно купил себе ещё лет двадцать назад.

Институт этот был пустынным и гулким зданием на окраине. Сперва его оккупировали пёстрые магазины, потом они схлынули, оставив после себя кто следы от вывесок, а кто – сами вывески.

Паевский сидел там тихо, как крот, за ним много что значилось, и бежать сразу было нельзя. Бегство вызвало бы погоню, и его сожрали бы молодые волки. А так он медленно погружался в пучину безвестности – один его недруг умер от излишеств жизни, другой попал в машину правосудия.

Это так и выглядело – зазевавшийся гном обнаруживает, что фалда его кафтана попала между шестерёнок, его тянет внутрь, и вот уже прихвачена рука или нога. Можно, конечно, поступить как куница – отгрызть себе лапу и броситься наутёк, но жадность всё губит. И вот, глядишь, гном скрылся внутри гигантской непонятной машины, и только слышно, как чавкают шестерни свежим мясом.

Паевский был не таков – он был очень умён и, предвидя опасность, давно стал уменьшаться в размерах. А его лепреконова радость, заключённая внутри горшка, зарытого в чужой земле, только увеличивалась. Жена умерла, а связи с детьми он не поддерживал – они давно жили среди тех, кто носит кипы и раскачивается в молитвах у единственной стены, уцелевшей от их храма.

Страсти Паевский не любил и лишь иногда из гигиенических соображений заводил короткие оплаченные романы.

Он хорошо помнил, как это бывало с ним, а потом наблюдал, как бывало с другими: алкоголь, поздний вечер, и вот тебе уже отчаянно хочется счастья, и если выпить ещё немножко и ощутить тепло чужого тела, чужую ласку, то ты готов совершить очень странные поступки. Его однокурсник женился из-за того, что ему было страшно спать одному. Страх у приятеля возник после девяностых, а отчего возник – Паевский не интересовался.

Ему нравилась подхваченная у кого-то из дачных собеседников мысль о том, что вот писатель Бунин ненавидел задушевные русские разговоры под водочку и селёдочку и нам тоже не следует забываться. Или это не Бунин? Какой-нибудь Набоков? Не важно. Вот ироничные беседы о техническом прогрессе – другое дело.

Но что это за история про молодого человека – вот вопрос.

Паевский был очень осторожен, но тут не видел опасности, – может, он кого-то и взял бы к себе, нельзя ведь вовсе никого не брать – как иначе имитировать жизнь лаборатории?

* * *

Со своими дачными соседями он обсуждал отвлечённые вопросы – за это он их и любил, этих стариков, жизнь которых сводилась к яблоням и розам.

Они стояли над саженцами и говорили об искусственном интеллекте в Средние века.

Ведь дело тогда было не в машине, а в том, куда Бог помещает особый дар.

Может ли Бог поместить душу в камень? В дерево? Отчего он выбрал человека как вместилище разума? Разум тростника тоже дан тростнику извне, а стало быть – это искусственный интеллект. Значит, и любой предмет может оказаться его носителем – согласно Божественной воле.

Сам человек может изменять свойства предметов, но где предел этих изменений – может ли он вложить разум в тростник или камень?

Имена Декарта и Абеляра шелестели над грядками, как ветер.

Паевский отдыхал душой на этих разговорах – слова в них были родом оттуда, где не было ни откатов, ни рейдеров, разговоры были из той его позапрошлой жизни, когда он был нищим студентом.

– Раньше и женщину считали лишённой разума, а то и души. – Сосед-математик наполнял лейку, и чувствовалось, что ему эта мысль не сторонняя. Жена его давно бросила, а новой завести он не смог.

В городе у Паевского таких разговоров не было.

По сути, он купил себе не дачу, а собеседников.

* * *

На следующий день после прихода ментов у подъезда его многоэтажки ему навстречу бросился незнакомец, но тут же остановился. Паевский в очередной раз подумал, как уязвим человек в большом городе. Он как-то сразу угадал, что это к нему, но чувства опасности отчего-то не было.

Он всё же вылез из машины и, всмотревшись, понял, что человек, переминающийся рядом с дверью, – здоровенный детина – сам с ужасом разглядывает унылый двор, залитый весенней грязью.

Пришелец был явно иностранного происхождения.

Паевский поманил пальцем, и детина побежал рысью к нему.

Гуго и был пострадавшим, то есть – потерпевшим, о котором говорили менты. Его нужно было расспросить, чтобы окончательно удостовериться в безопасности.

История чужой любви проигрывалась за кухонным столом Паевского вновь, разворачивалась, как рулон бессмысленно пёстрых обоев. Гуго влюбился, и влюбился по переписке. Год – вот немецкое терпение – он переписывался с русской девушкой и аккуратно переводил ей деньги – на праздники, на просто подарки, наконец, на билет.

И тут же она пропала.

У Паевского даже скулы свело от банальности этой любви.

Необычным было только то, что немец сам приехал в Россию искать суженую. При этом он отказался подавать заявление в полицию и пострадавшим себя не считал.

Пострадавшей немец считал девушку с глупым, явно придуманным именем жертвой. Он предполагал, что она похищена, и искал её следы. Но след в России, в дикой стране снега и белых медведей, стынет быстро. Не для немца была эта задача.

Когда Паевский поставил на стол бутылку, немец сообщил, что тут все хотят его напоить, а это совершенно не нужно. Он не чувствует себя несчастным.

Он просто в тревоге.

Русские полицейские назвали ему несколько фамилий, и немец, перебрав их, очутился во дворе среди весенних луж.

Паевский смотрел на тевтонского Ромео и наконец понял, что его удивляет. Немец не был похож на обычных искателей счастья. Он был красив и романтичен. С ним пошла бы любая, и вовсе не ради денег. Ему нужна была не покорная русская жена, а спасение любви. Вполне бескорыстное, кстати. Немец признал, что его шансы невелики, но если она с другим, то ему будет достаточно, что она в безопасности.

Паевский слушал и понимал, что ничего нового не узнает. Схема обычная: нанималась девушка, что за невысокую плату вела беседы с иностранцами, просила денег, обналичивала, а потом исчезала.

Теперь было понятно, почему искали его бывшего сотрудника – он, видно, и организовал процесс. И вместо того чтобы следить за исправностью, гонял мощный компьютер. Гонял только для того, чтобы координировать работу одной или двух девочек.

На следующий день он посмотрел отчёты о загрузке машины – чёрта с два! – парень что-то всё же делал, день за днём выедая всю мощность. Паевский подумал о том, что нужно проверить большую машину на мозговых подселенцев, сделал соответствующее указание (ничего подозрительного не обнаружили), но что-то продолжало его тревожить.

«Настоящий злодей-программист должен быть задротом, – думал Паевский. – Малолетним задротом, как раз таким, как этот, – прыщавым и бестолковым. Так всегда бывает – программист питается ирисками и кока-колой, а потом становится властелином мира. А позже, когда международный спецназ будет штурмовать его крепость среди тайги, погибнет, облитый жидким азотом. Так всегда бывает в фильмах». Он навёл справки, используя прежние связи, всё стало яснее, но по-прежнему Паевский не понимал, зачем к нему на работу устроился этот паренёк.

Юноша выходил в Сеть, шифровался, а потом выводил деньги. Фонд тут был ни при чём, не он использовался для расчётов.

В фильмах для этого обычно существует брутальный подельник, русский бандит в татуировках, где кириллица изобилует грамматическими ошибками.

Тут никого не было, и, судя по всему, парень действовал один. Но кто-то же наехал на отчаянного подростка, и теперь он бегает по свету или уже разлагается в подмосковной земле или воде. Паевский поговорил с теми, кто его помнил, и удивился ещё больше – в программировании этот парень оказался профаном. Он был бестолков, такой не напишет ни полстроки кода.

Паевский собрал военный совет, но так ничего и не выяснил.

Следов не осталось, да и стынут они быстро. Единственное, в чём заочно уволенный юноша явно был силён, так это в графических редакторах, субстанции никому не опасной.

* * *

Вернувшись домой, Паевский вдруг остановился на пороге. Странная мысль пришла к нему в голову – он вспомнил рассказ немца и включил компьютер.

Он устроился поудобнее и погрузился в Сеть.

Это происходило медленно, будто он входил в воду, долго блуждая по мелководью.

Воображаемая вода плескалась вокруг, поднималась выше, и наконец он поплыл. Он с безразличием миновал сайты знакомств и, руководствуясь подсказками немца, отправился к малоизвестным островам общения.

И вот он нашёл нечто – имя было то же самое, но человек другой.

Она ответила мгновенно. Это не удивило Паевского – люди часто сидят в Сети по ночам. Он и сам был из таких.

Удивительно было то, что она от него ничего не хотела. У него был тонкий нюх на разводку, на спор с друзьями он как-то заморочил голову цыганке у вокзала. Тут всё было чисто. Ему было просто приятно говорить – он даже вспомнил какой-то фильм, где герой, какой-то успешный интеллектуал, бросал молодую красавицу, потому что с ней не о чем было разговаривать. А тут был именно разговор, и что самое главное, впервые ему не пришлось ограждать своё личное пространство – заповедник стареющего мужчины.

Но она узнавала цитаты, чёрт возьми, она узнавала скрытые цитаты!

Завязалась странная беседа, состоящая из тихого поцелуйного звука клавиш.

И вдруг всё пропало.

Он выпил немного, а потом заснул.

Ему приснилась прежняя жизнь – давно забытые печальные, тоскливые сны, что несколько раз выталкивали его, как запаниковавшего аквалангиста, на поверхность. Во снах он был молод, и его возлюбленные, среди которых не было жены, заглядывали ему под веки. Проснувшись, он тупо смотрел в потолок своего дома – такого с ним не было лет двадцать.

Наутро он снова сел за клавиатуру, и ему подарили новый разговор.

Паевский вдруг обнаружил, что его собеседница вовсе не так молода.

У них было много общего.

Она помнила то же, что он.

И это было приятным открытием.

Наконец, они, вместо того чтобы обмениваться репликами, включили веб-камеры.

Это было то, чего он ожидал – и чего боялся. Женщина была из его снов, похожая на его первую любовь.

Время не пощадило её, но в глазах Паевского это прибавляло ей особую прелесть. Нет, это явно не была та, кого нанимали жулики.

Та была куда моложе, он помнил рассказы молодого немца – его исчезнувшая подруга была совсем юной.

Через пару дней он сам перевёл ей денег – так вышло. Для скуповатого Паевского трата вдруг оказалась совершенно естественной. Это не было вынужденно – он перевёл деньги с радостью и после этого ощутил удовлетворение, будто был орудием некой высшей справедливости.

Деньги предназначались даже не ей, а на одно благотворительное дело. И не на больных детей, как просят обычно, а на школу в далёком волжском городке, с которой она дружила.

Это прямо следовало из их предыдущих разговоров – он не мог не дать, потому что это было нужно ему самому.

Он перевёл ещё на следующий день, потому что это было просто мило, и опять же – вовсе не для неё.

Если бы для неё – тут он отдал бы всё. Если бы она попросила.

И тут у него рухнул интернет – во дворе велись неожиданные ремонтные работы.

Угрюмый начальник, стоя над люком, куда, дёргаясь, уходил новый кабель, сказал, что неожиданных работ у них ещё дня на два.

Телефон Паевского, в силу старой привычки к конспирации, был примитивным, старушечьим – даже без возможности принимать MMS. Об интернете и речи не было.

Поэтому он уехал на дачу – там всего было в достатке, и у окна с видом на берёзовую рощу стоял компьютер с большим экраном.

Посёлок жил своей жизнью. Соседи позвали его к себе – они провожали приятеля в Антарктиду.

Паевский представил романтического бородача, пышущего здоровьем и оптимизмом, несмотря на недостаток финансирования, и отказался под благовидным предлогом. Другой сосед сажал розы и тоже звал поговорить, но Паевскому было не до роз и не до пингвинов.

Он переоделся и прилип к клавиатуре.

Всё продолжилось.

Они разговаривали, и с каждым словом в нём прибывало счастье. Собеседница не была покорной, время от времени она ощутимо задирала его, но и это Паевскому нравилось.

Отрываться от экрана не хотелось.

Впрочем, во время технологической паузы он позвонил однокласснице и обнаружил, что та умерла год назад.

Нет, точно не она рекомендовала того прыщавого парня.

Кто-то другой это был.

* * *

Впервые за несколько дней он прошёлся по участку, посмотрел на засохшие много лет назад кусты, что сажала ещё его жена, и только теперь, ступив ботинком на мягкую влажную землю у чужого забора, сообразил – это ведь дачный сосед ходатайствовал за бездельника. «Надо было бы с ним поговорить», – подумал он, покричал соседу и, не дождавшись ответа, зашёл к нему.

Перед крыльцом красовалась длинная новая грядка с высаженными розами.

Сосед сидел на крыльце, рядом стояла лейка.

– Когда ты догадался? – Сосед поднял на Паевского весёлые глаза.

Паевский подумал, что он ещё ни о чём не догадался, но решил не выдавать себя.

– Зачем? – осторожно спросил он.

– Ну, не ради денег, конечно. Я боялся, что ты скажешь про деньги. Это высокое искусство, только и всего. Машина Тьюринга… Всё это глупости. Я придумал зеркало, в которое все вы смотритесь, – вот в чём дело. Не выдумать машину, похожую на человека, а заставить человека полюбить машину – вот задача. А все люди только и могут, что полюбить себя. Себя! Все любят только себя – и ты мне очень помог на первых порах, сначала нужно было много ресурсов, особенно с видео. Дома не сделаешь, а без изображения всё было бы скучнее.

– А что, теперь ресурсов не нужно?

– Теперь программа, как нормальный вирус, распределилась между тысячами машин и строит себя сама. Раньше она питалась мной, а теперь этими дураками. Любят резиновых, полюбят и двумерную. Вопрос – какую. При хорошем раскладе она будет жить вечно. Ну хорошо – долго-долго… Просто очень долго. Машины идеальны, всё портят только люди.

Когда приходится иметь дело с жадными людьми, всё идет прахом, и в этом беда. Но совсем без людей пока не получается обходиться. И что бы ты ни делал, появляются жадные люди, чистое искусство превращается в дрянную оперетку. Молодёжь – дрянь, все думают о деньгах. Одним из них меньше – кто заметит. Этот был очень жадный. Жадный, а жадность к искусству любви допускать нельзя.

Паевский поймал себя на том, что старается не смотреть на новый холмик у садовой дорожки. Разное он слышал в прежние годы о землеройных работах на природе.

Сосед потянулся, зажмурился на яркое майское солнце и продолжил:

– Мне в тебе что нравится, что ты не будешь пыхтеть у компьютера, как эти. Ты человек холодный, настоящий доктор наук. Наука требует прохлады.

– Какой я учёный… – скромно сказал Паевский, а сам подумал: рассказать или нет? И всё же посмотрел на свежий холмик. Метра два длиной, три куста роз. Многое могло под ними поместиться.

– Ну, учёный не учёный, а догадался. Да и сейчас понял всё остальное. Молодец. Что, ищут меня?

– Да с чего вас искать? Кому?

– Известно кому. За франкенштейнами нынче всегда охота. Знаешь, кстати, что Франкенштейн – имя создателя, а не творения? Моё творение вышло идеальным, потому что сделано из желаний, а не из скучного мяса с глупыми швами. Красота – это то, что каждый придумывает сам… Сейчас я думаю, что не надо было ни с кем делиться.

Паевский медленно отступил и вернулся к себе. Его колотила нервная дрожь – вдруг и его зачистит этот маньяк? Для чистоты своего искусства.

Он пил водку из горлышка и смотрел из темноты в соседские окна.

«Завтра, – решил он и начал запирать замки с особой тщательностью. – Завтра я зайду к нему и уверю, что я его не сдам. Скажу, что всё равно мне никто не поверит, я умею быть чертовски убедительным, например, я даже был убедителен на стрелках, где начинали стрелять при звуке треснувшей ветки. Акела состарился и научился волноваться, надо это прекращать. Любовь к жизни должна быть холодна и точна, как бухгалтерский баланс».

Он усилием воли заставил себя не подходить к клавиатуре и удивился тому, каким малым оказалось это усилие. Чёрт, кажется, страх сжигает любовь.

Поэтому он всё же сел за столик и проболтал со своей женщиной до утра. Она почувствовала что-то и денег больше не просила.

Она не косилась на его бутылку – и даже сама пригубила что-то из низкого стакана. Причём выпила так мило, что Паевский растрогался и примирился с новым знанием о своей любви, что подарил ему сосед.

Они стали выпивать, чередуя напитки.

Паевский проснулся поздно, уже к вечеру, и с непривычно больной головой.

Он снова подошёл к забору.

Первое, что он увидел за низким штакетником, были те самые два мента, что уже приходили к нему в офис.

Они хмуро уставились на него.

Впрочем, и кроме них, там народа хватало. Плакала восточная девушка в фартуке, что обычно убирала у соседа. Было видно, что плачет она не от страха, а на всякий случай, стараясь отпугнуть свои предполагаемые неприятности.

Присутствовал и сам сосед – только в виде чёрного пластикового мешка, что вынесли из дома.

Паевского позвали, и он двинулся в обход, чтобы войти через калитку.

Соседа нашла уборщица. Случайно или нарочно, она до сих пор не сняла резиновые перчатки, и они, ярко-желтые, выглядели деталью карнавала.

Оказалось, что математик висел на веранде уже довольно долго, и Паевский с некоторой дрожью подумал, что вчера вечером смотрел в эти окна, дрожа от страха, а сосед, уже тогда ставший выше на высоту табуретки, глядел на него мёртвыми глазами.

– Он оставил записку. Впрочем, будем проверять.

– А что в ней написано?

– Вообще-то, это нельзя рассказывать… Ну, в общем, какой-то бред. Пишет, что из-за любви.

– А это правда. Отчего не повеситься из-за любви? Раньше, правда, стрелялись…

Менты тут же засуетились и стали спрашивать, видел ли Паевский у соседа огнестрельное оружие. Тот даже замахал руками, объясняя, что имел в виду литературу. Бунин, там, Пушкин – тогда с оружием было попроще.

Менты успокоенно закивали.

А Паевский пошёл к себе – туда, где его ждала любовь, живущая в проводах.

Большой экран, хорошее разрешение.

Любовь постоянная.

Вечная.

(шар)

В стране киевской было видимо за Днепром ужасное знамение: летел с неба яко великой круг (шар) огненный, потом переменился, и в середине его явился змей, которой продолжился до часа единаго.

Василий Татищев. История российская в семи томах. Том второй (1750)

Они выехали поздно, долго перед этим собираясь, а потом долго встречаясь у станции метро.

Так бывает, когда люди терпят друг друга.

Люди, что друг друга любят, не замечают опозданий, а те, в ком кипит неприязнь, пользуются поводом, чтобы увильнуть от совместной вылазки за город.

Петров давно знал своего приятеля и давно притерпелся к нему. Петров был тенью – да и фамилия у него была незаметная. «Петров» хуже, чем «Иванов», «Петров» будто взято из детского стишка про котиков и кошечек.

Приятель был удачлив и любим женщинами.

Без них он не ступал ни шагу – и Петрову это нравилось. При женщинах, пусть даже при чужих, мужчины меньше распускаются.

Однако Петрову сразу не понравились две подруги, что товарищ взял с собой. Одна, как всегда бывает в таких случаях, была красивая, а другая – не очень.

Но обе были как-то слишком хороши для болот, они были слишком дорого одеты, слишком хорошо накрашены, они были вообще – слишком.

Петров понемногу начал их ненавидеть, причём красивую – даже больше другой. «Макнуть бы её в грязь, да по уши, во всём её дорогом и замшевом, – подумал он. – Так макнуть, чтобы забулькала».

Но тут же одёрнул себя.

Накануне Петров говорил ему по телефону:

– Ты понимаешь, Митя, там – шар. Посреди болот лежит гигантский шар. Метров двадцать в поперечнике. Или тридцать… Нет, никому не известно, откуда он там взялся, – может, это военные связисты обронили. Ну, им для антенн нужно было, везли и обронили. Как, как… Ну, везли на вертолёте, и – раз! – трос оборвался. И шар – бац! – и в болото. А кто его из болота достанет? Никто. Он к тому же секретный. И вот лежит там, посреди болота, огромный пустой шар – представляешь, какая там акустика?

Они сговорились ехать на заре, чтобы обернуться быстро – дорога всё-таки была долгой.

Сговорились, а всё равно прособирались.

Опоздали и ехали поздно.

Петров продолжал думать о том, зачем его товарищ взял двух подружек – прогулка обещала быть утомительной. Пришёл марток, надевай трое порток, снег сейчас ещё лежит. Зачем он взял этих двух? Непонятно.

Он думал о распределении ролей в этом путешествии – что-то сбоило. Быть может, одна из женщин предназначалась ему – но это вряд ли, одёрнул себя Петров.

Есть такое свойство компаний – найди лишнего, дунь да плюнь, вынь карту из колоды и ничего не изменится, а вытащи пусть даже верхнюю из карточного домика, рассыплется всё. Исчезновение человека из жизни других вовсе не обязательно связано со смертью – Петров думал о том, что чаще всего людей просто не замечают. Их вдруг не стало в нашей жизни, а значит, и вовсе нет на свете. Замечают только тех, от кого что-то нужно.

Пассажирки скучали.

Им явно не хотелось в болота, а о загадочном шаре они даже не расспрашивали.

Две женщины смотрели в разные стороны – одна в левое окошко, а другая – в правое.

Пейзаж за окошками был тревожен – там горели поля. Пал шёл по сухой траве, дым стелился над пространством по обе стороны дороги. Петров никак не мог понять истока этой национальной забавы, от которой каждый год горели деревни и поля. Огонь выжигал верхний слой плодородной почвы, всё было во вред и ничего – впрок, но люди жгли траву год за годом. На какое непонятное счастье надеялись они, было Петрову непонятно. Иногда ему хотелось поймать поджигателя и бить его чем-нибудь по голове, пока кулаки не начнут уходить в пустоту. Но он очень боялся этого своего видения – уж больно оно было ярким, ощутимым.

И это чужое счастье неизвестных пироманов он ненавидел.

Все хотели счастья, как в той давней книге, где тоже был таинственный шар и герой полз к нему, твердя, что хочет всем счастья и чтобы никто не ушёл обиженным.

«Вот мы приедем к шару, – бормотал про себя Петров, – и можно будет загадать желание».

Правда, шар из книги выполнял не все желания, а только выстраданные: выстраданно подумаешь: «Провались они все» – провалятся все, так сам и останешься висеть в пустом белом пространстве, как в иностранных фильмах изображают рай. Или таким будет ад, не важно.

Машина неслась по узкому шоссе, и Петров даже задремал – вставать ему пришлось рано, нужно было успеть на электричку, а потом на автобус, чтобы попасть к месту сбора. Однако ж девушки прособирались, и Петров продрог на перекрёстке.

Теперь, в машине, он отогрелся и даже уснул на полчаса.

Петрову снился огромный шар, который ворочается среди подушечек мха, давит клюкву и распугивает лесную живность. Сон пришёл к Петрову вместе со странной музыкой на три такта, злобной колыбельной, которую он помнил с детства. В ней к маленькому Петрову приближался кот, самое страшное животное. Кот шёл к нему, и не было спасения ни в хрупких планках детского манежика, ни в одеяльце Петрова, не было надежды на спящих отца с матерью, шёл к нему кот, которого отродясь в их дому не было…

* * *

Они доехали до поворота.

Асфальтовая дорога кончилась, и перед ними лежал разъезженный просёлок.

Машину вело, она ехала то передом, то боком, и этого дорожного приключения было ещё километров на десять.

Наконец одна из женщин спросила:

– А зачем нам этот шар? Что в нём такого?

– Он акустический… – начал Петров и осёкся. Товарищ его не поддержал, возникла пауза, а женщина поджала губы.

Тогда он сделал безотказный ход:

– Ну, это место для исполнения желаний. Машина для их исполнения – заходите в шар, и… Ваше желание исполнится. Точно-точно. Любовь, к примеру, случится… Или укрепится.

Приятель бросил взгляд на заднее сиденье и подмигнул пассажиркам.

Обе задумались и замолчали, снова уставившись в разные стороны.

Петрову было неловко от своего незатейливого вранья, и он стал вспоминать тот давний сюжет об исполнении желаний. Ты приносишь жертву или, весь в пылу любви к человечеству, приносишь в жертву себя, а человечеству это всё не нужно. Тогда ты отдаёшь своё желание другим и можешь сделать странное открытие. Человечеству нужно, чтоб ты провалился и освободил место: коллегам нужно, чтобы освободилась ставка; детям – чтобы опустела квартира, а соседям – чтобы исчез твой велосипед на лестничной клетке.

Наконец кончился и просёлок. Неподалёку стояли серые, давно брошенные избы, ржавый остов «жигулей», повозка, вросшая в землю.

Но главное – дороги дальше не было.

Вернее, были колеи, да такие, что в каждую можно было поставить вертикально пластиковую бутылку с водой, что приятель и сделал. Пока он фотографировал свою бутылку, Петров смотрел вдаль.

До шара было ещё километра три.

Девушки вылезли из машины и курили на порывистом весеннем ветру.

– Это хорошо, что подморозило, – сказал приятель. – Проехать я тут не проеду, но вот пройти – может, и пройдём. Акустический шар, вот это всё…

Вокруг лежали болота, подёрнутые тонкой плёнкой льда. Колеи тянулись между ними, и видно было, что тракторист каждый раз пытался ехать по-новому.

На болотах что-то ухнуло.

– Кладовая солнца, – невпопад сказал приятель.

– Надо идти, – ответил Петров.

Вдали ухнуло снова.

Женщины оскорблённо пожали плечами, и одна из них пошла впереди. Приятель Петрова поддерживал её за руку, и скоро они довольно сильно оторвались от второй подруги. Когда Петров догнал её, женщина отказалась от его поддержки.

Петров, поскальзываясь на подтаявшей глине, обогнал её и вдруг обнаружил, что он совершенно один на дороге. Он прошёл ещё дальше, а потом остановился, поджидая спутницу.

Никого не было.

Он даже вернулся чуть назад, но всё равно никого не увидел.

Тогда он припустил вперёд и всё-таки догнал парочку, успевшую пройти почти весь путь.

Они курили у поворота. Там дороги вовсе не было – кочки да озёрца. Они двинулись по этой слабо видной тропинке.

Понемногу Петровым овладело то безразличие, которое приходит к человеку после нескольких часов монотонных трудных движений.

Вдруг он увидел, как взмахнула руками подруга приятеля. «Сейчас она упадёт в грязь, будут обиды», – подумал Петров.

Но падение всё же произошло быстрее скорости мысли. Пока всё это ворочалось в голове у Петрова, женщина упала на колено, но потом вдруг вся скрылась под серой мутной водой. Мелкие пузыри покрыли болотную гладь, спустя пару минут ещё один, огромный, выплыл откуда-то из глубины и громко и как-то оскорбительно весело лопнул.

Из-под воды, уже беззвучно, поднялся новый пузырь, и вдруг с глубины пришёл неожиданно глубокий, сильный звук.

Ухнуло так, что кочка под ногами Петрова шевельнулась.

Петров переглянулся со своим приятелем.

Странное отупение охватило их. Потоптавшись немного на своих кочках, они продолжили путь – ну а что ещё делать?

Так они хотя бы увидели шар.

Они шли вперёд, будто объевшиеся мухоморов берсеркеры.

И действительно, он тут же предстал пред ними – огромный, неожиданный, – несмотря на всё прочитанное о нём, нелепый среди этого голого березняка.

Круглый бок болотного жителя отливал серым и белым, он был похож на космический корабль, по недоразумению приземлившийся в болоте.

Приятель пошёл быстрее, это значило, что он скорее выдирает ноги из болотной жижи.

На друзей снизошёл какой-то странный азарт – они уже не берегли одежду и не заботились о том, чтобы студёная вода не заливала сапоги.

Петров с ревностью смотрел на своего приятеля, опережавшего его в этой гонке за шаром. «Всё равно никто не должен уйти обиженным», – вспомнил он опять старую цитату.

Приятель, ступив на ровную землю, отряхнулся, как собака, и вбежал внутрь шара сквозь небольшой пролом. Слышно было, как он там восторженно ухает, звук этот многократно отражается от стенок, реверберирует, а потом затихает. Внезапно один из вскриков перешёл в высокую ноту и оборвался.

Всё стихло.

Петров тоже выбрался на сухую площадку перед шаром.

И тут вдруг он подумал, что настоящий магический шар вовсе не должен исполнять желания странников, он должен исполнять желания всех остальных – по отношению к добравшимся сюда. Счастье не в исполнении желаний, а в том, чтобы найти своё место и предназначение. Ну и что, если для этого нужно исчезнуть, – что толку тянуть? Нет никакого резона тянуть, состарившись, долёживать свой век в мусорной квартире.

С неисчезнувшей опаской он заглянул в черноту пролома. Перед ним была грязная земля и бока сферы. Какие-то бессмысленные надписи, наслаиваясь друг на друга, покрывали стены шара в человеческий рост. Петрова удивило, что среди них совсем не было матерных.

Больше ничего внутри шара не было.

Петров отчего-то почувствовал себя тоскливо и одиноко.

Никто не тянул внутрь шара, но он сам вдруг почувствовал, что его место там.

Он нагнул голову и пролез внутрь.

Огромная сфера тут же отреагировала на его шаги, внутри шара дробно рассыпалось чавканье отмерзающей земли.

Петров несколько раз охнул и ухнул – но ничего не произошло, кроме, разумеется, затухания рубленых звуков.

«Вот как неловко, – подумал Петров. – Как я забыл… А ведь знал, что мало того, что жертва принесена, важно, чтобы она была принята».

И он, не теряя надежды, начал кружиться прямо в самой середине грязного круга, напевая:

Неси, мышка, сладкий сон

И друзьям моим, и мне

Через сени, через клеть…

Через щель в окошечке.

Тихонько, легонько,

Чтоб не слышал котенька:

Как услышит котенька —

Тебе голову отъест.

(письмо в бутылке)

В бросании мореходом бутылки в волны и посылке стихотворения Боратынским есть два отчётливо выраженных момента. Письмо, равно и стихотворение, ни к кому в частности определённо не адресованы. Тем не менее оба имеют адресата: письмо – того, кто случайно заметил бутылку в песке, стихотворение – «читателя в потомстве».

Осип Мандельштам

Я приехал к Синдерюшкину в первый день нового года.

Так бывает – справив, как всегда бессмысленно и суетливо, праздник, ты начинаешь желать продолжения и вот ищешь, ищешь нового общества.

Я долго ехал в электричке с заиндевевшими окнами. Ко мне пытался пристать с объяснением устройства мироздания какой-то пьяный, но как только я цыкнул на него, как он превратился в круги и стрелы на стекле. Дети в тамбуре плясали вокруг кота – несчастного кота, тянувшегося, стоя на задних лапах, за недоеденной новогодней колбасой.

Шли одна за одной сборщицы пустых похмельных бутылок, заглядывая под каждую лавку, как полицейские в поисках бомбы.

Станция была пуста, как это обычно зимой в дачных местах.

Те, кого звали, уже добрались куда надо, в домах курятся трубы. Жизнь идёт своим чередом.

Жили тут по советским меркам небедные люди – придумывавшие уши для ракет – специалисты по радиолокаторам. Одни их придумывали, другие – использовали. Да только все они растворились во времени, а памятью о них остались дачи, над которыми ещё торчали диковинные телевизионные антенны, способные принять сигналы с Марса.

Я миновал несколько поворотов среди глухих заборов и не без труда нашёл дом Синдерюшкина – большую рубленую избу в окружении засыпанных снегом примет прошлой жизни – куч строительного мусора, припорошенных снегом холодильников и даже двух чугунных ванн под шапками снега.

Зима долго не наставала, и навязшее в зубах «снег выпал только в январе» – свершилось. Повалил снег, ветер дул во все стороны, и ночные фейерверки мешались с летящими в разные стороны хлопьями.

Здесь, в дачной местности, ночные забавы были видны по обгорелым вешкам, откуда стартовали ракеты и где накануне крутились шутихи.

Правда, на участке Синдерюшкина ничего подобного не было – там была какая-то особенно отчаянная белизна пустоты.

Ничего чёрного – ни кустов, ни забора, ни вешек – не было.

Всё было облеплено нетронутой китайским порохом и прочим новогодним весельем кристаллической водой, и это придавало местности сказочный вид.

В этот момент я подумал о том, что и мне был бы нужен крепкий дом, пахнущий деревом, в который нужно возвращаться из путешествий и развешивать по стенам африканские маски. И я сразу же задумался – сам я придумал эту фразу или прочитал у кого-то.

Итак, жить в бревенчатом доме – среди пустых, глухонемых дач зимой. Выходить из дому только ради того, чтобы поссать с крыльца.

Вот как Синдерюшкин.

* * *

Синдерюшкин был один. Это мне не очень понравилось, потому что я думал застать хоть какую-то компанию. К Синдерюшкину собиралось несколько наших общих друзей. Про одного я знал, что его не отпустила жена, но не подозревал, что вообще никто так и не доехал.

На мангале у крыльца явно только что что-то жарили, да и сам хозяин выглядел приветливо.

Слово за слово, я вытащил бутылку. Он, впрочем, поставил на стол свою.

Вечер упал на дачный посёлок, как рыхлый сугроб с крыши.

Стало темно и уютно. Трещала печь.

Попискивало и мурлыкало какое-то необременительное радио.

Моя бутылка быстро опустела, и Синдерюшкин, вдруг задумавшись, начал смотреть в зелень бутылочного стекла, как в калейдоскоп.

– Ты знаешь… – сказал он. – Ты знаешь, очень странная погода. Она тоже это отметила.

Я понял, что он говорит о женщине, которая справляла с ним Новый год и только что уехала.

– Она сказала: «Хорошо, что я запомню твою дачу именно такой». Так она сказала, будто проговорившись, и внутри меня натянулась какая-то нитка.

Я понял, что у моего друга что-то пошло не так. Но он продолжил:

– То есть она уже давно внутренне прощалась со мной, с этими деталями моей жизни, и я пришёл в ужас, хотя вида не подал. Что мне подавать вид – будто это могло что-то изменить. Печь моя между тем оказалась довольно прожорливой, и я скормил ей не только многолетние обрезки досок и даже два стула. Стулья, впрочем, были гадкие, битые жизнью и ломаные чьими-то телами.

Но я возвращался к этим деталям моего состояния, к исчезновению меня из её жизни, быть может мнимому.

Наши отношения меня многому научили. Я перестал бояться утраты – так солдат на войне привыкает к своей и чужой смерти.

Невозможно бояться всё время, потому что либо сойдёшь с ума, либо привыкнешь.

И вот я перестал бояться, потому что так страшна была сама мысль об утрате. Я постоянно думал, зачем я нужен ей – небедной и красивой женщине. Ответа на этот вопрос я не находил. Если бы это был каприз, это что-то объяснило бы. Но это был не каприз. Возможно, это был подаренный мне последний шанс устроить свою жизнь, но я упускал его, выпускал из пальцев, как юркую ящерицу.

Как ящерица, этот шанс покидал меня, оставляя только странное ощущение чего-то мелькнувшего. Встреча за встречей – это ощущение не покидало меня.

Всё было как в страшной хармсовской истории о человеке маленького роста, который всё бы отдал, чтобы быть чуточку повыше. И вот перед человеком являлась волшебница, а человек не мог вымолвить ни слова.

Волшебница исчезала, а человек сгрыз до основания ногти сначала на руках, а потом на ногах.

* * *

Слушая эту исповедь, я ещё не понимал своего положения и решил сострить, вспомнив вслух старую цитату: «Вдумайся в эту басню, и тебе станет не по себе».

Но мне и так уже стало не по себе, потому как надежда на гармонию дачных посиделок таяла у меня на глазах.

Ещё бы мне не стало не по себе. Кто бы подумал иначе?

Синдерюшкин продолжал рассказывать мне свою историю, и я вдруг понял, что он давно и непроходимо пьян. Так бывает, когда остановишь человека, спросив у него дорогу, и повторишь свой вопрос несколько раз. Ан нет, он тебя не слышал – это противоречие между внешней нормальностью и каким-то внутренним безумием и вводит в заблуждение.

Синдерюшкин, рассказывая о своей возлюбленной, напоминал мне какого-то героя. И прошла целая бутылка, прежде чем я догадался.

У одного писателя, что создал эпопею, в которой хождений много, а мук – мало, был такой герой Иван Ильич. Мысли этого Ивана Ильича, стоявшего посреди половодья Гражданской войны, как заяц на острове, были схожи с мыслями моего собеседника. Этот герой всё вспоминал, как с ним прощалась его жена у стены вокзала, и вот он хотел понять, чем не угодил ей? Потому что этому герою казалось, что в страшный час смуты люди должны, наоборот, крепче прижаться друг к другу. Этот герой сердился, он разговаривал с невидимым собеседником, упрекая свою жену: хорошо, найди, милая, поищи другого такого, кто будет с тобой так же тютькаться… Но тут же одёргивал себя, и выходило, что сам этот оставленный мужчина не очень-то и хорош. И вот он обычный человек, которых много. Только случайно выхватил номер в лотерее: его полюбила девушка, в тысячу раз лучше, умнее, выше, и так же непонятно разлюбила…

Главное там было – непонятное. Непонятно полюбила, непонятно разлюбила.

С годами ты бережливее относишься к чувствам. Ты просто понимаешь конечность жизни. В двадцать лет ты не понимаешь ничего, не имеешь этого главного знания.

* * *

– Я написал ей письмо. Надо было написать его как-то иначе, или лучше – заменить голосом. Но это невозможно. Зато теперь придумали электрические дупла для всякого Дубровского. Мировая паутина как море, и её волна донесёт рано или поздно письмо в бутылке. – Синдерюшкин, не глядя на меня, стал читать, видимо наизусть: – «Ты знаешь, тяжелее всего сохранить твои следы. Больше всего сопротивляются запахи. Им бы полагалось исчезнуть первыми, но они прячутся – в халатах, висящих на крючках, или в забытом в дальней комнате полотенце. В памяти сохранить тебя легко, а вот в жизни – сложно. Вот прошло две недели, а кажется, я тебя видел вчера. Иногда ты приходишь в мои сны. Про это я не могу рассказывать.

Просыпаться тогда тяжело. Тает снег, природа поворачивается на другую жизнь. Я не поворачиваюсь, я вообще неповоротливый…»

* * *

Сказать, что это всё мне не понравилось, значило ничего не сказать.

Я уже несколько раз пожалел, что приехал на эту дачу.

Меня даже пробрал страх – а ну как он повесится, если я усну. Или, там, застрелится, он же охотник. Я ведь видел Синдерюшкина с ружьём. Меня захватило противное липкое чувство ненависти к себе: я думал не о нём, а о своём спокойствии.

Мне вовсе не хотелось такой канители – вызывать полицейских, давать показания, – это, а вовсе не чувство сострадания захватило меня.

Я боролся с винной дремотой, а Синдерюшкин шагнул за порог.

Опять у меня сердце как-то заныло.

Но нет, он вышел, а потом вернулся в избу такой же, как обычно. Мы сели за стол и снова стали превращать полное в пустое.

* * *

За нашими разговорами я вспомнил стихи, что мы как-то с Синдерюшкиным множили незаконным способом.

Сначала мы фотографировали их – но это оказалось чересчур дорого.

Дорогой проявитель с закрепителем, дорогая бумага, и главное – время, дороговизну которого мы не понимали.

Мы сидели несколько ночей, чтобы создать удивительно толстую книгу чужих стихов, и первым среди них была история про послание в бутылке.

Там непонятно было, где «зад» и «перед», и Левиафаны лупили хвостом, корабли плыли кверху дном, сирены там были и тысяча лиц, и жизнь каких-то иностранных девиц, и было звёздное небо и старый маршрут, слова «норд» и «вест», капитан и Улисс, крик белых морских удивительных птиц, а мы не могли отличить альбатроса от чайки и новую мудрость новых времен черпали из детского чтения «Незнайки», который познал на Луне, как устроен мир акций и мир биржевой, и всё это скоро нарушило наш покой. Сирены пели, и скалы смыкались за нашей кормой. Время ушло, и кто-то стал мерить Фаренгейтом тепло, что было Цельсием для прежних нас. А кто-то лёг под снега зимы с обрезом в руке, но то были не мы. Время ушло, и осталась изба, стекло на столе и у двери дрова, в тельняшках мы были оба, и воздух спёрт. И будто Левше, являлся нам морской мохнатый чёрт. Ночь вспыхивала чужим огнём, соседи стреляли в небо, и видно было как днём, а потом снова настигала тьма, исчезали вокруг люди, дома, и снова трещал в печи какой-то стул, леший на свечку дул, и снова мы вспоминали женщин былых времён, а им и времена нипочём, они по свету разъехались кто куда, и их миновала беда.

Но мы были с ним и вспоминали, как под красной лампой смотрели вниз, где проявлялись буквы чужих стихов. Они проступали, как бойцы весной, когда пригреет снега, и на полях появляется у кого рука, у кого нога. И вот уж видно – этот упал ничком, а этот в небо глядел – и ничему не предел, строка за строкой буквы лезут, как на убой. Поэт писал о любви и былом, бутылка плыла с письмом, и будущие листы висели над ванной, будто бельё. Моряк на них прилежно плыл, но не успел он крикнуть «ё-мое», как входил ему в бок какой-то риф. Автор в то время возил навоз в северной деревне, и этот извоз не был чужд нам. И вот он в бутылку пихал письмо и уже чувствовал под собою дно, и текст прерывался словами (размыто) – видно, потопло его корыто. Не Ляпидевский, он смог отстучать последние строки и, может, как и мы, допить, закусить и, размахнувшись, море о доставке просить.

И тут я понял, что совершенно пьян, и упал, будто красноармеец в бурьян после взмаха казачьей шашки, забыв о чистоте рубашки.

* * *

Рассвет был хмур.

Солнце ушло. Поутру я тупо смотрел в стекло.

Хозяин пришёл с вязанкой дров. И я понял, что не время снов.

Синдерюшкин уже запалил костёр – там варилось что-то.

Разговор был вял.

Мы снова помянули дев былых времён, а потом и мужчин. Каких-то врагов он провожал добрым «ну и хрен с ним».

Вдруг Синдерюшкин сказал, будто продолжая вчерашний разговор, хотя я так понял, что он его не прерывал, просто я не существовал для него как собеседник, собеседником был кто-то отсутствующий.

– Я написал так: «Здравствуй. Пишу тебе сюда, потому что открыл, как устроена нынешняя цивилизация. Можно стучать головой в стену, и от этого на стене остаются хоть какие следы. Звонить кому-то, когда твой телефон в чёрном списке, – совсем другое, в электрический век никаких следов не остаётся.

Бесполезно жаловаться. Бесполезно надеяться на то, что тебе что-то объяснят, а неизвестность страшнее отчаяния. Есть такая история: один человек отправил десяти своим друзьям анонимные записки: „Всё открылось. Беги“. И восемь из десяти скрылись из города. Неизвестность стимулирует вину – и ты придумываешь себе преступления, которые страшнее действительности. Я заслужил то, чтобы мне ничего не объясняли. Я ещё меньше заслужил счастья, что мне перепало, – и бессмысленно сетовать, что оно закончилось. Мне остаётся лишь благодарить за запахи и звуки.

Судьба мне сделала подарок – незаслуженный. Подарок отняли. Но память неотъемлема. Ничего, кроме благодарности. Слова не передают ничего – в этот момент я ненавижу своё ремесло. Вместо человеческой речи оно подсовывает девяностый сонет Шекспира».

* * *

– А почему невозможно увидеться? – тупо спросил я.

– А как?

– Ну, там, выяснить место…

– Я не знаю, где она живёт, – ответил Синдерюшкин.

– Как не знаешь?

– Она всегда приходила ко мне.

– Ну? Впрочем, это несложно выяснить. Это выяснить, брат, особенно теперь – очень легко.

– И что, караулить её у подъезда? Это унизительно.

– Впервой, что ли?

– Это ей унизительно. Это всем унизительно. Ну, если хотела ответить, ответила бы. Зачем её вынуждать врать, что уехала, что гости или ещё что.

– Вы поссорились?

– Не важно. Нет. Не поссорились. Просто её не стало. Она перестала со мной говорить и исчезла.

Я сперва решил, что он говорит о неожиданной смерти, но нет, это всё было как-то не так ужасно. Что-то случилось, но непонятно что. Воображение, затуманенное посланиями и бутылками, бутылками в океане и бутылками на столе, рисовало мне романтические картины. Тайну мафии, исчезающую женщину, что боится навести след мстителей на любимого. Но это я отогнал, как пьяного приставалу в электричке.

Однако мой друг явно был не в себе.

– И что?

– Я стал писать ей письма, подсовывая их под двери социальных сетей. Одно за другим, как письма в бутылке. – Он запрокинул голову и снова забормотал: – «Здравствуй. В этот раз я расскажу тебе не про бесконечную сказку, а про письма в бутылках. Я ведь не знаю, читаешь ли ты всё это, и могу позволить себе рассказывать без оглядки – интересно тебе или нет. Тысячи бутылок не выловлены из океанской пены. Тысячи писем лежат под водой в своих воздушных пузырях. Это редко когда плесневелая бутылка попадается в лапы рыбаку. А говорят, что в Англии, кажется при Елизавете Первой, при дворе появился откупорщик бутылок, что занимался морской почтой.

Далее рассказывают легенду о случайном рыбаке, что выловил бутылку с доносом. Внутри бутылки жило сообщение о заговоре, а рыбак был неграмотен. Неграмотный рыбак давал читать записку всем, и листок бумаги выбалтывал тайны. За это рыбака повесили, а бутылки стали достоянием королевы. За год открывали с полсотни бутылок. Всё это свидетельство неспешности. Потерпевшие крушение обживали острова, превращались в прах, а их вопли о помощи качались на волнах.

Про откупорщика бутылок пишет Гюго. Этот француз написал об этом, когда рассказывал о вечно смеющемся человеке Гуинплене. Оказывалось, что в море попадаются три рода находок – те, что лежат на большой глубине, те, что плавают на поверхности, и те, что море выбрасывает на берег. „Все эти предметы являются собственностью генерал-адмирала“, – говорит его персонаж. И вот всё, что находится в море, всё, что пошло ко дну, всё, что всплывает наверх, всё, что прибивает к берегу, – всё это собственность генерал-адмирала. Если бутылка идёт ко дну, это касается начальника отдела Легон, если она плавает – начальника отдела Флоутсон, если волны выбрасывают её на сушу – начальника отдела Джетсон. И только осетры принадлежат королю без формальностей».

Дальше во французской книжке снова рассказывают историю, как в тысяча пятьсот девяносто восьмом году один рыбак, промышлявший ловлей угрей, нашёл в песчаных мелях у мыса Эпидиум засмоленную бутылку, и она была доставлена королеве Елизавете; пергамент, извлечённый из этой бутылки, известил Англию о том, что Голландия, не говоря никому ни слова, захватила неизвестную страну, называемую Новой Землёй, что это случилось в июне тысяча пятьсот девяносто шестого года, что в этой стране медведи пожирают людей, что описание зимы, проведённой в этих краях, спрятано в футляре из-под мушкета, подвешенном в трубе деревянного домика, построенного и покинутого погибшими голландцами, и что труба эта сделана из укреплённого на крыше бочонка с выбитым дном. И вот поэтому откупорщику платят сто гиней в год. Потом к человеку с разрезанным ртом, прозябающему в нищете, приходит чиновник из Адмиралтейства. Он говорит, что в присутствии двух присяжных, состоящих при отделе Джетсон, двух членов парламента, Вильяма Блетуайта, представителя города Бата, и Томаса Джервойса, представителя города Саутгемптона, откупорил бутылку и вот теперь нищий изуродованный человек получает миллион годового дохода, что он – лорд Соединённого Королевства Великобритании, законодатель и судья, верховный судья и верховный законодатель, облачённый в пурпур и горностай, стоящий на одной ступени с принцами и почти равный императору, что голова его увенчана пэрской короной и что он женится на герцогине, дочери короля. Пятнадцать лет эта горностаева мантия, пэрская корона и знатная невеста плавали в воде. Так, пишет Гюго, в конечном итоге послание, предназначенное Богу, попало в руки к дьяволу.

* * *

Я уже не понимал, говорит ли это Синдерюшкин, или я сам вспоминаю книги своего детства.

На этой даче, пропитанной безумием, передо мной вдруг явились бутылки нашего прошлого. Это был довольно странный образ – представить себе того, кто пил из твоей бутылки раньше. Я знавал брезгливцев, которых это неприятно волновало. В десятках книг были пропеты оды приёмным пунктам, их жестяным прилавкам и окошечкам, за каждым из которых сидел свой бутылочный Пётр. Был давний способ вынимать продавленные в бутылки пробки, чтобы их, эти бутылки, не забраковал приёмщик стеклотары. Не брали то те, а то эти. Фольгу с бывшего шампанского отскребали в последнюю минуту ключами. Веничкин венчик быстрым движением райского привратника рая проверялся на грех скола.

Особая история была с бутылками, внутри которых болтались, будто скорбные послания, продавленные пробки. Их извлекали по-разному. Главный метод был хорошо известен – брался ботиночный шнурок, лучше плоский – поскольку и при советской власти бывали разные шнурки. Из него делалась петля и просовывалась в горлышко – бутылка при этом должна быть наклонена, а пробка – занять горизонтальное положение. Петля накидывалась на пробку так, чтобы край петли приходился на дальний конец пробки, и пробковый мустанг тащился к горлышку на этом аркане. Когда пробка входила в горлышко, можно было считать, что гривенник у тебя в кармане. Если, конечно, ты не сэкономил на шнурках и не использовал гнилые, прямо из ботинок. Этот способ даже пробился сквозь рогатки цензуры и был описан в опубликованном давным-давно романе: «На полу большой комнаты стояли четыре бутылки из-под вина „Старый замок“ с пробками внутри. Войнов сразу же вернулся к бутылкам. Сел на стул, шнурком от ботинок стал ловить пробку в ближней бутылке. Язык высунул. Данилов взволновался, присел возле бутылки на корточки, готов был помочь Войнову советами…» Это были навыки прошлого – когда запрут тебя, как маяковского клопа в зоопарке, можно делиться с учёными наматыванием портянок и умением крутить козьи ножки.

Пустую бутылку принимали по десять, винные и водочные – по двенадцать копеек, шампанскими брезговали – говорилось, что из-за долгого внутреннего давления они непрочны. Впрочем, где-то их принимали, и граждане в очереди спешно счищали с горлышек фольгу, орудуя ключами от дома.

Но из вереска напиток забыт давным-давно.

С ностальгией главное – не переборщить: придёшь куда в гости с банкой шпрот и бутылкой дешёвой водки, а тебя мог встретить ливрейный лакей и устроить такую дерриду неузнанному гостю, что побежишь по улице, что твой Бердяев, стреляя из всех пистолетов.

Пустые бутылки были онтологической деталью нашего прошлого. Похожая на погоню за стеклянными банками для консервирования – особенно трёхлитровыми, где внутри, будто в переполненном автобусе, давились помидоры с огурцами. Но эта история отдельная – консервирование было уделом взрослых того времени, а не нашим.

Рассказывали об одном лётчике, построившем дом из пустых бутылок, обмазанных цементом. Дом этот оказался удивительно тёплым – ведь состоял он из винной пустоты. Причём лётчик был человеком умным и менял бутылки у окрестных детей на мороженое – современники складывали помноженные на что-то двенадцать копеек и восемнадцать копеек за мороженое и дивились предприимчивости лётчика.

Потом цены дрогнули, и непоколебимое величие этих копеек поплыло. Однако и сейчас кое-где торчат будочки приёма стеклотары.

Я как-то долго крутился около такой будочки, что стояла рядом с домом Синдерюшкина, – эту будочку роднила с прошлым только записка «Буду через 2 ч». Но я не поленился переписать прейскурант – там были всё те же копейки, правда, чуть поболее – двадцать, пятьдесят, восемьдесят. Старые книги шли по рублю за кило.

А здесь, на чужой даче, где безумие торчало между брёвен, как пакля, где неостановимым прибоем шумел разговор о прошлом, главным были бутылки.

Бутылочная почта с её копеечными расценками пыталась что-то донести до меня из сокровищницы прошлого.

Но сокровищ не было, была река Лета стареющих мужчин. Она не стала похожей на Енисей и Миссисипи, она была узкой, как подмосковный Иордан, и берега её были покрыты осокой и камышами, где, кивая узкими шеями, ещё плавали бутылки нашего детства. Вода была подёрнута ряской, и подходы к берегу были покрыты следами в одну сторону.

Мы уже сняли ботинки и собирались расстаться с нашими глупыми воспоминаниями в этой воде цвета бутылочного стекла.

И я понимал своего друга – выпала ему какая-то удача, но зазвенела бутылочная гора и рассыпалась, обдав колкими воспоминаниями.

* * *

Синдерюшкин вдруг сказал:

– Помнишь, был в нашем детстве такой фильм, где в лесном заброшенном доме сходятся люди и немецкий студент начинает рассказывать сказку о проданном сердце. Эти сердца чёрт держал под водой в бутылках – целую коллекцию. И вот в дом прибывают новые люди, а студент продолжает рассказ, не объясняя, что было раньше. Появляются разбойники и берут заложников – и студент вызывается ехать одним из них. И в пути он продолжает свой рассказ – уже с новыми слушателями… Так и я стал писать свои письма, то отправляя их на почту, то швыряя их в разные углы электронного моря.

«Много он помнит, – подумал я. – Говорят, только мужчина может через столько лет ещё помнить что-то детски-романтическое. С другой стороны – все могут, коли время есть. Заботы придуманы Богом для психотерапии. Но в чём Синдерюшкин прав, так это в том, что наши отношения были намертво повязаны с бутылками. И не только с алкогольными – хотя именно с них они начинались и ими заканчивались».

И Синдерюшкин снова запрокинул голову:

– Про бутылки человечеством написано много. Некоторые бутылки находят внутри акул. Биологи говорят о пищевом безумии, когда акулы глотают всё, что увидят.

В знаменитом жюль-верновском романе самую главную бутылку находят в акуле. Акулу рубят топором.

Сначала бутылку принимают за камень, но потом понимают, что это сосуд тайн. На длинном, узком, крепком горлышке уцелел обрывок ржавой проволоки. Тут Жюль Верн мимоходом хвастается и говорит, что такими бутылками виноделы Аи и Эперне разбивают спинки стульев, причём на стекле не остаётся даже царапины. Все догадываются, что это бутылка из-под «Клико».

Потом герои извлекают размокшую бумагу, где дата 7 июня 1862, и текст заикается: «трёхмачтовое судно», «два матроса», «брошен этот документ», «37.11 широты».

Это самый знаменитый из порченых текстов, что вывели целую традицию в мировой литературе. Сотни героев пускаются неверной тропой. В тысячах книг повествование то обрывается, то продолжается после пропуска. Капитан Грант терпит крушение около придуманного острова Марии-Терезы, который возник в пространстве воображения задолго до романа. Время в приключенческих романах течёт щедро. Бутылку Гранта вынимают из акульева брюха через два года. Эту акулу убили в Ирландском море. Что она делала там – непонятно…

Я тоже был заброшен в этот дачный дом, как пустой сосуд, – видимо, чтобы хозяин совал в меня свои размокшие воспоминания.

Синдерюшкин вздохнул и, будто утопающий, вынырнув на секунду из своего моря, повторил:

– Что я делал и зачем это писал – непонятно.

А потом продолжил свой рассказ, который, я уже понял, был не о женщине, а о невозможности этой женщины. Он прятался от неё в бутылку, в ту самую бутылку, в которой он отправлял ей послания. Я знал Синдерюшкина давно, помнил его возлюбленных, но не мог понять, о ком он говорит. Ну, может быть, он познакомился с кем-то накануне Нового года, я её наверняка не знал, но меня несколько удивляло, что он ни разу не упомянул никакой подробности – цвета волос или истории из прошлого. Мне как-то всё время неловко было спросить, а он сворачивал на невозможность переписки и вообще на всякую невозможность. Он надеялся только на свои бутылки, вернее, на записки в них – и меня подмывало сказать, что лучше бы он пил. Это использование бутылок мне казалось более надёжным.

Бутылки, кстати, продолжали звенеть у него в голове как колокола, и он продолжал:

– У бутылок, брошенных в море, было две разновидности – послания, исполненные некоторым тиражом, и письма, единственные в своём роде.

Есть сообщение, написанное в единственном экземпляре, но благодаря литературному пространству достигшее адресата. В печальной истории десяти негритят идеальное преступление, обручённое с идеальным правосудием, кончается запиской в бутылке – и последняя глава романа предваряется словами: «Рукопись, которую переслал в Скотленд-Ярд капитан рыболовецкого судна: „Мой рассказ подходит к концу. Бросив бутылку с исповедью в море, я поднимусь к себе, лягу в постель. (Дальше мёртвый судья подробно рассказывает, как он покончит с собой.) После шторма на остров приплывут люди, но что они найдут здесь – лишь десять трупов и неразрешимую загадку Негритянского острова“.

Бутылки доходят по назначению на удивление часто. Эй, не отвлекайся, слушай меня… Не спи.

Во время Великой войны немецкий дирижабль упал в Северное море. Командир английского тральщика с малым экипажем не взял на борт немцев и ушёл прочь. Потом его самого взяли в плен и расстреляли на основании доноса в бутылке, который отправили утонувшие.

С помощью бутылок исследовали морские течения, но когда появились спутники и радиопередатчики, это всё стало не нужно. Полтора века назад бутылки готовили тщательно – в них сыпали песок, чтобы бутылка плыла ровно, а к горлышку привязывали флагдук – вымпел из яркой ткани. Иногда бутылок было вовсе две: чтобы на связку не действовал ветер, нижняя тянула верхнюю вниз. Писали об этом так: «Бутылка сия найдена, не доходя реки Косогоцкой в верстах 5-и от селения Явина. Найдена 25-го октября 1908 года. Ходил на охоту, нашёл казак Уссурийский Инакентий Меновщиков, проживающий на реке устье Озерной…», «Кто-то из русских наболтал гилякам, что за эти записки дают наградные, за каждый листок 25 руб., и когда я их просил для отправки листов во Владивосток, то они от меня потребовали половины, т. е. 12 р. 50 к., что и Вам сообщаю».

Бутылок и сейчас много, так что в океане их болтается миллионов тридцать, кажется.

Тут Синдерюшкин тоже вспомнил о бутылочном доме:

– Помнишь, в нашем детстве писали о лётчике, что построил дом из бутылок – дачный дом в Посёлке лётчиков. Кажется, этот дом давно продан. И поделом, за бутылками не спрячешься от нового времени. И знаешь, выловленных бутылок – мало, зато записки из них часто производят на суше.

Записки коллекционируют, их продают на аукционах. Большинство из них поддельны, а иные и вовсе продаются в туристических магазинах, закрашенные под старину. В этих магазинах десятками ловят записки с «Титаника» и теми же десятками – продают желающим. Это как обманная любовь, фальшивые оргазмы. Знаешь, почему их так боятся мужчины? Потому что потом будешь сомневаться в настоящих. Жюль Верн был не прав. Ни разу бутылочная почта никого не спасла.

Я не верю, что она спасёт меня.

Её материк всё дальше отдаляется от моего острова. В прежней своей жизни я занимался движением континентов и знаю об этом много. Она становится всё более идеальной: идеальные песни – это ведь те, у которых нетвёрдо помнишь слова и додумываешь их на ходу.

Селькирк, что попал на необитаемый остров, страдал от одиночества и ловил диких коз. Ловил он также диких кошек. Их всех Селькирк обучил танцевать на задних лапах и сам танцевал с ними под светом луны. Бутылок у него не было – писать никому он не мог.

Лунной ночью он плясал с козами и пел. Слова всех песен были у него либо забыты, либо перепутаны. Но козы с кошками не знали этого и перебирали передними лапами в воздухе под эту безумную музыку.

Так его изображали на старинных гравюрах. Моряк был найден, и его спасители в кафтанах и треуголках изумлённо смотрели на танцующих коз, опёршись на свои ружья.

Эту историю можно рассказать иначе, и она заиграет особыми красками: «Александр Селькирк, что попал на необитаемый остров, наслаждался одиночеством и ловил диких коз. Ловил он также диких кошек…»

На острове Селькирка росла репа. Наверное, она помогла затворнику не использовать партнёрш по танцам в пищу.

А в бутылочных письмах есть одна горькая правда – они всегда шли от того, кто находился в положении стеснённом. Это потом бутылками начали бросаться подвыпившие молодожёны. Они предугадывают будущее отчаяние и своё стеснённое положение.

Метафора тоже была с самого начала – действенность бутылочной почты ничтожна, удачное соотношение течений – редкость, и это знали настоящие моряки. Раньше это не было метафорой: бутылочной почтой не пользовались, было понятно, что лучше обращаться к Богу напрямую, а излить душу в молитве естественнее, чем заниматься психотерапевтическим выговариванием на бумаге. Но отправка письма в бутылке всегда была сакральным актом. Недаром писали обычно на странице, вырванной из Библии, – впрочем, другой бумаги под рукой не было. И это было нечто вроде покупки свечки в церкви.

Ах, друг, настоящей метафорой это стало только в ХХ веке – Бог умер, погнали наши городских, и из сферы религиозной мистика перешла в сферу психоанализа.

Парадокс бутылочной почты в том, что иногда она доходит, – дело ещё и в том, что путешественники из Европы, отправившиеся в Америку и двигающиеся обратно, находились в неравном положении: бутылки не плывут против Гольфстрима. Американские индейцы, увы, не строили кораблей, чтобы достичь Старого Света.

Бутылочная почта имеет тот же смысл, что и литература, – в Новое время позвать на помощь, заявить об открытии, протоколировать бедствие, то есть что-то прагматическое. А сейчас – развлечение, необязательный интернет наудачу, бутылочный туризм «здесь-был-вася».

Ах да, кстати, Робинзон Крузо не отправлял письма в бутылках. А отправлял бы, исправно швырял в океан бутылки вместо ведения дневника, надеясь на избавление, – книга Дефо была бы совершенно другая. Без протестантской угрюмой этики, без надежды на самого себя, своего попугая и своего Бога. Бутылки не были средством спасения, это морские похоронки.

Бутылочная почта плывёт в одну сторону – от несчастного к счастливому, мало кому придёт в голову запечатать в бутылку спички, табак и пропихнуть через горлышко кубик пеммикана.

Когда мы с тобой пошли в школу, между звёзд поплыла космическая бутылка – зонд «Пионер-10». Когда я получил аттестат, эта штуковина, похожая на сковородку с двумя ручками (одна подлиннее, другая покороче), миновала Плутон. Когда сыну моему исполнился год, зонд этот пискнул в последний раз и взял курс на Альдебаран, которого достигнет через два миллиона лет.

Вторая такая же бутылка летит сейчас к созвездию Щит. Её зашвырнули в космос через год после первой – и на ней такая же алюминиевая, покрытая золотом пластинка, где топчутся голые мужчина и женщина и он машет рукой.

Мужчина и женщина стоят поодаль – как метафора разлуки. Будто двое землян разъединены на миллионы лет и не могут обняться.

И, писал поэт, в этой бутылке у ваших стоп, свидетельстве скромном, что я утоп, как астронавт посреди планет, вы сыщете то, чего больше нет (размыто), – вот что должно быть здесь. Море говорит лишь прибоем – зато мерно и вечно, повинуясь ветрам. Поэт говорит: «Вспоминайте ж меня, мадам, при виде волн, стремящихся к Вам». Здесь рифмы нет, ведь я не поэт.

Смерть проста и легка, как глоток солёной воды, без которой, как говорил один водовоз, ни туды и ни сюды. Удивительный с ним был вопрос – отчего он стал водовоз? Весна идёт, и тает снег, вёсла ломают льды, и бутылки, вмёрзшие в белое, несёт туды. А может быть – сюды. Но за весной придёт жара, и бутылки будут крутить шторма. А потом течения их вдаль унесут и искать их – напрасный труд. Прощаясь, я не прощаюсь никогда – такая со Стрельцами всегда беда.

* * *

Тут до меня стало доходить, что это всё какая-то нелепица, Синдерюшкин не мог, поссорившись, успеть написать все эти письма за один день.

– Постой. А сколько ты её не видел?

– Вчера – три года. Ты знаешь, тогда была очень странная погода, как сейчас. Она тогда тоже это отметила, говорит: «Хорошо, что я запомню это место именно таким». Так она сказала, будто проговорившись, и внутри меня натянулась какая-то нитка. Сегодня я так и написал – здравствуй, именно тогда я и понял, что натянулась какая-то нить. И она приехала со мной прощаться, а ты, Вова, наливай, наливай. Что попусту сидеть, заодно и бутылку освободишь.

(бестиарий)

Не занимаясь самостоятельными исследованиями, авторы бестиарий простодушно пересказывали небылицы античных авторов, порой не лишённые мрачного остроумия.

Георгий Келин. У истоков зоологии

Я сидел на дачном балконе и дивился тому, как странно устроена жизнь нашего посёлка.

Чем-то он был похож на саму столицу: вот стоит прекрасный старинный дом с барочными завитками, а рядом с ним панельная девятиэтажка, поставленная в шестидесятые годы прошлого века. Негде было людям жить, вот и выстроил райком или райсовет, не знаю, кто у них там этим занимался, дом в центре. Сразу за унылой панелью стоит пафосное здание, которое должно называться Кембридж или Оксфорд. Они всегда так называются, если им не присвоят имя какой-то отечественной знаменитости. И никакой застройщик не сковырнёт советскую панель, уж больно дорого это выйдет, как бы ни была привлекательна земля в центре. Вот до пятиэтажек добрались, да и то с нечеловеческими усилиями, на самом высоком государственном уровне, где, поди, и весь уклад нечеловеческий.

Так и в дачном мире – с одной стороны от меня был изящный дорогой дом, в котором вечером, даже когда хозяев не было, включалась мягкая подсветка и разве что не играла тихая музыка.

А с другой стороны от дома, где я сидел, стояла развалюха, каких не сыскать и в брошенных деревнях.

Меж тем жил там очень симпатичный человек, настоящий старожил.

Был он признанным алкоголиком и нечасто показывался на общей дороге между дачами. Соседи сами приходили к нему, неся, будто дары, неисправные вещи. Этот человек принимал радиоприёмники и пылесосы у калитки и чинил их как бы забесплатно. Однако ж, помня о том, что ничего бесплатного в нашем мире не бывает, благодарные дачники несли ему жидкую валюту, столь распространённую на Руси.

И чем больше добра делал этот сосед людям, тем больше зла в стекле наносили ему эти люди.

Но, признаться, бывали у него просветления.

Я как-то встретил его в магазине у станции, он был бледен, но трезв. Такое бывает с людьми сильно пьющими: прекратить пить, хоть и на время, они могут, а вот уменьшить дозу – никогда.

Человек этот был удивительно красив – какой-то иконописной красотой, которую не испортишь никаким образом жизни.

Мы вместе пошли обратно к посёлку под грузом купленного, и народный умелец рассказал мне, что настоящий запой сходен с сеансами психоанализа. Он должен быть многодневным, но не слишком, прочувствованным, но не тревожным, в него нужно погрузиться не как в реку, борясь с течением, а будто ступить в тихое озеро. Чтобы потом выйти преображённым, немного шатаясь от открывшихся тайн.

Ну или не выйти.

Что-то подобное я слышал от других людей, что раньше называли себя «бывший интеллигентный человек». Мне эта философия была забавна, но не близка. Алкоголиков я не любил, потому что видел, как они тянут в омут несчастья своих родственников. В этот момент ты понимаешь, что перед тобой не человек, а нечто другое. Некое существо со знакомым лицом, но другое. Не то чтобы зомби, а именно иное. Зомби ведь у нас вроде единорогов – их никто, кроме как в фильмах, не видел, но все знают, как они выглядят. А увидишь, так сразу признаешь. А безумный алкоголический человек, бывает, и ходит нормально, и руки у него не всегда трясутся, и чёрных пятен на щеках нет – ан плохо дело. Брат мой служил в полиции и говорил, что именно с такими алкоголиками и случаются проблемы: все принимают их за нормальных, а потом они возьмут и сунут родной матери кухонный нож в сердце. Сунут, а потом и сидят за столом, ничего не понимая.

В общем, не приведи бог быть родственником алкоголика.

Но у этого человека родственников, судя по всему, не было.

Как-то живший неподалёку бывший егерь Евсюков сам заговорил об этом дачном Кулибине, и по всему выходило, что без него мир посёлка неполон. Алкоголик был химиком, сыном крупного учёного, тоже химика, от которого и достался ему участок. Но даже большим секретным учёным тогда строили небольшие деревянные дома. Понемногу строение стало врастать в землю, но хозяина это волновало мало. Работавшему по дереву и металлу человеку было как-то не до собственного жилища, где он обитал круглый год. Квартира в городе была не то сдана, не то отдана детям.

Всё это я узнавал обиняком, в случайных разговорах. Как-то я спросил Евсюкова, правда ли, что у химика жена сошла с ума от скуки и повесилась. Сперва три дня кричала: «Скучно, скучно мне», и вот…

Евсюков даже как-то испугался и сказал, что всё это – бред. Не было у моего соседа никакой жены никогда и детей не было. Отца многие знали, суровый был, как-то чуть не прибил прежнего председателя. Да не предыдущего, а того, что был тут много лет назад, когда меня ещё на свете не было.

Вдруг Евсюков прервался и сказал, сурово глядя мне в глаза:

– Только ты не суди его строго, и вообще не лезь к нему. И лучше, когда он в запое, на участок к нему не заходи. Официально тебе говорю.

– Что, зарежет?

– Зарежет не зарежет, а заходить не надо.

Это было похоже на наказ Синей Бороды, но я вдруг остановил себя. О чём я думаю? Я приехал сюда поработать, пока хозяйка в отъезде. И она, кажется, что-то такое мне говорила. Когда же я буду более собранным?

Тем более поработать, конечно, не получалось. Я писал свою часть заявки на грант, коллеги мои ругались и тоже особенно не напрягались с сочинением. Все понимали, что грант всё равно не дадут, но начальство требовало подать бумаги, вот мы и стучали по клавишам своих компьютеров, сидя в разных местах.

На третий день у нас вдруг вышел довольно убедительный текст, и я вылез на балкон погреться на солнышке.

Тут я сообразил, что уже три дня не слышал ничего из-за забора.

Соседский участок был пустынен. То есть, конечно, он зарос всякими сорными кустами, в разных местах на нём лежали гнилые доски, чугунные ванны и торчали пнями ржавые железные бочки.

Но никакого движения там не было.

Я понял, что, пока я занимался высокой наукой, вернее, клянчил на неё низкие деньги, у соседа начался запой.

Однако из старого дома шёл странный прерывистый звук. Какой-то он был тревожный и неприятный, именно оттого, что прерывистый.

И тут я догадался, что это храп. Сосед храпел, и, если уж я слышал это с балкона, представляю, что творилось у него в доме.

Но в конце концов, что мне до него?

Когда я пошёл гулять к озеру, то встретил одну из дачниц, которая сразу пожаловалась на этот храп. Оказалось, что она слышит его через несколько участков. (Тут я не очень поверил.)

Молодящаяся дачница неодобрительно покачала головой:

– Еврей, а спился. Это очень нехорошо. Еврею так не положено.

Оказалось, что у соседа моего в доме стоял идеальный дистиллятор, это и объясняло его перманентный алкоголизм. Химические знания он не растерял, точно считал дачникам, сколько соли нужно класть в рассол, понимал толк в удобрениях, а починка приборов была как бы хобби.

* * *

На следующий день я услышал на соседском участке треск. Заинтересовавшись, я опять полез на балкон и всмотрелся вниз и наискосок, как бездушный дрон, производящий разведку. Действительно, там, среди борщевика и высокой травы, кто-то бродил. Наверное, это химик в своём безумии ползает туда-сюда на четвереньках. Теперь совет Евсюкова показался мне абсолютно здравым.

Соваться туда было совершенно не нужно.

Но тут же стало ясно, что что-то тут не то. Храп (или то, что я считал храпом) не прекратился, перешёл на какую-то высокую ноту.

В этот момент странное существо выскочило из травы и перебежало мусорную полянку. Это была довольно большая собака. Очень большая собака, величиной с телёнка.

Нет, даже телёнок.

«Дачникам же, кажется, запрещено держать скот, – вспомнил я. – Или теперь всё можно?»

Очень странный телёнок… Но видение пропало, и больше я уже не слышал ни свиста, ни шума, и всякое движение прекратилось.

Я вернулся к работе, а потом вдруг заснул, будто компенсируя напряжение этих дней. Проснулся я посреди ночи, от яркого лунного света. За забором было опять шумно.

Поднявшись на свой наблюдательный балкон, я аккуратно посмотрел вниз. Подо мной на лужайке раскачивались несколько человек. Они были похожи на пьяных, вышедших из пивной, но не в силах расстаться, стоящих на мостовой. Что-то в них ощущалось необычное, и, присмотревшись, я понял, что у них были пёсьи головы. Ну, то есть какие-то маски с собачьими головами.

«Значит, сосед пьёт не так уж одиноко», – решил я и отправился спать дальше.

Сон мой совместил увиденное с текстом моего бюрократического сочинения.

Однако никакой казёнщины в этом сне не было. Передо мной возник Евсюков и, подняв назидательно палец, сказал:

– Как давно известно, Геракл, охотясь за златорогой ланью, добрался до страны гипербореев, где обитали люди с пёсьими головами. Диодор Сицилийский сообщал, что с амазонками воевал некий волчий народ. Плиний же пишет, что собаколюди носили в качестве одежды шкуры, общались лаем и жили в горах Индии.

Лучше звать этих людей кинокефалами, а не псоглавцами, и запись о них есть в заявке Александра Македонского на финансирование военного похода в Индию. Однако заявка эта должна быть отклонена, так как не представлен полный список работ соискателей, относящихся к теме. А также отсутствует подробное изложе…

Но тут за спиной соседа появились какие-то коровы, быки, в общем, целое стадо, которое принялось визжать совершенно не по-коровьи.

Я открыл глаза, и оказалось, что уже утро. Где-то рядом работала бензопила, голова у меня трещала, как после пьянки, что было совсем обидно. Сосед, значит, пьёт, а страдаю я.

Надо было вновь осмотреть сопредельные территории, что я и сделал, захватив наверх кофейник.

Хорошо, что я сразу поставил его на балконный столик, потому что наверняка выронил бы или облился. По соседскому участку скакали зайцы. Нет, я слышал, что зайцы тут бывают и визиты их неприятны. Ушастые гости объедают яблони и вишни, да так, что гибнут не только саженцы, но и укоренившиеся деревья.

Но я видел каких-то неправильных зайцев. Более того, они прыгали в разные стороны так, что рябило в глазах. Их не пугали ни борщевик, ни ржавые арматурные пруты. Главное было в том, что зайцы имели ярко-синий цвет.

Я отступил назад, опрокинул плетёный стул и прикрыл глаза.

Всё это выглядело очень нехорошо и напоминало отравление. И добро, если отравление. Отравление можно вылечить, даже если ты случайно наелся спорыньи, а вот прочные и продолжительные видения переменят мою жизнь навсегда.

Снова подойдя к балконным перилам, я увидел, что зайцев внизу больше нет.

Зато у ржавых бочек сидела гигантская рыжая лиса.

Я малодушно решил, что если лиса нормального цвета, то я встал на путь исправления.

Поэтому я сел и принялся за кофе. Признаться, руки у меня несколько дрожали. Когда я снова проверил обстановку, то на чужом участке было пусто, только ветер качал борщевик. Не было слышно и храпа.

В обед сосед захрапел снова.

Сучья за забором трещали, будто там паслась лошадь. Так и вышло, но лошадь была странная, похожая на кентавра. Нет, не кентавра, конечно, но какое-то былинное животное. Я вспомнил, что антилопу гну иногда считали прообразом китовраса. Гну имеет странную морду, оснащённую бородкой, и вообще выглядела она слишком необычно в глазах древних путешественников.

Я позвонил Евсюкову, но у него, как на грех, было занято.

Тогда я оделся и осторожно вышел из дома. Соседская калитка открылась сразу, там не было даже задвижки. Отсюда храп соседа был слышен гораздо сильнее.

Телёнок, которого я видел раньше, стоял у забора. Голова его была опущена, и он объедал белую смородину.

Я осмотрелся. Вроде ничего необычного не было вокруг, но когда я поднял глаза кверху, то обнаружил, что на крыше дома сидит огромная синяя птица.

Это была даже не птица, а целый птеродактиль.

Такая клюнет – костей не соберёшь.

В этот момент кто-то действительно меня клюнул, причём очень больно.

У моих ног стояла какая-то курица. Впрочем, нет – это был настоящий петух, только очень странный. Присмотревшись, я понял, что петух этот был ощипан, будто уже приготовлен к супу.

При этом определённо он был жив, о чём и сообщил, ещё раз пребольно клюнув меня в ногу.

За домом пробежал кто-то, пока невидимый.

Что-то ухнуло и упало в дальнем углу. Так падает только живое существо, потому что упавшее принялось ворочаться и отряхиваться.

В этот момент я чуть не умер от ужаса, потому что меня взяли в захват со спины и, придушив, потащили куда-то.

Опомнился я только за калиткой. Рядом стоял Евсюков.

– Я тебе что говорил, дубина? А?

Я молчал, отдуваясь.

– Я тебе говорил: не ходи сюда, когда у него запой. И вообще не ходи. Даром, что ли, он никого в дом не пускает. Меня просили тебя предупредить, а я, старый дурак, решил, что ты с первого раза поймёшь. И баба твоя наверняка советовала.

Мы пошли ко мне. Всю дорогу я молчал, будто примериваясь, можно ли мне что-то спрашивать.

Наконец мы сели за стол, и Евсюков полез в хозяйский холодильник. Откуда-то он знал, что где лежит. Как-то неприлично подробно он был осведомлён о жизни чужого холодильника. Евсюков выудил оттуда несколько бутылок, посмотрел на них, будто контролёр на зайцев, выбрал водку и налил себе и мне по половине стакана.

Я выпил водку, как воду, и стал ждать объяснений.

– Объяснений тебе? Не будет тебе объяснений. Сам должен понимать, не маленький. Дачная земля – место святое. Дачный покой неприкосновенен. А ты полез в чужой мир, к тому же нечеловеческий.

– Животный?

– Нечеловеческий, дубина. Хорошо я тебя оттуда вытащил. Ты заметил, как он храпит?

Я покивал головой, как тут не заметить.

– Будить его нельзя. Лучше Герцена будить. Впрочем, и Герцена не стоит – вона что из этого вышло. Ты понял, что всё необычное случается в тот момент, когда он храпит?

И точно, так всё и было – всё это зверьё появлялось одновременно с этим ужасным звуком.

Тут до меня начало доходить, что и зайцы-попрыгайцы, и лиса-патрикевна, и псеглавцы-молодцы, все они появлялись, когда сосед спал.

Сон разума рождал чудовищ, и они толклись, как в зоопарке, за соседским забором, встречаясь, братаясь и милуясь. У них был замкнутый мир в пределах шестнадцати соток старой академической дачи.

Евсюков внимательно смотрел мне в глаза.

– Дошло, кажется. Вижу, понял.

Понял, да. Не всё, конечно. Я спросил про китовраса.

– Нет, это не китоврас, а катоблепас. Несколько букв, а сколько разницы. Катоблепас значит «смотрящий вниз». Он жил в Африке и был очень опасен – но не рогами и копытами, только взглядом. Ты Плиния читал, учёный человек?

В этот момент Евсюков стал похож на персонажа моего сна. И точно так же, как и во сне, продолжил:

– Так вот у Плиния в «Естественной истории» есть предупреждение о том, что нельзя смотреть ему в глаза, иначе помрёшь. Чем-то он этим похож на василиска. Одни говорили, что он плюётся огнём. Другие – что его дыхание отравлено. Так или иначе, экспериментировать тебе не стоило. Именно поэтому я тебя оттуда утащил.

Про катоблепаса теперь я тоже понял. Петух этот ещё… И тут я вспомнил, откуда я помню этого петуха. Это его философ выдавал за человека. Но человек в этом странном мире был один.

Я так и сказал Евсюкову, но он только покачал головой.

– Нет на том участке никакого человека. Там вообще ничего человеческого нет, кроме таблички с номером, да и то я не уверен.

– А кто ж этот химик, чей сон всё это порождает?

Евсюков многозначительно посмотрел на меня и сделал движение открытой ладонью, будто говоря: «Ну, ну же, понял ведь, только сам себе признаться не можешь».

(€0,99)

Случайно на ноже карманном…

Александр Блок

С Зоном нас познакомил Раевский – мы заезжали тогда в их далёкий город, и Раевский определил нас на постой к Зону.

Потом они расстались-разъехались, тогда Зон поехал в деревню по скорбному унылому делу – хоронить бабку Раевского. Старуха жила в деревне, где доживали ещё три такие же старухи, и хоронить её было некому. Раевский позвал Зона, потому что Зон сидел с ним за соседним столом в одной конторе. Контора была такой странной, что никто из сотрудников не помнил, как она называется, – скука съела её имя и смысл.

Дорога сразу не заладилась – поезд был тёмен и дышал чужим потом, пах так, как пахнут все медленные поезда на Руси. Они выпили пива и к ночи пошли в тамбур, чтобы открыть дверь в чёрное лязгающее пространство между вагонами. Это место в русском поезде издавна служит запасным туалетом. Однако дверь между вагонами оказалась наглухо запертой.

– В прежние времена я без треугольного ключа не ездил. Даже в электричках, – сказал расстроенно Раевский.

И тут Зон нащупал в кармане странный предмет и не сразу вспомнил, что это такое. Он медленно, ещё не веря собственным глазам, достал этот предмет из-за подкладки.

Раевский сразу уставился на его ладонь.

– Ножик? Швейцарский?

Ножик, конечно, был никакой не швейцарский, хотя такой же ярко-красный. На боку его, вместо белого креста на щите, красовалась звезда. Безвестные азиатские умельцы как бы говорили: чужого не берём, сами сделали, а что можно перепутать, так мы за ваши ошибки не в ответе.

Зон купил этот фальшивый ножик в магазине «Все по 0,99 евро». Он забрёл туда вместе со своими знакомыми командировочными скупцами. Это был мир пластиковых стаканчиков и коробочек, мир ложек и вилок, выглядящих точь-в-точь как золотые, вселенная предметов, продававшихся на вес или на сдачу. Это был рай для скупых, которые платят многократно и помногу. Таковы, собственно, были и сослуживцы Зона. Они месяц жили в чужой стране и обросли временным бытом из экономии.

Тогда Зон купил ножик как одноразовый – потому что не думал везти его через границы. Купил, чтобы хоть что-то купить, – он был одинок и не нуждался в сувенирах. Багажа у него не было, и судьба ножика была одна – в прозрачную коробку, куда, будто знамёна к своему мавзолею, сотрудники службы безопасности кидали ножницы и перочинные ножи забывчивых пассажиров.

Перед отъездом они попробовали разрешённые там вещества, и он совершенно забыл о случайной покупке. Но это азиатское чудо отчего-то пропустила писклявая дверь в аэропорту, что без сна ищет металл, – этому сейчас Зон удивлялся больше, чем самой находке. Полгода провалялся нож в дырявом кармане той куртки и вот теперь обнаружился – как покойник в шкафу.

– О, как раз треугольник? – с удивлением сказал Раевский и щёлкнул ножом. Он быстро повернул что-то в скважине замка и открыл дверь – не в тамбур, а в настоящий туалет. Зон почувствовал идущий оттуда странный запах мокрой рыбы. Он набрал полные лёгкие воздуху, чтобы подольше не дышать, и шагнул внутрь первым.

Сделав свои дела, они вернулись, и Зон заснул беспокойным вагонным сном. Сначала Зон боялся, что они не справятся, и удивлялся, отчего нас было так мало. Но оказалось, что старухи в этой деревне давно сами приготавливают свои похороны. Они оставляют в печи немного еды для поминок, а потом сами ложатся в заготовленный много лет назад гроб и закрывают глаза. Оттого что старухи давно питаются воздухом и полевым ветром, нести такой гроб вполне могут всего два человека. Ножик Зону там не понадобился – в этом веке, как и в прошлом, как и вечность подряд, в этой деревне всё делали топором – и строили, и разрушали. Даже консервные банки и те они распотрошили широкой сталью. Покинув кладбище, они снова пили тяжёлую палёную водку, пили её и на обратной дороге, да так, что Зон доехал до дому в невменяемом состоянии.

Уже поднимаясь в лифте, понял, что где-то в дороге потерял ключи.

Дома никого не было, и он с тоской стал думать, что сейчас надо к кому-то проситься на ночлег. А ночной гость нелюбим, и память о таком визите живёт долго.

Дом его был небогат, а дверной замок прост и стар. Для очистки совести Зон достал нож и посмотрел на его бок, похожий на многослойный бутерброд. Подумав немного, он вытащил что-то похожее на отвёртку и сунул в скважину. Металл звякнул о металл, Зон напрягся, но всё же двинул дальше стальной штырь, пытаясь отжать или стронуть что-то внутри замка.

К его удивлению, как только он начал поворачивать нож, замок сразу же щёлкнул и дверь открылась.

Он посмотрел на отвёртку и увидел, что она удивительно напоминает ключ от его квартиры. Но сил удивляться уже не было, его повело, и, схватившись за стену, он захлопнул дверь.

Ключи он утром нашёл в кармане, но чем он открыл дверь, было непонятно. Никакой отвёртки с бородкой он в ноже не обнаружил.

Но Зон и так опаздывал, а голова гудела пасхальным колоколом. Ещё раз проверив ключи, он вышел вон.

А работал Зон в странной конторе, которая превращала световой человеческий день в небольшие нечеловеческие деньги. Иногда, задумавшись, Зон понимал, что не помнит точно, чем они сейчас занимаются – строительством или перевозками. В конторе пахло чистой бумагой и смазанными дыроколами, озоном от принтеров и пылью от отчётов позапрошлого года. Эти запахи крепко въедались в одежду, и Зон иногда чувствовал, с какой ненавистью на него смотрят в маршрутке. Он ехал в дальний район вместе с людьми, что пахли горьким запахом сварки, сладким духом пролитого бензина и кислой отдушкой химикалий. Запахи сталкивались в воздухе, как облака стрел во время великих битв древности. Зон понимал истоки этой ненависти, но ещё он знал, что всех их можно поменять местами – и ничего, ровно ничего ни в ком не изменится. Даже новых знаний не прибудет ни у кого.

Итак, Зон отдавал конторе своё время, а она выдавала ему деньги. Иногда кто-нибудь из сотрудников исчезал и назавтра превращался в портрет, увеличенный с фотографии в личном деле. Потом исчезал и портрет, а сотрудники разбирали ручки и карандаши покойного на память.

Зон обратил ещё несколько одинаковых дней в деньги, пока не вспомнил о фальшивом швейцарском ноже.

При тщательном рассмотрении это оказался не нож, а скорее набор отвёрток. Теперь Зон понимал, что даже если бы у него нашли этот странный предмет в аэропорту, то он имел бы хороший шанс получить его обратно. Как раз лезвия Зон в нём не обнаружил: отвёртки, щипчики были, а вот самого ножа не было. Ну да, дома ему было чем резать хлеб. Консервный нож, впрочем, всё же наличествовал – острый зуб, резавший жесть как бумагу.

Однажды Зон заснул со своим приобретением в руке и в дремоте ощутил нож живым. Нож показался ему даже тёплым. «Не хватало ещё начать с ним разговаривать», – подумал Зон.

И он снова принялся менять свои дни на равнодушные цифры банковского счёта.

Начальницей у него была женщина сложной судьбы. Левый её глаз был наполнен мёдом, а правый – казеиновым клеем. Женщина мстила миру за свою трудную судьбу, и, давая задание подчинённому, она смотрела на человека левым глазом, а принимая работу – правым. Сотрудники её боялись, как дети, а дети боялись просто так.

Однажды она вызвала Зона в свой кабинет. Он шёл туда, предчувствуя недоброе: таких, как он, вызывали к ней, чтобы предупредить об увольнении или сразу уволить.

Когда он вошёл, то увидел, что женщина трудной судьбы стоит у окна к нему спиной. Она тянулась вверх, чтобы захлопнуть форточку. Но в этот момент женщина трудной судьбы сделала неловкое движение, от которого и подоконник, и стол перед ней сразу покрылись прыгающими бусинами.

Видимо, что-то важное в её жизни и судьбе было связано с этим ожерельем, и женщина трудной судьбы замерла, будто её облили новокаином. В воздухе разлился душный запах трагедии.

– Можно починить, – сказал Зон не раздумывая и стал собирать рассыпавшееся. Он отчего-то знал, что в его нешвейцарском ножике найдётся всё необходимое.

Действительно, он обнаружил там сносные, хоть и крохотные, плоскогубцы и свёл ими звенья цепочки.

С тех пор его служебные дела пошли в гору, хотя ничего особенного он не сделал. Но теперь маленькая общая тайна, возникшая между ним и его начальницей, берегла его.

Зон продолжал пристально изучать стального друга. Кажется, он не видел этих странных приспособлений раньше, а тех, которыми уже воспользовался, не мог найти. Он представил себе, что когда-то в этом ноже должна обнаружиться флешка. Он читал, что швейцарские ножи давно стали ими снабжать, и вот на этой флешке, в скопище разных файлов, обнаружатся инструкции и причудливые истории о создателях этого чуда… Но тут же Зон себя одёрнул – какой же это швейцарский нож, смешно даже и сказать.

По весне Зон обнаружил в ноже лупу – неожиданно сильную. От нечего делать он стал разглядывать через неё пирожное в столовой и был неприятно поражен. Пирожное жило какой-то своей жизнью – кто-то крохотный ползал по нему, что-то строил или перевозил. Когда он сказал об этом Раевскому, тот только покрутил пальцем у виска.

Зон пожал плечами и молча отложил пирожное. Через несколько дней трёх клерков «скорая помощь» отвезла в больницу с кишечной инфекцией.

Зон ожидал, что Раевский спросит его, что он увидел, но Раевский, казалось, совершенно забыл и о лупе, и о ноже, и о пирожных, что остались в прошлой жизни. Ему пришли бумаги на перевод домой, в столицу. Судьба забросила Раевского в город его детства полгода назад. Теперь он, как новый Данте, покидал провинциальный ад.

Раевский засобирался в дорогу, и они стали реже видеться, а когда сошёл снег, Зон проводил приятеля в аэропорт.

Когда он шёл обратно по длинному пандусу, то увидел девушку, топтавшуюся на стоянке около закрытой машины.

Она переминалась печально, как родственник, ожидающий в больнице конца операции. Зон сразу понял, о чём она думает – сразу звонить мастерам или сначала помолиться. То есть дверца её машины была заперта, а умный брелок пропал.

– Проверьте сумочку ещё раз, – хмуро посоветовал Зон, подойдя ближе.

– Ничего нет! Ни-че-го! А у вас есть чем открыть?

– Найдётся.

Потом он легко открыл дверцу машины, так легко, что девушка поёжилась. Но всё же она предложила его подвезти.

– Зон – это такая фамилия, – сказал он сразу, чтобы объясниться. Он как-то сразу понял, что это надолго. – Но можно звать и так. Меня все зовут по фамилии.

Он говорил спокойно и размеренно, чтобы не испугать водителя. Зон уже боялся её потерять, потому что она была такая как надо – то есть девушкой без лица. Самые лучшие женщины – это женщины без лиц, потому что на это место мужчина подставляет любое лицо из своего прошлого. И чем больше можно использовать старых лиц, тем крепче новая любовь.

К тому же Зон сразу понял, что она живет одна, – по тому, как она ведёт машину, по тому, что лежит на заднем сиденье и какое радио она слушает.

Случилось то, что должно было случиться, – правда, не в тот день, а тремя днями позже.

Потом они лежали в темноте, и Зон рисовал на потолке фонариком, обнаружившемся в его ноже. Фонариков оказалось даже два – красный и ослепительно-белый.

Зон рисовал на потолке буквы, потому что такую сцену он помнил по книгам, – правда, там рисовали на стекле, но потолок был ничем не хуже. Написанные буквы живут вечно, даже если они написаны светом, и Зон думал, что они сохранятся и тогда, когда он сюда переедет, и спустя много лет, когда он уже ничего не будет писать, эти буквы будут время от времени светиться в темноте.

* * *

Он стал редко спать один, и однажды ему приснился тот гигантский контейнер в магазине «Все за 0,99 евро», из которого он достал ножик. В том контейнере с сетчатыми стенками были сотни таких ножей – сотни, если не тысячи. Там был кубометр ножей по цене один евро без цента – и теперь Зон задавал себе вопрос: один ли он испытывает такие приключения?

Наверное, можно было сделать что-то необычное – например, стремительно разбогатеть, открыв банкомат, но эти мысли унесло, как октябрьскую листву ветром. Зона не пугали видеокамеры, которые фотографировали окрестности банкомата, гораздо важнее, что было в этой идее что-то невыносимо пошлое.

Он начал думать, не стоит ли уволиться и завести себе синюю майку с жёлтой звездой для подвигов. Пойти тайным героем по свету, помогая людям.

То есть подкручивая, отрывая и завинчивая неожиданно открутившееся и пришедшее в негодность.

Но теперь он был не один, и его даже повезли на дачу знакомиться с родителями. Они понравились друг другу, оттого хорошо и весело выпили. Зон подумал, не рассказать ли им про ножик, но в последний момент просто поленился шевелить губами. Яблочная водка затуманила глаза девушки, поэтому Зон настоял, что его подвозить не нужно.

Он поехал от неё на автобусе, но, задумавшись, перепутал маршруты. Автобус привёз его на соседнюю станцию, где вокруг него сразу сгустилась чернота майской ночи.

И тогда из этой темноты выступили двое, будто с трудом проявляясь на тёмном снимке.

Двое преградили ему путь. Их лица были пусты, как оловянные миски в ночной столовой. Один был длинный, а другой – низкорослый, но всё равно они были похожи друг на друга своей внутренней пустотой, как близнецы.

Зон сразу понял, что сейчас будет. И точно – длинный, зайдя сзади, вдруг схватил его за горло. Этот длинный, пыхтя, душил Зона, и сил не было вырваться из его цепких рук, которые отчего-то пахли рыбой.

В это время коротышка достал нож и, нехорошо улыбнувшись, пошёл к ним. Нож у коротышки был вовсе не перочинный, хороший убойный нож с широким и длинным лезвием.

И тут Зон понял, что его будут убивать. Он вырос в одном из самых угрюмых районов своего города, рядом с бесконечными общежитиями химического комбината, и знал, что значат эти пустые лица и глаза.

Ноги начали слабеть, и Зон почувствовал, что ещё секунда, и он потеряет волю. Тогда жизнь его неминуемо уйдёт струйкой в пыльный песок обочины.

Тут он вспомнил про ножик и всё же успел дотянуться до кармана, проиграв длинному ещё несколько глотков воздуха.

Нож сам раскрылся в его руках, и Зон впервые увидел в нём тонкое короткое лезвие не длиннее иголки. Не целясь, он воткнул его в бедро длинному. Удар оказался такой силы, что крошечное лезвие обломилось и осталось в ране. Эффект, однако, вышел неожиданным – руки на горле Зона мгновенно разжались, а что-то чёрное и липкое окатило его фонтаном.

Зон вырвался и, не оглядываясь, побежал к станции.

Оказавшись довольно далеко и попав в светлый круг фонарей, он остановился и принялся рассматривать ножик. Что-то было с ним не так.

Он лихорадочно поддел ногтем лезвие. Вдруг то, что было ножом, распалось в его руках на две пластмассовые пластинки и несколько старых железяк. Потёки крови съели сталь, как не съедает её кислота за неделю. В руках у Зона осталась какая-то труха – мерзость, тлен. Будто картофельные очистки, осыпалось всё это мимо пальцев.

Ножик был мёртв.

Зон тупо посмотрел на то, что изменило его жизнь, как смотрят дети на убитую лягушку.

И, помедлив, разжал пальцы, отпуская мёртвое тельце на свободу.

После этого он двинулся к освещённой платформе, где уже вставала звезда последней электрички. История завершила свой круг, и вот он пробирался мимо спинок кроватей и проволоки, которыми местные жители окружили свои незаконные посадки. Зон вспомнил чьи-то слова о том, что в этом мире можно надеяться только на выращенную своими руками картошку.

Электричка призывно закричала, и он наддал ходу. Зон бежал, а в спину ему глядели, невидимые в темноте, голубые глаза огородов.

(звонок по предоплате)

Когда на дачах пьют вечерний чай,

Туман вздувает паруса комарьи,

И ночь, гитарой брякнув невзначай,

Молочной мглой стоит в иван-да-марье,

Тогда ночной фиалкой пахнет всё:

Лета и лица. Мысли. Каждый случай,

Который в прошлом может быть спасён

И в будущем из рук судьбы получен.

Борис Пастернак

Жаркое время лета я проводил на даче. Я жил там, будто внутри чеховской пьесы. Зной останавливал движение ветра.

Жар солнца, а не движение воздуха перебирал сухие цветы в кувшине на веранде. На такой веранде должен был бы появиться Гаев, приехавший из города с коробкой анчоусов, и ветеринар Астров, возвращающийся с визитов по новорусским дачам в окрестности. Но они существовали только в моём воображении. Один я курил на веранде толстую сигару, которую выиграл в пти-жё.

Летний зной на даче, арбуз, канотье – всё это вернулось в мир будто предвестником больших катаклизмов. Эти жаркие дни должны были предварять войны и революции, и скоро другие люди застучат сапогами по доскам террасы. Но поскольку поделать с этим ничего нельзя, можно расслабиться, смотреть, как сквозняк уносит дым, и сидеть в прохладе.

Но тут раздался звонок, который выдернул меня из безмятежного мира. Такой звонок, по которому нужно одеться, обуться и спешить на первую же электричку в город.

Это был Александр Васильевич. Он трубил общий сбор, но не медным звуком походного горна, а тихим голосом повелителя нашей небольшой компании.

Тем же вечером Александр Васильевич привёл нас на бульвар, где мы расселись на длинной скамейке. Кругом стоял неумолчный грохот строительной техники.

Место для встречи он придумал удивительно неприятное. Москва была накрыта ночью, как кастрюля крышкой. Вокруг – жара и духота, а по обе стороны бульвара, в свете фонарей, копошились строительные рабочие.

– Время сейчас непростое, тревожное. – Александр Васильевич начал, как всегда, с установочной мантры. – В городе что-то затевается, а мы не можем понять что. Вот ты понимаешь, что может произойти? – И он ткнул пальцем в меня.

Я ровно ничего не понимал и ощущал только тревогу, исходящую от моих товарищей.

Но у нас всегда тревожно – как навалится август, так тревожно, все ждут, что отменят деньги, начнутся кровопролития или утонет что-нибудь. В детстве, в силу семейных обстоятельств, я провёл позднюю осень, два самых скучных месяца в моей жизни, в украинской деревне. В шесть лет мало что запоминаешь, кроме запахов и цвета. В эту деревню, такую же маленькую, как и я тогда, приехал специально обученный человек, чтобы резать свиней. Их забивали перед зимой – нагулявших жир за лето. Для этого приглашали специального человека, потому что кровавая работа деревенским старухам была не под силу. Специальный человек приехал вечером откуда-то из-за леса со своими инструментами. Он расположился на ночлег, чтобы отдохнуть перед рабочим днём.

В этот момент его почуяли все свиньи деревни и начали визжать. Они визжали полночи, не видя свою смерть, но зная, что она где-то рядом. От неё не скрыться, у неё нет лица, пока она ещё спит на широкой лавке, но чемоданчик с её страшными орудиями уже стоит в сенях под вешалкой.

Сейчас товарищи мои – нет, не визжали, но были до крайности встревожены.

Мое дело – сторона, а они давно занимались своими странными и тайными делами, дёргали за нити внутри огромного города, и эти нити отзывались звоном и грохотом, будто сигнальные верёвки в старой повести о тимуровцах.

Александр Васильевич только трогал невидимую нить, а где-нибудь во Внуково начиналось движение, срывались с места люди, и начиналась тайная работа. Или товарищ мой Петя уезжал куда-то в Люблино, на поля фильтрации, а всё, что он делал там, трясло гигантскую паутину связей, и Александр Васильевич был в курсе всего, что происходило в посёлке канализационных рабочих, да и во всех посёлках, на всех улицах. Они занимались равновесием, понимай как хочешь это слово.

Александр Васильевич говорил, что связь – самое главное в любом деле. Приехал куда – обеспечь связь. Самое страшное – потеря управления, и настоящий командир должен всегда знать, кто из подчинённых где находится, а потом уж всё остальное. В этот момент сам он был похож на седого командира всё из той же советской книги о тимуровцах. Учёт и контроль, ну и связь, конечно.

Я был сбоку припёку, человек случайный. Меня ценили за то, что я с ними прятал свою болтливость в карман – ты занимаешься историей архитектуры, вот там и болтай, пиши про свои памятники, дома и мосты, парки и скверы. А вот как начинаются наши дела, стой с краю, если что – поможешь, подашь ключи (эта метафора мне всегда нравилась), но руками ничего не трогай.

Но сейчас эти могущественные друзья были явно в недоумении.

– А вы спрашивали у лесничих? – Александр Васильевич уже задавал этот вопрос, но сейчас он спрашивал всех, как капитан сборной команды по отгадыванию телевизионных загадок.

У лесничих спрашивали, спрашивали у метеорологов, отрядили человека к птицелову, что жил у себя на даче и круглый день болтал с птицами. И все спрошенные говорили, что всё по-прежнему, но явно что-то произойдёт. Так набухает гроза, когда в небе ещё нет ни одного облачка, но небо давит и давит сильнее.

– Кто предупреждён, тот вооружён, – говорил Александр Васильевич. – Не нужно предотвращать перемены, нам нужно быть к ним готовыми – вот и всё.

Разговор гулял по кругу, и я понял, зачем меня пригласили: мои друзья надеялись, что я скажу какую-то глупость и она, прыгая по склону, как лёгкий камушек, вызовет лавину смыслов. Тогда они догадаются, что делать.

Но мне ничего на ум не шло, и я, просто чтобы сказать что-то, возмутился:

– Ну зачем мы тут сидим? Грохот, жара, пахнет пиленым гранитом… Может, в офис вернёмся?

Петя посмотрел на меня с жалостью:

– Так и хорошо, что грохот, что народу много. Когда мы в офисе засядем, со стороны будет хорошо видно, как мы напряжённо думаем. А тут эмоций столько!

Я посмотрел в сторону. На дальней от нас лавочке обнималась немолодая пара, не обращая внимания на работающую технику.

Петя перехватил мой взгляд и ухмыльнулся:

– Видел бы ты, как от них фонит!

Но это мог видеть Петя, а я видел только любовников в возрасте, скрывающихся, видимо, от своих семей. Те, кому есть куда пойти, не сидят на бульваре.

– Никто ничего не увидит. А в офисе кондиционер, даже слишком сильный кондиционер – там холодно, как на кладбище.

– Всё регулируется. Ишь, как на кладбище. – Петя отвернулся.

– На кладбище, – вдруг прошелестел Александр Васильевич. – У кладбищенских спрашивали?

Оказалось, что спрашивали, но какая-то мысль зацепилась за Александра Васильевича, и он аккуратно искал её, как любовник, осматривающий свой пиджак прежде, чем вернуться домой, – нет ли на нём чужого волоса, и если есть, где он.

– Точно. – Голос отца-командира прояснился. – Нужно сходить к Ивану Терентьевичу.

– К Ивану Терентьевичу! – Петя хлопнул себя по лбу. – Как это я раньше не догадался! Правда, звонки сейчас подорожали.

Александр Васильевич посмотрел на него так, что Петя засуетился – подорожали так подорожали, житейское дело. Экономить не будем.

Я ничего не понимал, но сидел, наливаясь гордостью.

– А говорить кто будет? – не унимался Петя. – Мне нельзя, я в этом году уже звонил.

– Вот он и будет, – сказал Александр Васильевич, и все посмотрели на меня. – Езжайте прямо сейчас, только квитанцию оплатите.

* * *

Петя довольно долго выбирался на своей чёрной страшной машине из чёрного-пречёрного двора. Выезд был закрыт шлагбаумом, и Петя производил над полосатой палкой, украшенной фонариками, магические пассы, ожидая, что она покорится. Шлагбаум не покорялся, и Александр Васильевич покинул нас, торопясь по своим срочным тайным делам.

Наконец бело-красный стержень метнулся вверх, и Петя медленно вывел машину на сузившийся бульвар.

– Ты, главное, не пугайся, – сразу сказал он. – Мы сейчас поедем на кладбище.

– А что мне пугаться? На кладбище? Милое дело! Всегда хожу на кладбище по ночам. Там мёртвые с косами стоят. Там…

– Ты, пожалуйста, не остри. Тут дело печальное, тебе ведь самому звонить придётся. Ты морально подготовься, потому что тебе с кем-то из своих придётся говорить.

Я, не понимая, глядел на него.

– Вот подумай, с кем бы тебе из своих мёртвых хорошо бы поговорить. Заодно и спросишь, что у нас тут намечается. Мёртвые всегда всё знают, там у них так заведено.

Я вспомнил своего деда, отчего-то я вспомнил именно его – деда я любил, человек он был святой, но ни в какой разговор с ним я не верил. Да и похоронен он был далеко – теперь то кладбище было за границей.

– Да, совсем забыл: там, разумеется, по предоплате. Тебе нужно квитанцию оформить, – спохватился Петя. – Я не могу за тебя заплатить, но, честное слово, мы потом с тобой рассчитаемся. Такие правила – на чужие звонить нельзя.

Он притормозил у банка, мы открыли дверь в автоматическое отделение и подошли к банкомату. Я всунул карточку и набрал пин-код.

– Нажми, пожалуйста, сюда, где «Услуги связи», – диктовал мне Петя. – А теперь набери «Пересыпкин», там сразу в окошке выскочит…

В окошечке действительно выскочила фамилия, которую я не успел даже набрать до конца.

– Богатый человек, – сказал я завистливо.

– Ты что? – возмутился Петя. – Он не по этому делу, он связь обеспечивает, а не деньги заколачивает. Он себе ничего не берёт, да и, уверяю тебя, они ему не нужны. Кстати, раньше можно было оплатить только через сберкассу, а они ночью не работали. Сейчас-то – лафа.

С карточки списалась астрономическая сумма, я даже не сумел прийти в ужас, такая большая она была.

Автомат выплюнул чек, который аккуратно подобрал Петя.

– Ну, теперь всё, поехали.

И мы двинулись через ночь, сперва по бульвару, а потом свернули на Остоженку. Машина перемахнула Садовое кольцо по эстакаде. Внизу всё так же суетились строительные рабочие, казалось перебежавшие с бульвара вслед за нами, и стоял такой же ровный грохот.

Петя вёл машину достаточно быстро, и я вдруг обнаружил себя у стены Новодевичьего кладбища. Мы вышли и очутились у ворот.

Когда я общался с этой компанией, меня не оставляла уверенность, что в какой-то момент меня с ними не пустят. Это было похоже на страх очкарика, которого не пустят на дискотеку, – все его друзья-красавцы пройдут фейсконтроль, а его, недомерка, брезгливо взяв за рукав, выведут из очереди.

Но до сих пор, когда я был со своими друзьями, стражи удивительной свирепости допускали меня в удивительные по своей странности места. Так и здесь – я во всём полагался на Петю. Он позвонил в неприметный звонок, и из маленькой железной дверцы в стене рядом с воротами вышел угрюмый человек. Он был под стать дверце – весь в чёрном и с повадками Железного Дровосека.

– У нас оплачен разговор, – небрежно произнёс Петя и сунул охраннику под нос чек. Тот посветил фонариком, всмотрелся в клочок бумаги много дольше, чем нужно, пересчитал цифры и наконец впустил нас.

Мы шли по чёрному кладбищу, и я в этот момент понял, чем оно отличается от всего прочего городского пространства: здесь отсутствовали фонари.

Впрочем, темно не было. Могилы и ограды освещались самим городом – светом, идущим со стены, прожекторами, направленными на монастырскую колокольню, и просто отражённым от облаков светом.

Петя при этом бормотал:

– Здесь-то ничего, здесь публика приличная. А вот на Ваганьково срамота была, там бандитов хоронили массово. Что ни неделя, то двух-трёх – передел собственности и всё такое. Я там по делам много времени ночами провёл…

Я легко заставил себя не спрашивать, что у него там за дела оказались, а Петя продолжал:

– Там ночью ходить было стрёмно – телефоны в гробы клали. Это сейчас нищие с телефонами щеголяют, а тогда это было дело жутко дорогое, в гробы клали самое ценное, как убитым скифам – коня и оружие. Иду я по аллейке, а из-под земли звонят они, телефоны ихние. Тогда умели телефоны такие делать, что у них батарейка по несколько дней не садилась – простые такие. И вот неинформированные люди звонили, а я слышал эти звонки из-под земли – тихие такие… Настойчивые…

Наконец Петя остановился.

От неожиданности я споткнулся и не сразу поднял глаза. Передо мной оказался памятник военнослужащему человеку, тело которого наполовину торчало из серого гранитного бруска. На граните значилась плохо видная в темноте надпись: «Иван Терентьевич Пересыпкин». Одет Иван Терентьевич был в маршальский мундир, а в руках держал гранитную телефонную трубку. Провод уходил куда-то в землю.

Я посмотрел на Петю, но тот уже отошёл на несколько шагов.

Тогда я откашлялся и произнёс сиплым голосом:

– Здравствуйте, Иван Терентьевич. Мне нужно позвонить дедушке. – Помедлил немного и добавил: – Я оплатил.

Ивану Терентьевичу, кажется, не очень понравилось про деньги, но я вдруг ощутил телефонную трубку в своей руке.

«Наверное, надо было что-то набрать», – подумал я. Но нет, Иван Терентьевич сделал всё за меня, хотя у них, наверное, в армии принято говорить: «Восьмой, дайте пятнадцатого». Хотя это было в фильмах о войне, а тут я услышал гудки, идущие прямо из гранита.

Наконец они прервались, и я услышал голос деда.

– Дедушка! – завопил я, кажется на всё кладбище. – Я тебя очень люблю и всё время о тебе думаю! Дедушка! Как ты там?

Дед помолчал и просто сказал:

– Я ни в чём не нуждаюсь. Передай привет маме. У меня всё хорошо, не нуждаюсь ни в чём. Не тревожьтесь.

– Я тебе хотел рассказать…

– Не надо. Мы всё тут знаем. Проводку на даче только переделай. Ты ведь по делу звонишь? Тебя попросили?

Я сбился и сказал, что да, попросили, и друзья мои не могут понять, что должно произойти.

Дед пожевал губами (я помнил это движение, я прямо увидел его, хотя вокруг была тьма) и сказал:

– Да, действительно. К вам придёт ветер. Мне ещё не всё понятно, а то я бы тебе рассказал подробнее. К вам приходит ветер с запада, и от ветра может нарушиться равновесие. Я за обедом слушал радио, и там говорили, что равновесие может нарушиться…

Господь! Какое радио, что у них там за радио?!

– И что? Что?

– Езжайте в Хотьково.

– А я тебя потом увижу, ну когда… Когда сам…

– Ты вообще не представляешь, что и как здесь, не представляешь, и не думай поэтому ни о чём.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в трубке щёлкнуло, равнодушный женский голос сказал: «Ваше время истекло», и раздались короткие гудки, которые били в ухо молотком.

Моё время истекло.

Я покрутил головой. Трубка снова была в руке маршала войск связи Ивана Терентьевича Пересыпкина, а из темноты ко мне шёл Петя.

– Я очень орал, да? – спросил я его.

– Да ты говорил еле слышно. И вообще я еле считал ваш разговор, такой ты был заторможенный. Жалко, он не сказал, что именно в Хотьково. Но ты не представляешь, как это много – ветер, да ещё направление ветра… Забудь, всё хорошо. Ты не представляешь, как ты помог.

Мы вышли за ворота. Машина по-прежнему мигала аварийкой, и к нам приближался, притормаживая, полицейский автомобиль. Петя сделал какой-то жест рукой, и полицейские, вновь набрав скорость, скрылись.

– Нет, ты даже не догадываешься, как ты удачно поговорил. В тебе какой-то талант, нам Александр Васильевич всё время это говорит, а я ещё как-то над тобой издевался…

Я не слушал и смотрел в окно.

Жизнь обрела смысл. Оттуда всё видно, и значит, я потом увижу, что будет после. Ничто не исчезает, мир прекрасен, и боль расставания не вечна.

Петя остановился на светофоре.

– Хотьково! Хотьково, твою мать, кто бы мог подумать! – произнёс он с восторгом.

(могила на краю леса)

Бессмертие! Вечная жизнь! О, чего нельзя перенести за такую будущность!

Михаил Погодин. Невеста на ярмарке

Лето начиналось в дождях и сырости, а потом навалилась жара. Время моё тянулось от понедельника до пятницы, а потом – от субботы до воскресенья, и это были разные времена. Суббота и воскресенье принадлежали родителям, и они могли наблюдать моё прилежание в огороде – среди хвостиков моркови, больше похожих на папоротник, на сборе ягоды или электрическом покосе.

Но на неделе они ночевали в городе, так что будни оставались за мной. Бабушка спала – она спала до позднего утра, спала за обедом, а вечером уходила в свою комнату и задрёмывала под телевизор.

Поэтому выходные были медленными, как жевательная резинка на разрыв, – до того момента, пока отец не говорил, что пора, а иначе они будут стоять на шоссе в пробке. Но до этого мы сидели за столом на веранде, где билась в стекло сомлевшая от жары муха, бренчали ножи и звякали стаканы. Обычно в такие воскресенья приходил кто-то из соседей.

В этот раз пришёл дядя Стёпа и между делом сказал, что воинскую часть будут застраивать. Кто-то купил лес за холмом, и теперь там будет коттеджный посёлок.

– Ужас какой! Там ведь радиация! – всплеснула руками мама. – Кто же там купит землю?

– Глупости, – ответил папа. – Нет там никакой радиации. Даже мы мальчишками туда бегали с дозиметром. Ничего там нет, мы всю жизнь там грибы собирали.

– Вы в лесу собирали, а не на территории, – не сдавалась мама.

Я выскользнул из-за стола, потому что меня уже ждали Лёнька и Марьяна. Марьяна, может, меня и не очень ждала, но в Лёньке я не сомневался.

Жара спадала, между дачных просторов тёк прохладный воздух, шумели за заборами сосны. Чужие взрослые тоже готовились уезжать в город, и из-за высоких заборов было слышно, как они пакуют что-то в свои автомобили, ворчливо перекрикиваясь.

– Военную базу купили, – сообщил я. – Там дачи будут.

– Ой, новость. Все уже знают, – ответила Марьяна.

Я сразу поверил – уж ей-то всегда первой расскажут, найдётся кому.

Хотя что ей до военной базы. Когда малахольный соседский парень бредил какими-то цифровыми или номерными станциями, она говорила, что это скукота. А тут выходило, что она интересуется мальчишечьими темами.

Мы сидели на общественных досках, купленных для ремонта сторожки. Лёнька тут же сказал, что надо завтра махнуть на место, где была военная база, потому что у военных часовые никого не ловили, а вот у новых хозяев будут страшные собаки и охранники с автоматами. В прошлом году один таджик на дальних дачах полез через забор, так и повис – весь в дырках, кровищи натекло… Он, кажется, сам верил в то, что рассказывал.

Мы сговорились завтра махнуть туда на велосипедах – пока нет опасности, что нас пристрелят. Я бы особенно этого не боялся – военные ушли оттуда, ещё когда я был маленький. Мы как-то ходили туда за грибами с отцом и видели ржавые ворота. Но всё же там была ещё охрана, и нас шуганул дядька в пятнистой форме без погон. Теперь-то приедут богатые люди и всё окружат забором – не чета военному, который состоял из бетонных плит, кое-где уже рухнувших.

Наутро я вывел велик из сарая. Бабушка спала, и я не стал её предупреждать, потому что никогда не предупреждал – ни к чему ей было это знание.

Мы погнали по асфальтовой дороге, которую, как говорили, построили военные, а теперь по ней ездили только дачники. Впереди ехала Марьяна, и я не мог оторвать взгляда от её ног – загорелых, в ссадинах, сильных ног гимнастки. Она ездила на соревнования, и я знал, что у неё сборы в конце лета. Там, на сборах, красавцы, чемпионы – не то что мы. Мы её временные друзья, пажи королевы. Это немного обидно, но я понимал, что готов платить любую цену, чтобы смотреть, как она крутит педали.

Мы спрямили через лес и запрыгали на своих велосипедах по узловатым корням, торчавшим из земли.

Когда я был маленький, ребята у сторожки рассказывали, что на краю леса закопан немецкий солдат. Его похоронили, как он был – с автоматом и Железным крестом. И если могилу найти, то можно всё это достать.

Потом я стал сомневаться, что солдат похоронен с оружием. Но с крестом – это может быть.

Тропинка вывела к военному забору, а затем и к широкой дыре в нём. Где-то рядом ржавела колючая проволока, но она уже исчезла в зарослях борщевика.

На территории стояли два больших бульдозера, но никого при них не было.

– Знаешь, – сказал Лёнька, – я не верю, что тут будут дачи, – это им сколько всего сломать нужно. Не будут же они ангары перестраивать.

Ангары тянулись перед нами – из мощных блоков, уродливые и приземистые, ровно двадцать штук. Дороги между ними поросли травой, и мы повели велосипеды, взяв за рули, чтобы на скорости не напороться на какую-нибудь арматурину, вылезшую из растрескавшегося бетона. Жара почти не чувствовалась, дул сильный, оглушающий ветер, который гнал по небу рваные ослепительно-белые облака. Значит, скоро погода переменится, снова пойдут дожди, и Лёньку увезут в город. Его увезут, а Марьяна уедет на сборы.

– Тут склады сделают, – размышлял я философски. – У станции сделали склады, называются «Пятнадцатый холодильник». Там мясо мороженое на весь город лежит.

От военных здесь остались только эти угрюмые длинные ангары и страшные фигуры на плацу. Фигуры были нарисованы на железных листах и изображали строевые приёмы – нарисованные люди потеряли часть краски, и солдаты на них напоминали зомби в рваной военной форме. Никого больше тут не было.

Прямо хоть бульдозер угоняй.

Ангары отличались друг от друга только цифрами, только один, центральный, был крупнее и имел на крыше несколько шаров – будто на нём, как на старом упавшем дереве, выросли грибы.

Мы оставили велосипеды и вошли внутрь – там пахло сыростью и тленом. Лежали пластиковые бутылки из-под пива – да и то не очень много. Не могу я представить деревенских, приезжающих за пять километров попить пивка. На стенах с прежних времён остались плакаты с непонятными расписаниями расчётов, цифрами и расписанием каких-то сверок. Мы заглянули в дверь с надписью «Машинный зал».

Машин там не было. Вернее, стояли какие-то железные шкафы с сорванными дверцами. Лёнька присвистнул:

– Ламповая техника! Лампы! Наверняка секретная радиостанция. Я так и думал – пункт связи, все дела.

Я ничего не ответил. Мой отец как-то собирал ламповый усилитель, и я знал, что любители электроники ценят старые лампы, только, наверное, не такие, как здесь. Да и тут многие были разбиты, цоколи покрылись трещинами, а провода – вырваны. Вывозить это – тяжёлый труд, и даже сборщики металлолома отступились от этого места. Сделано было на века, только никому это было теперь не нужно – отец говорил, что цивилизация так устроена, что знания передаются, как эстафетная палочка. Но – раз! – и люди идут по другому пути, а паровая машина ржавеет, пока её не разберут металлоломщики. Связь распадается, палочка сгнила, передавать её некому. И то, что было жутко дорогое, сборщикам не нужно, а нужно что-то простое, чтобы просто переплавить. Мы с отцом как-то пытались всучить им старый телевизор, но они и им побрезговали.

В главном ангаре, видимо, протекала крыша, потому что, несмотря на жару, на полу стояли лужи тухлой воды.

Я посматривал на Марьяну – как, не скучно ей? Ей, видимо, было нескучно. Потом она будет рассказывать своим легкоатлетам страсти про радиоактивную зону, по которой её водили два сталкера.

А пока мы нашли пульт с бесчисленными прямоугольными кнопками (половина вылетела, и поверхность была похожа на поле какой-то настольной игры с фишками).

Что сохранилось лучше всего, так это мозаика на стене, изображавшая человека в пиджаке, в окружении людей в белых халатах.

– Кто это? – недоумевая, произнесла Марьяна.

– Ленин, – уверенно ответил Лёнька.

– Никакой это не Ленин. Ленин был с бородкой.

– Ну тогда – Сталин.

– Сталин не ходил в пиджаке. – Я начал спорить, а сам подумал, что, может, и ходил – откуда во мне такая уверенность?

– Там, кажется, написано, – брезгливо заметила Марьяна, не рискуя лезть через развалины пульта. Туда полез Лёнька и сообщил, что какой-то академик. Фамилия была нерусская и ничего нам не говорила. Какаду, какадо, какао – половина букв ещё не видна. Похоже на название моего провайдера в городе.

– Академик тут умер, наверняка его здесь под стеной и похоронили. – Я вспомнил старую сказку о немце и продолжил в тон: – Он тут лежит, а на груди у него «Золотая Звезда» героя. Если мы его выкопаем, то можем её взять.

Лёнька тоже помнил байку про немца и немного обиделся. Он подобрал несколько мокрых книг с пола, видимо инструкций, и мы вышли.

Даже мне становилось скучно, и я предложил посмотреть, что там в ангарах.

– Мы пойдём первые. – Лёнька храбрился. – Там наверняка ракеты и радиация.

– Глупости. – Я почувствовал в своём голосе интонации отца. – Нет там радиации. И ракеты тебе никто так просто не оставит.

Но то, что оказалось в ангарах, нас удивило. Все они были наполнены магнитной плёнкой на огромных бобинах. Каждая стояла в своём шкафу-магнитофоне. Я видел это в старых фильмах – когда компьютеры назывались вычислительными машинами, так хранили информацию. Тут была целая библиотека этих бобин, и все они могли вращаться в своих гнёздах. В соседнем ангаре было то же самое, и в другом. Лёнька вытащил одну бобину, и ветер тут же размотал плёнку по бетону. Мы принялись дурачиться и швырять эти коричневые блины в воздух, как серпантин.

Ветер шевелил длинные полосы магнитной плёнки, они путались и шелестели.

Утомившись, мы сели на скамейку под смешным грибком с надписью «Место для курения». Марьяна молча глядела в небо, вытянув ноги. Лёнька читал какой-то противного вида справочник. Он шевелил словами, которые явно не очень понимал.

– Как там военная тайна? – спросил я его.

– Нет тут военной тайны. Тут про нейросканирование. Биология какая-то. Или – медицина. Пишут, что у них получилось считать девяносто восемь процентов мозга.

– А что, таким тогда занимались?

– Тогда всем занимались. Знаешь, что при Сталине космонавты уже летали, только они все погибли, и оттого их засекретили? И мозгом занимались. Знаешь, сколько у нас объём мозга? Тыща терабайт – не так много. А на такой бобине – меньше, чем на флешке.

«У тебя в сто раз меньше», – подумал я, но вслух ничего не сказал. Я был не лучше: моих мыслей хватило бы на мегабайт, и все они были про Марьяну. А тысяча терабайт сейчас влезут в небольшую комнату.

Лёнька снова углубился в книгу, теперь уже во вторую.

– Фигня, – сказал он. – Это про машину, что у них тут стояла, называется по-дурацки как-то – «счётно-решающая». Какой нормальный человек будет называть машину «большой»… Хотя и вправду – большая. Ты вот слышал, что у американцев, когда они на Луну полетели, компьютер был хуже, чем в смартфоне?

Я слышал, а Марьяне всё это было неинтересно.

Солнце зацепилось за сосны на краю леса и раздумывало, спускаться ли ниже.

Мы заторопились домой.

Уже крутя педали, я бросил взгляд через плечо. Ветер шумел, какая-то железяка дребезжала на крыше.

Всё это удивительным образом напоминало мне могилу.

Старую забытую могилу, уже разорённую, которая вот-вот исчезнет. «Из праха в прах перелетая», как время от времени говорила бабушка, цитируя чьи-то стихи. Кто его знает, что это за стихи, да я их плохо запомнил. Прах – это что-то связанное с мёртвыми.

В общем, очень было тут похоже на могилу, да.

И я надавил на педали сильнее.

(биомасса)

И, кроме того, биомасса биомассе рознь; ясно, что сосна, весящая полтонны, и лось, весящий столько же, качественно отнюдь не равноценные биомассы.

Соломон Перешкольник. Солнечная цепь жизни

Гости съезжались на дачу.

То есть никто пока не приехал, но все уже позвонили, договорились, потом подтвердили уговор, затем переуговорились и на каждой стадии старались доложить Евсюкову текущее состояние вещей.

А Евсюкову и печали не было, потому что он знал всех этих людей и предсказывал каждый их шаг. Гости его были люди состоявшиеся, вставшие в этой жизни прочно, как ленточный фундамент на два метра ниже земли. Один – Профессор, другой – Полковник, хоть и отставной, третий – Писатель, а четвёртый, чтобы поддержать буквоначалие, – Плотник.

Все они раньше сидели за соседними партами, а потом пошли по жизни розно. Прежде на дачу Евсюкова их приезжало семеро, да только жизнь жёстче школьного расписания. Многие годы они собирались мужским кругом, но потом традиции дали слабину из-за пары ревнивых жён, а где жёны, там и дети, играющие в прятки среди кустов смородины.

Евсюков жил на даче круглый год, квартиру в городе сдавая за бесценок. К врачам он не ходил, считая, что им и без него дел хватает, а зубы у него давно не болели, потому что жили в стакане на тумбочке.

Сезоны сменялись сезонами. Таял снег, земля покрывалась подснежниками, начинали бешено орать птицы, из города привозили кошек, и птичий энтузиазм угасал, наваливалась летняя жара, ночное небо покрывалось неприличными черкашами-метеорами, дни становились холоднее, и вот Евсюков уже смотрел в окно на первый снег.

Гости вносили в его распорядок не то что разнообразие, а хаос. Но он считал, что они что-то вроде затычки в его жизни, заплатки на надувной лодке, пробки в бочке. Вынь их, и вытечет Евсюков под куст, исчезнет.

Что ещё держит человека в жизни? Услуга. А что лучшая услуга? Предоставленный кров. Евсюков уже знал, кто где ляжет, кто уснёт сразу, а кто будет жаловаться на чужой храп, забыв о своём.

И тут Евсюков вспомнил о туалете.

Туалет у него был старинный, типовой домик над бездной. У всех соседей уже были установлены удивительные приборы прямо в домах или специально сделанных пристройках. Там работали умные насосы, мигали лампочки, на выходе из-под земли появлялась чистая вода, остальное было каким-то божественным удобрением. Туалеты были сложны в облуживании: перестанешь топить или кончится электричество, быть беде. Потому наготове у дачников были генераторы или обогреватели.

Евсюков же жил так, попросту, справедливо считая, что в старости и есть-то лучше меньше, чтобы пореже навещать этот домик.

Но накануне две недели стояли дожди, потом пришла жара и парило. В речке поднялась вода, а лесное болото чавкало и пускало пузыри. Вода долго стояла и на его участке.

Евсюков, стоя рядом с домиком, принюхался. И то, что он почуял, ему не понравилось. Не просто не понравилось, а ужаснуло.

Он всё равно собирался в райцентр за покупками и мысленно добавил одну строчку к списку.

* * *

Когда Евсюков загрузил пакеты с едой в багажник, то вспомнил, что забыл про эту строчку. Химию для запаха. Средство для запаха. То есть от запаха.

Так он и обрисовал ситуацию продавцу в садовом ряду, зажатому между саженцами и женским бельём.

Продавец стал вращать глазами и думать.

Чем-то он не понравился Евсюкову, таких он не любил. Такие вместо того, чтобы перекинуться парой фраз о дождях и войне, начинают уговаривать тебя купить лошадь.

Продавец продолжал вращать глазами, причём зрачки его двигались несинхронно.

Евсюкову показалось даже, что к нему принюхались.

Будто отдохнув, глазастый заговорил, да так, что вышло ещё неприятнее. Евсюкову показалось, что человек перед ним выдумывает себе восточный акцент, чтобы казаться настоящим восточным продавцом, коверкает язык для неведомого способа понравиться.

Ай, фиалка будет пахнуть, давай три двести.

Нет, не восточный у него был акцент, а такой, каким телевизионные комики изображают выдуманных восточных людей.

Да и цена была какая-то удивительная для бутыли, которую вмиг выбулькаешь в сортирную дырку.

Евсюков спросил чего-нибудь попроще. Но попроще не было.

И снова начался этот спектакль: ай, у тебя не это будет (продавец повертел ладонью, будто отгонял ленивую муху), а фиалка. Фиалка!

Впрочем, к бутылке от щедрот выдали бесплатный пакетик.

Вернувшись домой, Евсюков пошёл по длинной дорожке к туалетному домику. Влажные ветки панибратски шлёпали его по спине. «Надо бы подрезать, гостям неудобно будет», – успел подумать он и хотел было повернуть к сараю. Но, вздохнув, всё же сосредоточился на бутылочке в руках, чтобы не забыть о химии на этот раз.

Три двести вылились вниз, даже не булькнув, и Евсюков понял, что его обманули. Средство не пахло ничем.

Он поднял палец, махнул в воздухе и несколько раз произнёс про себя разные слова. Евсюков давно отучил себя ругаться вслух.

Наконец палец опустился, Евсюков вдохнул и выдохнул, а потом аккуратно прикрыл дверку домика.

Пока Евсюков медлил с возвращением в дом.

Он действительно редко ходил сюда, к забору в дальнем углу, и несколько подивился выросшему кусту. Куст облепил забор, а из-за забора шло бормотание.

Голос он узнал, это была Варвара Павловна, доктор наук и весьма почтенный садовод. Евсюков приложил глаз к щели в досках и прислушался.

– Крот, крот, хер тебе в рот, уходи в чужой огород! – чётко, как на плацу, хоть и негромко, говорила Варвара Павловна, склонившись над дыркой в земле.

Евсюков вздохнул и беззвучно отступил от забора.

* * *

Наутро он проверил результат ароматизатора и с облегчением понял, что запах действительно уменьшился, хоть и не до конца.

И вот приехали гости. Шашлычный чад мешался с шашлычным чадом с соседних участков. В этом было человеческое единение, настоящая народная соборность. Дачники могли ругаться друг с другом из-за тени соседского дерева, упавшей на чужую грядку, перегрызть горло из-за неверно поставленного забора, но гости с шашлыками – это всегда было святое. Субботнее перемирие позволяло музыку любого типа, а уж на громкость никто не жаловался. Потом музыка кончится, нестройно запоют сами хозяева с гостями, голоса станут тише и тише, а уж утром все будут говорить только шёпотом.

Те, кто приезжал к Евсюкову, однако, были людьми негромкими. Петь не пели, а больше говорили.

Подросшие дети шептались между собой, а вот внуки визжали, не стесняясь.

Но всем было как-то не до песен.

Времена стояли тревожные, и каждый без суеты прикидывал, как пойдёт его жизнь. Но её не переделать – разве что решить, купить ли лодку, плыть по течению или стать частью реки.

Когда они курили на скамейке у леса, приехавший Профессор сказал:

– Ну что, может, бахнут наконец? Весь мир в труху и дальше по тексту?

– Да кто бахнет-то? Кто? – сказал ему Полковник. – И генералы жить хотят. Всяк уцелеть хочет, да чтоб как в фильмах, где материальные ценности сохранились, просто людей поменьше стало. Ну да ветер на всех пойдёт. Если уж бахнуть, то уж совсем, навсегда. Чтобы и тараканам конец.

Поговорили о том, будет ли конец тараканам. Потом кто-то сказал, что выживет искусственный интеллект, который теперь нужно писать с большой буквы. Этот Искусственный Интеллект и будет существовать вместо людей, и при этом играть сам с собой в шахматы.

На это разумно возразили, что непонятно, зачем Искусственному Интеллекту играть в шахматы.

Потом вспомнили рассказ одного американского писателя, где умный дом продолжал жарить яичницу, а все его обитатели были как раз в труху. Никто, правда, не знал, откуда там взялось такое бесконечное количество яиц, но может, этот умный дом просто сдох на день позже хозяев.

– Ну, – сказал Плотник, – с Искусственным Интеллектом у нас дела так и обстоят, безо всякой мировой войны. Только наш должен быть нечист на руку, или там что у него есть. Вот в Сколково давно такой создали, он там захватил власть и уже, без всякого участия человека, стырил все деньги, выделенные на его же собственное развитие. Я в телевизоре видел одного учёного, он так и объяснял эту ситуацию. Вопрос в том, кто будет за это сидеть. И этот учёный очень про это переживал и прям колотился головой о стекло своего загончика в Кунцевском суде.

– Подумаешь, бином Ньютона, – ответил профессор. – Сидеть будет другой, специально созданный для этого искусственный интеллект. Туповатый, но хорошо играющий в три листика, быстро отвечающий на загадку «Пики точёны или туи дрочёны», а в письма одиноким женщинам всегда вставляющий самодельные картинки с церковью Покрова на Нерли.

– Вот видите, ребята, вы опять всю эту хрень наделяете человеческими чувствами, – ответил Писатель. – Ничего вы не выдумаете. В труху так в труху, а труха не болтает. Ну вот что там после смерти? Что?

Кто-то из гостей заявил, что смерти не боится, потому что пока он есть, её нет, а когда она придёт, его не будет. Это была цитата, превратившаяся в тост, но никто не помнил, откуда эти слова.

– А я так думаю, – вступил Евсюков, – что это всё глупости. Дурацкий это вопрос, вроде того, как выточить шар, внутри которого другой шар, больший по диаметру… Нет, не то хотел сказать, я о том, что есть вещи, которые просто непредставимы. Вот человек пыжится, пытается представить что-то невероятное, а у него получается, как у той работницы тульского самоварного завода – автомат Калашникова. А человеку говорят: а вы попыжтесь ещё, потужтесь, а всё равно представьте… Ну и тужится он, представляет амёб, которые всё равно говорят человеческими голосами или, там, женятся. А просто сам вопрос – говно. Говно вопрос.

И тут он вспомнил про свой сортир. Он ведь не проверил, что там. Вдруг этот мутный продавец продал ему бутыль жидких дрожжей? Была такая забава в его детстве, и забава эта, говорят, даже могла выпустить страшного монстра на садовые грядки.

В этот момент мимо них прошла дочь Полковника, и Евсюков поразился тому, как она выросла. Вроде всегда была на глазах, а тут появилось в ней что-то такое, что даже его заставило вздохнуть.

Женщина летнего зноя шла по тропинке в дальний угол, и ветки кустов нескромно прикасались к её спине.

«Да и ладно, – решил Евсюков. – Дело-то житейское. Три двести, конечно, жалко, столько стоит вибрационный насос, который, впрочем, брать не нужно, нужно донник брать… Не о том я думаю, если уж весь мир в труху».

Он уже приготовился к неловким объяснениям и с некоторой тревогой всмотрелся в лицо знойной красавицы, что возвращалась по тропинке вдоль кустов. Нет, никакого ужаса дочь Полковника не выказала.

Гости разъехались рано, после завтрака. Евсюков думал, что они ещё прогуляются к озеру, отобедают… Но нет, у всех были свои дела, и Евсюков отметил, что теперь за рулём были уже не жёны, а дети.

Вечером от непривычного изобилия у него прихватило живот, и Евсюков заторопился в тот самый угол. В такт его шагам зажигались дарёные фонарики, расставленные вдоль дорожки гостями.

Сделав свои дела, он понял, что под ним идёт какая-то химическая реакция.

Средство сработало. Никакого запаха не было, но вот это бульканье его напугало.

С утра он отправился в сортир с мощным фонарём.

То, что он увидел, вызвало в нём страшное раздражение. Внизу шла внутренняя жизнь, возникали и лопались какие-то пузыри. Запаха действительно не было, но эффект был какой-то неблагостный.

Но тут он вспомнил, что кто-то из соседей тоже покупал биомассу, превращающую ту самую субстанцию в полезное удобрение. Хорошо бы узнать, не ту ли самую. Он решил зайти в гости, придумав для этого необременительный повод. Но соседи куда-то подевались, и никто не знал, куда и насколько они уехали.

Евсюков подождал, а через день опять захватил с собой в сортир фонарь.

Когда луч упал на пузырчатую поверхность, он понял, что там кто-то живёт. Сотни маленьких существ копошились там.

И Евсюков осознал, что сортир потерян для него, как первая линия окопов в бою.

Он решил никому ничего не рассказывать. И ничего предпринимать тоже не стал, а начал ходить по нужде в лес неподалёку.

Ночью ему снился конец света и то, как всех людей съели кровожадные динозавры. Эти динозавры, как рассказывал ему Профессор, теперь превратились в куриц, но во сне Евсюкова они отомстили за всех куриц и все яйца, прежде съеденные в человеческих домах – умных и глупых. Собравшись с духом, он снова пришёл к туалетному домику и заглянул в бездну. Там внизу кишмя кишели твари, похожие на маленьких крокодильчиков, они жрали друг друга, хрустели на зубах кости, шла борьба за жизнь.

Он дёрнулся и тут же проснулся оттого, что стукнулся лбом о печку.

Утром он снова поехал на рынок.

К его удивлению, никакого пучеглазого человека он там не обнаружил. В палатке с женским бельём была новая продавщица, а хозяин саженцев сказал, что за его соседом приехали какие-то люди, погрузили его и весь его товар в «газель» и свезли прочь, не то спасая его, не то ввергнув в узилище.

– Да это чо, – отмахнулся продавец, поглаживая молодую яблоньку, похожую на ваньку-встаньку из-за аккуратно увязанного кома земли внизу. – Этот хрен знаешь что сделал? Он Кристине, что тут трусами торговала, дал пузырёк с женской силой. Ну, жулик, одно слово, как есть дурят наших баб эти цыгане. Она пропала на следующий день, я уж забеспокоился, а сегодня я Кристинку видал. Она за неделю переменилась, как за год, – там такой белый налив. – (Он показал на себе.) – Видать, операцию делала, а я уж думал, таджик этот её отравил. К нам, конечно, не вернётся.

– Таджик?

– Да какой таджик, Кристина же! Я б на такой налив с открытия до закрытия глядел.

* * *

Евсюков купил в другом ряду старую и надёжную хлорную известь и покинул рынок.

Когда он подтащил мешок к домику раздумий, что-то заставило предварительно заглянуть вниз. В белом свете фонаря он увидел, что маленькие существа тузили друг друга, но не так злобно, как в его сне. На крокодильчиков, впрочем, они всё же смахивали.

Мешок с известью недвижно встал рядом с ногой.

…И Евсюков пошёл курить на крыльцо.

Можно позвонить друзьям, они привезут сюда людей с пробирками, изучат… Но тут же он представил себе шуточки друзей. Потом перед его глазами появились журналисты. Он явственно услышал голос бывшей шпионки, которую часто видел по телевизору, который громко произносит: «Биомасса! Биомасса! Биомасса!»

Нет, всё-таки известь.

Но завтра.

Однако назавтра соседка Варвара Павловна свалилась с крыльца и начала стонать, показывая всем ногу в толстом чулке. Чтобы не ждать из райцентра «скорой», Евсюков повёз её в больницу, долго ждал там в приёмном покое, потом зачем-то получил на руки её паспорт с медицинской карточкой и вернулся домой смертельно усталый.

Утром он проснулся, как от пощёчины.

Известь и черви, черви и известь. Оттягивая казнь, он перекурил, а потом подошёл к сортиру.

Теперь он уже перестал удивляться.

Под ним жили странные существа, похожие не то на ящериц, не то на улиток.

В отчаянии он поставил на край мешок с известью, и тут несколько из них уставились на него. Какая-то мольба была в их глазах. Это нечеловеческий мир, который он всё пытался наделить сентиментальными свойствами. Писатель как-то говорил, что люди склонны присваивать бездушному миру свои эмоции. Тогда мироздание кажется нам не таким страшным. Мимика ящериц совсем не похожа на людскую, но как-то проще думать, что они веселы или печальны так же, как мы.

И Евсюков не сделал последнего движения.

Что ему до остального мира, не ровён час он в труху, а так посмотрим, как и кого эти крокодилы пожрут. Никого не жалко, никого. Ни тебя, ни её, ни его. Крота разве, которому соседка грозила унизительной судьбой.

На следующий день Евсюков ещё колебался, докончить ли начатое.

Он стоял перед дверью сортира, медля её открыть, и вдруг ощутил дрожь под ногами.

Дверь перед ним открылась сама.

На Евсюкова глядело удивительное создание. Похоже оно было на улитку величиной с чайник. Гладкая, как яйцо, улитка стояла на коротких толстых ножках. Два глаза смотрели на хозяина участка, и в каждом из них стремительно вращались зрачки.

Евсюков отступил, и улитка вышла наружу. За ней появилась другая, затем третья, четвёртая. Последняя закрыла за собой дверь, прошла несколько шагов, но вдруг вернулась.

Евсюков увидел через проём двери, что существо аккуратно вернуло на место деревянное сиденье и заспешило, чтобы догнать своих.

Гости Евсюкова, медленно переваливаясь на коротких ножках, подошли к калитке в лес. Старший открыл шпингалет, но тут они замерли. Существа посмотрели на Евсюкова в последний раз, внимательно, будто запоминая, и вышли в буйство берёз и ёлок.

Евсюков вернулся к домику задумчивости и посмотрел вниз.

Пустота, ничего нет.

Только тонкий запах фиалок.

(чечётка)

– И всё сгинуло: бестолочь пустых дней, и чечётка негритянская, и Рыжик, и московская пустынь белая, и гусар в фуфайке, и постскриптум Корнея Петровича об истории, и бастион из сосисок в «Уголке Стрельны» – зеркалом безмятежным затянуло провал: ни ряби, ни волн, ни всплеска – беззвучное ровное море и такое тихое, такое беспредельно глубокое небо над головой.

Андрей Соболь. Человек за бортом (1923)

В давние, подёрнутые молочной пенкой детства годы я жил в маленьком дачном посёлке.

Посёлок этот смыкался с другим посёлком, образуя дачную местность, тянувшуюся бесконечно долго и составлявшую с мая по сентябрь весь мир. Один посёлок назывался посёлком чекистов, а другой – посёлком артистов, но спустя десятилетия чекисты и артисты перемешались, многие из первопоселенцев умерли, а их дети, встречаясь на дачной дороге, образовали новые семьи, и новые чекисты перемешались с новыми артистами, так что никто уже не знал, среди кого он живёт. Между дачами бродил толстый мальчик-дурачок и истошно кричал в пустые железные бочки. Бочки стояли повсюду – на всякий пожарный случай, наполняясь дождевой водой. Дурачок кричал, опуская голову в бочки: «Бациллы! Бациллы!» – и этот крик означал начало лета. Центром всего этого мира смешанных посёлков для меня был не дачный дом, не участок, без единой грядки, поросший соснами, а стоявшая рядом станция.

Всё свободное время мы проводили на этой железнодорожной станции, вдыхая терпкий запах шпал, вслушиваясь в окрики механического женского голоса и всматриваясь в разноцветные огни путевой сигнализации. Часто нас посылали в пристанционный магазин, и, приковав там свои велосипеды, мы вдруг замирали, глядя, как проносится мимо станции товарный поезд, чередуя цистерны и платформы.

У станционного магазина всегда сидели старики – то есть тогда нам казалось, что это старики. Нам было строго-настрого запрещено водить с ними знакомство и даже просто разговаривать. Но потом, когда они стали за небольшую мзду покупать нам сигареты, все запреты куда-то улетучились. Постепенно мы подружились.

Однажды, приехав на дачу зимой, я обнаружил их на том же месте – по-прежнему сидящими у магазина. Они, не боясь холода, сидели всё на той же скамейке.

А летом мы видели, что иногда к ним присоединялся совсем уже древний человек, похожий на странную худую птицу. Видно было, что прочие старики его немного боялись.

Как-то, проводив одну девочку на соседние дачи, я возвращался по пыльной пристанционной дороге мимо магазина.

В тот вечер этот худой старик сидел около него один и курил.

Я присел рядом.

Спустя пару минут старик прошелестел у меня над ухом:

– Время – самая дорогая на свете вещь, ты знаешь? – И я терпеливо кивнул.

По неписаным правилам пристанционного и околостанционного мира мы никогда не спорили с этими стариками. Как потом нам рассказывала учительница биологии, у нас был симбиоз. Мы слушали стариков и их хвастовство, их байки о подвигах во всех необъявленных войнах, что вела наша Империя.

Рядом с нами остановилась красивая гладкая машина. Мужчина вошёл в магазин, а женщина, невероятно красивая, по крайней мере, так мне тогда показалось, осталась внутри. Через окошко, откуда пахло дорогой кожей сидений и иностранными сигаретами, к нам лилась совсем другая, незнакомая мне музыка.

– Это всё негры придумали, – сказал вдруг старик. – А музыка там особая, у негров-то. Представь себе, что топаешь ногой: раз-два. Топни. А теперь за это время хлопни в ладоши три раза? Трудно? А теперь топай ногой, как и топал – раз-два, но хлопай в ладоши не просто так, как раньше, а сдваивай удары. А теперь страивай… Сбился? Ничего, это вообще мало у кого получалось. У негров разве и среди членов ордена чечёточников. А вот так?.. Гляди-ка, как быстро ты учишься. Ладно, расскажу я тебе всё. Это ведь особое искусство, хоть ты ничего и не слышал об ордене чечёточников.

Действительно, под орденом я понимал какую-нибудь золотую штуковину на колодке, но старик имел в виду вовсе не это. Он говорил про особое братство, связанное чувством ритма.

– Чувство ритма – это самое главное. У тебя, я вижу, есть чувство ритма, и поэтому ты тоже можешь подчинить себе время.

Итак, по рассказу старика выходило, что чечёточники были не артистами, а чем-то бо́льшим.

Они могли то убыстрять, то замедлять время – своим ритмом, то есть ритмом своих движений. В двадцатые и даже в начале тридцатых годов прошлого века они были в фаворе, но потом, как за всякую силу, за них принялись чекисты. Чекисты и чечёточники начинались на одну букву, но чекисты оказались сильнее. Так что понемногу все любители ритма отправились в те места, где ритм диктовался слаженными движениями двуручной пилы. «Вжик-вжик, вжик-вжик», показал рукой старик.

На воле членов братства оставалось всё меньше, но после той, Большой войны, которую не надо было путать с войнами неизвестными, войнами секретными и необъявленными войнами последующих лет, в нашу Империю переехали чечёточники из других стран. Тогда новая Империя подтвердила гражданство подданных прежней Империи, и они хлынули к нам – из Харбина, Белграда и Парижа.

Чечёточники оттуда были не чета нашим – тёртым временем, испуганным уже и слабым. Эти, новые, познали волю, и чувство ритма у них было другое.

Когда они тоже стали проводить каждый день за возвратно-поступательными движениями казённых пил (и старик опять заладил своё «вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик» – он жужжал так несколько минут), они поняли свою ошибку и решили бежать. Всё дело в том, что у них не отобрали чечёточные туфли.

В назначенный день они стали в круг посреди своего лагеря, что в глухой тайге. Чечёточники встали в магический круг и ударили ногами в своих туфлях, которые помнили доски сцен харбинских, парижских и белградских кабаков, в доски деревянных дорожек. Этими дорожками было покрыто их болотистое место заточения. Ритм чечёточников то убыстрялся, то замедлялся, и наконец время потекло по-другому. Чечёточники прошли через ворота своей таёжной тюрьмы, а часовые на вышках не увидели ничего, потому что пялились в вязкое и густое время.

– Их потом судили, – прибавил старик.

– Кого судили?

– Часовых, разумеется. Но слушай дальше… Чечёточники углубились в тайгу и пошли к ближайшей железной дороге. Время работало на них, и они шли в специальном темпе, который позволял им двигаться сквозь время обычных людей. Они не знали, какое испытание ждёт их потом, – из-за того, что они неверно рассчитали расстояние. Ведь они были повелителями времени, а не повелителями пространства.

– И что случилось потом? Они съели кого-то из своих? Я видел такой фильм – беглецы так там делали.

Старик посмотрел на меня, будто я только что плюнул ему на ботинок.

– Нет. Ты не понял сути ордена чечёточников. Они были повелителями времени, а не людоедами. Но когда они поняли, что их силы на исходе, то сварили в припасённом котелке свои чечёточные туфли. Они съели их все – по очереди, разумеется.

Наконец они вышли к железной дороге и дождались товарного поезда. Им повезло – товарняк шёл на запад, и всем им удалось ускользнуть от преследователей.

Но когда один из них попытался отбить чечётку прямо в вагоне, у него ничего не вышло. Он бил голыми пятками в пол, но не попадал в ритм. Его товарищ попробовал отбить чечётку сам – и у него тоже ничего не вышло.

Попробовали все – и не получилось ни у кого.

Всё дело было в том, что они обменяли своё искусство на свободу.

Тогда они посмотрели друг другу в глаза и навсегда замолчали от позора и стыда.

Никто из них не раскрыл больше рта, и, не прощаясь, они стали покидать вагон на разных станциях.

Так прекратил своё существование орден чечёточников, и никто больше не умеет управлять временем.

Говорят, правда, что один беглец не утратил свои туфли, а смухлевал, пустил на варево казённые ботинки, спрятав за пазухой туфли с набойками… Но это вряд ли.

Вот я и рассказал тебе, парень, эту тайну – смотри не протрепись. Ты знаешь всё это только потому, что у тебя настоящее чувство ритма.

Я был доверчив и впечатлителен. И теперь я знал тайну мира, но больше того, я знал, что мир не скучен и уныл, а волшебен и ярок. Его пульс бился мне в мальчишеские уши ритмом чужого танца. Я хранил чужую тайну три дня – больше, чем мог вытерпеть любой из моих сверстников. Проговорился я старшему брату.

Тот, не дослушав, поднял вверх палец:

– Дай угадаю… Они съели свои туфли! Съели!..

И он хохотал, шлёпая себя по ляжкам.

Я стоял как оплёванный. Оказалось, что не только брат, но и весь посёлок знает эту тайну.

Оказалось, что и старик этот был многим известен – много лет он учил детей музыке в железнодорожной школе, пока новый директор не выяснил, что у преподавателя музыки вовсе нет музыкального слуха.

Мир оказался опять прост и естественен – и это было чудовищно жестоко. Я убежал в сарай и плакал там от обиды и унижения, проклиная свою доверчивость.

Грабли и лопаты жались по стенам в испуге от моего рёва.

* * *

Прошло десять лет. За это время много что переменилось: «вжик-вжик» – и рухнул старый мир, а потом поменялось название государства. Переменилась и моя жизнь. Умерли родители, а брат уехал в другой город. Дача перешла ко мне, хотя зимой в городе я скитался по съёмным квартирам. Но я был молод, а когда ты молод, то тебе плевать на благополучие. И всё мы давно узнали, что возвратно-поступательные движения можно делать не только с двуручной пилой.

Дачный посёлок тоже изменился, весь он как-то усох – зато к нему подвели газ, и исчезли дачники, что возили в детских колясках красные длинные баллоны. Миновали голодные годы, когда сумасшедшие старики и старухи разводили на дачах кур и поросят, а потом, надорвавшись, продавали свой надел пришлым людям. Исчезли заборы из штакетника, сменившись каменными и железными.

И внезапно всё как-то успокоилось, будто набрало в рот ваты. Ритм времени стал глухим, невнятным.

В те времена у меня приключилась большая любовь к той самой девочке, что провожал я когда-то, – любовь быстрая и безнадёжная, как жизнь падающего альпиниста.

На третий месяц этой любви выяснилось, что моя девушка уезжает навсегда – к антиподам. Почему-то все мои друзья, когда слышали «Новая Зеландия», бормотали: «К антиподам, к антиподам, к антиподам?» – и думали, что это удачная шутка. Но шутка эта, будто двуручной пилой, рвала мне душу – «вжик-вжик».

Я узнал об этом случайно, не от неё, сидя под вечерним дачным небом у мангала.

Сосед мой сказал, что она улетает завтра, – и можно было опустить голову в уцелевшую пожарную бочку и орать туда о своём горе. Или, повинуясь нелепой романтике, можно было умчаться в аэропорт для последнего поцелуя… Нет, на самом деле для того, чтобы там произошло какое-нибудь чудо неразлуки. Я действительно сорвался с места, прибежал на станцию и увидел, как к ней подходит и останавливается – всего на минуту – последний поезд.

На него было невозможно успеть. Отчаяние охватило меня, и тут я почувствовал на себе чей-то взгляд.

На скамейке у магазина сидел худой костистый старик, бездарный учитель музыки, и смотрел на меня в упор. Наверное, это длилось секунду-две, и вдруг он махнул мне рукой – беги, дескать, беги. Успеешь.

Успеть я не мог, но всё же сделал несколько шагов вперёд и тут же обернулся.

Старик встал со скамейки и одновременно щёлкнул пальцами обеих рук.

Он хлопнул в ладоши, топнул ногой. А потом начал странно двигаться – это был не танец, а развалины танца. Будто здание, обросшее мхом, с нехваткой стен и крыши при порыве шквального ветра обнажает мраморные колонны и напоминает о своём величии.

Старик бил чечётку по плитке, которой была вымощена площадка перед магазином.

Вдруг я понял, что пространство вокруг меня загустело и движение фигур на станционной платформе остановилось. Я ещё медлил, но старик мотнул головой – что, дескать, ждёшь?

Он натянул тонкие морщинистые веки на глаза, как большая черепаха, и принялся танцевать вслепую, как шаман.

Я бросился к поезду, который увяз в этом киселе, и влетел в тамбур как раз в тот момент, когда двери вагона с шипением стали смыкаться. Смыкаться медленно-медленно.

В мутном окне со стёртыми буквами, призывающими не то не прислоняться, не то не слоняться, уже ничего нельзя было различить.

Я не видел ни станции, ни магазина рядом с ней, ни старика – и отчего-то догадывался, что не увижу его больше никогда.

(ноябрина)

– На дачку едешь наудачку, —

Друзья смеялись надо мной:

Я был влюблён в одну чудачку

И бредил дачей и луной.

Всеволод Багрицкий

Раевский ехал в электричке.

Его гнала из дома любовь. Он влюбился сразу и бесповоротно – прямо на лекции по вегетативному размножению.

Девушка имела крепко сбитую фигуру и не менее крепкий характер.

Путь его лежал в известный всем дачный посёлок, прямо сказать, посёлок знаменитый. Жили там всяко разные академики и прочие уважаемые люди.

Раевский прижимал к груди коробку с подарком. Второй подарок лежал в кармане. Маша говорила, что её бабушка – страстная огородница. Всю жизнь Раевский ненавидел это копание в земле – в детстве его заставляли сажать картошку. Картошку! Не брюкву какую и не сельдерей! Картошку, единственное, что тогда можно было купить в магазине! Помню! Помню!

Теперь он вёз Машиной бабушке автоматическую систему полива с компьютерным мозгом, что оказался не хуже, чем в его вычислительном центре. Немецкий сумрачный гений, сующий свой интеграл во всякое изделие, придумал управляющего огородом – поумнее многих садовников.

Прибор был чудовищно дорог, но дело того стоило.

«Маша, Маша, свет моих очей, – Раевский прижимался лбом к прохладному стеклу, – жар моих чресел… Тьфу, это не отсюда. Обещаю тебе, Маша, я понравлюсь бабушке, понравлюсь всем».

В этот момент к нему пристал продавец календарей и пособий по цветоводству на открытом воздухе. Раевский даже посочувствовал его бизнесу, но тот только сверкнул глазами:

– Какой бизнес, когда речь идёт о Великом Делании? Делание же таково – нам дана свыше пища, но и сами мы пища, и мы можем продлить время своё, а можем и продлить время нашей пищи. Для одного служат нам лекарственные травы, а для другого – домашнее консервирование.

И он полез в свой мешок с книгами.

В этот момент Раевского спас алкоголический человек, который не вошёл, а как-то даже впал в вагон, уцепился за скамейку и объявил: «Дорогие друзья! Вашему вниманию предлагается песня группы „Тараканы“ под названием „Одноклассники“».

После того как он спел всё это дурным голосом безо всякого музыкального сопровождения, конферанс продолжился, но продавца-цветовода рядом с Раевским уже не было. Алкоголический человек меж тем произнёс: «А теперь песня „Москва“ группы „Монгол Шуудан“ на стихи незабвенного Сергея Есенина». Оказалось, что певец строго цензурировал Сергея Александровича: он зачем-то пел вместо «проститутки» «проститётки».

Певец осмелился попросить денег и стоял над Раевским с минуту. Чтобы успокоиться, Раевский стал изучать людей вокруг. Напротив него сидела полноватая некрасивая женщина средних лет. Раз примерно в пять минут ей кто-то звонил и она, не слушая, с чувством говорила в свой портативный аппарат: «Пошёл в…» – и прерывала звонок.

«Вот это, я понимаю, драматургия, – решил Раевский. – Мне скажут, что нарваться на женщину, знающую этакое слово, – дело нехитрое. А вот такая дорожная пьеса в стиле Ионеско – редкость. Фокус именно в том, что ей звонят раз в пять минут, и кто-то ходит в неприятное место уже три четверти часа, делённые на пять, ровно девять раз. И всё время одинаковым образом».

Но его размышления прервались, потому что поезд приехал на дальнюю станцию.

Покинув чрево металлического змея, Раевский скатился по неловкой лестнице с платформы и отправился по широкой тропинке к дачным участкам.

Он не без труда нашёл нужный номер и позвонил в крохотный звоночек на железном заборе. Дверь оказалась совсем не в том месте, где ожидалось.

С лязгом открылась калитка, и Раевский увидел сухонькую старушку.

– Здравствуйте, дорогая…

Старушка посмотрела на него, как на колорадского жука, забежавшего на грядку, и мрачно сказала:

– Хозяйка ждёт.

Его провели к дому через зелёные арки плюща. Ступеньки крыльца скрипнули, и он очутился на веранде.

Там, за огромным столом, сидела женщина, такая обширная, что кустодиевская купчиха показалась бы всякому тростинкой. Что-то смутно знакомое шевельнулось в памяти Раевского.

О! Точно! Вот сюрприз – он влюбился во внучку Ноябрины Фенечкиной.

Это был всем известный Великий мумификатор живой природы, составительница эликсиров бессмертия огурцов и помидоров, повелительница грибов и капусты. Ходили слухи о её волшебном огороде, но никто его не видел. А сейчас Раевский смотрел через мелко набранные в переплёт стёкла террасы, и грядки перед ним уходили вдаль до горизонта.

Говорили, что Ноябрина пользуется тем, что овощи не могут быстро бегать. Они, впрочем, чувствовали её приближение: картошка хотела зарыться глубже и молила кротов о спасении, репа и морковь, наоборот, пытались выдраться из земли, огурцы в страхе катались по грядкам. Но не тут-то было: ничто живое не могло ускользнуть от Ноябрины Фенечкиной, всё она превращала в пищу. Раевский как-то смотрел одну её передачу, где она солила и мариновала. Ноябрина показывала зрителю помидор и говорила: просто посолите воду, и помидор возьмёт только то, что ему нужно. Появлялся и огурец, про него говорилось то же самое. Раевский тогда недоумевал, отчего Ноябрина Никитична так уверена в порядочности овощей. Но, увидев её воочию, он понял – тут не забалуешь. Лишнего не возьмёшь.

Раевский поклонился в пояс (кажется, это понравилось хозяйке) и сел за стол. Маша стояла в дверях, но за стол не садилась.

Длилась оглушительная пауза – только огромная пчела пролетела под абажуром, сделала круг у головы Раевского и утонула в варенье.

Хозяйка смотрела на гостя, будто на росток рассады.

– Ну, в плечах неширок, зато руки-ноги на месте. Что там у тебя?

Зашелестели пакеты.

– Ах, эти басурмане, экие затейники. Ну и кавалер у нас оказался не скупой. Ты иди умойся, а вечером мне поможешь по хозяйству. Помни, на земле правды нет, нет её и выше – правда лишь под землёй, там, где сок и соль.

* * *

Вечером Маша проскользнула к нему в комнатку, и они обменялись быстрыми поцелуями. Любимая шепнула, что его будут испытывать.

Он вышел к ужину и увидел всех за столом.

– Ну, – сказала Ноябрина, – решила я отдариться. Подарок мой мал, да дорог.

И она достала откуда-то из-под самовара сложенную старинным способом бумажку.

– Будет тебе с Машей репка. Большая, как слон. Собственно, она так и называется «репа-слон».

– Как – слон? – эхом прошелестел Раевский.

– Да тебе ли бояться этих модифицированных растений, касатик? – ласково ответила Ноябрина, а Маша потупила взор. – Гены слона, гены репы – в чём вопрос? О чём ты хочешь спросить доктора сельскохозяйственных наук?

Как во сне слушал Раевский эту речь. Спрашивать ничего не хотелось.

– Сладенькая репка. Большая-пребольшая, прямо сегодня её и посадим.

Они вышли в сад и двинулись по тропинке. Раевский и не подозревал, какие большие тут участки. Они брели довольно долго, пока Ноябрина не велела остановиться и копать прямо здесь, у дорожки.

Ноябрина смотрела, подбоченясь, как Раевский, пыхтя, делает углубление в земле.

– Растёт твоя репка быстро, так что тебе её караулить придётся. Будешь три ночи караулить свою с Машей репу, которая взойдёт через три дня. А тебе, Маша, я запрещаю в это дело соваться.

Как стемнело, Раевский приступил к своим обязанностям.

Он сперва обошёл дом, печально размышляя о том, что его подарок не произвёл должного эффекта. Ишь, решил поразить Ноябрину Фенечкину! Тут весь участок опутан оросительными трубами и трубами дренажными, какими-то проводами и верёвками. Сам чёрт ногу сломит! Он обнаружил большой мешок и тут же сунул туда нос – лучше б он этого не делал: это оказался мешок с сухой горчицей.

В этот момент его окликнули. Одно из окон горело на верхнем этаже дачного терема, а в нём стояла его любимая. Маша делала ему знаки, указывая вниз. Это был совершено непонятый знак, и переспрашивать было не у кого, потому что Маша скрылась в глубине комнаты, а окно погасло. Но знак этот Раевский попытался запомнить.

Ночь обтекала его спокойно и медленно, как вода в реке со слабым течением обтекает дачника с удочкой.

Раевский сидел на чурбачке рядом с репой и на рассвете стал задрёмывать. Вокруг были молчаливые овощи, и больше никого. Никакой ночной житель не рисковал появиться среди грядок, разве рядом с репкой обнаружилась дырка, похожая на кротовью нору. Но разве придёт крот Ноябрине Фенечкиной в огород – себе-то на погибель?

Что Маша имела в виду? Что-то внизу? Приникнуть к земле? Или она намекала, что может спуститься? Раевский не мог с уверенностью трактовать этот жест.

Под утро он почувствовал дрожание земли.

По саду перемещалась какая-то тень, будто кот полз под одеялом.

«Вона чё, – смекнул Раевский и оглянулся кругом. – Где у нас тут шланг?»

Он быстро воткнул шланг в дырку в земле и открутил вентиль.

Внутри шланга булькнуло, и зелёная змея задрожала, плюясь водой в землю. Бугорок замедлил движение и вдруг стал так же стремительно удаляться прочь.

Наутро, за завтраком, Ноябрина была невесела. Она сморкалась, чихала и объявила, что простыла. Поэтому на столе появились мёд и малиновое варенье.

Варенья, впрочем, было море – но море это было фасовано во множество разноцветных и разнокалиберных банок.

На вторую ночь Раевский припас термос с кофе. Лишь только утихло всё в доме, он снова услышал стук оконной рамы. На этот раз Маша показывала вверх. Раевский рассудил, что просто так нормальный человек тыкать пальцем в небо не будет, в этом есть какой-то смысл.

Действительно, как только его стало клонить в предутренний сон, как послышался шорох крыльев.

Огромная птица села на грядку. Птица была похожа на ворону, – впрочем, ночью все птицы серы. Недолго думая, отчаянный сторож запустил в неё камнем. Ворон (или ворона, чёрт их разберёт, или, вернее, пусть их различают игроки «Что? Где? Когда?») ухнул и, не поднимаясь в воздух, побежал по дорожке к лесу, волоча за собой подбитое крыло.

Ноябрина Никитична, казалось, была не рада спасению репы.

Рука её была замотана шалью.

Раевский повеселел, тем более что на обед выставили полдюжины разных графинчиков. На столе возникли холодец и все те русские закуски, что предваряют появление на столе запотевшего графинчика. Раевский не преминул и к вечеру заметно осоловел. За ужином прислуга и вовсе уставила весь стол наливками, за которыми терялось испуганное лицо Маши.

Он ходил вокруг репы, которая стала ещё больше. Ботва была уже вровень с его головой.

Напрасно задирал сторож голову – на третий вечер никто не подошёл к заветному окну.

Раевский понял, что надо рассчитывать только на свои силы.

На исходе ночи он услышал шаги – будто человеческие, да только странные – будто кто-то скакал со связанными ногами.

Он, делая вид, что спит, и не меняя позы, вгляделся во тьму.

К нему приближался гигантский заяц.

«Ишь, пришёл мою репу грызть, – подумал Раевский, подтягивая к себе лопату. – Сейчас я тебе».

Но заяц оказался проворнее и, будто кенгуру, опрокинул сторожа передними лапами на землю.

Раевский вновь поднял лопату, но заяц выбил её из рук.

Как-то это Раевскому переставало нравиться – было довольно больно, и заяц не собирался останавливаться. Он расквасил Раевскому нос, и уже потекла кровь.

Вдруг незадачливый сторож нащупал рядом с собой мешок с горчицей. Он извернулся, подхватил этот мешок и нахлобучил его на зайца.

Едкое облако окутало обоих. Когда Раевский сумел открыть глаза, то увидел, что заяц бежит по участку прочь. Раевский попытался преследовать его, но споткнулся о шланг и упал.

Перед завтраком Маша делала ему примочку из подорожника. Нос Раевского распух, да так, что целоваться было невозможно.

Впрочем, и Ноябрина вовсе не вышла к столу, а вечером выглядела помятой: красные пятна покрывали её щеки, будто всю ночь предавалась какому-то непонятному веселью.

– Что ж, женишок, – с непонятным унынием произнесла она, – ты со всем справился. Но не так скоро сказка сказывается, как скоро Делание делается.

В этот момент Раевский вспомнил, кто ему говорил о Великом Делании. Это был странный продавец сельскохозяйственных календарей.

А Ноябрина меж тем продолжила:

– Осталось тебе последнее испытание – репу нужно выдернуть.

В этот момент Раевский поверил в старые россказни о том, что в прошлые времена Ноябрина Фенечкина консервировала людей. Говорили, что часть её коллекции до сих пор выставляется в закатанных банках в нашей Северной столице, близ Дворцового моста.

Раевский дёрнул за ботву. Репа не лезла. Он покряхтел, упёрся, но результат был тот же.

Тогда он обернулся и увидел, что прямо к нему плывёт Ноябрина, а за ней вся домашняя челядь.

Раевский ощутил у себя на талии стальные руки Ноябрины, её, в свою очередь, обхватила внучка. Внучку держала за подол блохастая собака. Кошка ловила кого-то в траве, а поймав, тоже встала в ряд.

Они выдернули репу.

Она лежала теперь на боку, большая, как бочка с квасом.

Вздохнув, Ноябрина благословила их огромной книгой по домашнему консервированию и выпроводила влюблённых с дачи.

– Репу, – сказала она, – вышлю в срок. По частям.

Когда они вышли из посёлка, Маша вдруг остановилась посреди тропинки, ведущей к станции, и сказала:

– Я должна тебе признаться…

– Это не важно, у всех есть маленькие недостатки.

– Нет, ты не понимаешь. Сколько, как ты думаешь, мне лет?

– Восемнадцать, – ответил Раевский, прищурившись.

– Нет, шестьдесят пять. Всё из-за консервирования. Поэтому-то тебе книгу и подарили.

* * *

Раевский снова ехал в электрическом поезде, но теперь уже не один.

Он ожидал появления книгоноши-цветовода, но, стоя над ним, женщина в белом, сменившая алкоголического человека и похожая на утопленницу, спела под музыкальный синтезатор с мощными колонками «Опустела без тебя земля». Вот она закончила и пошла собирать деньги в большой кошель, расшитый стеклярусом.

Напротив Раевского сидел мужчина, который обиженно бормотал в телефон: «Нет, ты объясни мне…» – и тут же снова набирал номер, чтобы снова попросить объяснений, повторяя эту просьбу, как робот.

Сейчас они выйдут в Тушино и пойдут допевать и допивать на реку куда-то в Строгино, и он их больше не увидит. Лягут они там на землю, и правда войдёт в их тела вместе с холодом почвы и силой растущей травы.

Раевский вспомнил, что он не взял билеты, но тут же забыл об этом, потому что в вагон зашла старуха. Эта старуха хорошо поставленным, хоть и надтреснутым, голосом завыла: «Не плачь, девчонка, пройдут дожди, солдат вернётся, ты только жди». На словах «наш ротный старшина имеет ордена» Раевский нервно сглотнул. Затем она запела о том, как служит на границе.

Любимая спала у него на плече.

Кто-то дёрнул его за рукав, и Раевский вспомнил о контролёрах. Но это был знакомый книгоноша, который наклонился и ловким движением выхватил из сумки Раевского книгу по консервированию.

– Ни к чему тебе это, парень, – произнёс он со значением. – Живите так, попросту.

И исчез, сунув Раевскому в руку два билета до конечной.

Примечания

1

Mo caraiddearg / mo caraid dearg – друг мой сердечный / друг мой красный (игра слов, пер. с гэльского).

Content

Владимир Березин
СНТ

(снт)

(ночной самолёт в дачном небе)

(номерная станция)

(микроволновка)

(старичьё)

(генеральские дачи)

(эвакуация)

(дом у моря)

(захер)

(репортаж)

(предсказание)

(семиструнка)

(порча)

(колодец)

(шла машина тёмным лесом)

(память воды)

(память льда)

(повесть о пляшущем зайце)

(такими вы не будете)

(птичка)

(тыквенный спас)

(по грибы)

(ужин отдай врагу)

(три куста роз)

(шар)

(письмо в бутылке)

(бестиарий)

(€0,99)

(звонок по предоплате)

(могила на краю леса)

(биомасса)

(чечётка)

(ноябрина)

Примечания