Секретов не будет

ПЕШКОМ ПО ВОЙНЕ

Моя жизнь началась с войны. Правда, до войны были школа, Дворец пионеров, футбол, ласковые руки моей мамы. Но все это ушло без возврата вместе с листком отрывного календаря, помеченным двадцать вторым июня сорок первого года.

Я ушел в армию с первых дней войны семнадцати с половиной лет от роду. Был минометчиком, командиром отделения автоматчиков, летал воздушным стрелком на штурмовике «Ил-2». Горел в воздухе, был ранен в пехоте, но был слишком молод для того, чтобы написать о пережитом по горячим следам. Теперь же спустя много лет мои мысли все чаще обращаются к войне, к моим боевым друзьям, живым и мертвым.

МАРИЯ ФЕДОРОВНА

Мне всегда тяжело было встречаться с Марией Федоровной. И прежде всего потому, что ей самой, я знаю, нелегко было меня видеть. Конечно, она приглашала заходить, говорила, что будет рада гостю. Но всякий раз в ее глазах я угадывал немой укор. И чувствовал перед Марией Федоровной страшную неловкость оттого, что я двигаюсь, работаю, вообще существую.

Мария Федоровна жила в соседнем доме. Каждое утро она выходила из своего подъезда с сеткой-авоськой в руках. В авоське — пустая молочная бутылка и сложенный вчетверо хлорвиниловый пакет для хлеба. Если я замечал ее издалека, то подходил к витрине обувного магазина, будто меня очень интересовали импортные полуботинки последней моды.

У Марии Федоровны было слабое зрение, и она проходила мимо, не узнавая меня. Маленькая, сухая, в стареньком черном пальто еще довоенного кроя, она шла медленно, осторожно, слегка припадая на левую ногу, которую сломала в начале зимы.

Об этом несчастье я узнал от дворничихи тети Тамары. В тот день я возвращался домой с работы, собираясь тут же ехать в Лужники на хоккей. И вдруг услышал за спиной знакомый простуженный голос:

— Иван Ильич, а я-то вас ищу!

Тетя Тамара, крупная, широкоплечая женщина в синем халате, одетом поверх овчинного тулупа, что делало ее еще массивнее, оставила работу и взяла метлу наперевес.

— А Марию Федоровну в больницу «Скорая» забрала, — сказала она и шумно вздохнула. — Вот здесь, на переходе, поскользнулась и упала.

Никакой дополнительной информацией тетя Тамара не располагала. Она густо, по-мужски откашлялась в брезентовую рукавицу и принялась вновь махать метлой.

Я тут же позвонил в редакцию Владику Фроловскому, и мы условились встретиться через полчаса на выходе из метро «Сокольники».

Ранний зимний вечер окутал город. Зажглись уличные фонари, в их бледном свете тихо кружились снежинки. Деревья лесопарка были величавы и спокойны.

Мой старый друг появился с небольшим опозданием. Высокий, нескладный, как всегда, необычайно деловой, он был одет в серую голландскую куртку и в зеленые вельветовые штаны. От его каштановой шевелюры валил пар. Зимней шапки он принципиально не признавал.

— Пришлось сдавать еще триста строк в номер, вот и задержался, — сообщил Владик, отдуваясь.

Потом мы долго уламывали дежурного врача, чтобы он пустил нас к больной.

— Уже поздно, посещения закончились, — все твердил врач.

Владик показал свой журналистский билет, и врач смилостивился. Он спросил совсем уже иным, дружелюбным тоном:

— А вы, собственно, кто ей будете?

— Кроме нас, у нее никого нет, — ответил я уклончиво.

Мы едва втиснулись в малюсенькие, застиранные халаты, которые сразу же сделали нас уродами, и пошли длинным, мрачным коридором. Тут лежали больные, не уместившиеся в палатах. Спустя много лет после фронтовых эвакогоспиталей мы увидели так много людей с переломанными руками и ногами. Было странно и необычно глядеть в мирные дни на все эти костыли, трости, на гипсовые повязки, слышать стоны больных.

Марию Федоровну мы обнаружили здесь же, в коридоре. Она лежала под юбилейной стенгазетой хирургического отделения, которая открывалась большим портретом Федора Михайловича Достоевского.

— Родные мои, вспомнили обо мне, отыскали, — сказала Мария Федоровна, силясь приподняться на локтях. — Тоскливо одной-то, без участия… Да тут еще всю ночь кошмары мерещились: Раскольников убивал старуху ростовщицу. Не удивительно, портрет-то все время перед глазами…

У Марии Федоровны были сломаны обе берцовые кости, и ее левая нога лежала под грузом на системе, которую в госпиталях называли «зениткой». Говорить больной было тяжело, слушать нас тоже. За эти дни Мария Федоровна сильно сдала. Большие печальные глаза спрятались еще дальше под лоб, волосы совсем побелели, на бледном, восковом лице легли глубокие морщины. В сущности, Мария Федоровна всегда казалась мне очень старой. А сейчас я как-то подумал, что тридцать лет назад ей было только тридцать девять. Она была тогда еще молода и, наверное, красива, если смотреть на нее моими теперешними глазами сорокавосьмилетнего человека. Но мне тогда было только восемнадцать. А в таком возрасте даже двадцатипятилетние кажутся нам старыми и скучными людьми.

Все годы, сколько я знаю, Мария Федоровна жила одна с сыном Виктором, нашим школьным приятелем. О своем отце Виктор никогда не говорил, может быть, он его просто не помнил.

Давным-давно, когда мы были еще совсем мальчишками, Витька сообщил мне под страшным секретом:

— А на моей маме хотел жениться дядя Вася Городецкий, член коллегии адвокатов.

Слова «член коллегии адвокатов» Витька произнес с особой значимостью. Я, как, впрочем, и Витька, толком не знал, что это за фигура — «член коллегии», и промолчал.

— Не вышло! — радостно воскликнул мой дружок.

— Что не вышло?

— Да у дяди Васи не вышло. Мама сказала, что хочет жить только со мной.

И действительно, кроме Вити, для Марии Федоровны никого более не существовало. Скромный счетовод какой-то конторы, она изо всех сил старалась, чтобы сын всегда был сыт, одет и вообще чувствовал себя ничуть не хуже, чем дети, у которых были отцы.

Когда Виктор уходил куда-либо из дому, то Мария Федоровна махала ему рукой с балкона и кричала вслед:

— Счастливо тебе, сыночек!

Витя смущенно останавливался, лицо его заливала краска:

— Ну ладно, мама! Ведь неудобно, люди оглядываются!

Но Марии Федоровне не было никакого дела до прохожих.

— В добрый час, Витенька, пусть удача будет всегда с тобой!

С такой тревогой, наверное, провожали людей в опасное арктическое плавание, если уж не на фронт в Испанию. А Витька шел всего-навсего в кино или в библиотеку.

Уж как оберегала Мария Федоровна своего единственного от болезней и неприятностей, от нужды и от дурных компаний! Но как она могла уберечь сына от пикирующих бомбардировщиков, от мин и пулеметных очередей?

— Вы верите, что Виктор вернется? — вдруг спросила Мария Федоровна, глядя на нас в упор. — Ведь не может же быть, чтоб он погиб.

— Не может, — ответил я и поспешно перевел взгляд на портрет Достоевского.

Мария Федоровна никогда не напоминала мне скорбящей плакатной матери, грозно сжимающей кулаки и требующей отмщения за пролитую сыновью кровь. Это была обезумевшая от горя и ушедшая в себя женщина, никак не могущая понять, почему судьба так больно, несправедливо ударила ее, не сделавшую за свою долгую жизнь ничего плохого.

— Вы верите, что Витя придет? — повторила она вопрос.

— Конечно, — подтвердил Владик и отвернулся.

Появилась медсестра и заявила, что нам уже давно пора уходить. Мы простились с Марией Федоровной и осторожно, чтобы не тревожить больных, направились к выходу. Великий русский писатель задумчиво глядел нам вслед.

Каждую среду мы носили Марии Федоровне передачу, посылали записки. К ней нас больше не пускали: началась эпидемия гриппа, был объявлен карантин.

Марию Федоровну выписывали через полтора месяца. Накануне нам сказали, что ее можно будет взять в десять часов утра. Мы подогнали такси к подъезду и до одиннадцати звонили по внутреннему телефону в хирургическое отделение, никто не брал трубку. Наконец я самым нахальным образом прорвался в больницу. Пока дежурная пыталась сообразить, я уже подбегал к черной лестнице.

— Гражданин, сюда нельзя! — спохватилась нянечка, отбрасывая свое вязание.

— Мне на консультацию к профессору, — соврал я, перепрыгивая через три ступени.

На этот раз коридор был пуст, больных разнесли по палатам, и только забытый всеми Федор Михайлович Достоевский сиротливо взирал на мир с юбилейной стенгазеты.

Мария Федоровна сидела на кровати и нервничала. Кастелянша, которая давным-давно должна была выдать вещи, куда-то запропастилась. То ли она поехала получать новые полотенца, то ли пошла на склад за хозяйственным мылом — никто не знал.

— Рады, что сегодня будете дома? — спросил я, неловко обнимая Марию Федоровну.

— Как сказать… — ответила она, кутаясь в свой серый больничный халат с малиновыми отворотами. — Дома-то я одна, а здесь нас вон сколько. И у каждой свое. Вот у окна лежит молодая женщина. Видите? Муж напился, ударил ее табуреткой по спине, повредил позвоночник. И — что вы думаете? — она ему все простила. Любит. Каждый день ждет, что он ее навестит. А бабушка рядом с нею пострадала совсем глупо. Шла себе по улице, а какой-то пятилетний шалун, оставленный без присмотра, разыгрался и выбросил в окно утюг. Представляете? Утюг ухнул с третьего этажа и раздробил ей ключицу. Да, послушайте: ее сын тоже пропал без вести. Но у бабушки есть знакомый, гадает по святой книге. И книга сказала, что ее сын вовсе не погиб, а живет в Бразилии, скоро напишет письмо! Может быть, и мой Витюша тоже где-нибудь скитается на чужбине. Я взяла адрес и, как только станет получше, обязательно пойду к тому человеку…

Кастелянша наконец появилась, но долго не могла найти вещи. Словом, когда я вывел Марию Федоровну на улицу, был уже полдень. Яркое солнце перебирало искорки снежинок, застрявших на тонких ветках молодых сосен. Начиналась оттепель. В лужицах талого снега отражалась синева неба. Перед больничными окнами суетились голуби.

От свежего, пьянящего воздуха у Марии Федоровны закружилась голова. Костыли чуть не выпали из ее ослабевших рук, но я вовремя поддержал больную за плечи. Дело осложнялось тем, что я не увидел ни Владика, ни такси. Я хотел было тащить Марию Федоровну обратно в подъезд, но тут подъехал Владик уже на второй машине, которую бегал искать к метро. А первый таксист заявил, что ему вовсе не интересно получать за простой, и, поскандалив с Владиком, уехал.

В машине сильно пахло бензином, Марии Федоровне стало дурно, но мы кое-как доехали. Пришлось нести ее на руках до четвертого этажа, потому что лифт, как назло, не работал.

С утра дворничиха тетя Тамара вымыла пол, стряхнула коврик, стерла пыль, и комната Марии Федоровны, как и прежде, выглядела чистой и приветливой.

— Боже, а я-то думала, что у меня запустение! — воскликнула Мария Федоровна, переступив порог.

Мы усадили ее на диван, подложили подушку под больную ногу, накрыли пледом. Владик пододвинул поближе к дивану телефонную тумбочку.

— Если что-нибудь будет нужно, непременно звоните мне или Ивану. Сейчас придет тетя Тамара и вас покормит. Обед у нее готов.

— Спасибо, дорогие мальчики, за все. И за тот заказ, что мне принесли в праздники из «Гастронома», я вас не успела тогда поблагодарить, — сказала Мария Федоровна. — Только не оставляйте меня сейчас одну, побудьте хоть полчасика. Знаю, вы намаялись со мной весь день, устали. Но не уходите так сразу!

Маленькая комната Марии Федоровны с одним закругляющимся кверху окном была знакома нам со школьной поры, да и обстановка была все та же. У окна ученический стол, на котором Виктор готовил уроки, рядом этажерка, низенький платяной шкаф, четыре гнутых венских стула. У входной двери на вешалке висела кепка Виктора с непомерно большим, некогда модным козырьком. Мария Федоровна ничего не трогала в комнате, даже самодельную таблицу неоконченного футбольного первенства сорок первого года, словно боялась, что сын, вернувшись после тридцатилетнего отсутствия, вдруг не узнает родного гнезда.

— Возьмите с полки альбом, вон тот, — показала Мария Федоровна. — Там вы увидите свое детство.

Альбом был большой и тяжелый, еще дореволюционной работы: кожаный переплет, медная застежка, толстые картонные страницы. Сначала пошли прекрасно исполненные и хорошо сохранившиеся фотографии Витькиных предков: бородачи в высоких накрахмаленных воротниках, женщины в высоких шляпах с перьями и в строгих платьях; семейные снимки, где в три ряда чинно восседают деды, сыновья и внуки. Но вот, перелистнув несколько страниц, я увидел знакомые лица. Мы втроем — я, Владик и Виктор — летим на диковинном самолете, похожем на пирожок, с крыльями, но без хвостового оперения. Под нами море, посреди которого виден остров с извергающимся вулканом… Я вспомнил: мы фотографировались на Зацепском рынке у чудо-мастера, просунув головы в отверстия, сделанные в сказочно-ошеломляющей декорации.

— А я и не думал, что мы снимались! — воскликнул Владик. — Красотища-то какая! У меня такой нет. Надо будет как-нибудь взять да попробовать переснять.

Мария Федоровна так умоляюще посмотрела на Владика, что стало ясно: ни одна Витина вещь дальше порога быть вынесена из комнаты не может.

Я открыл другую альбомную страницу и увидел портрет девушки с тонкими губами, пушистыми ресницами и с косичками, откинутыми на грудь.

— Матильда все пишет? — спросил я, закрывая альбом.

— Пишет, — вздохнула Мария Федоровна. — Она столько лет ждала Витю… Живет теперь в Ашхабаде, стала доктором наук, недавно выдала замуж вторую дочку.

Как-то так получилось, что тихоня и скромняга Виктор первым из нас начал встречаться с девушкой. Познакомился он с ней в математическом кружке районного Дворца пионеров. Так сказать, первопричина их дружбы была далеко не лирической. Даже в армии Виктор получал от Матильды математические задачки и в ответном письме должен был сообщить их решение. После ужина Виктор уходил в Ленинскую комнату и сидел там до отбоя. Утром ребята спрашивали:

— Ну, как? Решил?

— Все в порядке. — Лицо Виктора расплывалось в улыбке. — Только вот попотеть как следует пришлось.

Владик смеялся:

— Ну и хлопот вы с Матильдой доставляете военной цензуре! Ведь им там, будь вы неладны, тоже ваши задачки решать приходится.

Появилась тетя Тамара, наполнив маленькую комнату шумом, холодом, запахом овечьей шерсти. Она заключила Марию Федоровну в могучие объятия, а затем, придирчиво осмотрев ее, сказала:

— Молодец, прекрасно выглядишь. Не зря капитальный ремонт получила. — И пошла на кухню разогревать борщ, а мы попрощались.

Солнце уже подкатилось к самому горизонту, заметно похолодало, оттаявшие было лужи снова затянуло льдом.

— Где-то надо и пообедать, — предложил Владик, — да и рюмку не мешало выпить, как средство отдохновения от всех забот.

У входа в шашлычную «Восток» толпились, как всегда, любители бастурмы и люля-кебаба. Но за закрытой стеклянной дверью, на которой висела табличка «Мест нет», бдительно нес свою вахту швейцар дядя Яша, высокий, крепкий старик с крупным, мясистым носом и пышными бриановскими усами. Вид у него был очень важный и значительный. Наверное, такая ответственная осанка была у апостола Петра, когда он полномочно решал, кого пускать в рай, а кому давать поворот от райских ворот.

Ворота здешнего рая открывались, однако, просто. Владик приложил к самому стеклу металлический рубль так, что он был виден только дяде Яше. Тот понятливо кивнул, приоткрыл дверь и крикнул:

— Эти двое заходите!

В шашлычной было тепло и душно. Стулья стояли так тесно, что клиенты с разных столиков касались спинами друг друга. Каким-то чудом между ними еще умудрялись протискиваться дородные рассыпчатые официантки с подносами, уставленными бутылками, глиняными горшочками с азербайджанским супом пити, тарелками с шашлыками. Папиросный дым плавал под сводчатым потолком, на котором было нарисовано, как бравые джигиты танцуют лезгинку на фоне двуглавой горы, покрытой виноградником.

Мы долго стояли в гардеробе, пока наконец в дальнем углу не освободилось два стула. Владик брезгливо протер стол бумажной салфеткой, отодвинул на край горку неубранной посуды и закурил с видимым удовольствием.

— Ну, какие новости у вас в институте? — спросил он.

— Бывают и курьезы, вот бы тебе на карандаш. В нашем питомнике подружили кошку с собакой, лисицу с курицей, волка и овцу. Поставив эти опыты, трое экспериментаторов между собой поцапались, перегрызлись, пишут друг на друга кляузы, каждый хочет приписать себе все заслуги. Ну, а вообще институт ведет большую работу, есть что показать. И у меня приятные новости. Диссертация получила неплохие отзывы, скоро ее представят к защите.

— Счастливые мы все-таки с тобой люди, — сказал Владик, думая о чем-то своем. — Живем, работаем, видим, как вокруг хорошеет жизнь. А ведь мы были ничуть не лучше всех тех мальчишек, которые остались в полях под Воронежем и вот уже сколько лет глядят снизу, как растет картошка…

Владик хотел еще что-то сказать, но у стола возникла официантка.

— Корейки на вертеле не будет, идет шашлык по-кавказски, — доложила она строго. — Сухое вино кончилось. Впрочем, коньяк в неограниченном количестве.

Мы сделали заказ и стали разглядывать посетителей. За соседним столиком шумели семеро молодых ребят — косматых, подчеркнуто небрежно одетых.

— В интересное время живем, — усмехнулся Владик. — Старики бреются электробритвами, а молодежь отращивает архиерейские бороды.

Он стряхнул сигаретный пепел и добавил уже серьезно:

— Конечно, я далек от мысли, что эти парни плохие. И в наше время находились критики вроде меня: одним не нравились клеши, которые мы носили, другим — быстрые фокстроты, которые мы танцевали.

— Фокстрот не помешал обладателям широких штанов стать хорошими солдатами, — заметил я. — А ведь от «лисьего» шага до строевого был, по существу, только один шаг: двадцатого июня был у нас выпускной бал, а двадцать второго началась война…

Мы помолчали. Наверное, обоим вспомнился в эту минуту бурлящий военкомат, толпы людей с вещмешками, непривычные слова военных команд. Огромный лейтенант спросил тогда у щуплого и маленького Виктора:

— Скажи, доброволец, а тебе есть уже восемнадцать лет?

— Нет, но скоро будет, — пообещал Виктор.

Он не обманул лейтенанта: восемнадцать ему действительно исполнилось, а вот девятнадцать уже никогда…

Появилась наша официантка, принесла закуску, открыла коньяк и удалилась, объяснив, чтобы мы дали ей знать, когда нести горячее.

Владик наполнил рюмки, сказал:

— Давай выпьем за Марию Федоровну, за ее душевное успокоение. Впрочем, этого никогда не будет…

Он закинул голову, одним движением вылил стопку в рот, фыркнул и ткнул вилкой в капусту, политую свекольным соком.

За окном шашлычной повисли ранние сумерки. На улицы из учреждений выкатился служивый люд, заполнил тротуары, переходы, троллейбусы и трамваи. У стеклянных дверей уже хорошо подогретый дядя Яша с трудом сдерживал яростный внешний натиск.

Мы пили коньяк и вспоминали, как это было.

Ночью наш курсантский полк, формировавшийся в тамбовских лесах, был поднят по тревоге и посажен в эшелоны. Уже в дороге мы узнали, что немцы ворвались в Воронеж и нас везут туда. Разгрузились на маленькой лесной станции и дальше шли пешком. Шли форсированным маршем, спали по три часа в сутки. Некоторые ребята приспособились дремать на ходу. Один тянул винтовку за ствол, а другой, обхватив руками приклад, закрывал глаза и тащился как бы на буксире. Потом они менялись местами. Ближе к Воронежу на походные колонны стали нападать «мессершмитты». Солдаты разбегались по обе стороны от дороги, падали лицом в теплую, мягкую траву и мгновенно засыпали, не слыша уже ни надрывного воя моторов, ни пулеметной стрельбы, ни отчаянных криков сержантов, пытавшихся поднять свои отделения. За четыре дня изнурительного пути нам дали по горсти сухарей, по пачке горохового концентрата и по банке американской тушенки на десятерых. Горячей пищи не было ни разу. Сказали, что кухни разбомблены с воздуха…

Под воронежским селом Подгорное мы прямо с марша вступили в бой. Здесь уже шло многодневное кровопролитное сражение. Село переходило из рук в руки, и когда удалось окончательно выбить гитлеровцев, от села уже ничего не осталось.

На закате, когда отгромыхал бой и последняя эскадрилья желтохвостых «юнкерсов», отбомбившись, ушла на запад, в дымящейся золе сгоревшего дома мы, оглушенные и притихшие, пекли картошку, выкопанную в огородах. Кончался только первый день на передовой, а восемнадцатилетние мальчишки повзрослели на целое десятилетие. Они видели уже все: бомбы, высыпающиеся из-под плоскостей самолета со зловещими черными крестами, минометный обстрел, гибель друзей и бегущих в атаку фашистов, стреляющих из автоматов от живота…

— И все-таки нам казалось, что смерть придумана совсем не для нас, — сказал Владик, нарушая молчание. — Мальчишки не думают о смерти. Им хочется подвигов, орденов, славы…

— Молодым всегда было легче, чем пожилым, — заметил я. — Помнишь ездового Товстошкура? Как он убивался, когда жена ему написала, что подох теленок! Мы тогда не поняли его горя: кругом гибнут люди, а тут вдруг теленок. Ездовой думал не о себе — о детях, которые теперь будут голодать…

Владик был задумчив, сидел, не шевелясь, обхватив руками подбородок. Официантка, не дождавшись нашего сигнала, подала шашлыки. Есть Владик не стал.

— Ты запомнил первую ночь? — спросил я.

— Как же ее забыть!

Мы проснулись тогда от жуткого крика. На гребне высоты стоял сержант Букавин, пожилой сибиряк, прибывший с последним пополнением. Он орал, обхватив руками затылок:

— Вон они идут, стреляйте! А-а-а!

Сержант откинулся назад, потерял равновесие и, упав на спину, покатился вниз. Нас всех обуял ужас, леденящий сердце. Если бы в тот миг действительно появилось хотя бы трое гитлеровцев, они бы переловили всех нас, как птенчиков.

Дикий вопль сошедшего с ума сержанта разбудил не только нас, но и фашистов. Вражеский пулеметчик дал слепую очередь, ему ответили с нашей стороны. Квакнула мина. Началась беспорядочная перестрелка, которая не утихала до рассвета.

Наступил жаркий, изнурительный день. Мучила жажда. Мы с Витькой вызвались сходить за водой и собрали со всего взвода фляжки. Идти было не просто: местность простреливалась, даже по одиночкам били из орудий. Мы изрядно поплутали, прежде чем в узком овраге, поросшем невысоким кустарником, набрели на родничок, схваченный четырехугольником легких бревнышек. У сруба на коленях сидел немец, сунув голову под воду, окрашенную в бурый цвет. Немец был мертв. Он тоже пришел сюда набрать воды, и здесь его настигла чья-то пуля.

Мы оттащили от сруба мертвое тело и, подождав, пока стечет вода, стали наполнять фляжки.

Несколько дней наш полк просидел в обороне, но потом подошли танки, и началось большое наступление на Воронеж. Танки шли позади стрелковых цепей, действуя, как самоходные орудия. По танкам ударили вражеские батареи. Термитный снаряд со скрежетом ударился в башню танка, шедшего с нашим взводом. Танк вздрогнул, покатился назад и вдруг вспыхнул, как костер. От него отделился огненный факел. Это выпрыгнул из люка один из танкистов. Мы с Витькой бросились к нему, отстегивая лопаты и пытаясь сбить пламя землей. Но поздно. Обуглившаяся кожа танкиста лопнула во многих местах, откуда, шипя и пенясь, стекал на траву человеческий жир…

Покончив с танками, фашистская артиллерия обрушила весь огонь на пехоту. В воздухе появились пикирующие бомбардировщики «Ю-87». Наступление захлебнулось, но все-таки отдельные группы просочились к городским окраинам. Всю ночь мы просидели в отбитом немецком блиндаже, в огородах, выходящих к Плехановской улице. На деревянном полу блиндажа валялись обрывки немецких газет, банки из-под португальских сардин, бутылки от французского рома. Пахло чужим немытым телом, дешевым одеколоном, противными эрзац-сигарами, свернутыми из пропитанной никотином бумаги.

После грохота вчерашнего боя утренняя тишина до боли щемила уши. Где-то рядом совсем по-домашнему прокукарекал петух, чудом умудрившийся не стать военным трофеем германской армии.

В блиндаже нас человек девять, и надо было искать своих. Виктор выглянул из блиндажа и крикнул, что видит наших артиллеристов метрах в двухстах, за дорогой.

— Я мигом, — сказал Виктор и, согнувшись, побежал.

Он еще не достиг дороги, как раздалась короткая автоматная очередь. Витька всплеснул руками, покачнулся и упал. Ребята остались у блиндажа, а я торопливо пополз к Виктору. Никто не стрелял.

На губах у Виктора пузырилась кровяная пена. Я повернул его на бок и ужаснулся: на спине зияла рваная рана, куда мог бы поместиться кулак. Я перевязал раненого, как мог, взял на руки и хотел встать. Но тут ноги мои заплелись, Витька выскользнул на землю, а я растянулся с ним рядом. Подумав вгорячах, что споткнулся о черенок саперной лопаты, которая болталась на поясе, я попытался встать снова. Острая боль пронзила ноги, и я наконец понял, что ранен.

— Спокойно, ребята! — крикнул нам Владик. — Мы видим, где засел этот гад, сейчас его долбанем и придем за вами…

Вскоре раздалась автоматная очередь, и все стихло. Трудно было понять, наши ли стреляли в фашиста или фашист в наших. Во всяком случае, за нами никто не приходил. Я лежал на спине и глядел на солнце, но оно, казалось мне, стояло на одном месте. Я боялся, что Витька уже умер, и иногда тряс его за плечо. Тогда он начинал стонать, и мне становилось спокойнее. Мимо прошла стрелковая цепь, и сразу же неподалеку загромыхал бой. Потом назад по одному, по двое стали пробегать наши бойцы. С воем разорвалась мина, обсыпав нас комьями ссохшейся грязи. Ружейная перестрелка слышалась все ближе. Пожилой солдат склонился над нами и сказал, с трудом переводя дыхание:

— Здесь вам нельзя… Впереди никого нет…

Он снял свой пояс. Я ухватил его рукой. Другой рукой я вцепился в пояс Виктора. Солдат пытался тянуть нас волоком, но это оказалось ему не под силу. Я отпустил ремень. Солдат скрутил козью ножку из своей махорки, выбил искру кресалом и протянул мне тлевший фитиль. Я увидел его сухие, обветренные губы, впавшие щеки, покрытые седоватой щетиной и печальные голубые глаза, полные сострадания.

Перед самым закатом наши артиллеристы, видимо, те, которых утром заметил Виктор, выкатили свою сорокапятку на дорогу, сделали несколько выстрелов и откатили орудие назад. Пробежали два пэтээровца, волоча длинное, как водопроводная труба, ружье. Потом совсем близко я услышал обрывки немецкой речи…

Мы пролежали с Витькой весь день и всю ночь. Я не могу вспомнить, о чем думал тогда. Наверное, я думал о своей матери. Глядя на умирающего Витьку, я, наверное, ловил себя на мысли о том, что та жизнь, в которой нас серьезно заботила тройка по диктанту или проигрыш в школьном шахматном турнире, навсегда закончилась здесь, за селом Подгорным, и если нам удастся вдруг уцелеть, то у нас будут совсем другие чувства, другие радости и печали. Конечно, я должен был тогда понимать, что в любую минуту нас могут обнаружить враги и добить, беспомощных и недвижимых. Но я помню твердо, что мне все-таки не было так страшно, как в ту ночь, когда нас разбудил своим ошалелым воплем сержант Букавин…

Потом начался бред. Я все наполнял и наполнял фляжки студеной родниковой водой, но стоило мне только припасть губами к горлышку, как они падали на землю, раскалываясь вдребезги. Потом прямо надо мною возникла губастая лошадиная морда. Но это уже был не бред. Я расслышал приглушенный голос ездового Товстошкура:

— Товарищ сержант, они здесь!

Следом за мной на телегу положили и Витьку. Повозка съехала с утоптанной грунтовой дороги и затряслась по огородам, отчаянно кренясь с боку на бок. При каждом толчке Витька накатывался на меня, хрипел. Из его рваной раны сочилась кровь.

Немцы почуяли что-то неладное, щелкнул выстрел ракетницы. Яркий факел, раскрывшийся в небе, выхватил из темноты кусок неубранного картофельного поля, разрезанное осыпавшимся ходом сообщения, разбитую гаубицу, сгоревший танк. Я увидел, что за телегой бежали ротный агитатор сержант Чмакин, Владик Фроловский и еще три наших курсанта — Умаров, Голубев, Сафарянц.

Откуда-то из темноты заработал фашистский пулеметчик. Вскрикнул, хватаясь за руку, Товстошкур, вздрогнул и перестал хрипеть Витька. Лошадь поднялась на дыбы и рухнула вниз, переворачивая телегу…

Когда я очнулся, было светло. Я лежал на расстеленной шинели. Возле сидела ротный санинструктор Таня Березова, маленькая рыжая девчушка, которую все называли просто Березкой. Мягкими, ласковыми ладошками она гладила мое лицо и говорила:

— Ну потерпи, Ванечка. Теперь тебе будет не так больно: ножки твои я перевязала хорошо, а раны, они ведь обязательно заживают…

В нескольких шагах от меня у бруствера стрелкового окопа лежал Виктор. Непривычное спокойствие застыло на его лице, и, если бы не запекшаяся кровь на губах, можно было подумать, что он просто спит. Владик и безлошадный теперь ездовой Товстошкур осторожно, словно боясь потревожить и причинить боль, накрывали Виктора плащ-палаткой…

Мы с Владиком вышли из шашлычной. Сухой снег скрипел под подошвами ботинок. В прозрачном ларьке, ежась от холода и потеряв всякую надежду на спрос, досиживала свое время продавщица мороженого. Модная девица, опаздывающая, видно, на свидание, настойчиво колотила ребром монеты по стеклянной дверце телефона-автомата:

— Гражданин, закругляйтесь! Занимать кабину положено не больше трех минут!

…Вечер вступал в свои права…

На углу мы прощались: Владику в метро, мне на троллейбус.

— Будем надеяться, что Мария Федоровна теперь пойдет на поправку, — сказал Владик, протягивая мне руку.

И в самом деле, скоро она довольно бойко ходила по комнате на костылях и под руководством тети Тамары спускалась по лестнице во двор подышать свежим воздухом. Потом оставила костыли и стала потихонечку ходить в продовольственный магазин.

Но вот как-то под утро мне позвонила тетя Тамара и сказала, что у Марии Федоровны был сердечный приступ, приезжала «Неотложка».

Я тут же выбежал из дома.

Мария Федоровна была совсем плоха. Она лежала на диване с кислородной подушкой, возле нее, перебирая какие-то пузырьки, хлопотала старушка из дворового совета пенсионеров, в прошлом врач-терапевт. Я подошел к дивану, нащупал под одеялом руку Марии Федоровны, легонько пожал ладонь.

— Может быть, вас лучше положить в больницу, там все-таки постоянное медицинское наблюдение, уход, — предложил я.

— Нет, Ванечка, мне теперь уже ничего не поможет и ничего не нужно, кроме одного… Помнишь, в больнице я говорила о старичке, бабушкином знакомом, который гадает по святой книге? Я уже не смогу к нему попасть, да, да… Попытались бы вы его уговорить приехать сюда…

В тот же вечер мы с Владиком отправились на проспект Мира и в глубине современных кварталов увидели бревенчатый двухэтажный домик с печной трубой, торчащей над плоской крышей.

— Кудесник, бесспорно, обитает в этой избушке. А где же ему еще ворожить? — сказал Владик и ошибся.

Человек, которого мы искали, жил на десятом этаже только что выстроенного дома-башни. Мы поднялись на скоростном лифте. Дверь открыла красивая женщина в шелковом японском халате с грудным ребенком на руках. Ребенок громко плакал, и женщина качала его изо всех сил.

— Вы к дедушке? — спросила она, упреждая наш вопрос. — Когда же все это кончится? Макар Иванович, к вам пришли.

Женщина недовольно подернула плечами, повернулась и, не оглядываясь, пошла в кухню.

Мы долго стояли в коридоре, прежде чем послышались тяжелые шаги и на пороге комнаты появился высокий лысый старик в пижаме и валенках. У старика было не лицо, а маска: красные выпученные глазницы без глаз, шрам через всю правую щеку, перекосивший рот.

Я объяснил, какие дела привели нас сюда.

Слепой слушал молча, слегка кивая головой.

— Эта женщина умирает, — сказал я. — Наверняка мы передаем вам ее последнюю просьбу.

Вопреки нашим опасениям старик сразу же согласился ехать.

— Наташа! — крикнул он. — Помоги одеться!

Снова появилась женщина с ребенком, не по-доброму взглянула на нас, сказала деду:

— Ну куда же вы это на ночь глядя, Макар Иванович?

— Ты, верно, забыла, что для меня не существует ни дня, ни ночи, — мягко усмехнулся слепой. — С тех самых пор, как в четырнадцатом году в Мазурских болотах Гинденбург с Людендорфом выжгли мне глаза…

Вскоре Макар Иванович вышел к нам в коричневом костюме, в черных очках, с палкой. В другой руке он нес свою святую книгу. По-моему, это была обыкновенная книга для слепых, отпечатанная по системе Брайля.

— Женщина, к которой мы едем, тяжело больна, — сказал Владик предсказателю солдатских судеб, когда мы садились в такси.

— Вы об этом мне уже говорили.

— Да, верно. Но как бы вам объяснить… Мы, конечно, не хотим вмешиваться в ваши святые дела, но если книга скажет, что ее сына нет в живых, то это известие убьет ее раньше срока.

— Что вы, я понимаю, с какой клиентурой имею дело, — сказал Макар Иванович. — Всем, кому я гадаю, слепые тексты подсказывают, что их дети вернутся с войны. Таково свойство святой книги. И люди верят. Не верю ей только я один. Я твердо знаю, что сын мой убит в Сталинграде в Тракторном городке. Мертвые не воскресают. Чудес на этом свете, увы, нет.

Когда мы приехали к Марии Федоровне, старик, велел нам оставаться в коридоре, объяснив, что при гадании никто из посторонних присутствовать не должен.

— Иначе святая книга не скажет правды.

Гадание продолжалось минут тридцать. Наконец из-за двери послышался голос Марии Федоровны:

— Входите, мальчики, теперь можно.

Ее глаза светились радостью. Всезнающая книга старика поведала, что Виктор жив и находится в Бразилии, его не пускали домой.

— Но теперь он может проехать через перуанскую территорию, — сказал старик, опираясь уже не столько на святую книгу, сколько на газетные сообщения. — Ведь с Перу у нас теперь добрые отношения.

Мы проводили слепого гадателя до самого его дома на такси. Прощаясь, я протянул ему десять рублей.

Он пощупал бумажку самыми кончиками пальцев.

— Деньги! — оскорбился старик. — Уберите сейчас же! Я гадаю бесплатно. У меня пенсия.

На обратном пути мы еще раз навестили Марию Федоровну.

— Витюша жив! — все повторяла она.

Мария Федоровна была счастлива.

Через три дня мы провожали ее в последний путь. В похоронном автобусе вокруг гроба сидело четверо: мы с Владиком, дворничиха тетя Тамара и женщина-врач из дворового совета пенсионеров.

— Спасибо тому доброму старику Макару Ивановичу, — сказала пенсионерка, нарушая молчание. — Маруся умерла с надеждой…

Возле Химкинского речного вокзала с машиной что-то случилось, и шофер, парнишка лет двадцати, вышел из кабины и полез в мотор. На нем было отлично сшитое ратиновое пальто с воротником из морского котика, шапка-пирожок из того же меха, безукоризненно отутюженные брюки. Мы тоже спрыгнули на асфальт, чтобы поразмять застывшие ноги, и я поинтересовался у водителя:

— Вы на каждые похороны так тщательно одеваетесь?

— Ну что вы! — улыбнулся парень. — Сегодня особая статья: тороплюсь на свадьбу, женится дружок-сменщик, и я приглашен со своей девушкой в кафе «Лада»…

— Так устроена жизнь, — шепнул мне Владик. — От великого до смешного, от горя до радости…

Шофер быстро нашел неисправность, и автобус без остановки добрался до кладбища. Четверо рабочих поставили гроб на полозья и покатили его в самый дальний ряд. Могила была уже отрыта.

— Опускать сразу или прощаться будете? — спросил бригадир, дыша нам в лица стойким водочным перегаром.

— Будем прощаться, — ответил Владик.

Рабочие открыли крышку и отошли в сторону, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Владик поцеловал покойную в лоб и сказал:

— Ну, вот и все. Теперь нам не от кого будет скрывать, что бойца Виктора Стекольникова я вот этими руками похоронил под Воронежем девятнадцатого июля сорок второго года. Земной вам поклон, Мария Федоровна, матери храброго русского солдата…

Владик еще что-то хотел сказать, но голос сорвался.

Я подошел к гробу и прикоснулся губами к холодному лбу Марии Федоровны. Снег запорошил ее редкие волосы, нетающие снежинки лежали на мраморном лице.

— Можно заколачивать крышку, — донесся ледяной голос Владика.

Раздался стук молотка.

Запричитала дворничиха тетя Тамара…

Кончался студеный февральский день. Дул порывистый ветер, метя поземку по пустынной кладбищенской дороге.

1972 г.

В ЭШЕЛОНЕ

Санитарный состав грузился ночью. На бортах маленьких товарных вагонов еще не стерлись меловые надписи: «Годен под хлеб». Под хлеб вагоны теперь не годились. Они были изрешечены осколками авиабомб. В зияющие пробоины удивленно заглядывали крупные южные звезды.

Раненых укладывали на пол и на нары, устланные охапками свежей соломы. Солома пахла пшеничным полем, раздольной степью. И этот пьянящий запах напоминал, что на дворе лето, что кончают петь жаворонки, что пришла пора жатвы.

В каких-нибудь десяти километрах от лесного полустанка начинались пригороды Воронежа. Даже сейчас, сквозь шумы этой тревожной ночи, было слышно, как надрывно вздыхала земля. Бой не стихал. Там дрались товарищи тех, кого только что принесли из полевого госпиталя в эти маленькие, уже отработавшие свой век вагоны.

Ходячие покинули госпиталь еще днем. Им отдали на руки истории болезней, и они побрели на восток по пыльному большаку, помогая друг другу идти или ползти. А те, кто не мог ни идти, ни ползти, остались. Остались лежать на госпитальном полу и ждать, когда подойдет эшелон и увезет их туда, где по ночам не бывает светомаскировок и где еще не видели войны.

На рассвете к лесному полустанку выскочили два «рейнметалла». Танки неудержимо неслись прямо на госпиталь, злорадно подняв пушки-хоботы. Смерть уже незримо вошла в палаты и занесла свою кривую косу над изголовьем бойцов. Но танки неожиданно повернули назад и скрылись в перелеске. Потом стали поступать новые раненые. Их уже не привозили на ротных повозках. Их приносили просто на шинелях. Они рассказывали, что бой идет в трех километрах от госпитальных окон. И вот тогда-то все, кто мог, ушли. А кто не мог — остался. Люди тревожно поглядывали в окна, прислушиваясь к приближающемуся грохоту боя. Так они пролежали весь день.

Ночью подошел санитарный эшелон, и началась спешная эвакуация раненых. Многих, только что снятых с операционного стола нельзя было везти, но и нельзя было оставлять на растерзание фашистам. Из двух зол выбрали меньшее.

Утро застало эшелон уже в пути. Товарные вагоны тряслись нещадно, и раненые корчились от боли. Они ругали всех подряд: начпрода госпиталя, не выдавшего легкого табаку, Гитлера, машиниста, «который думает, что везет дрова».

В хвостовом вагоне, как и в остальных, было тридцать раненых и одна медсестра. Всю ночь она таскала носилки и казалась каким-то чудо-богатырем. А когда взошло солнце, раненые увидели хрупкую курносую девчонку лет семнадцати. И ее стали называть не сестрой, а сестренкой, как младшую.

— Сестренка, пить!

— Сестренка, подложи что-нибудь под ногу!

— Сестренка, сестренка!..

Сестренка нужна была всем. Тридцать взрослых солдат были теперь беспомощны, как младенцы. И, как младенцы, они нуждались в ее уходе, помощи, ласке.

На верхних нарах сидел танкист. Стеклянным, застывшим взором он смотрел на пустоту под своей шинелью.

— Сестренка! — тихо позвал танкист.

— Что тебе?

— Я хочу спросить, смогла бы ты пойти замуж за безногого?

— Пошла бы, если полюбила, — ответила сестренка и густо покраснела. В своей жизни она, должно быть, еще никого не любила и никто еще не успел полюбить ее. Она находилась в том возрасте, когда девчонки бросают куклы, но продолжают прыгать через веревочку и играть в круговую лапту. Но она уже была солдатом. Правда, для этого солдата на вещевом складе не нашлось подходящей амуниции. Все ей было велико: и гимнастерка с завернутыми внутрь обшлагами, и брюки-галифе, собравшиеся мешком у колен, и сапоги, в каждом из которых можно было поместить обе ее ноги.

Для этой девушки природа не пожалела огненных красок. На ее щеках рассыпались яркие веснушки, длинные ресницы блестели золотом и две такие же золотистые косички, повязанные синим бантом, сбегали на грудь.

Наверное, еще год назад мальчишки дразнили ее «рыжиком» и дергали за волосы. А теперь на юном, чуть озорном личике под лохматыми, непослушными бровями запали глаза взрослого, повидавшего жизнь и много понявшего человека. И эти глаза, поблекшие, печальные, молчаливо говорили о том, как измучилась девчонка.

Она все время находилась в движении, ей некогда да и негде было отдохнуть. Весь вагон был отдан раненым, а для сестренки осталась лишь одна табуретка у самых дверей. Под табуреткой лежал ее вещмешок и старенькая, надтреснутая гитара.

— Не пристреливайтесь по движущейся цели! — раздался душераздирающий вопль. — Где же буссоль? Почему привезли мины без вышибных патронов?

Это метался в бреду минометчик. Три дня назад его вынесли с передовой, но ему все еще казалось, что он воюет. Лицо бойца было песочно-серое, а щеки поросли густой черной щетиной. На вид ему можно было дать лет сорок. А на самом деле минометчик был мальчишкой, каким-нибудь годом постарше нашей сестренки. Едва очнувшись, он воскликнул:

— Ребята, а у меня немецкая монетка есть. Хотите, покажу!

Ему, ушедшему воевать со школьной скамьи, было все интересно на фронте: и дополнительные минометные заряды, похожие на мармелад, и яркие, разноцветные ракеты, которыми немцы освещали передний край, и даже пуля, застрявшая в собственной ключице.

Сестренка взяла почерневшую монету в десять пфеннигов и стала обходить раненых. Бородатые мужики, отцы семейств, притворно щурили глаза, щелкали языками:

— Вот, оказывается, она какая! Тебе просто повезло!

Им хотелось поддержать бесхитростную радость парнишки-минометчика, только что выкарабкавшегося из лап смерти.

Лишь безногий танкист отказался смотреть на монетку. Он сплюнул сквозь зубы и сказал:

— Приедешь домой, покажешь маме.

Потом по вагонам разносили чай. К чаю дали леденцы, самые обыкновенные, простые, какие до войны стоили три семьдесят кило. И от этих дешевых довоенных леденцов, завалявшихся где-то на армейском складе, вдруг повеяло давно потерянным домашним уютом. Вспомнился кипящий самовар, цветастые чашки, медовые тульские пряники…

Артиллерийский сержант по фамилии Ремехов попросил у сестренки бинт и завернул в него свою порцию леденцов.

— Домой как-никак еду, без гостинцев нельзя, — объяснил он. — Когда я приходил с работы, то Ванюшка и Еленка всегда находили в моем кармане по конфетке.

Пожилой солдат, которого все называли дядей Сашей, горько усмехнулся:

— Отвоевался ты, значит. Да и я вот отвоевался. А Россию кто будет защищать? Да и чем? У него танки, авиация, французский ром, швейцарские пушки. А у нас что: трехлинейка образца девяносто первого дробь тридцатого года, пшенный концентрат, моршанская махорка. Их козырь бьет…

Раненые молчали. Мысль о том, что же будет дальше, все время сверлила мозг. Об этом думал каждый, но никто, кроме дяди Саши, не решился сказать вслух. Что скажешь? Эти люди воевали уже год на Южном фронте. На войне они повидали «котлы» и «клещи», парашютные десанты, длинные дороги отступлений, людские пробки у речных переправ. Они пока не видели только одного: спин немцев. Чужие черные каски все время лезли вперед и вперед. И казалось, нет силы, которая могла их остановить.

— Ну что ты скажешь, Ремехов? — спросил дядя Саша и, не получив ответа, крикнул: — Сестренка, глянь, он что, уснул?

Голова Ремехова сползла с вещевого мешка и теперь вздрагивала при каждом толчке.

— Он не спит, он умер! — испуганно крикнул сосед Ремехова ефрейтор Алахвердян.

Сестренка полезла на нары и, отводя глаза, закрыла полотенцем лицо Ремехова. На остановке за мертвым телом пришли санитары. Полотенце упало, и тогда раненые увидели, что рот Ремехова приоткрыт, будто он собирается ответить дяде Саше:

— Да, значит, я отвоевался. О России позаботьтесь вы. С меня-то теперь какой спрос?

На соседнем пути остановился воинский эшелон. Еще не нюхавшие пороха солдаты высыпали из вагонов и испуганно разглядывали раненых. Молоденький ефрейтор растолкал бойцов и протиснулся к самой двери.

— Тут, я вижу, все поражены в ноги и руки. А что, в головы разве не попадают? — деловито осведомился он.

Дядя Саша приподнялся на локтях:

— Не волнуйтесь, попадают и в головы. Только тех никуда уже не везут. Их закапывают.

Последних слов ефрейтор не расслышал: сестренка быстро задвинула дверь.

— Правильно ты сделала, — одобрил безногий танкист, который все еще сидел на нарах. — Нечего им наши обрубки разглядывать. Им еще воевать надо…

Эшелон снова тронулся. И снова:

— Сестренка, попить!

— Сестренка, помоги мне повернуться!

— Сестренка, принеси огоньку!

— Сестренка! — закричал Алахвердян. — Он оставил тут свои леденцы. Мне страшно, убери их куда-нибудь…

Девушка взяла в кулачок марлевый сверток, подошла к двери. И вдруг беспомощно опустилась на табуретку. Ее плечи вздрогнули, она заплакала громко, навзрыд.

— Успокойся, зачем реветь, — растерянно сказал Алахвердян, чувствуя себя виноватым перед сестренкой.

— Не тронь ее, — сказал танкист. — Пусть немного поплачет.

Танкисту было просто непонятно, как еще могла крепиться до сих пор эта тонкая девушка с детскими косичками, не смыкавшая глаз уже вторые сутки, перенесшая страшное напряжение погрузки, не знающая ни минуты покоя в этом вагоне, пропахшем махоркой и смрадом гниющих ран. И, наконец, видевшая, как на пути к дому, к детям умер старый молчаливый солдат. Танкист нарушил молчание:

— Ну, хватит, сестренка. Иди ко мне, перекурим. Легче станет.

— Я некурящая, — ответила она, но послушно подошла к танкисту. Безногий взял у нее из рук марлевый сверток с леденцами и вышвырнул его в оконный люк. Потом свернул сестренке цигарку, выбил огонек из кресала, дал прикурить. Девушка затянулась, закашлялась, и из ее глаз опять брызнули слезы.

— Я уже не плачу. Это от табака. Не подумайте, что я какая-нибудь нюня. Я больше не буду плакать. Только ничего не говорите товарищу военврачу. А то он меня отчислит из эшелона.

— Факт, не скажем, — ответил за всех мальчишка-минометчик. — Ты хорошая. Просто на войне у всех начинают пошаливать нервы.

Больше никто ничего не сказал, словно и не видел ее слез. Сестренка снова подавала «утки», подсовывала резиновые круги под неподвижные тела, поправляла повязки, приносила воды.

Вечером, когда догорал закат и дневная жара сменялась прохладой, санитарный поезд подошел к большой узловой станции, забитой составами с ранеными, с боеприпасами, с беженцами.

— Отдыхайте, родные, — сказала сестренка. — Тут простоим до утра.

Тревожная прифронтовая ночь опускалась на землю. Слепящая темнота окутывала степь, станционные постройки, заползала в санитарные вагоны. Вокруг ни звука, ни огонька… И вдруг, разрывая тишину ночи, в небе послышался далекий прерывистый гул. Моторы выли все отчетливее, все ближе.

— Идут! — сказал дядя Саша. — Неужели сюда?

— Авось пронесет! — предположил минометчик.

Не пронесло.

Над станцией зловещими грибками повисли осветительные ракеты. Стало совсем светло. На перроне закачались длинные причудливые тени. Ударила зенитка. Тонкие огненные бусинки, мигая, понеслись вверх. Разорвалась первая бомба. Зенитка смолкла.

— Накрылись, похоже, зенитчики, — тревожно сказал дядя Саша.

— Накрылись, — вздохнул танкист.

И в тот же миг раскололась земная твердь. Бомбы посыпались на станцию, разлетаясь на тысячи осколков. Задымили составы. Упала водокачка. Вспыхнули склады. И в хвостовом вагоне двадцать девять раненых бойцов, тесно прижавшись друг к другу, ожидали своего часа. На том свете уже играли для них сбор.

— Эх, если бы ноги, — хрипло сказал танкист, — побежал бы в степь, там спасение. Эх, если бы ноги…

И тут раненый вдруг вспомнил, что в вагоне есть девчонка со здоровыми ногами, которая может убежать, спрятаться.

— Сестренка! — крикнул танкист. — Ты здесь?

— Здесь!

— Так беги. Не теряй времени. Беги в степь.

— Я не уйду никуда! — твердо ответила сестренка. — Я буду с вами.

— Уходи, ты сейчас нам ничем не поможешь, — махнул ей здоровой рукой мальчишка-минометчик. — А когда кончится бомбежка, вернешься.

Он еще что-то кричал, но его голос заглушил новый взрыв.

Потом все смолкло. Фашистская эскадрилья отбомбилась.

— Слава богу, живы, — прошептал дядя Саша.

Но в небе снова послышался зловещий рокот. На смену одной группе шла другая.

В кромешной темноте кто-то взял аккорд на гитаре.

— Сестренка, ты?

Девушка взяла еще аккорд, и раненые услышали ее низкий, грудной голос. Он лился плавно, спокойно. И только слегка дрогнул, когда на пути упали новые бомбы. Это была старая песня о том, как в гражданскую войну парнишка ушел в партизаны, а его родное село заняли белые. А потом кто-то передал его матери, что он повешен карателями. Тогда старая женщина ночью пробралась к овину, где спали офицеры, и спалила их.

Снова рвались бомбы, поднимая на воздух эшелоны, пристанционные постройки, дома. Но солдатам теперь было просто неудобно паниковать в присутствии этой хрупкой девчонки, не испугавшейся смерти.

Когда на мгновение умолкали взрывы, снова слышался спокойный голос сестренки. И раненым было уже не так страшно. Потому что старая песня вдруг напомнила им, что на этой истерзанной земле и раньше проносились опустошительные войны и что родившиеся раньше их уже вынесли все, что может вынести человек. Они вдруг почувствовали, что в огне войны нельзя исчезнуть бесследно, пропасть, что после каждого должно остаться что-нибудь хорошее на земле, как осталась после того партизана песня, дающая силу другим…

На рассвете к станции подошли спасательные команды. Саперы вытащили из-под развалин людей и погрузили их на «студебеккеры». Раненые уезжали, а сестренка оставалась: уцелевшие вагоны санитарного эшелона уходили опять к фронту.

— До свидания, милые! — крикнула сестренка раненым. — Обязательно поправляйтесь.

— До свидания, сестренка, спасибо тебе!

«Студебеккеры» покидали сгоревшую станцию. А сестренка все еще стояла на пыльной дороге, сжимая одной рукою гитару, а другой махая раненым вслед. И хотя она обещала больше не плакать, она плакала снова.

— Не плачь, сестренка! — крикнул ей минометчик. — Все будет хорошо!

И никто из нас, раненых солдат, — ни безногий танкист, ни дядя Саша, ни мальчишка-минометчик, ни другие — так и не догадался тогда спросить, как зовут сестренку, кто она и откуда. Не догадались, быть может, потому, что в ту страшную июльскую ночь сорок второго года они просто не думали, что кто-то из них спустя много лет возьмется за перо, чтобы рассказать об этой девчонке с косичками, отдавшей двадцати девяти раненым солдатам свою любовь и мужество своего сердца.

1972 г.

ГИБЕЛЬ ШТУРМОВИКА

День был без числа…

Конечно, где-нибудь далеко-далеко отсюда он глядел на мир определенной цифрой с листков отрывных календарей, приколотых к стенкам больших городских квартир или маленьких крестьянских избенок. Он был обозначен на первой полосе свежих газет, на рекламных тумбах театров, оповещавших, какую пьесу будут показывать сегодня.

Но здесь не было ни календаря, ни комнат, ни рекламных тумб, а была землянка летного состава, куда газеты приходили на восьмые, а то и на двенадцатые сутки.

Люди в летной землянке, безусловно, знали, что это был за день. Но для нас с вами теперь число не имеет никакого существенного значения.

Это был обычный день войны, так похожий и так непохожий на день минувший и день грядущий…

В тридцати километрах от летной землянки лежал огромный чужой город, окруженный со всех сторон советскими войсками. С утра горизонт заволокли тучи, и экипаж, вылетавший на разведку погоды, вернулся с плохими вестями:

— Земли не видно.

А раз не видно земли, значит, не видно и цели.

Весь день прошел в томительном ожидании вылета. После обеда, который привозили сюда же, в землянку, одни полезли на нары поспать, другие сели играть в двадцать одно на щелчки и на сигареты. На деньги здесь не играли. Общественное мнение землянки считало, что выигрывать деньги у товарища, с которым летишь в бой, предосудительно и аморально…

Потом появился полковой врач и сказал, что сейчас состоится лекция о кишечнополостных заболеваниях по плану санитарного управления фронта. Но лекция не состоялась. Две эскадрильи вызвали на КП. Но полетело только четыре экипажа. Видимость оставалась на редкость плохой.

Через пять минут машины достигли линии фронта. Заговорил передний край вражеской обороны.

Сначала стрелок крайней машины то и дело включал зеленую лампочку, давая знать пилоту, что снаряды рвутся левее. Но вот белые клочковатые шапки выглянули из-под хвоста самолета, появились правее, выше. Стрелок нажал все три сигнальные кнопки. Впрочем, это можно было уже не делать. Пилот, конечно же, и без него заметил, что машину со всех сторон обступила сплошная завеса расколотого и расплавленного металла. Казалось просто чудом, что в небе оставалось еще не пораженное пространство, где можно было продолжать полет.

Четверка краснозвездных штурмовиков вывалилась из тучи и повисла над пепельно-серым городом. Город остановил свой лихорадочный бег, съежился, полез в щели и блиндажи.

«Чтобы перепугать целый город, иногда достаточно только восьмерых крылатых ребят», — подумал стрелок крайней машины и улыбнулся своей силе.

В городе, который лежал внизу, оставалось мало мирных жителей. Они разбежались по всей стране, когда гребень войны стал подкатываться к городским стенам. А в их домах поселились солдаты. Сотни тысяч солдат. Остановились трамваи. Закрылись магазины. Некому стало ходить в кино, читать газеты. Город спешно готовили к обороне. Колокольни церквей превратили в наблюдательные пункты. На крышах институтов и школ расположились зенитные батареи. Из окон квартир высунулись пулеметные стволы. На уличных перекрестках, в парках и в скверах солдаты закапывали в землю танки, рыли окопы полного профиля, натягивали проволочные заграждения. Подвалы тяжелых каменных зданий становились блиндажами.

Многие из этих солдат еще не были в деле. Их совсем недавно пригнали из сел и хуторов, обмундировали, рассчитали по взводам, дали оружие. Сейчас, увидев группу штурмовиков, солдаты в ужасе забились в землю, уткнулись лицами в мерзлую грязь. Но они, ожидавшие неминуемой смерти, так и не услышали нарастающего воя авиационных бомб. Из бомболюков штурмовиков, из ощетинившихся пулеметами задних кабин, точно голуби, выпорхнули бесчисленные белые стаи листовок. Искрясь и кувыркаясь в блеклых лучах зимнего солнца, листовки закрывали город, притаившийся внизу.

Стрелок крайней машины все швырял и швырял за борт туго перевязанные пачки. Перед вылетом он попросил у оружейника нож, чтобы разрезать пачки. Оружейник улыбнулся и сказал:

— Ничего резать не надо. Бросай, как есть, и все.

Тогда стрелок решил, что оружейник над ним смеется. А сейчас с детским непосредственным удивлением он смотрел, как тоненькие листочки, попав в струю вихря, рожденного винтом, обретали неведомую силу. Они легко разрывали толстый, трижды перекрученный шпагат и, словно боясь, что их поймают и снова свяжут один к одному, быстро разбегались по всему небу.

Стрелок не понимал языка, на котором были напечатаны листовки, но, что написано, знал: «Солдаты и офицеры неприятельской армии, вы окружены, сопротивление бессмысленно. Сдавайтесь!»

Стрелок был мечтателем, романтиком, он прочитал много книг. Ему очень нравилось быть парламентером. Он подумал, что закованный в броню рыцарь, тысячу лет назад прискакавший к стенам осажденной крепости, чтобы пустить стрелу с такой же запиской, тоже был парламентером. И в него тоже не стреляли, не метали копья, не лили сверху кипящую смолу, потому что никто не может, не имеет права лишить жизни того, кто предлагает мир и жизнь другим…

А листовки спускались все ниже, ниже. Они уже путались в электропроводах, застревали на антеннах, ложились на бока опрокинутых трамваев.

Не прочитав листовок, город поспешил дать ответ. Заговорили сотни зенитных установок: с парламентерами решили не церемониться.

Сейчас судьбу восьмерых летчиков решало время. За какие-нибудь пять минут штурмовики достигали переднего края, выходили из-под вражеского обстрела. Но пока самолеты шли над городскими кварталами, беда могла стрястись каждый миг. Били скорострельные пушки. Небо прочерчивали пулеметные трассы. Танки отплевывались болванками. Пехота палила из винтовок и автоматов.

Стрелок крайнего самолета по-прежнему держал пальцы на сигнальных кнопках. Больше он ничем не мог помочь своему пилоту. А пилоту было сейчас нелегко. Пытаясь обмануть зенитчиков, спутать их расчеты, он то проваливал самолет вниз, то ставил на хвост, то сваливал набок. Пилот тяжело и прерывисто дышал, и стрелок слышал неясные хриплые звуки в наушниках шлемофона. Потом донесся сухой треск, видно, пилот глотнул слюну.

От этих бешеных горок у стрелка закружилась голова, появились приступы тошноты. Его крепко прижимало к сиденью; руки, голова, ноги стали необычайно тяжелыми. Он подумал, что если бы сейчас появились вражеские истребители, то невозможно было бы повернуть турель.

Впрочем, стрелок был бы рад, если б истребители появились. Тогда бы зенитчики, чтобы не попасть по своим, прекратили огонь. Стрелок не страшился воздушного боя. В бою он чувствовал себя активной, деятельной фигурой, мог защищаться, отбивать атаки, в его силах было повлиять на исход поединка. Сейчас же он был просто мишенью, по которой стрелял каждый, кто хотел.

Огонь становился все неистовей, облачка разрывов подползали все ближе, осколки со звоном впивались в плоскости и фюзеляж, оставляя рваные дыры.

Оранжевый шар возник и рассыпался совсем рядом с кабиной стрелка. Больно обожгло руку. Он не сразу уловил связь, предположил, что невзначай ударился локтем о турель. Но вдруг увидел, как на рукаве комбинезона проступает бурое пятно, и только тогда сообразил, что ранен.

«Ерунда, — решил он. — Осколочек, наверно, не больше спичечной головки. И в госпитале-то лежать не придется».

Стрелок подумал, что ему опять повезло. А в том, что ему сопутствует счастье все двадцать прожитых от самого рождения лет, он был глубоко убежден. У его лучшего друга Кольки не было родителей, а у него жили отец и мать. Он хорошо учился. Отлично играл в футбол, поэтому его знал весь город. Он полюбил очень хорошую девушку, и она его тоже полюбила. С детства ему очень хотелось летать. Он добился цели. Три года был в морской авиации, а теперь дослуживал в сухопутной. И на войне ему везло. Он горел в воздухе, разбивался на вынужденной посадке. Уже давно лежали в безвестных солдатских могилах товарищи, которые начали воевать двумя и даже тремя годами позже. А он все летал.

— Теперь-то и войны осталось всего ничего. Скоро домой, — сказал сам себе стрелок.

Еще один снаряд разорвался под брюхом самолета. Машина вздрогнула, точно напуганная птица, шарахнулась в сторону, но снова, как показалось стрелку, обрела уверенность полета.

В наушниках опять захрипело, забулькало. «Когда же дадут хорошие шлемофоны, черт бы побрал это ЧМО!» — выругался стрелок.

И вдруг он услышал, как пилот сказал отчетливо, но очень устало, словно засыпал:

— Давай…

Больше уже ничего нельзя было разобрать.

— Командир, что давай?

Наушники молчали.

— Командир, ты жив?

Он крикнул так громко, что его, наверное, можно было услышать даже без СПУ.

Ответа не было. Стрелок вскочил на ноги, резко оглянулся, будто и в самом деле мог разглядеть, что случилось в передней кабине.

Стрелок знал, что в его запасе есть всего три секунды. Потом уже невозможно выпрыгнуть из гибнущей машины, прижмет. Стрелок резко отвел турель, потянул вниз замок фонаря. Раненая рука совсем не ощущала боли. Его движения были сотни раз отработаны еще в школе воздушных стрелков. Он все делал сейчас рефлекторно, без всякого участия сознания. Мысль как бы оторвалась от тела и, с удивлением оглядывала его откуда-то со стороны.

«Неужели этого человека еще три года назад всерьез печалил проигрыш любимой футбольной команды? — удивлялась мысль. — Неужели мальчишка, сидевший в классе у самого окна, и солдат, карабкающийся из задней кабины, один и тот же человек?»

В ушах засвистело. Маленькие колючие шарики, родившиеся в животе, помчались вверх, леденя сердце, застревая в горле. Вихрь больно хлестнул по лицу, толкнул в грудь, точно хотел забросить обратно в кабину. Но вот он соскользнул вниз, над головой пронесся и исчез хвост самолета. Стрелок нащупал на груди кольцо и дернул что было силы. Стремительное падение продолжалось.

«Неужели не раскроется?» — мелькнуло в голове. И тут же он ощутил сильный удар в паху, обожгло плечи.

Свист ветра в ушах внезапно оборвался, и стрелок услышал другой протяжный звук. Нет, это уже не был прерывистый бас мотора, сопровождавший каждый полет от самого взлета до захода на посадку, когда пилот убирал газ. Это был совершенно новый шум, слившийся из множества других маленьких шумов. Вот в этот шум ворвался гудок буксирного катера на реке, кваканье зениток. Это говорила земля. Он слышал ее голос с неба.

Затем стрелок различил легкий посвист, доносящийся сверху. Птицы? Он поднял голову и увидел, как на матовой глади парашютного шелка вспыхивали и тут же гасли тусклые папиросные огоньки.

«Однако как высоко залетают пули», — удивился стрелок. Он глянул вниз. Тарелка земли, поднимаясь то одним краем, то другим и грозя шпилем какого-то собора, как указательным перстом, медленно плыла навстречу.

Но стрелка сейчас не интересовала земля. Он беспокойно шарил глазами по небу, надеясь отыскать грибок второго парашюта. Но парашюта не было.

«Дело дрянь, — подумал стрелок. — Значит, погиб командир, не успел прыгнуть».

В воздухе то там, то сям плыли белые облачка разрывов — свидетели недавнего боя. Восходящий поток играл стайкой листовок и нес куда-то далеко-далеко через весь город. Контуры трех штурмовиков таяли у дымчатой кромки горизонта. Шестеро летчиков уже вышли из-под вражеского обстрела, и крепкие крылья непораненных машин уносили их все ближе к теплу аэродромных землянок, к своим. Кто-то из стрелков выпустил красную ракету. Ее огненный след протянутой для прощания рукой прочертил небо. «Наверно, ребята посылают мне привет», — подумал парашютист, и в это время пулеметная трасса прошла над головою. Нет, это не были шальные, случайные пули. Сомнений быть не могло: земля целилась в парашютиста.

Это была дикая, звериная забава — стрелять по подвешенному в небе человеку, который совсем не может защититься, ответить выстрелом на выстрел, спрятаться в укрытие. И чем ниже спускался купол парашюта, тем больше неприятельских солдат включалось в эту дьявольскую игру.

«Почему же они никак не попадают?» — удивился стрелок.

И вдруг небо потемнело, раскололась земля, ужасная боль пронзила голову, грудь, все тело. Он хотел схватить ртом воздух и не смог. «Все-таки живым они меня не возьмут!» — это было все, что успел подумать стрелок.

А вражеские солдаты, еще не веря, что человек мертв, палили из автоматов, из винтовок, из пулеметов. Теперь даже слепой мог попасть в бездыханное тело, привязанное навсегда к стропам парашюта.

Миллионному городу было стыдно, что он насмерть перепугался человека, предложившего ему мир.

Город мстил за страх…

1973 г.

БОЙЦЫ ВСТРЕЧАЮТСЯ СНОВА

Мы едем в Польскую Народную Республику… Наши друзья за Бугом пригласили триста советских ветеранов войны побывать на месте былых сражений, вспомнить старое, пережитое.

Где же теперь мои друзья-однополчане, мои товарищи по оружию, герои Наревского и Сандомирского плацдармов, участники штурма Варшавы, освободители Щецина и Вроцлава, солдаты, которых не раз приветствовала Москва огнями победных салютов? Где сейчас бесстрашные украинские и белорусские партизаны, которые бок о бок с польскими патриотами громили фашистские полки в Липских и Яновских лесах? Чем ныне заполнены дни бывших узников Майданека и Освенцима, которых не согнули пытки, не сломил голод и зловещий пепел крематориев не заставил забыть о человеческом достоинстве?

Отыскать ветеранов не составляло особого труда. Люди это заметные, видные. Нет, не былыми заслугами живут герои войны. Первые в бою, они стали первыми и в труде. Капитан запаса А. Е. Смирнов, получивший звание Героя Советского Союза в боях на Одере, теперь начальник конструкторского бюро в научно-исследовательском институте, лауреат Государственной премии. Ефим Маневич, комсомольский работник гвардейской дивизии, прошедший славный путь от стен Москвы до камней Берлина, теперь доктор экономических наук. Бывший командир эскадрильи А. Ф. Михайлов работает бригадиром передового совхоза. Давно не командует артиллерийской батареей капитан Н. Д. Могильный: артиллерист стал преподавателем математики. Плавит сталь бывший разведчик А. Н. Петренко. Делает мебель бывший пулеметчик М. Н. Васин. Лечит людей врач Н. Ф. Харламова, перенесшая все ужасы Освенцима…

И вот когда все эти люди встретились на Белорусском вокзале столицы, чтобы занять места в «Поезде дружбы», точно по иронии судьбы в один из городов Западной Германии слетелись на свое сборище ветераны иной армии. Это были недобитые оберсты, гауптманы, фельдфебели и унтер-офицеры, едва унесшие ноги из-под Ленинграда и Курска, Варшавы и Гданьска. И весь этот сброд, смердящий трупным ядом, выстроился в колонны и под треск барабанов принялся горланить: «Померания принадлежит нам!», «Мы хотим назад в Судеты!», «Берлин — Штеттин — всего 135 километров!».

Я прошелся по вагону и прислушался, о чем в этот поздний час говорят ветераны, неожиданно собравшиеся вместе спустя много лет после окончания войны. Нет, никто из них не призывал к захватам чужих земель, и никто не измерял расстояние по карте от границы и до границы. Сквозь огонь войны наши герои бережно пронесли самую дорогую мечту — мечту о мире.

И вот сейчас, когда там, на Западе, юродствовали политические мертвецы, в «Поезде дружбы» наши ветераны, неторопливо попыхивая сигаретами, рассуждали о сугубо мирных делах: об урожае, о работе, об успехах детей и внучат…

Мой сосед по купе Андрей Иванович Никулин, на широкой груди которого едва уместились боевые ордена, никогда не мечтал о военной карьере. Он родился в семье потомственных ткачей Морозовской мануфактуры и думал стать ткачом, как его отец и дед. И вовсе не потому, что ему захотелось повоевать, совсем юным парнишкой в семнадцатом году записался в Красную гвардию. Он взял винтовку и отправился на баррикады, потому что кадеты и юнкера выступили против власти рабочих.

Андрею Ивановичу пришлось учиться не на мастера, а на красного командира. Курсанту объединенной военной школы имени ВЦИК Советов Андрею Никулину выпала великая честь: он стоял в Кремле на посту № 27 у квартиры Владимира Ильича Ленина. Не раз ему доводилось беседовать с великим вождем. Он охранял Ленина на конгрессах Коминтерна, на съездах партии. А потом снова фронт, борьба с бандами, подавление кулацких мятежей.

Так и не удалось Андрею Ивановичу вернуться к станку. То у западных, то у восточных границ нашей Родины начинало подозрительно пахнуть порохом. И потомственный ткач Никулин стоял на боевом посту.

О своем участии в освобождении Польши генерал Никулин рассказывает кратко:

— Командовал танковым соединением. Танкисты форсировали Вислу и, смяв фашистскую оборону, ворвались в Варшаву. Войну закончили в Берлине. Вот, пожалуй, и все…

Я гляжу на славного советского генерала и думаю: отчего так скромны победители и почему петушатся те, кому мирные люди — ткач Никулин, учитель Могильный, столяр Васин и инженер Смирнов, в суровую годину ставшие солдатами, — всыпали по первое число?

На следующее утро я еще раз подумал о том, как нехвастливы настоящие люди, прошедшие сквозь огонь. Я сидел и читал ответы на анкету, которую провела редколлегия стенной газеты «Поезда дружбы». На первый вопрос: «Расскажите о своем участии в боях за освобождение Польши» — ветераны отвечали односложно: «Был командиром авиазвена», «На польской земле сражался в партизанском отряде», «Форсировал Вислу», «Дрался под Варшавой».

Зато на второй вопрос ветераны отвечали очень подробно. Этот вопрос анкеты был поставлен так: «Есть ли у вас друзья в Польше?» И триста ветеранов сказали: «Да, есть!»

«Первым населенным пунктом на территории Польши, куда мы пришли, была пограничная станция Тересполь. Навстречу нашим бойцам вышли крестьянки и поили молоком. Хотелось бы увидеть этих женщин и сердечно поблагодарить их. М. Деревянко, бывший зам. командира полка, мастер масложиркомбината».

А. Ющенко, майор запаса, ныне начальник отдела кадров крупного предприятия, написал:

«17 января наш батальон вырвался вперед, и мы заняли позиции на хуторах под городом Плоньском. Однако под нажимом превосходящих сил противника батальон начал отходить. Я был ранен. В это время появилось два польских танка, и танкисты под огнем вывезли меня с поля боя».

«В январе 1945 года фашисты гнали 50 000 узников Освенцима через деревню Горный Ястшемб, — писала белорусская подпольщица Н. Т. Цветкова. — Там я бежала и скрывалась в семье рабочей Анны Коцур, матери четверых детей».

Читаешь эти короткие строчки и воочию видишь, как тесно переплелись судьбы польских и советских людей…

Еще и еще ответы на анкету:

«В ночном воздушном бою мой самолет был сбит. До прихода наших войск меня укрывал в лесу польский крестьянин. Сейчас я везу ему в подарок золотые часы. Как хочется увидеть и обнять этого мужественного человека! Герой Советского Союза Иван Хрущев».

«На улицах Познани, — написал бывший начальник штаба гвардейской минометной бригады Б. В. Шипов, — одно наше орудие было остановлено сильными автоматными очередями. Минометчики не знали, откуда неприятель ведет огонь. И тут к нам подбежал польский юноша и сказал, что восемь фашистов засели на крыше. Этот же юноша показал нам скрытый ход на чердак».

Десятки других советских ветеранов вспоминали, как польские граждане вели наших разведчиков к переправам, помогали тащить орудия, показывали расположения вражеских батарей. Но кто были эти люди, они не знали. Тогда, в разгаре боя, под убийственным огнем, некогда было знакомиться, записывать фамилии, обмениваться адресами. И вот теперь, спустя много лет, ветераны мечтали разыскать своих товарищей по борьбе. Но возможно ли это сделать в большой стране, когда неизвестны ни фамилии, ни адреса?

И оказалось, что возможно. Эти встречи произошли. Более того, их было сотни и сотни. На этих встречах пролились скупые солдатские слезы радости, в которых, как в зеркале, отразилось фронтовое братство русских и поляков, великая дружба двух наших народов…

Скажем прямо, участникам «Поезда дружбы» так и не удалось всем вместе проехать по Польше. Как шутили сами ветераны, поезд уже на границе был взят штурмом, а его пассажиры рассеяны и пленены. Жители многих городов и деревень хотели обязательно увидеть советских ветеранов у себя, обнять на пороге своих домов, угостить лучшими кушаньями. И чтобы побывать всюду, откуда шли сердечные приглашения, «Поезду дружбы» пришлось бы колесить по дорогам Польши не один месяц.

Сначала ветераны разделились на восемь, потом на двадцать, потом на пятьдесят групп, но и этого оказалось мало.

Вот почему в город Радом мы приехали совсем маленькой группой. Нам предстояло посетить экономический техникум, выступить на табачной фабрике, на заводе имени генерала Вальтера. А нашему товарищу Герою Советского Союза Михаилу Федоровичу Орлову хотелось побывать в маленькой деревне Михов, близ Радома.

— Если останется время, то съездим и туда, — сказал представитель горкома партии товарищ Ян, слегка удивленный этим желанием гостя.

Но едва мы появились в экономическом техникуме, как поняли, что у нас уже не останется времени для посещения табачной фабрики, завода и для поездки в Михов, куда так рвался Михаил Федорович.

Сначала нас приветствовали ученики, потом мы смотрели их чудесные выступления, и наконец нас повели в учительскую, чтобы угостить чудесным тортом со свежими фруктами. Нам устроили такую сердечную встречу, что мы даже не заметили, как пролетело время и за окном повисли мутные, осенние сумерки. Михаил Федорович взглянул на часы, забеспокоился и сказал, что пора ехать в деревню.

— Ни в какую деревню вы не поедете, — запротестовали учителя. — Мы вас просто не отпустим.

— Дорогие товарищи, — сказал Орлов, — спасибо вам за ваш сердечный прием. Но завтра утром мы уезжаем в Краков, а мне обязательно надо попасть в Михов. Видите ли, за освобождение этой деревни я получил орден Ленина и Золотую Звезду Героя. Но это не главная из причин. В Михове живут мои друзья, без помощи которых наши танкисты не смогли бы прорвать фашистскую оборону.

И Михаил Федорович рассказал учителям, что же случилось тогда под деревней Михов.

Танковая рота под командованием старшего лейтенанта Орлова с боями ворвалась в Михов. Деревню разделяла на две части река Радомка. Командирский танк устремился к мосту. В это время из домика выскочил юноша и стал подавать танкистам отчаянные знаки руками. Орлов открыл люк.

— Вы взорветесь на мосту! — крикнул юноша. — Мост заминирован. Под ним сидит фашист.

Танкисты выскочили из машин, незаметно подползли к мосту. Не успел гитлеровец опомниться, как с кляпом во рту был доставлен к командиру роты.

— Залезай на танк и показывай брод! — приказал фашисту Орлов. — Поведешь на мины, взорвешься сам!

Гитлеровцы, засевшие на том берегу, поняли, что советские танки на мост не пойдут, и открыли артиллерийский огонь. Один из советских танков вспыхнул. Осколком снаряда был убит и пленный фашист. Огонь становился все сильнее. Вдруг старший лейтенант заметил, что с другого берега бросился к ним еще один польский парнишка. Он пробежал несколько шагов по льду и вдруг провалился в воду. Но парень поплыл среди ледяной крошки. Фашисты стреляли по нему из автоматов. Парень выкарабкался на берег и подбежал к танкистам.

— Прямо идти нельзя! — крикнул он. — В лесу стоят три артиллерийские батареи, а на железнодорожной платформе установлено тяжелое орудие. У немцев танки. Вам нужно поворачивать налево. Там есть брод.

И Орлов поступил так, как сказал парень. Танковая рота выскочила в тыл немцев, уничтожила четыре вражеских танка, много орудий…

— Я хочу обязательно найти этих пареньков, — закончил свой рассказ Михаил Федорович.

Директор техникума крепко обнял Орлова и сказал:

— Теперь мы понимаем, что вам надо обязательно попасть в эту деревню.

Мы распрощались с учителями и сели в машину.

— Михов? — переспросил водитель. — Такой деревни у нас нет. Здесь есть деревня Мнишек. Эту деревню, я знаю, брали советские танки.

— Нет, мне кажется, что деревня, которую мы брали, называлась Михов. Впрочем, я мог и спутать.

— Наверное, это все-таки Мнишек, — сказал представитель горкома товарищ Ян. — Съездим в Мнишек. Это недалеко.

Михаил Федорович приник к окну. Навстречу нам как бы выскакивали аккуратные домики, утопающие в еще не опавшей зелени яблонь.

У бетонного моста через небольшую речушку водитель остановил машину.

— Мы приехали, — объявил он.

— Да, это та самая деревня! — воскликнул Михаил Федорович, выпрыгивая на асфальт. — Вот костел, где лежали наши раненые. А вон там, чуть выше моста, — он показал рукой, — плыл юноша, который предупредил нас об опасности.

Между тем деревня уже спала, и только в окнах корчмы, прилепившейся к самому мосту, горел свет. Оттуда доносились голоса.

— Подойдем к корчме, — предложил представитель горкома партии, — быть может, крестьяне помнят тех юношей, которые помогли танкистам.

В корчме сидело человек пятнадцать местных жителей. Здесь было весело, тепло и уютно.

Товарищ Ян поздоровался с крестьянами и сказал:

— Друзья, к вам приехал танкист, который отбил у фашистов вашу деревню.

Тут же, словно по команде, за каждым столиком освободилось место и от каждого столика закричали, чтобы танкист выпил именно здесь.

— Прошу не шуметь, — сказал корчмарь, выходя из-за стойки. — Вы уже выпили по стаканчику, а я трезв. Танкист, который освобождал нашу деревню, должен выпить за мой счет. Я все равно не продам вам водки, и вам нечем будет угощать танкиста.

— Спасибо, друзья, — сказал Михаил Федорович. — Но мне хотелось бы знать, кто из вас был здесь в день того боя.

— Многие из нас были, — ответил пожилой крестьянин, которого звали Владислав Водарский. — Здесь у моста немцы подожгли русский танк. Крестьяне вытаскивали из танка раненых солдат.

— Я их тоже вытаскивал, — сказал Орлов.

— Танкисты были обожжены, у одного парня не было ни рук, ни ног, — продолжал Водарский. — Мы их положили в доме учительницы. Парень умер в тот же день, двое других танкистов — на следующий. Их похоронили на главной площади Радома. Там теперь стоит памятник.

А еще через минуту мы уже знали имена юношей, которые помогли тогда танкистам. Тот, который сообщил Орлову, что мост заминирован, был брат Владислава Водарского — Водарский Ян. А с другого берега приплыл его товарищ Антон Сяра.

— Они здесь?

— Нет, Ян и Антон давно живут в Радоме, — объяснил Владислав Водарский, — вот их адреса…

Было уже около полуночи, когда наша машина вернулась в Радом и остановилась у дома на улице Жеромского, где жил Антон Сяра.

В доме уже, конечно, спали. Мы постучали в дверь. В комнате послышались шаги, и на пороге появился хозяин, высокий плотный мужчина средних лет.

— Антон Сяра — это я.

Михаил Федорович отступил на шаг и со словами «Так это был ты!» бросился обнимать друга.

И тут мы разъяснили ничего не понимающему Антону Сяре, что перед ним командир танкистов, которому в тот огненный день он показал, где расположены фашистские орудия.

Теперь уже Антон кинулся целовать Орлова.

— Ты остался жив! — только и мог вымолвить он. Тем временем жена Антона, Станислава, уже накрыла стол и пригласила нас в столовую.

— Скажи, Антон, что заставило тебя, тогда совсем мальчишку, рисковать жизнью — плыть под пулями в ледяной воде? — спросил Орлов.

— А ты мне скажи, что заставило тебя прийти сюда, чтобы освободить мою родную деревню? — вопросом на вопрос ответил Сяра и поднял тост за фронтовое братство, за кровь, пролитую на поле боя. — Да, — сказал Сяра, — я действительно был тогда мальчишкой, а теперь у меня растут трое сыновей. Ты тоже был совсем юн. Сколько тебе было лет?

— Считай сам, — улыбнулся Орлов. — Сегодня мне исполнилось тридцать восемь. И я рад, что в день своего рождения я сижу с тобой.

В доме Антона Сяра мы просидели еще долго. А наутро он заехал за нами в гостиницу на машине, и мы отправились на улицу Млодзановского, в дом, где жил Ян Водарский, разметчик завода имени генерала Вальтера.

Потом Орлов, Водарский и Сяра пошли к обелиску, у основания которого никогда не увядают живые цветы. В скорбном молчании стояли они у могилы танкистов, которые погибли, освобождая польскую деревню…

А «Поезд дружбы» уже отправлялся в Краков. Но мы еще успели забежать на обувную фабрику «Спорт», где работает заместителем начальника заготовительного отдела Антон Сяра. Прямо в цеху состоялся стихийный митинг. Орлов обнял Антона и Яна и сказал лишь несколько слов:

— В бою за освобождение их родного села я получил Золотую Звезду Героя. И я хочу сказать вам, что Ян и Антон проявили тогда ничуть не меньше мужества, чем советские танкисты…

Всю дорогу до Кракова Михаил Федорович Орлов молчал. Нетрудно было догадаться, что творилось в его душе.

— Такой день рождения бывает только один раз в жизни, — проронил он. — Вот уже сколько лет в моем городе Слуцке я выступаю перед молодежью с воспоминаниями о войне. И я всегда рассказываю, как в одном бою нашей танковой роте пришли на помощь два неизвестных польских героя. Теперь я знаю их имена…

Участники «Поезда дружбы» вновь почувствовали себя солдатами: ожили, растревожились в душе воспоминания грозных военных лет. По старой армейской привычке ветераны вставали рано. Они до синевы скребли бритвами щеки, утюжили одежду, чтобы в штатских костюмах иметь безупречный строевой вид.

Однажды рано утром, умываясь, я увидел человека, тело которого покрывали аляповатые наколки.

— Моряк? — спросил я.

— Нет, завмаг. Заведую овощным магазином в Москве. — И, видя мое недоумение, сказал: — Вас, верно, удивляют мои наколки? Но я не могу обижаться на художника. Он делал их ночью, в темноте, а утром его должны были вести на расстрел.

После завтрака я отыскал Николая Ивановича Писарева (так звали моего нового знакомого) и вынул свой блокнот.

— Это невеселая история, товарищ, — сказал Писарев. — В сорок первом наша часть стояла у самой границы и уже двадцать второго июня приняла бой. Но силы были слишком неравны. Фашисты захватили меня в плен, и я оказался в Освенциме. Одно время нас гоняли разгружать песок на товарную станцию. И вот как-то в песке мы обнаружили сверток. В нем были кусок хлеба и сигареты.

Конечно, мы решили тогда, что кто-то случайно потерял сверток. Но с той поры мы каждое утро находили в песке хлеб. И мы поняли, что какой-то добрый и мужественный человек, рискуя собственной жизнью, по ночам пробирается в вагоны.

Вскоре мы увидели этого человека. Это был старый часовой мастер, который жил тут же на станции. Как-то он подошел к гитлеровскому посту и предложил охранникам по стакану водки. Солдаты выпили. Часовщик поболтал с ними о каких-то пустяках и ушел в дом. На следующий день он опять угостил охрану водкой и как бы между прочим попросил у солдат разрешения дать нам хлеба.

Часовой мастер познакомился с немцами, и они ему позволяли кое-когда кормить нас. У старика было двое сыновей и две дочери. Они подходили тоже к нам и незаметно совали нам хлеб. Ты понимаешь, товарищ, дети были сами голодны, но отдавали свой хлеб нам. Такое забыть невозможно…

Я был самый молодой из военнопленных, и старый часовщик жалел меня больше всех. Однажды он с разрешения немцев завел меня в дом и налил тарелку супа. Потом выслал детей на улицу и сказал мне тихо: «Колька, ты знаешь, что вас все равно сожгут в печах. Бегите. Завтра я напою охранников пьяными. Вы хватайте оружие и бегите».

Старик подвел меня к окну и сказал: «Бежать надо вон туда, к Висле. На том берегу лес. Одежду для вас я спрячу в песке. Скажи об этом своим товарищам».

Но фашисты, видно, заподозрили что-то неладное и больше на станцию нас не гоняли. Я попал в другую команду, и мы копали канаву в лесу. Каждый день на работе умирало несколько узников. Но мы должны были приносить в лагерь трупы товарищей, и там нас пересчитывали всех вместе — мертвых и живых.

Как-то на цель-аппеле нас оказалось девяносто девять вместо ста. Один мертвец пропал. И нас вместе с охранниками вернули в лес искать труп.

Когда мы подходили к лесу, по рядам узников тихо передали: «Мертвец спрятан. Будем затягивать поиски до темноты. Там по сигналу набрасываемся на охрану и разбегаемся. Кто трусит — пусть отойдет в сторону».

Наступил вечер, а мы все еще никак «не могли» найти мертвое тело. Но вот один из заключенных громко крикнул: «За Родину!» И в то же мгновение послышался предсмертный хрип семерых фашистов.

В Освенциме завыли сирены, взвились ракеты. Со сторожевых вышек ударили пулеметы. По нашему следу пустили собак…

Я бежал через лес к Висле, как мне показал старый часовой мастер. А в лесу уже трещали автоматы, раздавалась немецкая речь. Лес был полон фашистов. Теперь я полз, низко прижавшись к земле, определяя по вспышкам сигарет, где идут патрули. Под утро я переплыл Вислу.

«Эй, дядя!» — услышал я вдруг за своей спиной.

Я оглянулся и увидел двух польских школьников.

«В деревню не ходите, — предупредили они, — всюду немцы, ищут бежавших из Освенцима».

Мальчишки отдали мне свои скудные школьные завтраки.

А я шел и шел на восток. Кругом рыскали эсэсовцы. Как затравленный зверь, я метался по лесу. Я потерял счет дням, у меня не было ни крошки хлеба, я замерзал. И тогда мне стало все равно. Я вышел из леса, зашел на какую-то станцию, сел на скамейку и уснул. Меня разбудили жандармы и привели к офицеру. Перед офицером на столе лежала бумага, испещренная длинной колонкой цифр. Это были лагерные номера беглых узников. Я понял, что погиб. Достаточно было жандармам сорвать с меня рубашку, как они бы обнаружили на моем теле освенцимский номер.

«Кто ты?» — спросил офицер. «Я поляк». «Почему здесь?» «Бежал из рабочего эшелона».

Немец владел польским не лучше меня, но все же догадался, что я плохо говорю по-польски. Он вызвал переводчика. Тот, конечно, сразу увидел, что я русский, но не подал виду.

«Пан офицер спрашивает, почему поляк не умеет говорить по-польски?» — перевел он.

«Я из-под Львова, — соврал я. — Больше жил среди украинцев, забыл родную речь».

«Он говорит правду, — подтвердил переводчик. — Мне тоже известно, что поляки из Западной Украины отвратительно говорят на своем языке».

Меня заперли в камеру. Вскоре сюда же втолкнули молодого русского парня. Парень сказал, что его выбросили на парашюте к партизанам, но он угодил прямо в лапы к фашистам.

Вечером случилось страшное. Меня и парашютиста пошали в баню. Я кричал, что простужен, что мне нельзя мыться, но меня никто не слушал. Я вынужден был раздеться, и тогда парашютист увидел на моей груди лагерный номер: «3456».

«Они знают, что ты из Освенцима?» — озабоченно спросил парашютист. «Нет», — ответил я.

Парашютист поговорил с банщиком-поляком, и тот принес пузырек туши. Ночью в камере при бледном свете луны, который проникал сквозь крохотное оконце, парашютист расписал мое тело замысловатыми узорами. Номер исчез.

Утром парашютиста увели, и я его больше никогда не видел. А меня отправили на немецкую фабрику, где трудились поляки-невольники. Польские рабочие прекрасно понимали, что я русский, но ни один не выдал меня…

Николай Иванович закурил, отвернулся к окну. Потом сказал:

— И если ты можешь видеть меня сегодня живым, товарищ, то этим я обязан десяткам незнакомых мне польских братьев. Кто они? Я знаю только фамилию часовщика, который прятал для меня хлеб, вдохновил на побег и накормил тарелкой супа. Его фамилия — Цвиклицкий. Одного из сыновей звали Яном, а старшую дочь Вандой. Я даже найду их дом…

Через два дня ветераны приехали в Освенцим и прошли за колючую проволоку в бывший лагерь смерти, ныне музей.

Нам не нужен был экскурсовод в Освенциме. Экскурсовод у нас был свой…

Писарев вел нас по Освенциму. Он показывал нам газовые камеры, где душили людей, карцеры площадью в один квадратный метр, куда сажали сразу четырех человек, виселицы, плиту из бронированной стали, перед которой расстреливали пленных…

Мы стояли у огромной горы человеческих волос: перед сожжением пленников стригли. Мы видели куколку с разбитой головой. Много лет назад палач сапогом выбил ее из рук маленькой девочки, а девочку живой бросил в костер…

А Николай Иванович рассказывал. Он рассказывал, как в суровую зиму узников раздевали догола и оставляли на снегу на всю ночь. Как на глазах у матери расстреливали сына. Как люди, не выдержав пыток, бросались на колючую электропроводку. Как изможденные люди носили на руках своих больных товарищей, потому что, если человек ложился на землю, его тут же убивали. Николай Иванович рассказывал нам, как на этом клочке земли было уничтожено четыре миллиона людей, и библейский ад по сравнению с Освенцимом казался раем…

Потом мы смотрели кинохронику, которую создали операторы, вошедшие в лагерь с первыми советскими солдатами… Мы видели на экране рвы, заваленные человеческим пеплом, гигантские склады очков, зубных щеток, кисточек для бритья, детских распашонок. Это все, что оставалось от людей, загнанных за колючую проволоку лагеря смерти.

Сразу же по окончании фильма ветераны уезжали в Катовицы.

— Но я не могу ехать, пока не разыщу кого-нибудь из Цвиклицких, — сказал мне Николай Иванович. — Придется мне второй раз бежать из Освенцима, — улыбнувшись, добавил он. — Знаешь, давай убежим вместе. Теперь это не так страшно…

Мы миновали тяжелые лагерные ворота, и теперь Писарев вел меня по узенькой тропинке, по которой много лет тому назад фашисты гоняли его на станцию разгружать песок из вагонов. Наконец тропинка вывела нас к массивному серому дому, стоящему у переплетения путей. Мы поднялись на второй этаж и оказались в кухне.

— Посмотри, — сказал мне Писарев, — вот стол, за которым я тогда обедал. Значит, Цвиклицкие все еще живут здесь.

Николай Иванович постучался в комнату. Он был смертельно бледен, руки его дрожали, как в лихорадке. На пороге появилась женщина.

— Что угодно?

— Ванда, неужели ты меня не узнаешь? Я Колька!

— Колька! — прошептала она. — Ты жив? Мы думали, что тебя сожгли. Папа вспоминал тебя перед смертью.

— Он умер?

— Да. Но он дожил до победы. А Янек здесь. Он получил квартиру в городе. Наш Янек стал инженером, он строит дома. Поехали к Янеку. Вот-то будет радость!

Ванда предварительно позвонила брату, и для Янека наше появление не было столь неожиданным, как для его сестры. И все же Янек Цвиклицкий ощупал Николая Ивановича, точно хотел убедиться, что перед ним материальное тело, а не святой дух. Он все время спрашивал:

— Колька, да как ты мог спастись из этого ада?

А Николай Иванович отвечал:

— Благодаря тебе, Янек, благодаря Ванде и вашему отцу.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла интересная молодая женщина, которая вела за руку мальчугана.

— Не узнаешь, Колька?

— Не узнаю.

— Это наша Ирэна. Помнишь, когда ты у нас обедал, она тоже караулила тебя от немцев во дворе.

Николай Иванович сидел в кругу большой дружной семьи Цвиклицких, и все смотрели на него глазами, полными слез и счастья.

— Нам уже пора ехать, — сказал наконец Писарев. — Наши давно уже в Катовицах.

— Да брось ты, Колька, — запротестовал Янек, — Я отправлю тебя в Катовицы на такси, на поезде, на чем угодно! Но неужели ты думаешь, что я отпущу тебя без обеда?

И все самое лучшее, что было в тот день в городских магазинах, явилось на стол. А радио Катовиц в честь приезда ветеранов начало передавать концерт советских песен. И все мы дружно подхватывали мотив…

Наступил вечер, а вместе с ним и пора прощания. Янек вызвал такси и отправился провожать нас на вокзал.

— Колька, — все повторял Янек, — как тебе удалось выбраться из этого ада?

Над городом зажигались вечерние огни. Из школы возвращались дети. В ресторане играла музыка. Там танцевала молодежь. Мы ехали по возрожденному, счастливому польскому городу Освенциму. И только труба давно погасшей печи крематория, вздыбленная к небу, напоминала о миллионах человеческих жизней, загубленных на этой земле.

1961 г.

ЗА ПОРОГОМ НАШЕГО ДОМА

Сначала я очень хотел увидеть места былых сражений, страны, которым мы, советские солдаты, принесли свободу.

Мечта моя сбылась. Я увидел возрожденный Будапешт, могилы моих товарищей в румынских Карпатах, счастливые улыбки пражских девушек…

А потом журналистские пути-дороги повели меня все дальше от порога моего дома. Я побывал в такой огромной стране, как Соединенные Штаты Америки, и в маленьком Люксембурге, мне довелось увидеть жаркую Индию и холодную Исландию, норвежские фьорды и пальмы Греции.

Я проехал много лишь по знойной Сахаре и с горсткой смельчаков на маленькой парусной шхуне проделал путь от Ленинграда до холодных берегов Гренландии.

Я испытывал огромную радость открывать для себя новые страны и города, знакомиться с жизнью иноязычных народов, с их стремлением и надеждами, тревогами и твердой верой в будущее.

ЗНАМЕНИТАЯ ДИНАСТИЯ

Мы едем по Альфёльду. По обеим сторонам шоссе сплошным золотистым океаном разлились до самого горизонта поля. Колышутся на ветру, точно разбушевавшиеся волны, тугие колосья пшеницы, задрав огненные диски, глядятся в голубое безоблачное небо подсолнечники, клонятся под тяжестью янтарных початков стебли кукурузы.

Под арками автомобильных мостов, перебирая камушки, картаво поют свои неумолчные песни говорливые речушки и ручейки. Безукоризненно ровными линиями прочерчивают степь лесозащитные полосы. Среди кукурузно-подсолнечного раздолья, словно островки, выбегают к большой автомобильной дороге белокаменные альфёльдские села. Внешне они очень похожи друг на друга: те же добротные строения, утопающие в зелени садов, те же певучие журавли над колодцами, тот же разноцветный ковер полей, что начинается сразу же за околицей.

Альфёльд — это Венгерская низменность, которая пролегла на восток от Дуная. Весь Альфёльд ровен, как блин. Здесь нет ни горных хребтов, ни холмистых возвышенностей, ни впадин. Словно какой-то великан, перешагнув через Дунай, специально прошелся гигантскими катками по этим просторам. И не просто прошелся, но и напитал их живительными, благодатными соками.

Даже никуда не сворачивая с дороги, видишь, как несметно богата и щедра альфёльдская земля. Наша машина то и дело обгоняет грузовики, наполненные до самых бортов зерном и овощами. Навстречу нам везут племенных быков, свиней, овец. На обочине дороги — множество велосипедистов. Едут маленькие ребятишки и здоровенные парни, женщины в цветастых деревенских юбках и почтенные старики в высоких бараньих шапках. И все они умудряются каким-то чудом подвешивать с разных сторон к велосипеду самые необычайные грузы. Из лукошек и корзинок выглядывают розовые пятачки поросят, слышится кудахтанье кур, кряканье уток.

Да, богата и щедра земля Альфёльда. Она может прокормить много, очень много людей. Но до освобождения страны она не кормила даже тех, кто ее взлелеял, выхолил, украсил садами, обильно полил потом и кровью. Нигде в Венгрии не было столько нищих, безземельных крестьян, как тут. Целые альфёльдские села состояли из одних батраков, работавших в помещичьих латифундиях.

— Земли, леса и воды в этой части равнины с незапамятных времен принадлежали графам Алмаши, некогда одной из самых знатных фамилий Венгрии, — рассказывает нам заведующий свинофермой госхоза Мезехедеш Шандор Бенцик.

Мы приехали в госхоз под вечер, перед заходом солнца. Его косые лучи поднимали пар над лугами. Только что прошел проливной дождь, стало прохладнее, повеяло близкой осенью. Сквозь окна просторной квартиры заведующего фермой хорошо видна главная улица центральной усадьбы. На ней встали двухэтажные дома, школа, детские ясли, магазины, кинотеатр.

Улицу перерезает узкоколейка. По ней взад и вперед снуют маленькие, совсем игрушечные паровозики. На таких же игрушечных платформах важно переезжают необычные пассажиры — телята, гуси, индюки. Хозяйство на центральной усадьбе большое: мясокомбинат, винокурни, мельницы, мыловарни.

Шандор Бенцик — кряжистый, крепкий старик с молодыми острыми глазами. На нем длинный старомодный сюртук, под которым видна жилетка. Старый Бенцик неторопливо раскуривает трубку и рассказывает о былом.

— Да, да, графы Алмаши были могущественными людьми. Их знали не только у нас в Венгрии, но и во всей Европе. Первые графы дрались на рыцарских турнирах, охотились на оленей и диких кабанов, их потомки согнали мужиков с земель, построили фабрики и заводы. А мы, Бенцики, из поколения в поколение пасли графских свиней. Свинопасами были мой отец, дед и дед моего деда. Вот почему, когда я чуть-чуть подрос, меня тоже определили в свинопасы. Первого декабря двенадцатого года я навсегда забросил свой школьный ранец и взял в руки хлыст…

— Как вы хорошо помните эту дату! — удивился я.

— Еще бы! — сказал Бенцик, пуская кольца дыма. — Разве можно забыть день, когда кончилось детство и началась самостоятельная жизнь! Шли годы, и постепенно я стал неплохим свинопасом. Работа моя была, конечно, тяжелой, грязной. Однако я полюбил свое дело, полюбил животных, работал честно, на совесть. Но вот когда я, грязный и усталый, шел после работы деревенской улицей, кто-нибудь из парней обязательно кричал мне вслед:

— Смотрите, вон идет его величество графский свинопас!

И все дружно принимались хохотать.

Шандор не понимал, над чем потешаются эти глупые люди, что они находят веселого в его профессии. Отец Шандора тоже был свинопасом, но кто мог сказать о нем что-нибудь худое? Разве он не в поте лица зарабатывал свой хлеб? Конечно, наверное, приятнее родиться графом, чем свинопасом, но разве свинопас не человек? Где справедливость? Бенцики растят свиней, а графы Алмаши их едят. Что же труднее: вырастить свинью или съесть ее в жареном или копченом виде? Почему же смеются над трудом, а не над праздностью и бездельем?

Еще прошло много лет, и вот когда виски графского свинопаса начали покрываться первым инеем, он заметил, что его сыновья становятся совсем взрослыми. И Шандор, как и каждый отец, всерьез задумался над их будущим. Всю жизнь он работал, и всю жизнь над ним издевались, кололи глаза тем, что он свинопас. И Шандор Бенцик, конечно, не хотел, чтобы и над его сыновьями смеялись всю жизнь. И хотя ему никогда не было стыдно, что он возится со свиньями, он сказал детям:

— Выбирайте себе любое дело, только не идите в свинопасы. Вот вам мой отцовский наказ. А когда я умру, то положите со мною в гроб мой хлыст. Пусть вместе со мной умрет последний свинопас из рода Бенциков.

Заведующий фермой выбил из трубки потухший пепел, и его сосредоточенное, задумчивое лицо озарилось доброй улыбкой:

— Но оказалось, что я собрался умирать очень рано. Наступила новая жизнь, и я помолодел лет на тридцать. Это я сужу хотя бы по тому, что меня, пожилого человека, решили послать на зоотехнические курсы. Потом я работал старшим свинопасом, теперь заведую фермой. Названия и должности меняются, работа же остается прежней: ухаживаю за свиньями. Только теперь никто не говорит, что профессия свинопаса такая постылая. Ведь окорока и колбасы едят уже не графы, а простой народ.

Шандор Бенцик замолчал, и разговорить его было трудно. Он добавил лишь, что в госхозе основная порода свиней — знаменитая монголица. Сейчас он занимается выведением новой, еще более продуктивной породы. Но работа не закончена, и говорить о ней рано. А вообще его жизнь прошла без всяких приключений; за границей он нигде не был, из Мезехедеша почти никуда не выезжал, но очень хотел бы попасть в Москву, познакомиться с советскими свиноводами…

Но оказалось, что в жизни Бенцика были поистине героические страницы. Я узнал об этом на следующий день, когда вместе с директором госхоза товарищем Тибором возвращался в город Бекешчабу. Дорога шла через густую столетнюю дубраву. Навстречу нам проехал объездчик на двуколке, запряженной гнедым конем, и казалось, мы очутились в дремучем нехоженом лесу. Но вот лесную тишину разорвал пронзительный гудок паровоза. От неожиданности я вздрогнул.

— Недалеко станция, — пояснил директор. — Вот там-то и похитил Бенцик своих свиноматок.

— Похитил свиноматок? Зачем же ему надо было похищать свиней?

Директор засмеялся:

— Э, да я вижу, старик умолчал о самом интересном. Это на него похоже. Скромен. Больше всего на свете боится показаться хвастливым. Придется мне продолжить рассказ.

Осенью сорок четвертого года гитлеровцы под ударом советских войск откатывались на запад, специальные фашистские команды, а попросту грабители, отбирали у людей все, что можно было отобрать. На станции они устроили огромный загон, куда из Мезехедеша и других сел пригоняли свиней. И вот настало время, когда со станции должен был уйти в Германию последний эшелон. Свинарники были пусты. Последние животные тревожно хрюкали в загоне.

Старый свинопас хорошо понимал, что если фашисты увезут этих последних монголиц, то может исчезнуть ценнейшая порода. Шандор Бенцик никогда не считал себя храбрым человеком. Но, не раздумывая, он пошел на героический шаг. Ночью Бенцик проник в загон. Если бы хоть одна свинья тревожно взвизгнула, часовые спохватились бы и застрелили на месте старого свинопаса. Но Бенцик хорошо знал норов своих любимиц. Перед рассветом за два часа до начала погрузки Бенцик осторожно вынул шесть досок из забора и через проем вывел одну за другой десять свиноматок. Их он спрятал у надежных людей на хуторах.

А война уходила на запад, к Будапешту и Балатону, к австрийской границе. Стих грохот орудий, и люди в Мезехедеше стали возвращаться к мирным делам. И вот тогда Шандор Бенцик отдал народу похищенное им стадо.

За спасение, сохранение и разведение монголицы родина присвоила бывшему графскому свинопасу премию имени Кошута.

— Остается только сообщить, — заключил свой рассказ директор совхоза, — что теперь у нас тысячи голов монголицы, потомков тех десяти свиноматок, которых угнал из фашистского загона Шандор Бенцик…

И снова вокруг нашей машины полыхает хлебное море. Мы продолжаем путешествие по Альфёльду, счастливой земле свободных хлебопашцев и животноводов. Я думаю о знаменитой династии свинопасов Бенциков, которая пережила в Народной Венгрии династию светлейших графов Алмаши. Иначе и не могло быть. За многие века династия графов не принесла никакой пользы Венгрии. Династия же свинопасов приумножила богатства народа. Ее знает, ею гордится весь этот благодатный край. А о династии графов Алмаши вспоминают лишь иногда, да и только потому, что она в некотором роде имеет отношение к славной трудовой династии свинопасов Бенциков.

Венгрия,

1967 г.

ОСТРОВ СОКРОВИЩ

Мы решили путешествовать по Шри Ланка впятером; корреспондент французской газеты «Юманите» Жак Кан, сотрудник вьетнамского телеграфного агентства Ле Чен, польский журналист Ришард Фрелек, правдист Олег Скалкин и я. До этого никто из нас не был на этом острове, все здесь для нас в диковинку, лишь Ле Чену что-то напоминает его родину — Вьетнам.

Наша международная журналистская группа остановилась в фешенебельном отеле «Маунт Лавиния», который дыбится своими остроконечными крышами в густом кокосовом лесу на самом берегу Индийского океана. За окном номера расстилается бескрайняя голубая ширь. Огромные волны, возникнув у самого края горизонта, стремительно несутся к берегу и, разбившись о камни, умирают, оставляя после себя вспененные брызги.

В «Маунт Лавинии» не чувствуется дневного зноя. В номерах с потолков спускаются громадные вентиляторы. Они рождают настоящие вихри, и, чтобы прикурить от спички папиросу, надо выбегать в коридор. Возле стен номеров стоят «эр-кондишены» — установки, нагнетающие холодный воздух. Включишь «эр-кондишен», и тогда, конечно, не страшны ни изнуряющее солнце, ни дышащий зноем океан.

В ресторане гостиницы все напитки — фруктовые соки, лимонад, пиво — подают со льдом. Для иностранцев здесь английская кухня: в меню неизменные тертые супы, рыба, яичница с беконом, пудинги, ростбиф и микроскопические ломтики хлеба, поджаренные на плите.

На эстраде стонут скрипки. Я улавливаю знакомый мотив. Сингальский джаз исполняет нашу родную «Дубинушку». Раскатистый бас великого певца Федора Шаляпина донес и сюда, на берега тропического острова, знаменитую русскую песню. Гордо и величественно звучит она в безмолвном зале, в окна которого заглядывают своими листьями-метелками кокосовые пальмы.

Редких посетителей ресторана обслуживают босоногие официанты, одетые, впрочем, как и все здешние мужчины, в белые рубашки и длинные, до самого пола, юбки. Один из официантов принимает заказ, другой повязывает салфетку, третий сервирует стол, четвертый несет суп, пятый картофель…

От «Маунт Лавинии» до центра Коломбо добрый десяток миль. Дорога петляет среди густых пальмовых рощ, идет вдоль самого берега океана. Вчера мы осмотрели огромный порт, один из древнейших в мире — ему два тысячелетия, побывали в музеях, в зоологическом саду. А сегодня с утра мы собираемся у подъезда отеля, чтобы отсюда начать свое путешествие по острову. Раскаленное солнце поднялось уже высоко над океаном и дышит жаром на улицы Коломбо. По океанскому берегу мчатся переполненные поезда. Это едут в столицу из пригородов рабочие кокосовых, чайных, деревообделочных фабрик, грузчики и докеры.

Но вот к нам подкатывает крошечный «фиат». Из него выскакивает невысокий сухощавый человек, одетый в европейское платье. Это Винсент Амасурая — наш шофер и гид. Тут же мы узнаем, что у него два дома в Коломбо, а за городом — земельный участок. Кроме того, он состоит на службе, куда ему вовсе не обязательно являться каждый день. Поэтому он успевает еще возить по острову туристов.

— Простите, но как ехать? — удивляется Олег Скалкин. — Мы просто не поместимся все в вашем автомобиле.

— Как не поместитесь? — спокойно отвечает гид. — У меня все рассчитано. Очень даже поместитесь. Двое сядут рядом со мной, трое сзади. Кто-нибудь свесит ноги в багажник. Попробуйте…

Мы пробуем и помещаемся. Правда, посадкой руководит наш гид.

— Вы вот, — хлопочет он, — будете смотреть вон в то окно, только выньте руки из карманов, их вам лучше скрестить на груди. Вы подожмите ноги, а вот вы, наоборот, вытяните их. Ну и отлично.

— М-да, — вздыхает Ле Чен, зажатый со всех сторон своими мощными соседями. — Но что поделаешь, надо ехать. Уже начался период проливных муссонных дождей, и через день-другой в путь собираться будет поздно.

— С муссоном не шутят! — поддерживает его Винсент Амасурая. — Зальет дороги — не проедешь. Я вижу, вы не очень довольны моей машиной. Поэтому я сбавляю цену на двадцать пять рупий с человека. Дешевле никак нельзя. Я беру вас на свой пансион, буду платить за питание и гостиницу.

Может быть, потому, что, забравшись в машину, никто из нас уже не в состоянии выбраться из нее без посторонней помощи, мы соглашаемся ехать с Винсентом Амасурая. Наш гид устраивается поудобнее, снимает ботинки и нажимает босой ногой на стартер. Фыркая и чихая, машина делает прыжок и срывается с места.

…Только мы выехали из Коломбо, как оказались в густом тропическом лесу. Деревья стоят настолько тесно, что их кроны сходятся в один огромный зеленый шатер. Эта живая крыша дает сплошную тень и спасительную прохладу.

Без топора по лесу передвигаться невозможно. Между исполинских стволов пробивается молодняк, ниже его — колючий кустарник, еще ниже — пышная трава. И все это смешалось, сплелось, встало непроходимым барьером по бокам шоссе.

Лесные породы деревьев нам незнакомы. Какие-то большие деревья стелются своими стволами прямо по земле, на других распустились сказочно большие красные цветы.

— Видите гигантские стволы? — приходит нам на помощь Амасурая. — Это атласное дерево. Вон гадапора. А это надун.

Ровной стрелой прорезает дебри автомобильная дорога. Непередаваемо величав и красив тропический лес. Все темнее вокруг, все прохладнее.

— Это уже джунгли? — спрашивает у гида Ришард Фрелек.

— Нет, до джунглей еще далеко. Тут кругом живут люди.

И словно в подтверждение его слов, чаща неожиданно расступается, и у самой дороги появляется десяток хижин маленькой лесной деревни. Строения очень просты: несколько бревен, положенных друг на друга и покрытых сверху высушенными пальмовыми листьями, — вот и вся хижина.

Жак Кан предлагает:

— Давайте считать слонов. Сколько мы их увидим? Кто первый заметит слона, тому фант.

Мы охотно принимаем предложение. Правда, в игре могут принять участие не все: Олегу Скалкину и Ле Чену, сидящим в середине, ровным счетом ничего не видно.

Ле Чен пытается высунуться из-за затылка Винсента Амасурая. Вскоре он заявляет, что как будто бы видит на дороге слона. Оказывается, это не слон, а лавка. Под ее навесом смуглый юноша торгует кокосовыми орехами. Вместо брюк на нем кусок материи, расписанный цифрами, испещренный изображениями книг, коробок, бутылок, в руках у продавца черный дождевой зонт.

Наш проводник останавливает машину, и мы пользуемся случаем, чтобы поразмяться.

— Хотите отведать кокосовое молоко? — спрашивает он.

Получив утвердительный ответ, Винсент покупает шесть огромных орехов, вынимает из багажника острый нож и пробивает им отверстие в тупом конце плода. В орехе литра два мутноватой тягучей жидкости, напоминающей по вкусу сок недозрелого арбуза.

— Что, не нравится? — спрашивает нас Амасурая, который уже успевает осушить свой орех. — Прекрасно утоляет жажду. Конечно, к кокосовому молоку нужно привыкнуть. Для меня же кокосовое молоко — лучший в мире напиток!

Затем с большим трудом мы снова усаживаемся в машину.

Стройные кокосовые пальмы, на которых гроздьями висят золотистые плоды, попадаются нам на всем пути, начиная от самого Коломбо. Мы едем все еще где-то недалеко от берега, потому что до нас доносится глухой рокот океанского прибоя.

— В прибрежных местах лучше всего растет пальма, — поясняет Винсент. — Она любит вдыхать запах океана.

Трудно переоценить значение кокосовой пальмы в народном хозяйстве страны. Дерево дает шесть урожаев в год и начинает плодоносить уже с пятилетнего возраста. Пожалуй, ни из одного дерева не получают так много различных продуктов, как из кокосовой пальмы. Недаром здесь его называют «деревом жизни». Прежде всего листья пальмы идут на покрытие хижин. Из ее древесины изготовляют всякие резные статуэтки, шкатулки, коробки. Если надрезать ствол кокосовой пальмы, из него потечет сок, из которого после перегонки получают арак (водку), тодди (пальмовое вино) и уксус. Но самые ценные продукты добываются из кокосового ореха. Оболочка дает койр — кокосовое волокно. Из высушенной мякоти плода, которая называется копрой, получают масло. Это масло, в свою очередь, идет на производство маргарина, мыла, гуталина. При выжимке масла получается прекрасный питательный корм для скота и высококалорийное удобрение для полей.

Сотни тысяч тонн кокосового масла, копры, койра вывозятся в различные государства мира: в Англию, США, Австралию, Индию, Пакистан, Нидерланды, Италию.

— Надо очень много повозиться, чтобы разделать кокосовый орех, — говорит Винсент Амасурая. — И за каждую высушенную тысячу кокосовых орехов наш крестьянин получает ничтожно мало: несколько рупий!

— Слон! — вдруг кричит Жак Кан.

Действительно, навстречу нам важно и величественно движется огромный слон. Из его пасти опускается до самой земли толстая металлическая цепь. А погоняет это чудовище молоденький паренек, одеяние которого состоит всего лишь из одной коротенькой набедренной повязки.

Наверное, этот парень никогда в жизни и не носил другой одежды: брюк, ботинок. К счастью, на острове всегда жарко. Как узнает наш гид, погонщика слона зовут Матевадера.

Жак Кан вынимает блокнот и спрашивает Матевадеру:

— Это ваш слон?

— Нет, что вы! Я не настолько богат, чтобы прокормить Бинго. — И Матевадера громко хохочет при мысли, что его приняли за обладателя такого сокровища. — Бинго принадлежит восемнадцати семьям нашей деревни. Мы его сообща кормим, и он работает на нас всех.

— А что ваш слон умеет делать?

— Все, что нужно. Ведь слон — это наш подъемный кран. Бинго вырывает деревья, носит камни, которые мы ему привязываем к цепи. Кроме того, мы его сдаем внаем — на стройку в город Ратнапуру. Там он носит кирпичи и бревна.

Жак дает Матевадере рупию.

Но Матевадера со свойственной деревенским жителям непосредственностью говорит:

— Бинго принадлежит восемнадцати семьям. И все, что он зарабатывает, и все, что ему дарят господа иностранцы, мы делим на восемнадцать частей. Так, что господин, вы подарили мне всего пять центов.

Жак дает Матевадере еще пять рупий, и теперь тот доволен.

Следующего слона замечает Ришард Фрелек. Мы просим Винсента Амасурая остановить машину. Но у того распланирована каждая минута.

— Господа, если вы будете задерживаться возле каждого слона, то мы уже никогда не сможем возвратиться в Коломбо, — говорит он.

Впрочем, интерес к слонам у нас скоро пропадает. Они теперь все чаще встречаются на дороге. Вот погонщики купают в реке целое стадо слонов. Слонам тоже жарко: нещадные солнечные лучи пробивают даже их толстые шкуры. Слоны весело барахтаются в воде, выпуская из своих хоботов-брандспойтов мощные водяные струи.

Еще несколько часов пути, и мы приезжаем в город Ратнапуру — один из крупных центров страны. В сущности же, это совсем небольшой городок — в нем несколько десятков тысяч жителей. Как же это так получается?

— Ратнапура — это город самобытных умельцев, — объясняет гид. — Здесь процветает много древних промыслов. Изделия мастеров Ратнапуры известны по всей стране и за ее пределами.

Здешние ремесленники группируются по профессиям, и каждый цех занимает отдельные кварталы, как это было в средневековых европейских городах. Дом ремесленника обычно двухэтажный. В верхнем этаже — жилье, в нижнем — мастерская, она же и лавка. Ремесленник здесь работает и здесь же продает свои изделия, образцы которых выставляет на тротуар. Возле лавки громко и пронзительно кричат мальчишки, предлагая прохожим купить товары. Винсент Амасурая останавливает «фиат» на бойком перекрестке, и мы заходим в одну из лавок-мастерских. Несколько человек, сидя прямо на полу, вырезают из брусков черного дерева маленьких слоников — прекрасные сувениры. Черное дерево отличается необычайной крепостью. По просьбе Винсента один из ремесленников берет в руки железный молоток и с силой ударяет им по небольшому бруску. Брусок не только не раскалывается, на нем не остается даже малейшего следа от удара.

Но не поделками из черного дерева известна Ратнапура. Она славится другим. «Ратна» по-сингальски означает «самоцвет», «пура» — город. Ратнапура в переводе на русский — «город самоцветов». С незапамятных времен в окрестностях города добываются алмазы, сапфиры, рубины, аквамарины, топазы, гранаты, аметисты, а в самом городе имеется множество гранильных мастерских. Один из каждых пяти жителей города или ищет, или обрабатывает, или продает драгоценные камни. Много веков назад торговлю самоцветами захватили в свои руки арабские купцы, и поэтому-то еще в средние века цейлонские драгоценности были известны всему миру под названием магометанских камней. И до сих пор гранильным ремеслом здесь занимаются исключительно мавры.

В первой же гранильной мастерской мы познакомились с мавританским юношей Хамедом Султаном. Сложив по-турецки ноги, он сидит перед деревянным станком, похожим на ручную швейную машину. Станок наглухо вделан в земляной пол. Правой рукой с помощью бечевы, привязанной к деревянному пруту, мастер придает вращательное движение оси металлического диска, а левой прижимает к диску рубиновый камешек, закрепленный на другом прутике. Мы восхищаемся работой гранильщика Хамеда Султана. Не имея никаких измерительных инструментов и приборов, он на глаз вытачивает на драгоценных камнях миллиметровые грани. И камень, приобретая все более четкие формы, ярко вспыхивает красным огнем.

— Искусство гранения драгоценных камней передается из рода в род, — поясняет Винсент Амасурая. — Будьте уверены, что отец Хамеда, его дед и дед его деда тоже были гранильщиками.

Из мастерской мы направляемся в центр города на улицу ювелирных магазинов. В их роскошных витринах лучатся, играют всеми цветами радуги несметные сокровища: драгоценные камни всех размеров и форм.

— Вот эти сапфиры для медальонов. А вон этими рубинами украшают золотые перстни и брелоки, — показывает гид.

Мы видим слона из черного дерева, глаза которого сделаны из крупных бриллиантов. В витринах выставлены золотые браслеты, портсигары, статуэтки, усыпанные аметистами, гранатами, сапфирами, топазами, аквамаринами, рубинами.

— Хорошо бы взглянуть, как добываются эти камни, — говорит Олег Скалкин.

— О, это не так сложно, — улыбается Винсент Амасурая. — У меня есть приятель, крупный промышленник, у него много шахт.

Едем к приятелю Винсента Амасурая.

Высокий полный человек любезно раскланивается с нами и приглашает в дом. Большой особняк со множеством комнат говорит о богатстве и достатке хозяина. Всюду дорогая мебель, на стенах старинные картины голландских мастеров.

— Ах, как жалко, что вы ничего не увидите! — всплескивает руками промышленник, узнав о цели нашего визита. — Прошли ливни, и шахты затоплены. Все работы прекращены. Кругом одни убытки, одни расстройства…

Он долго еще рассказывает нам, как трудно ему живется.

Наша компания покидает дом промышленника, несколько раздосадованная. Но Винсент Амасурая нас успокаивает:

— Мой приятель что-то преувеличивает. Тут на каждом шагу шахта. Какая-нибудь да работает. Ничего, найдем…

Минуем большой мост, проложенный через бурную, стремительную реку, берега которой покрыты буйной растительностью, оставляем машину на дороге и идем пешком в деревню, которая называется Элапата. Крыши ее остроконечных хижин виднеются невдалеке сквозь густую листву.

— На этом берегу местность повыше, сюда, должно быть, и не дошла вода. Здесь мы и посмотрим шахты, — ободряет нас Винсент.

Мы озираемся в надежде увидеть мощные копры, шахтные строения. Но ничего нет. Проходим деревенскую улицу, вызывая немалое удивление жителей, особенно мальчишек, минуем небольшую рощицу. Перед нами открывается узкая долина.

— Ну, вот, не зря ходили! — восклицает наш проводник. — Эта шахта, конечно, работает.

Глядим туда, куда показывает Винсент Амасурая, и видим трех полуголых людей, склонившихся над какой-то ямой.

— Где же шахта?

— Так вон она и есть!

Мы подходим к яме. Один из рабочих стоит по пояс в воде, в руках у него большая плетеная корзина. Другой лопатой нагребает ему в корзину песок, смешанный с гравием. Третий сидит на корточках и наблюдает за двумя другими.

— Это надсмотрщик, — поясняет Винсент Амасурая. — Он следит, чтобы рабочие не спрятали самоцветов. Правда, иногда землекопы умудряются проглатывать камни. Но надсмотрщик не должен зевать.

Насыпав корзину доверху, рабочие промывают песок до тех пор, пока на дне ее не останутся только камешки. Тогда они внимательно рассматривают их и, не найдя драгоценных, выбрасывают. И все начинается сначала.

— Россыпи драгоценных камней залегают здесь совсем неглубоко, — рассказывает Винсент Амасурая. — Яму копают обычными лопатами, землю из нее вытаскивают ведрами и высыпают в отвал. Вот и вся шахта. К отвалу по небольшому каналу подводится вода, и всю вынутую землю промывают вот в таких корзинах. Если попадаются драгоценные камни, они остаются на дне. Способ этот старый. Так, наверное, добывали самоцветы и тысячу лет назад.

— Эдак ведь каждый может искать рубины и аквамарины! — восклицает Жак Кан. — Взял лопату, ведро и корзину…

— Не скажите, — останавливает его Винсент Амасурая. — Прежде, чем рыть шахту, надо иметь по крайней мере тысячу рупий.

— Для чего же? — удивляется журналист из «Юманите».

— Земля принадлежит помещику. Чтобы начать работы, ему нужно уплатить. Он же и получает львиную долю добытых драгоценных камней. Ведь помещику принадлежит не только земля, но и все, что лежит в ней.

— Много ли вы зарабатываете? — спрашивает Ришард Фрелек одного из рабочих.

— Когда как, — отвечает человек, стоящий в воде. — Четыре года назад мы, шестеро рабочих, нашли два камня стоимостью в двадцать тысяч рупий. Хозяин щедро заплатил нам: семьсот рупий. С той поры мы больше не находили таких дорогих камней. Но мы не теряем надежды. Ведь нам может повезти еще раз!

Рабочий закашлялся, и из его груди вырвался надрывистый, болезненный хрип. Потом он снова взялся за работу.

К машине мы возвращались молча. Я шел и думал о тяжелом труде этих худых, измученных людей, которые весь день работают в воде под палящими лучами экваториального солнца, наживая ревматизм и чахотку. Работают для того, чтобы камни, добытые их рабочими руками, засверкали в ожерельях и браслетах обленившихся заморских аристократок.

И Ратнапура — город самоцветов не казался таким уж блистательным и сказочным…

За Ратнапурой селения встречаются все чаще и чаще. Теперь они стоят не в лесах, а прямо по обочинам большой автомобильной дороги. В центрах поселков на возвышенности, огражденной камнями, растут священные деревья — предмет поклонения буддистов. Хижины в селениях низкие, душные, поэтому вся жизнь людей проходит на улицах.

Завидя машину, торговцы кокосовыми орехами, апельсинами, бананами начинают пронзительно и зазывно кричать. Тут же местные кулинары готовят пищу, и люди, съев чашку риса, обильно приправленного перцем и пряностями, ложатся отдыхать прямо на землю, накрыв головы кусками белой материи.

Машин на дорогах мало, больше повозок. В качестве тягловой силы здесь используются маленькие одногорбые животные — зебу.

Неподалеку от дороги рабочие строят какое-то замысловатое сооружение, уже достигшее высоты двухэтажного дома. Состоит это строение из длинных жердей, привязанных одна к другой листьями пальмы. Снизу и доверху к жердям подвешены кокосовые орехи, бананы, ананасы. Далеко вокруг разносится терпкий запах тропических фруктов. Легкий ветер колышет матерчатые плакаты с текстами на сингальском языке.

— Что это за строение, такое легкое даже для лета, без окон, без дверей, без крыши?

Винсент Амасурая мучительно долго подбирает слово:

— Как это у вас называется? Вот все время помнил, а сейчас забыл. Ах да, крематорий!

— Крематорий!

— Да, да! — отрицательно качает головой наш проводник (сингальцы говорят «да», отрицательно качают головой так, как у нас, когда говорят «нет»). Умер какой-то богатый буддист. Его тело, по нашему обычаю, будут сжигать в этом специально построенном лесном крематории.

А дорога, петляя, поднимается вверх. Скоро начнется Центральное нагорье, самая высокая часть острова. Эта местность состоит из горных цепей и обрывистых долин, по которым мчатся широкие стремительные реки, низвергаясь вниз живописными водопадами. К берегам одной из таких рек — Калу-ганги мы и держим свой путь.

Сейчас в горы проложены автомобильные магистрали. Но еще недавно надо было приложить немало сил и трудов, чтобы добраться до этих мест. Недаром горные районы Цейлона дольше всех сопротивлялись английским колонизаторам. Лишь в прошлом веке англичанам удалось силой оружия распространить свое влияние и на Центральное нагорье.

За окном автомобиля уже иной ландшафт, иная природа. Исчезла величавая кокосовая пальма. На смену ей пришли другие растения. Вот тянет свои золотистые початки навстречу солнцу высокая кукуруза. Мы видим какие-то рослые деревья, на стволах которых сделаны глубокие надрезы, и узнаем, что это начались знаменитые каучуковые плантации. На деревьях из надрезов выступает сок, называемый латексом. Он настолько густой и вязкий, что, чуть-чуть застыв, растягивается, как резина.

Надрез на каучуковом дереве делается раз в сутки, обязательно рано утром. Выделившийся латекс рабочие собирают в большие плетеные корзины. Один рабочий обслуживает обычно полтора-два гектара плантаций.

В центре плантации виднеется одноэтажное здание каучуковой фабрики. Пытаемся найти хозяина, но нам объясняют, что он живет в Коломбо и на своей фабрике появляется очень редко. Его замещает надсмотрщик Джозеф Спирил.

Вместе с Джозефом мы заходим на фабрику. Воздух здесь настолько горяч и тяжел, что с непривычки у нас начинает кружиться голова. В помещении топятся огромные котлы. Женщины — а их на фабрике большинство — варят в котлах латекс, смешанный с водой и муравьиной кислотой. Смесь эта нагревается до тех пор, пока не свертывается. Затем из смеси выжимают воду с помощью деревянных валков. Из-под валков выскакивают уже готовые листы каучука длиною в пятьдесят и шириною в тридцать сантиметров. На каучуковые листы наносят ромбический рисунок, чтобы при транспортировке они не склеивались друг с другом.

— Теперь вам остается осмотреть только коптильную камеру, — говорит Джозеф Спирил.

Мы выходим из помещения, углубляемся в лес и вскоре подходим к небольшому сараю.

— Здесь мы коптим листы каучука, чтобы предохранить его от порчи, — поясняет надсмотрщик.

Мы простились с Джозефом Спирилом, и наша машина снова помчалась вперед. Вскоре каучуковые плантации остались позади. Теперь шоссе обступали небольшие деревья, напоминающие наш орешник. Это знаменитое шоколадное дерево. Оно дает лиловые плоды. Из них извлекают зерна, сушат, а затем размалывают специальными жерновами. Полученный порошок и есть всем хорошо известное какао.

Немало встречается нам по пути и рисовых плантаций. Рис — основная пища жителей. Рисом они завтракают, обедают и ужинают.

Ле Чен просит остановить машину у кромки рисового поля. Проблема рисоразведения его очень интересует: ведь и на его родине — во Вьетнаме — рис является основным продуктом питания.

Крестьянин в широкой соломенной шляпе погоняет двух буйволов, которые тянут допотопную деревянную соху. На рисовое поле обильно пущена вода, поэтому человек и животные вышагивают в жидком глинистом месиве.

По нашей просьбе Винсент Амасурая подзывает крестьянина,-задает ему вопросы и переводит его ответы нам.

— Я подготавливаю поле для посева, — рассказывает крестьянин. — Потом поле мы будем выравнивать ногами и досками. Затем спустим избыточную воду и посеем зерно. Мы собираем два урожая в год. Быки эти не мои, так же как и земля. И быков и землю я арендую у помещика.

Крестьянин прикрикнул на быков, и они лениво поплелись по полю.

А дорога все поднимается и поднимается в горы. Неожиданно впереди показывается какое-то озеро.

— Откуда вода? Здесь не должно быть никакого озера! — удивляется Винсент Амасурая.

Мы подъезжаем ближе, и нам открывается картина бедствия. Прошли тропические ливни и залили горную впадину. Еще утром здесь зеленели поля, теперь они скрылись под водой. Ливень затопил и деревню. От дома к дому на больших лодках плавают мужчины, спасая нехитрый скарб. У дороги, прижав к себе детей, громко и жалобно причитают женщины:

— Горе нам, горе! Погибли посевы! Что будут есть наши дети?

— Муссон не любит шутить, — мрачно говорит Винсент. — Попытаемся проехать проселочными дорогами.

И вот уже два часа наш «фиат» упорно карабкается по горным тропам. Слева, точно скрытая ловушка, простирается бездна. Вдоль дороги сплошной стеной стоят деревья, и лишь иногда на повороте мы видим, как глубок и крут обрыв. Ехать очень трудно, и наш гид вкладывает все свое умение в искусство вождения машины. Наконец ему удается вновь выскочить на асфальтированную автомобильную дорогу. И тут нас застигает проливной тропический ливень. Теперь, на большой дороге, он не страшен. А начнись ливень немного раньше, он мог бы смыть машину с горной тропы в пропасть.

Водяной поток с силой бьет о крышу машины. Это действительно поток! Завеса дождя скрывает от глаз и скалы, и лес, и ветхие крестьянские хижины. Кругом одна вода, вода, вода…

К шуму дождя вскоре присоединяется густой раскатистый рокот, какой обычно издают при испытании авиационные моторы. Но моторостроительных заводов в стране пока нет, и мы вопросительно смотрим на Винсента Амасурая.

— Это бушует Калу-ганга, — отвечает он.

Мы проезжаем какой-то поселок, и наш гид останавливает машину у каменного здания, стоящего на самом берегу реки. Это отель. К нам навстречу выбегает бой в белоснежной одежде и распахивает такой огромный зонт, что под ним свободно укрывается весь «фиат».

Потом на открытой веранде мы пьем душистый чай и смотрим, как под нами внизу бесится Калу-ганга, принявшая в свои объятия потоки дождевой воды. Постепенно ливень стихает. За вспененными мутно-желтыми волнами Калу-ганги встает противоположный гористый берег.

— Вон там, на том берегу, начинаются джунгли, — поясняет Винсент Амасурая и рассказывает нам много интересного.

Джунгли растут быстро. Стоит людям ненадолго оставить возделанный участок земли, как его немедленно поглощают джунгли. Не проходит и пяти лет, как на месте заброшенных рисовых плантаций, оросительных систем опять шумит лес. Человек веками борется с джунглями. Чтобы раздобыть землю для посева, крестьянин в сухое время года поджигает джунгли. На выжженных местах, которые называют ченами, крестьянин сеет зерно. Первые годы чены, обильно сдобренные золой деревьев и кустарников, хорошо плодоносят. Затем, не получая удобрений и хорошей обработки, которых не в силах дать земле бедняк-крестьянин, чены резко снижают урожайность. Тогда крестьянин выжигает новый участок, а старый опять захватывают джунгли.

В нехоженых лесах обитают дикие слоны, леопарды, обезьяны, волки, змеи. Бурные многоводные реки прорезают лесные дебри. На реках тоже кипит жизнь: охотятся за рыбой пеликаны, кричат фламинго, застыв на одной ноге, выслеживают добычу цапли. Сквозь прибрежные камыши продираются на водопой дикие кабаны.

Много кровожадных зверей обитает в джунглях. Но пожалуй, самыми страшными для человека являются маленькие насекомые — москиты. Они набрасываются на путника целыми роями. Есть только одно спасение от москитов: масло, которое выжимают из жесткой травы — цитронеллы. Это масло, идущее на изготовление лучших духов и туалетного мыла, отличается пронзительным ароматом! Его-то и не выдерживают москиты.

Маленькие зверьки мангусты спасают жителей лесных деревень от другого врага — ядовитых змей. Мангусты смело вступают в бой со страшными кобрами и всегда выходят победителями.

Много неожиданного таят для путешественника джунгли. И нужны долгие годы, чтобы понять их законы, почувствовать себя здесь в безопасности…

Тропический вечер спускается внезапно. Вот только что знойные солнечные лучи еще золотили верхушки деревьев. Но солнце зашло, и все погрузилось во мрак. Не видно ни деревьев, ни хижин поселка. Ничего. И только Калу-ганга напоминает о себе своим неумолчным говором, да зеленоватым светом вспыхивают то здесь, то там летающие светлячки.

И снова петляет между вздыбившихся камней горная дорога. То она стремительно падает вниз, теряясь в лесной чащобе, то возносится к верхушкам скал. И тогда нам открываются величавые гребни гор, уходящие неровными линиями за облачную дымку горизонта. Где-то там, на западе, ввинчивается своей острой вершиной в небо легендарный Адамов пик. Это самая высшая точка острова. Адамов пик знаменит тем, что на нем иногда выпадает снег.

Если верить древним легендам, то в райском саду, якобы благоухавшем на склонах этого пика, бог создал первых людей. Библейский бог поступил разумно, избрав для рая этот сказочный остров, где всегда лето, где много зелени, где прямо на деревьях растет хлеб и какао, молоко и корица.

Жителю тропических лесов прокормиться куда проще, чем обитателю засушливых равнин, северной тундры или густых прерий. Труд человека здешняя благодатная земля оплачивает щедро и обильно.

Но что позволяли себе делать в этой стране колонизаторы?

Одно из предместий Коломбо до сих пор сохранило название Стив Айленд, что означает Рабий остров. Еще не так давно здесь, в Стив Айленде, колонизаторы торговали людьми.

В Канди — одном из прекраснейших городов тропической Азии — столетний монах показал нам в буддийском храме пожелтевший от времени человеческий зуб.

— По преданию, это зуб Будды, — сказал монах. — Тот, кто владеет этим зубом, непобедим: он царствует и повелевает.

В дни празднеств в этот храм приходили жители, чтобы поклониться, наивно веря в чудодейственную силу зуба. Англичане-колонизаторы попрали нравы и верования миролюбивых островитян. Они отобрали у сингальцев зуб Будды. Может быть, англичане думали, что зуб Будды поможет им царствовать в стране Шри Ланка?

Четыреста с лишним лет Цейлон был жемчужиной, которой владели разные иностранные колонизаторы. Все сокровища острова они присваивали себе.

Не раз жители острова, доведенные до отчаяния, брались за оружие, чтобы сбросить ненавистное чужеземное иго. И тогда английские военные корабли расстреливали в упор маленькие рыбачьи поселки. И тогда английские солдаты, кичившиеся культурой и цивилизацией своей страны, шли по острову, неся смерть и разрушения. Восставшим вырывали языки, выкалывали глаза, рубили головы. Все это делалось для того, чтобы внушить людям страх перед всемогущей британской короной. Англичанам не помог ни зуб Будды, ни сверхдальние батареи военных кораблей. Огонь и железо оказались слабее воли людей, боровшихся за свободу своей родины.

…За Канди начинаются районы чайных плантаций. Цейлонский чай пьет весь мир. Чай, выращенный на острове, необычайно ароматен. Но до сих пор еще некоторыми плантациями владеют иностранные лендлорды. Хозяин живет где-нибудь в Лондоне или Ливерпуле, он, может статься, никогда не бывал на острове и никогда не видел людей, которые гнут спины, приумножая его богатства.

Мы едем между холмов, на склонах которых распустили свои листья чайные кусты. Идет сбор чая. Низко согнувшись, от куста к кусту передвигаются женщины. На их спинах корзины, в которые они укладывают сорванный чайный лист. С ними рядом работают еще совсем маленькие дети — шести-семи лет, не больше.

Дневная норма сборщицы чая — тридцать фунтов листа. Если норма выполнена, выплачивается рупия сорок центов. А за каждый собранный сверх нормы фунт еще семь центов. Мало, очень мало.

— При англичанах было еще хуже, — объясняют нам. — Тогда сборщицы чайного листа получали еще меньше. Кроме того, теперь их нельзя бить, если кому-то покажется, что они работают медленно.

Поселок рабочих плантации находится в нескольких минутах езды от полей. Собственно, это всего два длинных барака, перегороженных жердями на множество клетушек. Все работоспособные жители сейчас на плантации, дома остались лишь малые дети. Клетушки не имеют дверей, вместо них вставлены невысокие решетчатые перегородки.

— Это для того, чтобы дети не выползли и не упали в обрыв, — поясняет Винсент Амасурая.

Мы заглядываем через перегородку в одну из клетушек. В клетушке нет ничего, что бы говорило о том, что тут живут люди: никакой мебели, никаких вещей, только ровный земляной пол. Люди ушли на работу, надели на себя все, что у них есть, — и дома стало пусто. По полу ползают совершенно голые мальчик и девочка. Они очень истощены, плачут…

…Уже давно скрылись за поворотом бараки поселка, а перед глазами все еще стоят эти несчастные ребятишки…

По обеим сторонам дороги по-прежнему тянутся чайные плантации. Мы вновь видим согнутые фигуры женщин, собирающих чайный лист. Не видно ни одной машины, ни одного какого-нибудь самого примитивного приспособления, облегчающего труд человека.

— Плантаторы боятся, что государство отберет у них землю, — говорит Винсент Амасурая. — Ходят слухи, что такой проект уже подготовлен правительством. Вот лендлорды и не хотят вкладывать деньги «впустую». А прибыли у них и без машин колоссальны.

Мы останавливаемся у неказистого здания чайной фабрики. Она принадлежит тому же плантатору-англичанину. Старший мастер фабрики Рамая соглашается показать нам цехи. Он проводит нас в сушильное отделение, где на матерчатых стеллажах тонким слоем рассыпаны чайные листья.

— Чай просушивается два дня. Затем вот по этому желобу, — старший мастер показывает на квадратное отверстие, сбитое из досок, — листья поступают к машине, слепливающей их в единую зеленую массу.

Мы проходим вниз и видим машину, которая приводится в движение с помощью приводного ремня. Зеленую массу рабочие размалывают. Затем женщины просеивают массу через ручные сита. Потом чай опять сушат и опять просеивают. Теперь чай готов. Его ссыпают в большие выложенные свинцовой бумагой ящики и запаивают.

Весь осмотр фабрики занял у нас не более пятнадцати минут. В сущности, это вовсе не фабрика, а маленькая мастерская, где подавляющее большинство операций основано на ручном труде.

— Я слышал о чаеразвесных фабриках Грузии, — говорит мне на прощание старший мастер Ромая. — Таких фабрик у нас нет. Но они обязательно будут. И люди будут жить лучше. Не забывайте, что совсем недавно страна была английской колонией.

И снова разматывается под колесами нашей машины автомобильная дорога. Она ведет мимо цветущих плантаций, мимо ветхих строений, нищету которых не может скрыть даже сказочная тропическая природа острова…

Все мы — иностранные журналисты — были очень обрадованы, узнав, что премьер-министр Соломон Бандаранаике нашел время, чтобы принять нас.

Шли последние дни нашего пребывания в Коломбо. Мы собирали в дорогу чемоданы, выправляли паспорта, наносили прощальные визиты нашим новым друзьям. Да, мы много узнали, увидели и поняли, путешествуя по стране. Мы узнали и полюбили этот добрый трудолюбивый народ. Мы увидели, как страна, сбросившая с себя цепи многовекового иноземного владычества, расправляет плечи, становится на путь независимого национального развития.

За долгие годы британского господства хозяйство Цейлона приняло уродливый однобокий характер. Почти вся территория острова покрыта лесами, а ящики для упаковки чая покупаются в далекой Финляндии. Прибрежные воды острова кишат рыбой, а рыбопродукты привозятся сюда из Пакистана. Пшеница идет из Канады и Австралии, рис, картофель, сахар, молоко также прибывают из других стран. А ведь до прихода колонизаторов на острове было вдоволь риса. Жители острова построили тогда сложные системы плотин, каналов и искусственных озер, орошая огромные земельные массивы. Но все это было сломано, вытоптано, уничтожено чужеземными пришельцами. Там, где текли каналы и серебрилась гладь озер, встали джунгли.

Английские поработители заставляли сингальцев выращивать не то, что нужно народу, а то, что выгоднее можно было продать на европейских и американских рынках. В первые годы своего владычества колонизаторы стали разводить восточные пряности и коричное дерево, из коры которого приготовляется корица. Затем, когда Европа начала употреблять кофе, здесь наступила «кофейная эра». На месте полей и пастбищ возникали кофейные плантации. За кофе хорошо платили в Европе. Какое было дело плантаторам до того, что крестьянские дети сохли с голоду!

В конце прошлого века на Цейлоне наступила «каучуковая эра». Быстрое развитие автомобильного и электротехнического производства в Европе и США потребовало много резины. И английские плантаторы принялись разводить каучуковое дерево.

Сейчас правительство независимой страны всячески поощряет развитие рисового производства. Ведь рис — основной продукт питания жителей. Правительство делает сейчас все, чтобы обеспечить стране экономическую независимость. А для этого необходим мир. Правительство Соломона Бандаранаике решительно воспротивилось попыткам капиталистических государств превратить остров в военную базу. В столице государства — Коломбо — работала сессия Всемирного Совета Мира, которая осудила агрессивные происки империалистических поджигателей войны.

Где бы мы ни бывали на острове, повсюду нам доводилось слышать о премьер-министре Бандаранаике как о государственном деятеле, много сделавшем для укрепления независимости страны, для развития дружеских отношений со всеми миролюбивыми странами.

Вот почему мы все с такой радостью ожидали встречи с С. Бандаранаике.

Рабочий кабинет премьер-министра находится в здании парламента, фасад которого выходит к берегу океана. Некогда в этом здании обитал английский генерал-губернатор.

Ровно в назначенный час к нам вышел секретарь и объявил, что премьер-министр просит нас зайти.

Бандаранаике встречает нас у дверей и приглашает садиться к столу. Это невысокий живой человек, одетый в белый сингальский костюм. Говорит он резко, выразительно. При этом внимательно смотрит на собеседника сквозь очки. Взгляд его острый, проникновенный.

Полное имя премьер-министра — Соломон Уэст Риджуэй Диас Бандаранаике. Ему сейчас пятьдесят восемь лет. По образованию он юрист. В молодости окончил университет в Англии, вернулся на родину и посвятил себя политической деятельности.

— Хотя мы уже десять лет назад получили независимость, — говорит, раскуривая трубку, Бандаранаике, — только недавно страна встала на путь экономической независимости. Раньше хозяйство велось так, как это было характерно для времен колониального режима. Поэтому некоторые другие азиатские страны, завоевавшие независимость примерно в то же время, что и мы, добились несколько больших успехов.

Премьер-министр рассказывает о задачах, которые стоят перед страной. Прежде всего нужно увеличить производство чая, каучука, кокосового ореха и других продуктов, идущих на вывоз. Одновременно нужно обеспечить страну собственным продовольствием, и прежде всего рисом. Развертываются ирригационные работы. На больших реках возводятся гидросооружения. Они дадут воду и электричество для орошения засушливых земель. За счет расчистки джунглей будут увеличены и посевные площади.

Правительство отпускает много средств на развитие промышленности, и в первую очередь такой, которая перерабатывает местное сырье.

— Все это мы только начали осуществлять. Поэтому реальных результатов можно ожидать лишь через некоторое время. Но первые шаги уже сделаны, — говорит премьер-министр.

Разговор заходит о внешней политике страны.

— Мы считаем, что все народы должны быть свободными и каждый народ вправе сам решать свою судьбу, — отмечает Бандаранаике. — Наша страна не примыкает ни к каким военным союзам и стремится поддерживать добрые отношения со всеми государствами. Мы ценим дружбу Советского Союза, хотим развивать экономические, политические и культурные связи с социалистическими странами.

Долго еще длится наша чистосердечная дружеская беседа.

В заключение я прошу премьер-министра сказать несколько слов советской молодежи.

— Я слышал много хорошего о юношах и девушках вашей страны и с удовольствием напишу им свои пожелания, — улыбается премьер-министр.

Его автоматическая ручка быстро бегает по чистому листу:

«Между СССР и моей страной установились теперь дружеские отношения. Я желаю сотрудничества между нашими странами в интересах мира во всем мире. В выполнении всех задач, которые стоят перед нами в этом новом мире, молодежь может сыграть важную роль. Я приветствую юношей и девушек СССР от имени молодежи Цейлона.

Бандаранаике — премьер-министр Цейлона».

…А на следующее утро мы простились с гостеприимным островом. Серебристый самолет, подняв нас в воздух, лег курсом на индийский город Мадрас. Под крылом самолета проплывали последние кусочки земли Шри Ланка, народ которой мы узнали и полюбили за эти короткие недели.

о. Цейлон

1957 г.

ТВЕРЖЕ КАМНЯ

Густые облака зацепились за вершины, осели, расползлись по ущельям. Машины, застигнутые на перевалах, сбавили ход и, как слепые котята, тычутся носами в разные стороны, шарахаясь друг от друга. Сквозь молочное марево угадываются зловещие скалы.

Где-то совсем рядом, надрываясь, крикнул паровозик, невесть как забравшийся на такую умопомрачительную высоту.

За поворотом должна начаться дорога на Дофтану. Водитель товарищ Василе принимается напевать грустную песню на мотив нашей пушкинской: «Сижу за решеткой в темнице сырой». Да и слова похожие:

Орел, мой товарищ,

Что прилетел ко мне в Дофтану,

Если бы я был таким же свободным,

То поднялся бы вслед за тобою

Выше седых Карпат.

— Песня узников Дофтаны, — поясняет водитель.

Дофтана… Это слово пришло к нам много лет назад вместе с эмблемой МОПРа — мускулистой рабочей рукой, просунувшей сквозь тяжелую тюремную решетку кусок красного полотнища. Я помню, как мы, пионеры, с кружками МОПРа заходили в дома, и люди давали свои трудовые пятаки и гривенники, чтобы не умерли от голода и болезней узники германского Моабита, политических тюрем Лондона, Нью-Йорка, Парижа, Рима…

В глухих Карпатах, в Дофтане, держала сигуранца схваченных румынских коммунистов. Дофтана — это сторожевые башни, пулеметные гнезда, гончие собаки, рвущие беглеца в клочья. Дофтана — это триста девяносто семь одиночных камер, из которых двести восемь — темные. Дофтана — это пытки ледяной водой и раскаленным железом, голодом и вечным мраком.

22 октября 1940 года во время карпатского землетрясения дрогнули, зашатались стены Дофтаны. С ужасом глядели узники, как с каждым днем все ниже и ниже оседают многотонные своды.

Сообщения о грозящей катастрофе проникли в печать. В стране и за рубежом прошли митинги, потребовавшие от румынских властей перевести арестованных в безопасное место. Но королевское правительство не торопилось. Оно было бы даже радо, если бы в тюрьме погибли все коммунисты. В тюрьму отправилась правительственная комиссия. Чиновники издалека взглянули на покосившиеся стены и уехали, заявив, что здание простоит еще много лет. А через две недели повторный толчок сровнял с землей Дофтану. Без десяти четыре утра на спящих людей обрушились каменные перекрытия. Врачей не было, стража разбежалась. И тогда узник Дофтаны рабочий-железнодорожник Георге Георгиу-Деж собрал чудом уцелевших товарищей и принялся откапывать из-под обломков раненых и убитых…

Пройдут годы, прежде чем вновь поднимутся стены Дофтаны. Отгремят раскаты битв на Волге и Днепре, под Кишиневом и Яссами, появятся свежие могилы советских солдат на карпатских перевалах, возьмет власть в свои руки трудовой народ Румынии. И тогда для того, чтобы знали потомки, как боролись и умирали коммунисты, будут восстановлены бастионы Дофтаны…

Несколько часов мы ходим по Дофтане. Идем темными коридорами, заглядываем в камеры, каждая плита которых окроплена рабочей кровью.

Теперь Дофтана — филиал музея истории Румынской коммунистической партии. И в самом деле, история Дофтаны — это частица истории партии коммунистов Румынии. Здесь, в тюремных камерах и на чердаках мастерских, коммунисты проводили нелегальные собрания, отсюда через ощетинившиеся редуты осуществлялась связь с волей, с рабочим классом.

Мы осматриваем экспонаты музея и видим, как много значили для замурованных в каменных мешках Ленин, Москва, Советский Союз. Конспекты ленинских работ на папиросной бумаге, переписанный от руки румынско-русский словарь. Композиция из дерева, тайно изготовленная в тюремной мастерской: к земному шару прикован рабочий — мировой пролетариат. Но рядом русский кузнец тяжелым молотом разбивает оковы, и в страхе бежит империалист, держащий на поводке пса — II Интернационал…

Да, узники Дофтаны знали: грядущий день рождается на Востоке. Они всегда помнили о Москве, и Москва никогда не забывала о них. Под стеклом пожелтевшие страницы «Правды», «Известий», «Гудка». Большие бросающиеся в глаза заголовки: «Героическая борьба румынских нефтяников», «Против восставших железнодорожников двинут бухарестский гарнизон», «Военно-полевые суды в Румынии», «Мопровцы Киргизии узникам Дофтаны», «Бои продолжаются»…

Бои продолжались. Фронт борьбы с империализмом проходил не только по рабочим баррикадам европейских столиц, но и по каменным казематам Дофтаны. И здесь, так же, как и в университетском городке Мадрида, нельзя было дрогнуть, отступить…

Презрев смерть и пытки, Дофтана жила, боролась и побеждала. Семнадцать дней подряд палачи били коммуниста Мауричу Энчеля. Коммунист выстоял, коммунист ничего не сказал. Тогда изверги вспрыснули ему в вену чернила… Приговоренный к пожизненному заключению, Макс Гольдштейн объявил голодовку и не принимал пищу пятьдесят шесть дней. Это была самая долгая голодовка в истории Дофтаны. Стража так и не смогла сломить духа этого мужественного человека. На пятьдесят седьмой день его задушили надзиратели…

Мы подходим к портрету, с которого улыбается красивый молодой человек.

— Бела Брайнер, член ЦК Коммунистической партии Румынии, — говорит экскурсовод. — Опытный подпольщик и конспиратор, он был выслежен и попал в лапы врага. Через товарища Брайнера шли деньги в партийную кассу, и сигуранца хотела узнать, откуда берутся эти средства. Его истязали в Дофтане и в подвалах жандармерии в Бухаресте. Для него изобретали особенно страшные пытки. Белу Брайнера завязывали в мешок вместе с кошками и опускали в ров с водой. Кошки захлебывались и в предсмертной агонии рвали когтями живое человеческое тело. Но товарищ Брайнер смеялся над палачами. Он умер, но его воля была тверже камня, из которого сложены бастионы Дофтаны…

А за стенами Дофтаны жизнь. Та, во имя которой боролись герои-коммунисты. В долине Праховы растут этажи санаториев и домов отдыха для трудящихся. Город Брашов, красавец и труженик, поднимает частоколы труб над новыми заводскими корпусами. Смотрятся на дорогу рядами новых домов помолодевшие горные селения. Одет в леса новостроек старинный город Сибиу. В бело-розовом цвету садов утопает город Тимишоара…

В Тимишоаре мы осматриваем огромный промышленный комбинат имени Белы Брайнера. Директор комбината Блазиу Губан уехал в командировку в Лейпциг, и нас принимает главный инженер Тибериу Губан. Узнаем, что они не просто однофамильцы. Директор — отец главного инженера.

Видя мое недоумение, секретарь парткома Ион Борбони говорит:

— У нас еще работает начальником цеха жена директора Барбара Губан. Так что отец руководит сыном, а сын матерью. Губаны — старейшие работники нашего комбината.

Между тем Тибериу еще молодой человек, лет тридцати пяти. Учился он в годы народной власти, окончил политехнический институт, увлекся химией. Новый, только что отстроенный химический цех — любимое детище главного инженера. Он сам возводил стены, модернизировал оборудование, разрабатывал технологический процесс.

— Скажите, товарищ Губан, ваш комбинат носит имя коммуниста, об исключительном мужестве которого мы узнали вчера в Дофтане. Есть ли тут какая-нибудь связь? — спрашиваю я.

— Если вас интересует этот вопрос, то я сейчас пошлю за одним человеком, — уклончиво ответил главный инженер.

Тибериу Губан отдал распоряжение и повел нас по цехам, где изготавливается обувь и саксофоны, люстры, плащи, фартуки. Мы посетили чудесную выставку образцов продукции, посмотрели, как строится бытовой корпус, побывали на тренировке комбинатских спортсменов, на занятиях кружков.

Тем временем человек, которого искал главный инженер, явился. Мы увидели высокую красивую девушку в элегантных рабочих брюках.

— Знакомьтесь, это наша активистка, сварщица Ева Хебер, — представил Тибериу Губан. — Ева — родная племянница Белы Брайнера.

— Да, это так, — сказала Ева. — Но я своего дядю никогда не видела. Когда его убили, меня еще не было на свете. Пожалуй, о дяде лучше расскажет главный инженер.

Я взглянул на товарища Губана и заметил на его лице волнение. Он отряхнул свой безукоризненно чистый халат и сказал:

— Это предприятие создал товарищ Бела Брайнер…

— И ваш отец, — добавила Ева. — Теперь это уже давно не секрет.

Я понял, что сейчас узнаю одну из тайн, которую унес с собой в могилу Бела Брайнер, и попросил главного инженера присесть и рассказать обо всем поподробнее.

В двадцатых годах Блазиу Губан, крестьянский паренек, гонимый нуждой, пришел из деревни в город и стал работать учеником сапожника. А вскоре Блазиу Губан открыл мастерскую по производству ваксы. Откуда же у такого бедняка взялись деньги? Деньги ему дал Бела Брайнер. Коммунист привлек паренька к нелегальной работе, помог ему вступить в комсомол. Шло время, и мастерская, формально записанная на Блазиу Губана, давала все больше денег партии. Но чья это была мастерская, никто не знал — ни жена Блазиу, ни их сын Тибериу, который с малых лет помогал родителям делать ваксу.

Бела Брайнер погиб, ничего не сказав врагам ни о подпольной радиостанции, которую он создал в Бухаресте, ни о доходном предприятии, организованном им в Тимишоаре. И до самого освобождения мастерская все свои прибыли отдавала в партийную кассу.

— Конечно, прибыли были совсем не такие, что дает сейчас наш комбинат. При народной власти кустарная мастерская выросла в самое крупное предприятие страны, производящее товары ширпотреба, — сказал Тибериу Губан. — И его, так же, как и ту маленькую мастерскую, возглавляет отец — ученик и соратник Белы Брайнера.

А Ева Хебер добавила:

— Вот эту тайну и сберег мой дядя — узник Дофтаны…

Орел, мой товарищ,

Что прилетел ко мне в Дофтану,

Если бы я был таким же свободным,

То поднялся бы вслед за тобою

Выше седых Карпат.

Румыния,

1961 г.

НА ПАРУСАХ В АТЛАНТИКУ

Мы живем в бронзовом веке. Не в дебрях какого-нибудь первобытного острова, обойденного цивилизацией стороной, а на борту «Зари» — одного из самых уникальных кораблей мира.

Шхуна «Заря» — это лаборатория в океане, ведущая наблюдения за капризами магнитной стрелки. В кормовой научной лаборатории находятся основные регистрационные приборы. Их чувствительность очень высока. Достаточно поблизости положить швейную иголку, как приборы начинают куролесить. Вот почему на шхуне нет никаких железных предметов. Все детали сделаны из бронзы, меди, латуни. Из сплавов цветных металлов изготовлены якоря, тросы, судовой винт, большие питьевые цистерны.

Давным-давно растаяли в ночной темноте огоньки Ленинградского порта, а вместе с ними лица родных и близких, которые пришли на причал проститься с девятью участниками научной экспедиции.

— Обычно говорят: большому кораблю — большое плавание. Ваша шхуна совсем маленькая, но мы, остающиеся на берегу, верим, что вас ждет большое счастливое плавание, — напутствовал нас представитель Института земного магнетизма, ионосферы и распространения радиоволн.

Да, наша шхуна совсем крошка: всего несколько шагов от борта до борта. Даже такие опытные мореходы, как англичане, норвежцы, датчане, встречая нас на своих огромных океанских кораблях, с удивлением смотрят нам вслед: откуда взялся легкий парусник посреди безбрежного океана?

А «Заря» все плывет и плывет вперед. Самопишущие приборы исчертили кривыми линиями сотни метров лент, взяты тысячи контрольных отсчетов, на десятках морских карт выписан точный курс шхуны.

Вот уже пятые сутки «Заря» идет Норвежским и Гренландским морями, замыкая своим курсом кольцо вокруг острова Исландии. Здесь, у берегов этой самой отдаленной европейской страны, никто и никогда не проводил магнитных съемок, и теперь «Заря» зачеркивала большое белое пятно на мировой магнитной карте.

Временами шхуна подходит близко к берегу, и тогда сквозь сизую дымку тумана нам видны величавые горные хребты, покрытые белыми шапками нетающего снега.

Угрюмо и нелюдимо северное побережье Исландии. Мы совсем не встречаем на своем пути судов, а на берегу не видно ни рыбачьего жилища, ни дымка. И кажется, здесь нет ничего, кроме хмурых скал, бушующего моря и грозовых туч, цепляющихся за высокие остроконечные мачты шхуны.

Наступает ночь, и северное сияние раскидывает на небе свой причудливый светящийся шатер. Разноцветные полосы, возникнув на самой кромке горизонта, тянутся вверх и прямо над нашими головами, переплетаясь, образуют яркий купол красок. Необычайно красиво небо. Кажется, что какой-то искуснейший инженер соорудил гигантскую новогоднюю елку и выключил свет, чтобы остались видны в темноте лишь цепочки иллюминации да звезды-снежинки, парящие в вышине у самого края мироздания.

Всю ночь до скупых, холодных предутренних зорь продолжается эта удивительная северная сказка.

Перед Датским проливом, отделяющим Исландию от Гренландии, шхуну догнала большая стая касаток. Точно торпедные катера, неудержимо мчались они вперед, рассекая и вспенивая волны своими могучими телами. Касатки подошли соврем близко к борту, показывая из воды косообразные, острые, как нож, спинные плавники. Касаткам, верно, хотелось поиграть со шхуной. Они с размаху ударялись своими десятитонными тушами о борт, очевидно, проверяя, как прочно держится на воде встреченное ими чудовище.

Вид хищников, которые шутя могут спинными плавниками разрезать громадного кита, настолько поразителен и необычен для нас, москвичей и ленинградцев, что вахтенный техник Юра Думский не удержался и написал в журнале морских измерений рядом со стройной колонкой цифр: «Идем в сопровождении стаи касаток».

Однако не они были самым страшным, что мы увидели в тот день. На палубе шхуны мы могли чувствовать себя в полной безопасности, а прыгать за борт к касаткам никто не собирался. Самым страшным было другое. Вечером в сгущающихся сумерках, когда «Заря» летела на всех парусах, прямо по курсу в полумиле вахтенный заметил «голубую смерть»: огромный айсберг, величиной с доброе высотное здание, медленно и зловеще приближался к шхуне. В первые минуты я и не представлял той суровой опасности, которая нам угрожала. Айсберг был непередаваемо красив: отполированный до блеска волнами, он светился каким-то голубым потусторонним светом и, раскачиваясь на ветру, все ближе подходил к нам. Это был настоящий плавучий остров, о который с шумом разбивался вспененный прибой.

На палубе была вся команда. Я взглянул на лица окружающих, но не прочел, к своему удивлению, ни на одном из них ни восторга, ни любопытства. Суровы и строги были лица моих товарищей.

Дальнейшее случилось в одно мгновение. Гулко стуча по палубе сапогами, побежали матросы к парусам, и тут же пополз вниз, складываясь в гармошку, бри-фок. Я услышал громкий голос старшего помощника капитана Петра Павловича Касперовича:

— Трави, трави!..

Кто-то бешено повернул штурвал — и вот уже айсберг, шедший прямо по носу, промелькнул у борта, обдавая нас своим холодным дыханием.

Это было спасением. На палубе воцарилось гробовое молчание, и только старый боцман Петр Никифорович Буланов, не верящий ни в бога, ни в черта, ни в дьявола, вытер платком пот со лба и тихо произнес:

— Слава богу, пронесло!

Между тем стало совсем темно. Где-то уже в пятнадцати метрах от шхуны небо сливалось с морем, образуя синюю слепую мглу. Положение оставалось серьезным. За первым айсбергом мог идти второй, третий… Капитан приказал выставить на баке дополнительную вахту впередсмотрящих, держать наготове шлюпки.

Никто не спал в эту напряженную ночь. Все были на палубе, и все вглядывались в зловещую темноту, повисшую за бортами шхуны. И многим чудилось, что во мраке ночи они слышат холодное дыхание ледяной горы…

А сегодня «Заря» идет западным берегом Исландии, и вся та страшная ночь кажется далекой и вовсе не существовавшей. Нет ни айсбергов, ни снеговых шапок гор на берегу, ни холодного, свистящего ветра. Светит яркое, ослепительное солнце, и матросы, сбросив ватные куртки, ходят в обычных хлопчатобумажных комбинезонах.

Чем дальше на юг, тем теплее. Восточногренландское течение, охлаждающее северное и восточное побережья острова, сменяется теплыми течениями, доходящими из тропических морей до южной и западной оконечностей Исландии.

Неожиданно эхолот стал показывать необычно малую глубину: триста метров.

— Неужели в океане так мелко?

Боцман Буланов смеется:

— Это косяки рыбы. Они движутся таким плотным слоем, что не пропускают сигналов эхолота. Под нами образовалось еще одно, живое дно.

А между тем вокруг нас идут суда: рыболовецкие траулеры, тральщики, танкеры. Скоро Рейкьявик — столица Исландии. Вот уже на горизонте на фоне синих гор виден город. Встают из моря готические шпили зданий, заводские трубы.

На шхуне убирают паруса, выключают магнитные приборы.

Портовой буксирный катер «Магни» проводит нашу шхуну сквозь входные ворота волнореза. У нескончаемых портовых стенок стоят суда под флагами разных стран: Дании, Норвегии, ГДР, Польши, Голландии. «Заря» медленно подходит к причалу. Швартовщик принимает брошенный со шхуны конец. А на причале толпа народа. Кажется, что половина города собралась сюда, чтобы встретить редких здесь гостей — русских моряков, поглядеть на необычайную советскую шхуну, проделавшую под парусами путь от Ленинграда до Рейкьявика.

Наутро газеты вышли с сообщениями о прибытии «Зари». Они с похвалой отзывались о нашей шхуне. А у причала все время народ. Исландцы очень хотели побывать на шхуне, и все наши научные лаборатории были настежь открыты для посетителей. Девушек-радисток интересовало устройство радиорубки. Курсанты Рейкьявикского мореходного училища желали познакомиться с радиолокационным оборудованием. А многие просто ходили по судну, пытаясь понять устройство сложных магнитных приборов.

У нас появилось немало хороших друзей. Рабочий паренек Гримур пришел на шхуну с магнитофоном и предложил:

— Хотите послушать нашу музыку?

Целый вечер мы сидели в кают-компании и слушали чудесные исландские песни.

Наутро Гримур повел нас показать город, и первым делом мы подошли к памятнику, который высится на холме, в самом центре исландской столицы. Человек в средневековой кольчуге и высоком металлическом шлеме держит в одной руке длинное копье, другою облокотился о самый нос древней ладьи норманнов. Это памятник норвежскому викингу Ингольфуру Арнарсону, первому поселенцу Исландии.

Более тысячи лет назад храбрый норвежский воин, спасаясь от гнева короля, оставил родину и отправился в океан. Перед отплытием Ингольфур Арнарсон погрузил на корабль бревна от своего дома. Выйдя в море, он бросил их за борт и решил поселиться там, куда течение прибьет бревна. Много дней плавал опальный викинг, пока волны не выбросили его бревна на дикий берег. Это и была Исландия.

Так гласит предание, напоенное романтичным ароматом древности.

Нельзя не восхищаться историей этого маленького морского народа, который, придя на дикий остров, оторванный от всех других государств, не имевший ни лесов, ни животных, обосновался среди вулканов и ледников, долгие столетия томился под иностранным владычеством, но, несмотря ни на что, сохранил язык своих предков — древних скандинавов, создал самобытную, замечательную культуру, вспахал земли, построил города…

Нет такого исландца, который не гордился бы столицей своей родины, который горячо не любил бы ее. Правда, жителю Москвы или Копенгагена, Нью-Йорка или Лондона Рейкьявик покажется совсем маленьким городком. Он и в самом деле невелик. В нем живет около восьмидесяти тысяч человек, но это составляет треть населения страны.

Столица Исландии расположена на вытянутом полуострове, и с трех сторон ее омывают голубые воды океана. Быть может, ни одна страна не связана так с морем, как Исландия. Море кормит, поит и одевает людей. Главное занятие исландцев — морской промысел. Во время путины правительство выпускает специальные информационные бюллетени о ходе лова рыбы. Их читают все от мала до велика. И это понятно: в море сейчас отцы, сыновья, братья тех, кто остался на берегу. От улова зависят благосостояние народа, процветание страны.

По причалам порта идут грузовики, наполненные красночешуйчатым морским окунем, треской. В порту всегда кипит работа. Выходящие в море тральщики принимают на борт целые горы соли. На корабли, идущие в Советский Союз, грузятся ящики с филе морского окуня — продукцией исландской промышленности. Суда, пришедшие из Ленинграда, доставили автомашины, лес, нефтепродукты.

В порту необычайно чисто: вы не увидите ни брошенной бумажки, ни щепки, ни окурка. Эта же чистота и аккуратность бросаются в глаза повсюду в городе, который начинается сразу же за причалами и расходится во все стороны неровными лестницами улиц.

Центральная часть города — это небольшой пятачок рядом с портом. Здесь Национальный театр, Национальная библиотека, правительственные учреждения, магазины.

За двухэтажным зданием альтинга — исландского парламента — начинается большой пруд, один из живописнейших уголков города. Круглый год на нетронутой глади воды плавает множество диких уток. Зима в Рейкьявике мягкая, средняя температура января — три градуса тепла, и птицы чувствуют себя здесь прекрасно. Они не испытывают недостатка в пище. Кормить уток принесенным из дому хлебом — любимое занятие детей.

От берегов озера начинаются жилые кварталы. Исландцы умеют прочно и красиво строить. В стране нет лесов, здания возводят из железобетона, смешанного с морской ракушкой.

В Рейкьявике мы видели много строительных площадок. Город растет, но жилья пока не хватает.

Днем на улицах Рейкьявика мало прохожих. Улицы оживают вечером, когда на зданиях вспыхивают разноцветные рекламы магазинов и фирм. Люди выходят гулять. Исландцы — высокие, крепкие, красивые люди. Девушки одеты в платья ярких цветов, которыми так обидела природа эту северную страну. На мостовых много автомашин. В Исландии непривычное для нас левостороннее движение. Впрочем, непривычного в городе много. Вот по улицам движется странная процессия. Впереди мужчина с большим флагом, за ним несколько человек с гитарой, трубой и барабаном. Все они одеты в форменные кепки. Процессия останавливается, и мужчина с флагом обращается к прохожим с короткой речью. Затем оркестр исполняет какую-то несложную мелодию. Нам объяснили, что это активисты Армии спасения собирают средства для перевоспитания пьяниц и падших женщин.

У кинотеатров, на оживленных уличных перекрестках гуляют американские военные летчики. Маленькая северная страна отличается исключительным миролюбием. У нее нет ни армии, ни оружия. А в пятидесяти километрах от ее столицы на американской военной базе Кефлавик притаились самолеты с белыми пятиконечными звездами на крыльях. Кефлавик — это государство в государстве. Там имеют хождение особые оккупационные доллары, и исландцы туда могут попасть не иначе, как по специальным пропускам…

В десять часов вечера на улицах становится особенно многолюдно. На мостовых еще больше автомобилей. Их радиоприемники наполняют город невообразимым шумом и гвалтом.

А еще через час улицы пустеют. Окончились танцевальные вечера, закрываются двери кафе, пустеют кинотеатры. Трудовой Рейкьявик погружается в сон, чтобы завтра с утра двинуться на работу в порт, к проходным многочисленных рыбообрабатывающих заводов.

Исландия — это страна разительных природных контрастов.

На севере страны не тает снег, а в Рейкьявике благодаря теплым атлантическим течениям даже зимой температура редко опускается ниже нуля. Огромные внутренние районы необитаемы, а по изрезанным бухтам побережья гнездятся бесчисленные рыбачьи селения. Можно проехать десятки миль и не увидеть никакой растительности, кроме мха. А на сочных горных лугах, которые очень напоминают альпийские, пасутся обильные отары овец, составляющие национальное богатство страны.

Красочно изданные туристские путеводители называют Исландию страной льда и огня. И действительно, быть может, огонь и лед нигде не соседствуют так близко друг с другом, как в Исландии. Кратеры вулканов, которых в стране насчитывается более ста сорока, покрыты ледниками. Так и уживаются огонь и лед целые столетия. Но вот разверзается кратер, лава растапливает ледник, вода смешивается с пеплом — и целые долины заливаются грязевыми потоками.

Извержения вулканов здесь часты. Во время последнего извержения одного из самых известных и самых активных вулканов мира, Геклы, происшедшего в сорок седьмом году, над кратером поднялся огненный столб высотою в восемнадцать миль, а вулканический пепел долетел до побережий Норвегии и Шотландии.

Двенадцать процентов всей территории страны занято ледниками. Но еще больше в Исландии лавовых полей: значительная часть острова покрыта застывшей лавой. Только одна из самых больших лавовых областей занимает площадь в три с половиной тысячи квадратных километров.

Но не только ледниками и вулканами известна Исландия. На спичечных коробках, на открытках, на сувенирах — портсигарах, зажигалках, якорях, что предлагают в каждой лавке, вы неизменно увидите изображение бьющего из земли фонтана, окутанного облаком пара. Это Гейзер — самый знаменитый горячий ключ в стране. Его название стало нарицательным для горячих ключей почти на всех языках мира.

Гейзеры не только достопримечательность этой удивительной страны. Исландцы уже давно научились использовать их тепло. Мы побывали в небольшом двухэтажном здании, расположенном в двадцати километрах от Рейкьявика. Это насосная станция. Из скважин она забирает воду, нагретую в земле до температуры в девяносто градусов, и гонит ее по трубопроводу в Рейкьявик. И течет эта горячая река в столицу, поступая на промышленные предприятия, согревая зимой жилища людей. Какая огромная экономия тепла!

В самом Рейкьявике есть несколько горячих источников. Мы видели купальни под открытым небом, в которых люди даже при минусовой температуре плавали в бассейнах. На улицах Рейкьявика владелец автомашины из небольшого шланга окатывает ее водой. Над машиной вьется пар. Да, вода в колонке тоже горячая.

В один из первых дней нашего пребывания в Рейкьявике мы зашли во фруктовый магазин и заметили на полках апельсины, виноград, бананы. Как-то необычно было видеть эти дары знойного юга в далекой северной стране.

— Откуда фрукты? Из Италии, Аравии, Марокко?

— Нет, — ответил продавец. — Они выращены в Исландии.

Зная безукоризненную честность исландцев, мы все же никак не могли поверить продавцу. И только потом, когда председатель Научно-исследовательского совета Исландии Торбьёрн Сигургейрссон любезно пригласил нас осмотреть достопримечательности страны, мы убедились, что продавец говорил правду.

Машина идет по каменистой дороге, над которой грозно нависли скалы. И вдруг далеко внизу, в долине, мы увидели сплошное облако пара. Дорога спускается круто вниз, и теперь уже можно различить сквозь клубы пара жилые строения. Это поселок Горячие Ключи.

В Горячих Ключах множество теплиц. Под землею от горячих источников проложены трубы, которые согревают почву. В теплицах вызревают лимоны, виноград, бананы, помидоры, огурцы.

Неподалеку от горячих источников встречаем несколько деревьев.

— Это наша Ривьера, — смеется Торбьёрн Сигургейрссон.

Улыбка исландского ученого нам понятна. В Исландии почти нет деревьев. Здесь встречаются кустарниковые заросли, низкорослая береза, рябина, ива.

Проблема лесоразведения серьезно занимает исландцев. В Рейкьявике мы видели немало саженцев. Недавно страну посетила группа советских ученых-лесоводов. В дружеской беседе один из них полушутя предложил исландцам:

— А вы заведите такой порядок: женился человек, пусть посадит дерево, родится у него ребенок — пусть посадит два.

Предложение советских ученых всерьез понравилось исландцам. Нам говорили о том, что сейчас ведется кампания за то, чтоб посадка деревьев по семейным торжествам стала традицией.

Между тем Горячие Ключи остались далеко позади. Опять дорога идет среди скал, тянутся лавовые поля, а где-то далеко, на самом горизонте, синеет необъятная ширь океана.

У дороги появляется одинокий домик. В нем, как нам объяснили, жил великий исландский писатель Хальдор Кильян Лакснесс, автор широко известного романа «Атомная станция».

Давно уже исчез из виду океан, и вот нашему взору опять открывается водная гладь. Мы едем берегом озера Тингвеллир к невысокой лавовой скале, воспетой в старинных песнях скальдов. Это Скала Законов. В 930 году, сидя на уступах из лавы, старейшины родов и общин утвердили здесь первые законы страны. С этих пор берет свое начало парламент Исландии, древнейший парламент Европы.

Отсюда, со Скалы Законов, слышен глухой шум падающей воды. Мы карабкаемся по рыхлым уступам и, достигнув гребня одной из лавовых гор, останавливаемся, привлеченные впечатляющей картиной. Горная река низвергает в бездну свои вспененные струи и, зажатая в узком ущелье, яростно бьется о камни…

А через несколько дней наша «Заря» медленно отходила от причалов Рейкьявика. В вечерних сумерках ярко мигал огонек маяка, установленный на здании мореходного училища. Наш новый друг рабочий паренек Гримур прощально махал нам рукой. Тяжело вздыхали, ударяясь о скалистый берег, волны Атлантического океана. Мы уносили с собой незабываемые встречи о стране, в которой дышат заоблачные вулканы и текут горячие реки.

Впереди были еще тысячи миль нелегкого морского плавания под парусами, плавания, раскрывающего тайны магнитной стрелки.

1956 г.

ЕСЛИ ЗАГЛЯНУТЬ ЗА ПИРЕНЕИ

В этом году в Испании уже побывало восемнадцать миллионов иностранцев: французов, англичан, западных немцев, шведов, швейцарцев, бразильцев, аргентинцев и среди них двенадцать туристов из Москвы.

Кстати, и эта поездка двенадцати москвичей все время находилась под угрозой срыва. Месяц проходил за месяцем, и никто так и не мог сказать, поедем мы или нет. Надо заметить, что в этом своем предприятии мы имели и союзника и противника. Противником поездки выступал франкистский режим, с которым наша страна, как известно, никаких отношений не поддерживает. А союзник был у нас весьма солидный: туристская фирма «Вагон-Ли/Кук». Да, тот самый Кук, о котором Самуил Маршак писал в своем «Мистере Твистере»:

Кук

Для вас

В одну минуту

На корабле

Приготовит каюту.

Или прикажет

Подать самолет,

Или верблюда

За вами

Пришлет…

Горы и недра,

Север и юг,

Пальмы и кедры

Покажет вам Кук.

Учитывая наши пожелания, Кук хотел нам показать страну за Пиренеями, а заодно заняться вообще обслуживанием советских туристов за рубежом. И забегая вперед, должны отметить, что фирма обслуживала нас в Испании на высоком уровне. Словом, мы готовы подтвердить, что мистер Кук достоин вполне той лестной оценки, которую дал ему товарищ Маршак.

Тем не менее, когда мы прилетели в Париж, испанских виз у нас еще не было. Оставив чемоданы в отеле «Англо-америкен», что у вокзала Сан-Лазар, мы отправились по городу. На вершине древнего холма члены «свободного сообщества Монмартра», или проще — безработные художники, малевали свои немудрящие картинки. У Триумфальной Арки толпились туристские автобусы. Пожилые дамы и господа, толкая друг друга локтями, так поспешно щелкали затворами камер, что можно было подумать, будто парижский муниципалитет вслед за «Чревом Парижа» уже решил снести и Триумфальную Арку. Древние витражи Собора Парижской Богоматери переливались волшебной палитрой красок.

За ужином мы начали было прикидывать тур по Франции на случай, если заглянуть за Пиренеи нам так и не удастся. Но утром в отель явилось парижское отделение фирмы Вагон-Ли/Кук в лице месье Рожера, молодого человека в зеленых бархатных брюках и ослепительно оранжевой водолазке.

— Господа, пора ехать в испанское консульство, почти все договорено, — сообщил приятную новость месье Рожер. — Только надо поторапливаться, чтобы успеть на дневной самолет.

Через полчаса наш автобус остановился на тихой, безлюдной улице. В ожидании покупателей зеленщик раскладывал на прилавке головки лука величиной с боксерский кулак. Дворник-негр сметал с панели ворохи прочитанных вчерашних новостей. Мы прошли маленьким двориком, выложенным цветной плиткой, и оказались лицом к лицу с официальной Испанией. Консульские чиновники раздали анкеты. На вопрос: «Цель вашей поездки в Испанию» — все ответили коротко: «Туризм». Это целиком соответствовало истине. Мы готовы были поклясться святой девой Марией, что ни в какие тайны Мадридского двора вникать не собираемся. Дел и без этого у нас будет хоть отбавляй. Мы хотели осмотреть добрый десяток городов, побывать во множестве музеев, отснять на кино- и фотопленку все встреченные памятники и, конечно же, принять самое деятельное участие в корриде на первый случай хотя бы б качестве зрителей.

И хотя фирма «Вагон-Ли/Кук» уже сделала свое дело, консул еще долго решал, пускать или не пускать нас в Испанию. Наконец, он поставил печати в наши паспорта.

Мы помчались на аэродром, и самолет испанской компании «Иберия» поднял нас в воздух. В самолете каждого из нас ожидала рекламная папка. Среди прочих сувениров в ней лежала туристская карта Испании. Знакомые названия городов, врезавшиеся в память еще с детских лет: Толедо, Бильбао, Гвадалахара, Валенсия… Вспоминается другая карта Испании: с красными флажками фронтов, республиканские пилотки, сшитые к нашему пионерскому костру, лозунги, плывущие над колоннами демонстрантов: «Они не пройдут!»

…Из служебной кабины вышел блистательный стюард. С очаровательной улыбкой он показал, как надо пользоваться надувными спасательными жилетами. Ловкие движения стюарда вызвали грустные размышления. Под нами был Бискайский залив — одна из самых штормовых зон Мирового океана. Впрочем, отсюда, с высоты восьми тысяч метров, он выглядел таким добрым и тихим.

Неожиданно самолет пошел на снижение, из-под его крыла вынырнули прибрежные скалы. Взметая фонтаны брызг, на них яростно накатывался морской прибой. Нет, Бискай не был кротким. Бискай оставался Бискаем…

В аэропорту Бильбао нас встретил сотрудник фирмы «Вагон-Ли/Кук», господин лет пятидесяти пяти.

— Меня зовут дон Луис Фернандо, — представился он. — Проходите в автобус, сеньоры. В нем мы будем путешествовать по всей Испании.

Попетляв по горным дорогам, автобус въехал в коричневые от копоти каменные громады города. По улицам размеренно текла людская толпа. Почему-то казалось, что в южных странах народ должен быть шумнее, экспансивнее, суматошнее. Все обстояло наоборот. Никто из прохожих не толкался, не орал, не распевал песен. На перекрестках, в подъездах кинотеатров, за столиками уличных кафе совсем не было видно заросших до пещерного состояния молодых людей и развязных девиц, на которых мы только что насмотрелись в Париже.

— Не так-то все просто, — сказал по этому поводу дон Фернандо, — Католической церкви уже трудно отбивать яростный натиск парижской моды. Но она еще удерживает свои позиции. У нас строгие нравы. В Испании нет злачных мест наподобие парижского Пигаля или лондонского Сохо, запрещены казино. Но это, конечно, вовсе не значит, что испанцы не любят и не умеют веселиться. Пойдите на корриду, вы увидите настоящий испанский темперамент. Сегодня пишут в газете о том, что зрители выбежали на сцену одного театра, чтобы заступиться за честь несчастной героини. Испанцы — замечательные весельчаки. Впрочем, здесь вы видите не испанцев. Это баски. Вы слышали, почему черт сбежал из Бильбао? Он так и не смог понять ни одного баскского слова…

Не хотят понять ни одного баскского слова и официальные господа в Мадриде. Своих школ у басков нет. Почти нет и своего книгопечатания. Газеты выходят лишь на испанском языке. Но народ бережно хранит свою культуру, свой язык, свои обычаи.

Вечером на площади у церкви святой Бегоньи мы видели школьный карнавал. Юные артисты были одеты в национальные костюмы басков. Играли самодеятельные оркестры. Вот в круг вышли совсем маленькие мальчики и девочки, стали попарно. Ведущий роздал им яблоки, танцоры должны были удерживать их без помощи рук, прижав лоб ко лбу. Уронившие яблоки под веселый смех зрителей покидали круг. Танцоров сменяли певцы, декламаторы. Разыгрывались викторины. Победители получали игрушки.

К нам подошла женщина.

— Я слышу, вы разговариваете по-русски. Вот уж никогда не думала, что встречу здесь русских.

Когда началась гражданская война, ее совсем маленькой девочкой вместе со многими другими детьми эвакуировали в Советский Союз. Воспитывалась в детском доме, потом училась в московском ГИТИСе. Десять лет назад решила уехать на родину.

— Ну и как вам здесь живется?

— Знаете, все оказалось не так, как думала. Теперь очень жалею, что уехала из Москвы. Но вернуться невозможно. Работаю вот с этими детьми, учу их танцевать. Это моя отрада. Видите, какие они замечательные!

А веселый праздник на площади не утихает. Маленькие ребятишки ушли домой, их сменили ребята постарше. Потом танцуют совсем уже взрослые парни и девушки.

— Испания — одна из немногих стран, которую не смогли завоевать заокеанские джазы, — сообщает дон Луис Фернандо, с трудом прокладывая нам дорогу сквозь танцующую площадь. — И в самом деле, зачем молодежи брать плохое чужое, когда есть хорошее свое?

Утром мы знакомимся с городом. Столицу страны басков редко посещают иностранные туристы. Здесь нет красот, за которыми охотятся заезжие богачи. Это город кораблестроителей, рудокопов, металлургов. Даже на главной улице города (а здесь, как и везде в Испании, она называется Гранд Виа), улице банков, контор и богатых магазинов, ощущается горячее дыхание рабочих кварталов. На стенах зданий осела многолетняя копоть. Вода в реке Нервьон, разрезающей город, имеет цвет чугуна. В устье реки — океанский порт. Ломаная линия причалов уходит за кромку горизонта. Длиннорукие портальные краны нагружают трюмы судов, которые повезут изделия рабочих Басконии в Англию и Австралию, в Индию и Перу. Шум, грохот, лязг лебедок, паровозные гудки…

А в полутораста километрах отсюда, в бухте, напоминающей своей формой морскую раковину, лежит город Сан-Себастьян — столица баскской провинции Гипускоа. В Сан-Себастьяне нет ни металлургических заводов, ни рудников, ни угольных причалов. Здесь лучшие на Атлантическом побережье пляжи, роскошные отели, выстроившиеся лицом к океану вдоль белокаменной набережной. А вокруг изумрудные горы, словно специально поставленные охранять покой этой красавицы бухты.

Сан-Себастьян находится лишь в шестнадцати километрах от французской границы. Поэтому туристов из Франции здесь больше всего. Они оставляют свои франки в отелях и ресторанах, купаются и загорают, гуляют по здешней Гранд Виа, пробуют отменные белые вина, запасаются сувенирами — словом, дают немалый доход.

Соседство с Францией, однако, не всегда было таким приятным и выгодным. Сан-Себастьян был первым испанским городом, разрушенным вторгшимися армиями Наполеона. Впрочем, теперь об этом рассказывается не столько в учебниках истории, сколько в красочных туристских проспектах…

Когда-то властитель Наварры позвал в гости королей Франции и Арагона. В густом лесу государи, как выражаются в простонародье, «сообразили на троих»: отлично выпили и закусили. На том самом месте, где некогда стояли шатры пирующих монархов, теперь поднял свои этажи великолепный отель «Три короля», от которого берут, начало новые кварталы Памплоны — главного города Наварры.

В отель «Три короля» мы приехали из Сан-Себастьяна в пять часов пополудни, и дон Луис Фернандо объявил, что дает нам свободное время.

— Погуляйте до ужина сами, не торопясь.

До ужина и в самом деле времени было хоть отбавляй. Мы никак не могли привыкнуть к тому, что испанцы ужинают поздновато: в одиннадцатом часу вечера. И как мы ни просили кормить нас пораньше, проку было мало.

— Ладно уж, приходите в половине десятого, — нехотя соглашались важные метрдотели. — Только предупреждаем, вы будете скучать одни в пустом зале…

Итак, дон Луис Фернандо расположился в баре пить пиво, а мы вышли на улицу. Есть особая прелесть в прогулке по незнакомому городу, когда идешь сам не знаешь куда и каждый шаг таит неожиданность, глядишь на здания, на витрины и рекламы, всматриваешься в лица прохожих, пытаешься представить их заботы, их жизнь…

Широкая и нарядная Гранд Виа привела нас в конце концов к арене боя быков. У входа мы увидели каменный бюст плечистого бородатого человека. Ну, конечно же, это Хемингуэй, который жил в Памплоне и рассказал о ней в своей всемирно известной «Фиесте». Памплона помнит Хемингуэя. Помнит и как знаменитого писателя и как великолепного знатока боя быков. В дни корриды на шею каменного Хемингуэя повязывают красный платок. Нам говорили, что место писателя на трибуне до сих пор никто не занимает…

Узенькая улочка вьется от арены к Кастильской площади, к кабачку «Солнце и быки». Здесь после представления любил посидеть с друзьями за бутылкой доброго вина автор «Фиесты». А коррида в Памплоне необычная. В праздники святого Фермина быков выпускают на улицы, и каждый желающий может вообразить себя великим матадором. Животные бегут из корраля к цирку, а впереди их бегут самодеятельные смельчаки. Бегут по доброй охоте, ради собственного удовольствия и спортивного интереса. Быков гонят по улицам всю неделю, и если кто не успел попасть на рога в понедельник, тот может отличиться во вторник или четверг. Для участия в этих забавах собираются любители острых ощущений со всей Испании.

Вот как описывает Хемингуэй это зрелище:

«На всех балконах толпились зрители. Вдруг улицу залила толпа. Люди бежали все вместе, сбившись в кучу. Они пробежали мимо отеля и свернули к цирку, потом появились еще люди, они бежали быстрее, а за ними несколько человек отставших уже пробежали во весь дух. После них образовался небольшой просвет, а затем по улице, крутя рогами, галопом промчались быки. Минута — и все исчезло за углом. Один из толпы упал, скатился в канаву и лежал неподвижно. Но быки пронеслись мимо, не заметив его. Они бежали плотным стадом.

После того, как быки скрылись из виду, со стороны цирка донесся рев толпы. Рев долго не умолкал, И наконец — треск разорвавшейся ракеты, возвестившей, что быки пробежали сквозь толпу…»

— В этом году быки изрядно помяли человек десять, но насмерть забодали только одного, — сообщил нам дон Луис Фернандо. — Такие незначительные жертвы — какое счастье для города!..

Корриду и все остальное, что было связано с бодающимися быками, мы пока воспринимали чисто умозрительно. Мы видели арены в Сан-Себастьяне, в Бильбао, здесь, в Памплоне. Но пустые. Где-то на дороге мы заметили машину, перевозящую рогатое существо. При ближайшем рассмотрении существо оказалось обыкновенной коровой. В музее какого-то маленького городка нам показали чучела самых больших быков, убитых когда-либо на корриде. Но это были уже чучела…

— Мы обязательно будем на корриде, — все обещает нам дон Луис Фернандо. — Ведь без корриды вы не узнаете настоящей Испании. Фирма «Вагон-Ли/Кук» гарантирует вам корриду. Можете не сомневаться, сеньоры.

И опять на колеса автобуса наматываются крутые горные дороги. Зеленые скалы то нависают над головою, то убегают назад, уступая место узким долинам. Попадаются редкие селения. Крестьянские дома, сложенные из крупного камня, повернулись к улицам своими неприветливыми спинами. Все окна на мавританский манер выходят на маленькие закрытие дворики. Вокруг селений крестьянские делянки отбивают яростные атаки фанерных, матерчатых, деревянных, бетонных реклам. Рекламные щиты уже захватили господствующие высоты и придорожную полосу. Они ворвались на хлебные поля, в оливковые рощи, потеснили загоны, забрались на крыши домов. Настоятельно советуют покупать машины «Сеат», пить кока-колу, заправляться в бензоколонках «Эссо», употреблять в пищу оливковое масло…

Но вот деревни попадаются все гуще, дороги становятся все шире, а рекламы, сомкнув наступающие цепи, шагают колоннами. Показывается испанский городок — маленький, аккуратный, с просторным современным центром, с паутиной старинных улочек, переулков и тупичков. Потом выясняется, что город, в который мы приехали, намного старше Парижа и Лондона, не говоря уже о Нью-Йорке или Буэнос-Айресе.

В городе Вальядолиде мы остановились напротив двухэтажного дома, привлеченные надписью на камне: «Кристобаль Колон». На дворе мы увидели модель колумбовой каравеллы «Санта Мария», установленной на бетонном постаменте.

— Кристобаль Колон, или, как его у вас называют, Христофор Колумб, построил этот дом и жил в нем после первого плавания в Америку, — сказал дон Луис Фернандо.

Кабинет великого мореплавателя разрешается осматривать только из коридора. Но, узнав, что пришли русские, служащие музея сняли оградительный канат:

— Просим в комнату. Вы у нас такие редкие гости!

На письменном столе кабинета лежали старинные навигационные приборы, книги, карты и стоял вполне современный оранжевый телефон.

— Колумб, конечно, не имел прямой телефонной связи со двором королевы Изабеллы Кастильской, — улыбнулся смотритель. — Телефон установлен уже в этом веке для контактов с пожарной командой.

В соседних помещениях были развешаны географические карты, в том числе и карта, выпущенная за два года до плавания Колумба, на которой никакой Америки, понятно, нет и в помине.

В последней и самой большой комнате вывешены национальные флаги всех латиноамериканских государств. Возле каждого флага аккуратный сундучок с горстью земли, присланной из-за океана.

— Знаете ли вы, что после смерти Колумб путешествовал не меньше, чем при жизни? — спросил нас дон Луис Фернандо. — Сначала прах его повезли в Америку, потом все-таки решили похоронить мореплавателя в стране, которой он служил.

В Толедо мы склонили головы перед памятью другого великого человека, который также, не будучи испанцем, прославил Испанию. Осмотрев древнюю крепость Алькасар, мы спустились узкими проходами к дому художника Доменико Теотокупули, известного миру под именем Эль Греко. Сейчас в ней разместилась небольшая картинная галерея. Потом нас повели кривым переулком к скромной церквушке Сан-Томе, где находится знаменитая картина Эль Греко «Погребение графа Оргаса».

В Витории нам показали постоялый двор пятнадцатого века. Тяжелые засовы, многопудовые ставни, дубовые столы, темные крутые лестницы, ведущие наверх в спальни. В винном погребе над огромными бочками можно было прочесть множество мудрых латинских изречений, суть которых, однако, сводилась к одной главной мысли: «Пей, да дело разумей!» Рядом с постоялым двором музей рыцарей. На стенах — доспехи кастильских, наваррских, немецких, мавританских воинов; пушки, брошенные отступающими войсками Наполеона.

Город Авила запомнился нам по двум причинам. Во-первых, мы узнали, что Авила является самым высокогорным и (может быть, в силу этой своей близости к небесам) самым набожным городом страны. А во-вторых, в час нашего приезда самая аристократическая семья Авилы в знак протеста против появления русских выехала из города. Рассказывая об этом смешном эпизоде, официанты местного ресторана дружески пожимали нам руки и просили на память открытки с видами Москвы.

В древней столице старой Кастилии Бургосе мы посетили кафедральный собор, потом нанесли визиты в два действующих монастыря — мужской и женский. И вообще дон Луис Фернандо старался показать нам все старинные храмы, модернистские церкви, базилики, часовни, синагоги, молельные дома, которые только попадались нам на пути. После осмотра сто двадцать девятого религиозного учреждения некоторые из нас стали впадать в ересь и кощунствовать, употребляя имя господа в нехорошем сочетании слов. Они высказывали открытое неудовольствие богом и всем тем, что создано людьми в честь его.

— Ей-богу, больше невмоготу, — заявили мы дону Луису Фернандо, — Нельзя ли все-таки побывать на заводе, в школе, зайти просто в дом к испанцу или пригласить его в кабачок на бокал пива? Хочется поговорить с людьми, узнать, как они живут, что думают.

— Сеньоры, вы же знаете, что это не предусмотрено программой. А потом разве это интересно?

Дон Луис Фернандо по-настоящему удивлялся. Он работает с разными группами: французскими, английскими, бельгийскими. Тех туристов никогда не интересует, как живут испанцы. Другое дело — цены на херес, на коньяк…

— Сеньоры, что-нибудь придумаем, — сообщил дон Луис Фернандо, пытаясь образумить еретиков. — На корриду мы все-таки попадем. Но завтра нам предстоит осмотреть кафедральный собор, одну совсем небольшую кладбищенскую часовню и уникальнейшую синагогу…

И все-таки однажды нам удалось почти полвечера поговорить с испанцами. В Мадриде нам передали приглашение журналистов крупнейшей газеты «Иа» посетить их редакцию. И вот в назначенный срок нас проводили в кабинет редактора газеты дона Рафаэля Салазара, шестидесятилетнего человека, с высохшим, болезненным лицом католического святого. Мы узнали, что «иа» — это в переводе на русский язык «уже». Когда газета создавалась, был объявлен конкурс на самый короткий заголовок, и победителем вышел журналист, предложивший такое название. Сейчас тираж газеты что-то около ста пятидесяти тысяч. «Тираж непостоянен, как женщина», — сострил по этому поводу дон Салазар.

Мы давно уже обратили внимание на бюст священнослужителя в рясе, который стоял сзади и правее редакторского кресла.

— Это кардинал Анхел Эррера Ория, который основал газету в тридцать пятом году. Газета наша католическая, но акции продаются не только католикам.

Потом редактор спросил, есть ли у нас вопросы. Вопросы были. Нас интересовало экономическое состояние страны, положение рабочих, крестьян, новинки литературы, музыки.

Дон Салазар встал и предложил нам осмотреть типографию. Типография была технически устаревшей, смотреть тут было нечего. Видимо, желая показать свой демократизм, редактор повел нас в рабочую столовую. Оказалось, он сам не очень твердо знал, где она находится. Мы зашли не на тот этаж и только с помощью опроса любопытных, выглядывавших из разных комнат, попали туда, куда шли. Дон Салазар стал в очередь и купил нам каждому по выбору кофе или лимонад.

Затем мы возвратились в редакторский кабинет и дон Салазар спросил нас опять, есть ли у нас вопросы. Мы напомнили, что нас интересовало. Редактор вышел и вскоре вернулся в сопровождении еще одного господина.

— Знакомьтесь, заведующий отделом иностранной жизни дон Бартоломео Моштаса, — представил редактор своего сотрудника и удалился.

Мы повторили свои вопросы в третий раз.

— Что ж, я постараюсь ответить, — сказал заведующий отделом. Он сообщил, что промышленность Испании развивается неплохо. Иностранные банки охотно вкладывают капиталы. Значительную часть акций автомобильной промышленности приобрели итальянская фирма «Фиат», французская «Рено», американская «Крайслер». Много новых заводов строится с привлечением западногерманского и швейцарского капитала. Испания имеет положительный внешнеторговый баланс, экспорт намного превышает импорт. Туризм дает стране полтора миллиарда долларов в год. Кроме того, миллион испанцев работает за границей. Они переводят семьям деньги. Поступления валюты по этой статье тоже весьма значительны…

— А как живут те рабочие, которые не уезжают из страны?

— Рабочий день длится у нас семь-восемь часов. Это официально. Но заработка не хватает, если в семье не работают женщины. Поэтому все стараются получить сверхурочную работу на том же предприятии либо в другом месте. Таким образом, рабочий день удлиняется до тринадцати-четырнадцати часов.

Беседа наша только начиналась, но тут опять появился дон Салазар.

— Я весьма сожалею, — молвил редактор, — но время, отведенное для встречи, истекло.

Мы встали, вручили редактору сувениры: пластинки, шкатулку, бутылку русской водки. Редактор принял подарки с интересом, но провожать нас не пошел. Других сотрудников рядом не оказалось. Мы вышли на улицу одни. Шофер туристского автобуса давно уже возвратился в свой гараж. Как добраться до гостиницы, мы не знали. Пришлось бегать по улице, брать такси. Дело осложнялось тем, что нам надо было найти не менее трех таксомоторов…

Остаток дня мы посвятили знакомству с бытом королевствующих особ. Дворец в Мадриде поражал своим безумным великолепием: роскошные залы, дорогие картины, тончайшие зеркала, старинные гобелены общей длиной в несколько километров, уникальнейшая коллекция часов, золото, серебро, хрусталь… Нам показали зал, где Франко устраивает новогодние приемы для «узкого круга лиц». На стене висит огромная картина: бравый каудильо гарцует на белом коне в шляпе, подозрительно напоминающей треуголку Наполеона…

Сейчас королевский дворец ждет нового хозяина. Уже известно лицо, которое займет престол после кончины Франко.

Подошел служитель и сделал замечание дону Луису Фернандо. Оказалось, что давать пояснения на испанском языке тут запрещено. Формально дворец могут осматривать только иностранцы. Подданные Испании не должны знать, как жили и как будут жить их монархи.

— Переходите на иностранные языки — на английский или французский, — предложил служитель.

— А на русский можно?

Служитель замялся. Указаний на этот счет сверху не поступало, и вообще вопрос о русском языке раньше не возникал.

— Говорить по-испански здесь нельзя, — уклончиво ответил он.

…Говорить по-испански можно в Эскориале. Этот загородный дворец давно превращен в музей. Мы осмотрели картинные галереи, дворцовую церковь, библиотеку. Потом спустились в подземелье — усыпальницу монархов. В другом подземном зале захоронены члены королевских семей. Отдельно стоят саркофаги инфантов, скончавшихся в детстве.

Мы поднялись в летние апартаменты королей. И вот здесь, среди бархата, венецианских зеркал и позолоченных ангелов, дон Луис Фернандо, выбегавший куда-то позвонить, сделал свое замечательное заявление.

— Господа! — произнес он торжественно. — Фирма «Вагон-Ли/Кук» приглашает вас завтра на корриду!

В летнем королевском дворце началось всеобщее ликование.

— Но должен предупредить, — добавил он, — что нас может подвести погода. Существует правило: если за двадцать минут до начала корриды идет дождь, то бой быков отменяется и билеты пропадают.

— Как же так?

— Очень просто. Но не волнуйтесь, господа. Существует другое правило: если за двадцать минут до начала на трибунах окажется хоть один зритель, то представление все равно состоится, даже при дожде. Теперь вам, надеюсь, понятно, что вы все равно увидите бой быков!

С утра небо над Мадридом затянули тучи, пошел дождь. Несмотря на разъяснение дона Луиса Фернандо, мы испытывали тревогу: а вдруг на корриде в контрольные сроки никто не появится и представление отменят. Волнения оказались напрасными. Мы пришли за час до начала, а вокруг уже бурлил людской водоворот, какой бывает в Лужниках, когда встречается московский «Спартак» с киевским «Динамо».

Шустрые мальчишки шныряли в толпе, предлагая программы, маленькие фигурки быков, красочные портреты выдающихся матадоров. Из загонов, где находились быки, доносился деревенский запах хлева.

Сиденья трибун были сложены из бетонных плит, поэтому кто не хотел схватить насморк, радикулит или ангину, мог купить синтетическую подушку и сидеть на ней. Подушка имела и другое применение. Если зрителя охватывает восторг или негодование, он выхватывает подушку из-под себя и швыряет на арену.

Несмотря на дождь, публика все прибывала. На трибунах появились люди в белых халатах. Они ходили между рядов и предлагали всем желающим пить коньяк из очень больших бутылок. Мы оглянулись вокруг, но нигде не обнаружили привычных объявлений о том, что приносить с собою и распивать спиртные напитки строго запрещается. А поэтому действия лиц, отхлебывавших коньяк прямо из горлышек, вполне соответствовали здешним правилам.

Раздались звуки оркестра, и на арену выехали два всадника в длинных черных плащах и широкополых шляпах. Они открывали парад участников корриды. Затем появились пикадоры на конях, тореро, бандерильеро, матадоры в шитых золотом камзолах. Шествие замыкали люди, которые вели в упряжках рабочих лошадей. Потом эти лошади увезут с арены убитых быков.

Процессия остановилась против ложи президента корриды, который в торжественной обстановке вручил служителям ключи от загонов.

Арена опустела. Но вот на нее с бешеной скоростью выбежал бык. Ему уже успели там, в загоне, вонзить между лопатками стальной крюк, чтобы животное было злее. Быка встретил тысячеголосый рев толпы. От неожиданности бык присел на задние ноги. Появились три тореро. Они размахивали малиновыми платками, и бык принялся бегать по треугольнику, от одного тореро к другому и к третьему. При приближении быка люди скрывались за деревянные перегородки, куда бык не мог просунуть рога. Погоняв быка по арене, тореро перестали прятаться в укрытиях и, по-прежнему размахивая малиновыми платками, начали увертываться от рогов.

Прозвучала труба, и на арене появились два пикадора. Но бык и не думал набрасываться на всадников и на лошадей. Бык подошел к загородке, отделяющей арену от трибун, и жалобно замычал. Ему не хотелось драться. Ему хотелось на лужок к своим телкам…

Но вся коррида держится на том непреложном законе, что можно вывести из терпения, разозлить до бешенства самое мирное существо. Опять вступили в игру тореро. Размахивая платками перед самой мордой быка, они подвели его к пикадору. Бык бросился на лошадь, а в это время всадник воткнул свою пику в лопатку животного. Бык безуспешно попытался поднять лошадь на рога: ее бока были защищены от ударов толстым и широким стеганым матрацем. А пикадор, навалившись всем своим весом на пику, загонял ее в тело несчастного животного все глубже и глубже.

После того, как ту же операцию проделал второй пикадор, за дело взялись три бандерильеро. Поочередно выманивая быка в центр арены, они в тот же раненый бычий загривок втыкали по две длинные стрелы, украшенные разноцветными лентами.

Признаться, что от корриды мы ожидали чего-то другого. Мы рассчитывали увидеть честный бой. А тут быка со всех сторон кололи крючьями, пиками, стрелами, а он не мог дать сдачи. Впрочем, в один из моментов бык задел рогами тореро, и тот упал. Люди повскакали с мест, закричали, затопали. Чувствовалось, что трибуны так же, как и мы, «болели за быка».

Опрокинутый человек встал на ноги. Его камзол был разорван, виднелось голое тело, клочья рубахи окрасились кровью. Но тореро храбрился.

Снова рев потряс трибуны — это на арену вышел матадор. Размахивая красной мулетой, он начал играть с быком. Бык нападал на матадора, но матадор ловко увертывался. Движения быка становились медленней, из рваных ран фонтаном била кровь.

Наступил заключительный этап боя. Президент корриды отдал приказ матадору заколоть быка. Матадору вручили шпагу. Матадор прицелился и нанес удар. И хотя шпага вошла в бычью шею по самый эфес, бык не был повержен. Матадору подали вторую шпагу. Теперь уже хрипели оба, бык и человек. Бык уже не мог двигаться, он стоял, низко опустив рога. А человек, рыча, как зверь, неистово колол его в шею, под лопатку…

Второй матадор в отличие от первого поначалу выглядел молодцом. Он забавлялся со своим быком, хватал за рога, тыкал ботинком в морду. Но убить быка по всем правилам он тоже не смог. Трибуны свистели, шумели, издевались.

Честь испанских матадоров спас в этот день дон Энго из Кордовы. Он уколол своего быка едва заметным движением и, отвернувшись от него, стал кланяться публике. Раздались недоуменные голоса: «В чем дело, ведь бык живой!»

И в это время животное рухнуло на землю. Цирк взревел от восторга. Трибуны стали белыми от порхающих платков. На арену полетели бумажки.

— Это дамы назначают свидания своему кумиру, — пояснил дон Луис Фернандо.

По приказу президента корриды служители отсекли ухо убитого быка и вручили его матадору. Это считается высокой наградой. С окровавленным бычьим ухом дон Энго из Кордовы совершил круг почета, а потом бросил свою награду в проход. За ней кинулась целая стая любителей сувениров, точь-в-точь как кидаются у нас во Дворце спорта ловить шайбу, вылетевшую к зрителям от клюшки Александра Якушева или Валерия Харламова…

Дона Энго из Кордовы публика унесла на руках, а мы, следуя примеру соседей, забросили свои подушки на арену и направились к выходу.

— Ну как вам коррида? — поинтересовался дон Луис Фернандо.

— Надо было посмотреть, — ответили мы. — Ведь вы сами говорили, что без корриды нельзя понять Испанию. Но одного боя быков для нас хватит с избытком.

Вечером возбужденный корридой дон Луис Фернандо пил русскую водку и, судя по всему, был очень доволен жизнью.

Испания

1969 г.

ЧУГУННАЯ ЛАПА

Вскоре после того, как я, сняв армейские погоны, пришел в редакцию, я написал первый свой фельетон. Мои старшие товарищи по газете советовали мне заняться очерком, репортажем. Но я уже сделал выбор и навсегда остался верен фельетону.

Мне кажется, что работа фельетониста самая сложная в газете. Поверьте, это неизмеримо огромная ответственность — быть судьей в поступках других. Ведь фельетонист — это тоже человек, а кто из смертных не ошибался, не раскаивался в том, что он сделал и чего не сделал.

Когда я садился писать очередной фельетон, я думал: «А как бы поступили на моем месте мои друзья Витька Шаповалов и Яшка Ревич, похороненные в осыпавшемся стрелковом окопе под Воронежем? Смирились бы они с черствостью, с бездушием, с произволом?» Я сравнивал: разве мои однополчане Виталий Аленин или Петр Любкин, сгоревшие в небе над Будапештом, могли бы накричать на вдову, присвоить чужие деньги, получить квартиру без очереди?

Они отдали молодые жизни за счастье людей, и мне ненавистны были те, кто пытался оскорбить их память грубостью, хамством, несправедливостью.

МАДАМ ДЮПОН ИЗ МАРЬИНОЙ РОЩИ

Сто тысяч зрителей собрались на стадионе в надежде увидеть острую борьбу — и ошиблись. Игра только началась, а вратарь зарубежной профессиональной команды уже вынул из сетки три сухих мяча. Гости уступали москвичам и в технике, и в быстроте, и в выносливости. Это было ясно каждому, и только Римма, Валя, Галя и Розита готовы были биться об заклад, что «заграничные» играют куда лучше наших.

Едва только прозвучал финальный свисток, как подружки устремились к раздевалкам. Оттеснив стайку любопытных мальчишек, Римма, Валя, Галя и Розита в восторге хлопали в ладоши, подбрасывали вверх береты и исступленно кричали:

— Виват! Брависсимо!

Если иметь в виду разгромный счет, с которым закончилась игра, то бурные восторги невесть откуда взявшихся девиц показались иностранцам довольно неуместными. Гости прибавили шагу. Девицы тоже. От опеки Риммы нелегко было освободиться даже опытным форвардам. Она владела секретами десяти проверенных способов знакомства на улице. Приблизившись к капитану, Римма дала ему такую явную подножку, за которую самый либеральный судья карает штрафным ударом.

— Пардон, месье, — как ни в чем не бывало улыбнулась Римма. Она великодушно протянула руку едва устоявшему на ногах капитану.

Знакомство состоялось.

— С футболистами мы три дня подряд очень мило проводили время, — не без удовольствия вспоминает Римма. — Совместно питались в ресторане, танцевали… Трое объяснились мне в любви, двум другим я понравилась, а шестой обещал выслать мне туфли в знак верности.

— Ну, а есть ли у этих шестерых дома жены, дети?

— За кого вы меня принимаете? — возмущается Римма. — Воспитанная девушка не должна интересоваться такими интимными подробностями.

Но воспитанной девушке полагается хотя бы узнать, как зовут ее поклонников, а Римма различает их лишь по порядковым номерам, какими были помечены их спины во время игры.

— Для короткого знакомства этого вполне достаточно, — убеждает нас Римма. — Ведь футболисты так скоро уехали. А мне стал оказывать внимание личный лакей посла из государства, в котором сохраняется конституционная монархия. Но он страдал диабетом и предпочитал питаться в диетических столовых, а не в ресторанах. Мы расстались. К тому времени я уже подружилась с коммерсантами. В Москве они приценялись к мехам…

Словом, знание десяти способов знакомства на улице приносит Римме и ее подругам ощутимые результаты. Вечерами они появляются у подъезда гостиницы «Метрополь». Только Римма теперь не Римма, а Мюрадель. Это имя ей кажется более благозвучным, модным. Да и фамилия ее теперь не Шкормикова.

— Мадам Дюпон, — представляется она при знакомстве.

Вечерами Римма меняет не только имя, меняется она и сама. Римма живет в Марьиной Роще, а мысли мадам Дюпон витают где-то в Париже. Римма разговаривает на русском, а в речи мадам Дюпон господствует смешение языков французского с нижегородским. Мадам смягчает шипящие и делает ударение в словах на последнем слоге. Если хотите сделать ей приятное, то прикиньтесь, что принимаете ее за иностранку. И Галина теперь не Галина, а Джерри. Римма — поклонница всего французского, а Галина — всего английского. Что же касается Валентины и Розиты, то им одинаково нравится и то и другое.

Забот у подружек много. В «Метрополе» ужинает студенческая делегация из Латинской Америки. В гостиницах ВДНХ остановились туристы. На стадионе иностранцы собираются играть в теннис. Нужно еще съездить в международный аэропорт: туда прилетел экипаж заграничной авиакомпании. Размалеванные, точно зебры, носятся веселые подружки по городу в поисках иноземцев. Но на иноземцах не ставят этикеток, как на заграничных кофтах, поэтому обнаружить их среди прохожих не так-то просто.

Однажды какой-то шутник целый вечер морочил подружкам головы, выдавая себя за пуэрториканца и объясняясь на пальцах, а на прощание оставил автограф на чистом русском языке: «Фифы! Привет вам из Синих Липягов. Приезжайте к нам дразнить гусей. Сивкин».

Но подружки не воспользовались любезным приглашением Сивкина. Они по-прежнему стучатся в номера гостиниц, звонят по телефону, преследуют на тротуарах незнакомых людей. Лишь бы найти настоящего, стопроцентного иностранца, приехавшего из западных стран.

— Что же тут плохого? — изумляется Розита. — Теперь так много говорят о расширении культурных связей.

Но связи Розиты, Джерри и Мюрадель ни в коей мере нельзя назвать культурными. Какая же тут, извините, культура, когда подружки в конечном счете мечтают набиться попутчицами в ресторан или выпросить тряпку с иностранной этикеткой?

А чтобы добиться заветной цели, каждому знакомому нужно понравиться, угодить, в беседе поддакнуть, в суждении согласиться. Господину, скажем, не приглянулось московское метро. Он полагает, что дилижанс был более удобным, романтичным средством передвижения, подружки теперь тоже за дилижанс, тоже против метро.

У пустых, праздных девиц своих собственных убеждений в голове нет. Да и откуда им взяться, когда вся жизнь проходит за ресторанным столиком, когда модные туфли являются пределом мечтаний и целью жизни. Но нельзя же пережевывать отбивную молча. И девицы, как попугаи, повторяют все, что услышат от своих случайных знакомых.

В период своей футбольной горячки Римма безутешно огорчалась, что южным людям очень трудно играть в средних широтах. Потом она стала давать всем советы, как лучше выбивать ковры и натирать пол. Это было в дни ее увлечения лакеем, страдавшим диабетом. Лиха беда — начало. Теперь же устами Риммы, Вали, Гали и Розиты начали говорить заезжие богатые туристы, коммерсанты, католические попы…

Впрочем, далеко не все иностранцы желают иметь дело с Риммой, Галиной, Валентиной и Розитой. Те, кто приезжает к нам с открытой душой и честным сердцем, а таких подавляющее большинство, находят более правдивые, более объективные источники информации.

Как-то Римма настигла на улице туристов. Туристы в кино — и Римма следом, туристы на Ленинские горы — и она туда же. Туристы в ресторан — Римма сидит уже среди них за столом, вооружившись вилкой.

Туристы приехали к нам посмотреть наши заводы, шахты, школы. Эти люди у себя на родине слышали много хорошего о нашей Москве и теперь хотели все увидеть своими глазами. А Римма, не попав в тон, принялась доказывать, что в Москве смотреть-то вовсе не на что.

— Вот в Париже… — многозначительно начала она.

Тогда один из туристов незаметно положил во второе Риммы целую банку горчицы. Римма закашлялась, лицо ее покрылось багровыми пятнами.

— Не правда, ли, вкусно? Это почки по-парижски, — объяснил озорник, подмигивая товарищам.

— По-парижски? — Римме стало даже неловко за свое невежество. И хотя из ее глаз ручьем текли слезы, она, причмокивая, опустошила всю тарелку.

— Это бесподобно! — воскликнула она. — Вот ведь как остро могут готовить на Западе!

Туристы хохотали целых пятнадцать минут, после чего пожелали немедленно освободиться от общества Риммы.

Но приезжают к нам господа и менее разборчивые в знакомствах. В Париже и в Нью-Йорке есть ночные заведения, где богатые бездельники могут уподобляться павианам. А в нашей стране подобные увеселения отменены раз и навсегда много лет тому назад. В Москве господа скучают. Почему же немного не порезвиться в обществе легкомысленных девиц, а заодно и не послушать последние базарные сплетни?

Пустомели сидят в советском ресторане, едят советский хлеб, пьют советские вина и в угоду своим кавалерам поливают грязью все советское. А их кавалеры — буржуазные журналисты — совмещают приятное с полезным. В полупьяном лепете четырех спивающихся подружек они черпают материалы и кропают статейки для своих «солидных» и «объективных» газет.

Что ж, подружки могут не только рассказать, но и «изобразить». Если вовремя не остановить Валентину Камешкевич, то она, на удивление заморским гостям, выпьет четыреста граммов водки, съест четыре салата и шесть палочек шашлыка. При этом Валентина хнычет и брюзжит. Она надеется, что господа не только заплатят по счету, но и дадут еще пятнадцать рублей «на маникюр».

И господа платят по счету и дают на маникюр. Еще бы, такой превосходный материал о жизни типичной молодой москвички!

А Валентина Камешкевич уже далеко не молодая и тем более далеко не типичная. Много лет назад она бросила учиться, связалась с воровской шайкой. Вместе с шайкой села на скамью подсудимых и за воровство была осуждена на семь лет лишения свободы. Ее освободили досрочно: думали, что она осознала свою ошибку и теперь будет честно жить и трудиться. Но Валентина и не подумала идти трудиться. Да и зачем Валентине работать, когда ее кормят, поят и одевают джентльмены из «благородных» семей?

Валентина, эта женщина без определенных занятий, уже достаточно твердо определила свое отношение к труду и обществу. Ее подружки моложе. Но им тоже хочется кушать по шесть шашлыков за чужой счет и получать на маникюр. Римме, Галине и Розите тем не менее по двадцать два года. Пора бы и им задуматься, по какому пути идти, кем быть. Быть ли Риммой Шкормиковой или мадам Дюпон, называться ли Галиной Порокиной или так и остаться Джерри. Ведь одно начисто исключает другое.

Воспитательница детского сада Галина Порокина вечером в надежде получить в подарок сумочку рыдает в жилетку иностранца, ей у нас, оказывается, все так надоело.

Розита Шкофман в ресторане поддакивает ей, а назавтра пишет сочинение о молодом герое нашей эпохи и позволяет себе цитировать слова Маяковского: «Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым!» Розита — студентка четвертого курса педагогического института. Чему же она собирается учить детей, когда окончит вуз?

Розита отвечает, не задумываясь:

— Я не настолько глупа, чтобы передавать своим ученикам то, чем делюсь с друзьями. В школе я буду преподавать согласно программе.

Да, она себе на уме. В институте Шкофман помалкивает о своих ночных вояжах: могут случиться неприятности. А своим сомнительным покровителям не говорит, что вот уже четырнадцать лет она учится на народные деньги, что государство хочет сделать из нее человека, дать специальность. Скажешь такое, а понравится ли? Так можно остаться и без угощения.

Стремление к праздности, к ресторанно-танцевальной жизни может привести к самым неожиданным осложнениям. У четырех спивающихся подружек эта болезнь дала наихудшие результаты, превратила в нравственных и духовных уродов.

…Битый час я беседую со старшиной этой праздной корпорации растленных девиц Риммой Шкормиковой — медицинской сестрой клинической больницы, пытаюсь ее пристыдить, напомнить о достоинстве советского человека, наконец, о женской гордости. А она хоть бы смутилась, покраснела.

— Вот уж и вам успели насплетничать особы, которых я имела неосторожность познакомить со своими друзьями, — вздыхает Римма. — Это от зависти. Вы не представляете, как завидуют фирменным девочкам…

— Фирменным?

— Господи, да неужели вы не знаете? — Римма берется нас просветить. — Фирменная девочка — это та, которая хорошо одета, прекрасно танцует, умеет выпить, на которую обращают внимание даже иностранцы. Словом, девушка в экспортном исполнении, самая лучшая…

Ну нет. Самые лучшие — это совсем другие. Те, до которых мадам Дюпон и ее компании так же далеко, как заграничной зажигалке с порнографическим рисунком до советского искусственного спутника Земли.

1958 г.

ОПРОКИНУТАЯ ТУМБА

Два инженера, Голубев и Мочалин, люди, в общем, уже не молодые, возвращались с работы парком и вели между собою беседу на отвлеченную тему. Эта предвечерняя прогулка прошла бы совсем незамеченной для широкой общественности, если бы они вдруг не увидели поваленную на землю афишную тумбу. Тумба лежала на дороге, мешала ходить.

— Надо бы поставить ее на место, — сказал Голубев и засучил рукава.

Друзья занялись делом и не заметили, как возле них остановился гражданин Остапов, как потом выяснилось, должностное лицо, отвечающее за порядок в данном микрорайоне.

— Вы что тут хулиганите? — гневно крикнул Остапов.

— Как хулиганим? — опешили инженеры. — Кто-то повалил тумбу, а мы ее просто хотели поднять.

— Да что вы тут самоуправничаете! — возмутился парковый начальник. — Кому надо, тот и займется этой самой тумбой. Чего суетесь не в свое дело, ежели вас не просят?

Вслед за этим у Голубева и Мочалина потребовали документы, записали адреса, пригрозили сообщить на работу…

Впрочем, учитель Пальчиков, также проявивший неподдержанную инициативу, пострадал гораздо больше. Чудесным майским днем он вместе с женой отправился в лес собирать цветы. И вдруг под деревом они заметили совсем маленькую косулю. Настолько маленькую, что она еще не могла стоять и лежала без движения. Супруги Пальчиковы принесли крошку домой, напоили молоком через соску. Спустя три дня учитель заехал в управление охотничьим хозяйством, заявил о своей находке. Сотрудники управления записали все подробности и обещали забрать косулю в течение недели. И в самом деле, через неделю зашел егерь, посмотрел на косулю. На следующий день приехал охотовед и тоже знакомился с косулей. Познакомившись, стал писать протокол. Велел учителю Пальчикову показать паспорт, написать собственноручное объяснение. Потом посадил косулю в машину и уехал.

Прошло полтора месяца, и вдруг учитель Пальчиков получает постановление за номером девятнадцать. В нем сказано, что Пальчиков незаконно поймал косулю, содержал ее в неволе до тех пор, пока она не была у него изъята. «За нанесение ущерба охотничьему хозяйству, — говорилось в документе, — учитель Пальчиков оштрафован на 150 рублей, которые обязан внести в течение десяти дней».

Учитель срочно отправляется в управление.

— Произошла ошибка, в бумаге все напутано…

— Как это напутано! — закричал на него охотовед Ямщиков. — Зачем брал косулю?

— Так если бы я не подобрал, она бы погибла. К тому же я сам пришел к вам, просил приехать за косулей.

— А тебе-то какое до нее дело! — крикнул Ямщиков. — Шел бы своей дорогой. Плати штраф, а не то в тюрьму упечем. Ясно?

В некую схожую историю попала и домашняя хозяйка Косолапова. Пять лет она ходила в один и тот же магазин, а на шестой здесь упразднили винный отдел и на его месте открыли овощной. Косолаповой показалось, что лучше организовать здесь продажу хлеба: овощи есть в соседнем магазине, а за хлебом приходится ходить за два квартала. Косолапова зашла к заместителю директора магазина, чтобы сделать соответствующую запись в книге жалоб и предложений. Заместитель директора Козырев книги не дал, слушать Косолапову не стал и тут же выставил ее за дверь.

— Ходят тут всякие, мешают работать. — Это заявил Козырев уже нам, когда мы позвонили ему. — Чего она суется со своими советами, Косолапова для нас совсем постороннее лицо.

Как постороннее? Косолапова — покупательница. На нее, собственно, работают и Козырев и другие сотрудники магазина. Как же не считаться с ее мнением? Тем более, что в магазине на самом видном месте висит плакат, призывающий покупателей подавать свои предложения в письменной форме.

Что тут скрывать, есть у нас такие работники, которые на словах ратуют за всемерное развитие инициативы, за широкое обсуждение вопросов и проблем, за критику снизу, за общественный контроль, направленный на вскрытие недостатков. Но попробуйте только поднять опрокинутую в другом ведомстве тумбу, подметить ошибку или дать совет, так не оберетесь неприятностей.

Мы еще разбирались в событиях, которые произошли в парке, в лесу и в магазине, когда получили письмо с Урала. Мы узнали, что в поселке Агамовка существует сельское профессионально-техническое училище. Оно имеет филиалы непосредственно в совхозах, которые должны готовить механизаторов для данных хозяйств. Как показывают сводки, подготовка трактористов и комбайнеров ведется весьма успешно. Директор училища Михаил Михайлович Борщагов в районе на хорошем счету, получает премии и поощрения. Но вот странно: несмотря на успешную подготовку местных кадров, в горячие дни уборки приходится скликать механизаторов со стороны, из далеких и близких краев.

Этим обстоятельством заинтересовался старший агроном райсельхозуправления Борис Макарович Пинчук. Он потратил немало времени и обнаружил многочисленные приписки к сводкам и отчетам. Чтобы облегчить себе заботы, сотрудники училища зачисляли в филиалы уже готовых комбайнеров и трактористов, работающих в совхозах. Делалось это ради галочки. Мнимым слушателям платили стипендию, выдавали спецовку. На этом процесс обучения, собственно, и заканчивался. А как иначе! Смешно ведь разъяснять человеку, с какой стороны подходить к комбайну, когда он на этом самом комбайне работает уже пять лет. Как установил Пинчук, в филиалах училища обучалось триста пятьдесят человек без отрыва от производства, а материально они обеспечивались как очники. Соответственно получал зарплату и преподавательский состав. Мнимые слушатели числились в списках пять месяцев, а в аттестатах указывали, что окончен полный годовой курс. Иные, не завершив занятий, выехали в другие края, однако и на них выписывались аттестаты.

Обо всех этих махинациях Борис Макарович сообщил в областной комитет народного контроля, в облсельхозуправление. О сигналах старшего агронома стало известно и в областном управлении профтехобразования. Пинчук надеялся, что товарищи немедленно проверят факты и наведут порядок в подготовке механизаторских кадров. Однако должностные лица реагировали на сигналы Пинчука точь-в-точь как заместитель директора магазина Козырев:

— Чего это посторонний человек мутит воду, суется куда не просят!

И в самом деле, раньше жизнь у этих людей текла мирно и тихо. Сводки были весьма приятными. Рапорты вполне оптимистическими. И вот теперь из-за этого Пинчука возникают всякие заботы и осложнения.

Автора писем вызывают на заседание бюро Агамовского райкома партии. Работники райкома слали припоминать: не было ли каких-либо личных столкновений между Пинчуком и Борщаговым? Вспомнили: были! Восемь лет назад старший агроном выменял у директора училища художественный бюст на емкость для воды.

— Какое же это имеет отношение к припискам и очковтирательству? — удивляется Пинчук.

Никакого отношения это, понятно, не имело, и тем не менее на бюро шла речь не о приписках, а о бюсте и о емкости для воды. Выискивалась причина, которая, по мнению присутствующих, заставила постороннего человека совать нос куда не следует. До причины так и не докопались и в порядке профилактики Пинчуку объявили выговор.

И вот тогда мы выезжаем на место. Заходим к начальнику областного управления профтехобразования.

— Вы знаете, факты, о которых сообщал этот Пинчук, не подтвердились, — говорит начальник управления. — Мы посылали в Агамовку своего инспектора.

Как это не подтвердились! Есть целая папка неопровержимых документов. Есть длинные списки «мертвых душ». Есть аттестаты, которые выдал директор училища людям, давным-давно окончившим другие училища и даже техникумы.

— Конечно, сам я лично не разбирался, но мне докладывали, что факты не подтвердились, — повторяет начальник управления. — Дело закрыто.

В Агамовском райкоме партии тоже считают, что возвращаться к сигналам Пинчука не стоит.

— Вам все уже ясно? — спрашиваем мы у ответственного работника райкома П. В. Ромадина.

— Нет, не все, — отвечает Ромадин. — Непонятно, почему два наших товарища никак не хотят ужиться мирно. Один пишет на другого.

А Пинчук уживаться мирно ни с кем не хочет, хотя уже больше никуда не пишет. Отбили всякую охоту. Тем временем филиал училища завершил свою работу до осени. По сводкам все благополучно, но район опять просит механизаторов со стороны.

Словом, хорошая инициатива беспокойного человека не нашла поддержки, более того, правого хотели превратить в виноватого. Так, может, и в самом деле постороннему не нужно лезть не в свои дела, поднимать опрокинутую тумбу, сигнализировать о недоработках и прямых злоупотреблениях? Нет, делать это обязательно нужно. В широкой активности всех без исключения граждан, в их готовности защищать интересы общего дела — сила нашего строя.

А вот те работники, кто с безразличием афишной тумбы взирает на безобразия, кто наплевательски относится к сигналам, предложениям и советам, пусть даже и поступающим со стороны, — вот эти работники и являются посторонними лицами, лишь временно сидящими в должностном кресле.

Людей ответственных и принципиальных, таких, как старший агроном Пинчук, которым до всего есть дело, у нас, конечно, поддержат и в обиду не дадут. В этом нет никакого сомнения. Иначе мы просто бы не стали писать этот фельетон.

1972 г.

ДЕДУШКИНО НАСЛЕДСТВО

Знакомые называли Льва Розинова Левой-профессором, а профессор ходил в латаных брюках и занимал у студентов пять копеек на метро. Это никого не удивляло, потому что Лева-профессор был тоже студентом, а студента украшают не столько модные брюки, сколько высокие отметки в зачетной книжке.

Лева-профессор учился только на «отлично» и «хорошо». За свое усердие, прилежание он, собственно, и получил столь лестное прозвище. Сокурсники не сомневались, что из него выйдет если не профессор, то, во всяком случае, хороший врач. А тогда, конечно, у Левы будут и новые костюмы и свободные деньги.

Пока же семья Левы-профессора жила скромно. Об этом говорил не только Левин гардероб. Еще на первом курсе студент Розинов попросил зачислить его на стипендию. К заявлению была приложена справка. Из нее явствовало, что семья Розиновых состоит из трех человек: мамы, Левы и его сестры — и живет на 46 рублей в месяц.

Лева стал получать стипендию. Но и теперь Лева продолжал одалживать деньги то на метро, то на обед.

А между тем этот сосредоточенный юноша в потрепанном костюме и продранных ботинках вовсе не нуждался в пятаках своих товарищей. Жил он, слава богу, не хуже других. Дома у него были и пианино, и телевизор, и холодильник! Да что там холодильник! Лева-профессор был куда богаче, чем все студенты лечебного факультета, вместе взятые.

Три года назад Лева-профессор вступил в единоличное владение двухэтажной пятикомнатной дачей на станции Кратово с участком в тысячу восемьсот квадратных метров. Эта дача, по скромным подсчетам, оценивалась в десять тысяч рублей. Став богачом, Лева-профессор не только не устроил шумного новоселья, но даже не угостил товарищей мороженым. Он, как и раньше, явился в институт в латаных брюках и одолжил до стипендии пятьдесят копеек. О своем счастье Лева решил почему-то никому не рассказывать.

Лева-профессор помалкивал не только о даче. В разговорах он никогда не упоминал и четвертого члена своего семейства. А четвертым членом семьи Розиновых был, как и следовало ожидать, Левин папа. В анкетах Лева писал, что родители разошлись, когда ему было пять лет. На самом же деле Виктор Борисович безвыездно проживал с женой и двумя детьми на Палихе.

Этот папа тоже ходил в латаных брюках и при случае сам был готов занять пять копеек на метро. Он был экономным человеком. Чтобы избежать лишних расходов, он покупал всего один сезонный билет до станции Кратово. Так они и ездили, чередуясь, на десятитысячную дачу: день — папа, день — сын.

Левин папа трудился на ниве торговли. В палатке «Мосгалантереи» на Зацепском рынке он бойко торговал платками, кофточками и бюстгальтерами. Контактируясь с некоторыми работниками артели «Художественное рукоделие», Виктор Борисович сбывал никем не учтенную продукцию. Выручку же «художественные рукодельцы» делили между собою по-братски.

Виктор Борисович коллекционировал предметы из желтого металла, но параллельно сушил и ржаные сухари. Он исходил из абсолютно верного тезиса, что «художественное рукоделие» должно обязательно закончиться отсидкой. Версия о том, что он ушел от жены, давала Виктору Борисовичу слабую надежду и после ареста удержать краденое имущество за своей семьей. Квартиросъемщиком двух комнат на Палихе считалась его жена, на сына была записана дача, на дочь — легковая автомашина, а сам глава семейства владел половиной каменного дома в Бабушкине.

И вдруг Виктор Борисович ощутил весьма реальную потребность в ржаных сухарях. В один прекрасный день к Виктору Борисовичу явились долгожданные гости, которые вознамерились вернуть по принадлежности ценности, украденные им у государства. В учебниках Левы-профессора работники милиции нашли проездной билет до станции Кратово. Левина мама выхватила этот билет и разорвала в клочки. Затем эти клочки были переданы Леве, и тот стремглав кинулся на кухню. Леву попросили вернуться назад. Лева не только повиновался, но и горько раскаялся в своем поступке.

— Да, я хотел уничтожить билет, а вместе с ним и улики, — бичевал себя Лева. — Я иногда езжу по билету папы. Только сейчас я осознал, как это безнравственно!

С этой минуты Лева-профессор, студент четвертого курса, комсомолец, стал прикидываться круглым идиотом. Видите ли, он плохо разбирается в форме. Он уверен, что перед ним не офицеры милиции, а железнодорожные контролеры. Он запамятовал, что находится не в вагоне электропоезда, а в своей квартире.

Лева стал рыдать. Ему начал вторить и Виктор Борисович. Он тоже решил раскаяться.

— Мальчик хочет обелить своего греховодника-отца. У меня в Кратове дама сердца, — исповедовался Виктор Борисович. — Я имею взрослых детей, вот стоит жена, а я вел себя, как повеса. Пусть позор падет на мою голову…

Виктор Борисович клеветал на себя совсем напрасно. Он не был греховодником. Ни в Кратове, ни в Бабушкине он не заводил дамы сердца. Левин папа был образцовым семьянином и являл собою прекрасный пример супружеской верности.

— Мы каждый год снимаем дачу, — пришел Лева на выручку отцу. — Таково происхождение билета.

— Но зачем снимать дачу, когда есть собственная? — спросили у Левы.

Лева-профессор задумался. Думал он четыре дня, потому что ответить на этот вопрос логически не сумели бы и десять древних мудрецов. А Лева нашел ответ.

Через четыре дня под страшным секретом он сообщил, что у него действительно есть дача, но он боится, как бы на нее не позарились родственники.

Но как же студент, не имеющий пяти копеек на метро, мог купить дачу?

— Дачу мне подарили, — сказал Лева, а об истории этого подарка обещал сообщить не позднее чем через неделю.

В самом деле, в назначенный срок Лева-профессор располагал самыми подробными сведениями на этот счет. Оказывается, у него есть благодетель, который покровительствует ему сызмальства. Леве было всего шесть лет, но он ясно помнит, что однажды на улице его мама познакомилась с врачом Левиным.

— Я сразу же понравился Левину, — кокетничает Лева-профессор. — Он сказал, что если я тоже пойду по медицинской части и если он, Левин, доживет до восьмидесяти лет, то подарит мне свою дачу.

Леве-профессору не поверили.

Он не стал просить никакого срока на раздумье и тут же прибавил, что гражданин Левин для него человек не посторонний.

— Врач Левин доводится троюродным дядей моей матери, — заявил он.

…Вот уже пять месяцев Лев Розинов ходит по различным инстанциям. Он пытается убедить, что дача в Кратове ни в коем случае не является продуктом «художественного рукоделия» его отца. На днях он зашел к нам и поведал о доброте троюродного дяди его матери.

— Я так люблю маминого дядюшку, — заголосил Лева-профессор. — Он не перенесет известия, что подарок у меня отбирают в государственную казну. Он такой старенький…

Лева-профессор принялся объяснять, как он бережет своего престарелого благодетеля.

— Забота о его здоровье вошла у меня в привычку, — говорил Лева. — С шести лет мне приходилось подавать ему в постель кофе и прикрывать ватным одеялом его ноги. Ведь если бы он не дожил до восьмидесяти лет, то я бы не получил дачи.

Лева сидел и утверждал, что он третьего дня навестил дядюшку и застал его в добром здравии.

— Годы дают знать, но благодаря моим заботам врач Левин чувствует себя неплохо, — рассказывал Лева-профессор. — у него хороший аппетит. Он с большим удовольствием выпил бутылку кефира, которую я купил для него в магазине. А еще он скушал булочку…

А на самом деле Лева Розинов ни разу не был в доме у гражданина Левина. Если бы он хоть раз отправился туда в гости, то наверняка узнал бы от соседей, что гражданин Левин умер и погребен год тому назад.

Опасаясь, что Леву-профессора может хватить удар, мы намеками, не сразу сообщаем ему о кончине любимого родственника. Но, странное дело, это известие не омрачает чела неблагодарного внучатого племянника. Он хоть бы охнул, хоть бы попросил налить ему из графина стакан холодной воды.

— Известие о смерти деда меня не удивляет, — говорит Лева, поразмыслив. — В последнее время он жаловался на резь в печени.

Но нас удивляет, как мог Лева-профессор беседовать с лицом, прах которого уже предан земле. Лева находит это в порядке вещей. Он лишь просит небольшой срок на раздумье, после чего обязуется исчерпывающе доложить о способах общения с потусторонним миром. А пока он замечает на всякий случай:

— Раз мой папа осужден, то, значит, виноват. Но помните: в нашей стране сын за отца не ответчик.

Это было единственным суждением Левы-профессора, с которым нельзя было не согласиться. Но никто не хочет, чтобы Лев Розинов отвечал за «художественное рукоделие» своего вороватого родителя. Он должен ответить за себя. Потому что «художества», которыми занимается сам Лева, не менее омерзительны.

1959 г.

СОЛНЦЕ, ВОЗДУХ И БЕДА…

Курортный сезон в разгаре. На самой кромке морских рубежей Советского Союза плотными рядами лежат отдыхающие. Они греются на песке и загорают. На вершину Ай-Петри восходят все новые и новые толпы покорителей малых высот. В рекордном количестве потребляется кумыс в здравницах Башкирии. Погрязли в целебных ваннах отдыхающие в Цхалтубо…

Люди отдыхают, набираются сил и возвращаются к делам бодрыми и поздоровевшими. А на смену им устремляются новые отряды отпускников. Они летят на скоростных «ТУ» и «Илах», мчатся в поездах, петляют по шоссе в автобусах, чтобы хлебнуть кислых вод или окунуться с головою в мировой океан.

К сожалению, еще нельзя утверждать, что вопросы летней оздоровительной кампании решены у нас окончательно и бесповоротно. Есть причины и обстоятельства, которые омрачают курортный сезон. Одни едут на юг, чтобы поправиться, а возвращаются назад исхудавшими и облезлыми, как мартовские коты. Другие берут с собой денег в запас, чтобы полакомиться фруктами и накупить самшитовых сувениров для соседей и сослуживцев, а на поверку выясняется, что на курорте этим добрякам приходится уступать случайным лицам за полцены свои брюки, чемодан или электробритву «Нева».

С наступлением бархатного сезона загудели провода. Из Сочи в Магадан, из Сухуми в Ташкент, из Феодосии в Муром, обгоняя друг друга, полетели телеграммы: «Молнируйте тридцать», «Срочно высылайте четыре красненьких», «Переправьте с Иваном Ивановичем двадцать пять». В Москву поступила даже стихотворная депеша: «Нету денег, сел на мель, шлите сорок в Коктебель».

Каковы же причины столь многочисленных летних банкротств? Почему некоторые лица за все время отпуска только и делают, что бегают по санаторным палатам и этажам в поисках десятки? Неожиданно вздорожали курсовки? Взвинчены до крайности цены на лежаки и шезлонги? Или теперь надо приплачивать за пользование южным солнцем, морским воздухом и прибрежным песком?

Давайте для уразумения вопроса познакомимся с историей отдыха Николая Черепанова, мастера из Архангельска, определим, с какого момента он начал терять в весе и когда наконец отпуск стал для него сущей каторгой.

Итак, комсомолец Николай Черепанов приобрел туристскую путевку для поездки по маршруту Ереван — Баку и отбыл в отпуск. Товарищи ждут от него открыток с видами виноградных плантаций и нефтяных вышек. Но вдруг в заводской комитет комсомола приходит из Ленинграда депеша: «Высылайте деньги приобретаю мебель Николай».

— Почему он закупает мебель в Ленинграде, когда ему надо уже давно быть в Закавказье? — удивляются друзья.

Следом приходит еще одна телеграмма: «Шлите деньги я без средств Черепанов».

А вскоре и мы в редакции приняли сигнал бедствия. На последние деньги бедняга приобрел почтовой бумаги и подробно написал нам о своих злоключениях.

«Дорогая редакция! 30 июня я уехал на юг, так как твердо решил хоть раз отдохнуть по-человечески. Ехал я в первом вагоне и от нечего делать стал играть в шахматы и обыграл многих пассажиров, С радости я выпил и, естественно, будучи при деньгах и выпивши, оказался добреньким. Ко мне подсел студент и предложил сыграть на деньги, если я проиграю, то плачу три рубля. Я проиграл 18 рублей. Меня взял азарт, и все пропало. Я купил у студента водки 0,5 литра за 5 рублей, и мы вместе выпили. Пьяный есть пьяный. Оторвался от жены — и вот результат. Приехав на ст. Ленинград, где мне надо было делать пересадку, я пошел купить 0,5 л водки и закуски. Купил, и опять студенты составили мне компанию. А после я еще послал их за бутылкой, дав 5 рублей».

Дальнейшие приключения туриста Черепанова развертываются в студенческом общежитии, куда его пригласили переночевать новые знакомые. Ехали на такси. По пути архангельский мастер купил водку, ликер и закуску. После выпивки гость сел за шахматную доску отыграться, но проиграл сорок рублей.

«Потом меня стали уговаривать сыграть в очко. Я никогда раньше не играл в карты, но согласился. К шести часам утра проиграл еще 87 рублей. А общая моя растрата за 2 дня составила около 160 рублей.

Вечером, осматривая город Ленинград на такси, я выпил 200 гр. апельсинового ликера, чтобы, как говорят, голову поправить. Решили мы с шофером проехать до Петродворца. Шофер оказался хорошим. Он мне все показывал и рассказывал. Но у памятника Екатерины II, где мы остановились, я запел песню «Дороги, дороги» под впечатлением увиденного красавца города. И тут меня задержал милиционер. Я извинился перед ним, но он снял меня с машины и увел в милицию».

Из вытрезвителя обладателя туристской путевки выпустили излишне рано, когда хмель в голове у него еще не прошел. Он поехал на станцию Бернардовка и стал отыскивать какого-то знакомого. Знакомого он не нашел, но его остановили хулиганы и отобрали портсигар.

«Утром, приехав в Ленинград, я отправился на почтамт узнать, нет ли мне перевода. Перевода не было, но так как я ехал в такси, то пришлось отдать в залог паспорт. Делать было нечего, и я ездил на такси, смотрел город. Одному шоферу оставил в залог фотоаппарат за наезд 1.60 коп., другому — часы — за наезд 1.42 и пиджак — за наезд 70 коп. Номера такси я записал.

Есть мне хотелось страшно, уже трое суток ничего не ел и две ночи не спал, еле ходил. Отчаявшись, решил в 22.00 посетить ресторан, так как все другое уже закрылось. Поел там на 13 р. 42 коп. (с выпивкой, конечно). А, думаю, конец так конец! Все равно никакой надежды. Ездил на почтамт раз тридцать, подал четыре телеграммы, два письма по авиа, два телефонных разговора, а денег нет. Поэтому в ресторане пришлось оставить в залог заявление, в котором я указал перечень съеденных мною блюд и их стоимость, а также номер паспорта. Из ресторана спешил на поезд, чтобы уехать зайцем домой, но по дороге забрали меня пять дружинников, так как я нечаянно толкнул пару, перед которой, конечно, извинился. Один дружинник стал нагло врать, что я приставал к двум сорокапятилетним женщинам. Какая чушь! У меня жена двадцати лет, сын — 3,5 месяца. Я не выдержал и прямо на глазах милиции три раза ударил в лицо дружинника. Меня схватили и избили».

На следующий день нашего беднягу били еще раз. Били больно и, как пишет потерпевший, необоснованно. Он зашел в ресторан, взял выпить и закусить. Но тут заиграл оркестр, и экскурсант пошел танцевать. А когда вернулся к столику, то обнаружил, что всю еду и выпивку уже убрали. И хотя Николай не съел и половины, администрация настаивала, чтобы он уплатил за весь ужин сполна. А когда выяснилось, что у него вообще нет ни копейки, официант и заведующий залом пришли в ярость и дали волю кулакам.

«Итак, у меня ничего нет, — заключает отпускник. — Пришел перевод на 25 рублей, а паспорта нет. Чтоб выкупить паспорт, нужно 68 коп., а чтобы получить деньги, нужен паспорт. Что делать? Прошу редакцию срочно помочь мне и наказать лиц, которые отравили мне весь отпуск».

Наш корреспондент пытался было разыскать Николая Черепанова в Ленинграде. Но где там! Одни говорят, что он получил перевод и теперь коротает остаток отпускных дней своих за перцовой водкой в студенческом общежитии. Другие, напротив, утверждают, что перевода он не дождался и теперь идет берегом Ладожского озера, держа путь к студеному Белому морю.

Увы, не одному только Николаю Черепанову запой помешал достичь цветущих субтропиков. В районе сорок четвертой параллели из скорого поезда носильщики вынесли бездыханный труп упившегося заготовителя из Воронежа и успешно его гальванизировали в вытрезвителе с помощью холодной воды и нашатырного спирта. Некий художник-маринист в пьяном виде сделал неудачную пересадку и вместо Симферополя оказался в городе Элисте — столице Калмыцкой АССР. А багаж его непонятно почему уехал еще дальше — на Урал. Нам пишут, что в привокзальном ресторане Ростова-на-Дону отъезжающий вспрыскивал свой отпуск с провожающим. В результате провожающий уехал, а отъезжающий, размахивая плацкартой, гнался за составом до самого Батайска, где окончательно протрезвел.

Гражданину Сударникову в отличие от всех перечисленных выше лиц удалось благополучно миновать все водочно-коньячные мели и добраться до санатория. Гражданин Сударников успел даже измерить температуру (которая, кстати, оказалась нормальной), взвеситься на весах и принять одну сероводородную ванну. Но к вечеру упился, вымазал физиономию сметаной, выпрыгнул со второго этажа на танцплощадку, тайком проник в зубоврачебный кабинет, где принялся бесцельно запускать бормашину.

Теперь на заре его водят подметать асфальт Приморского бульвара. Конечно, всякий труд полезен и украшает человека. Но не слишком ли высока себестоимость каждого взмаха этой метлы? Человек отдал за путевку сто рублей, пятьдесят доплатил за него профсоюз, тридцать стала дорога, и восемнадцать истрачено на проводы. А для чего? Можно было эти пятнадцать суток мести улицы и в родной Перми, никуда не выезжая. Было бы куда дешевле и целесообразнее.

И вот пока все отдыхающие спокойно загорают, пьют кефир, поглощают витамины, прибавляют в весе и фотографируются на фоне вечнозеленых лавров, отдельные личности, кооперируясь, «соображают» на троих, складываются вдвоем на пол-литра или, действуя индивидуально, молнируют «шлите тридцать», пропивают и эти тридцать, а потом дерутся, кусаются, теряют билеты и документы, вываливаются в придорожные рвы и канавы через окна идущих поездов, ложатся в больницы со сломанными головами и шеями, наказываются в административном, комсомольском и уголовном порядке и даже тонут во всех известных нам морях.

Среди этих личностей встречаются не только запьянцовские пьяницы. Попадаются среди них и в общем-то неплохие молодые люди. Тот же Николай Черепанов числится на заводе активистом и дружинником. В своем родном городе он не оскверняет вечерний пейзаж отвратительным пьяным пением и не закладывает пиджаки у водителей таксомоторов. Рассказывают, что в рабочее время он не позволяет себе даже стакана пива. Но вот беда: в дни отпуска просыпается в человеке эдакий подгулявший купчик с нижегородской ярмарки:

— Желаю!.. Плачу за все!

Этот парень не мыслит отдыха без попойки, а степень веселья ставит в прямую зависимость от числа распечатанных бутылок.

1963 г.

ТРУДЯЩИЙСЯ ТУНЕЯДЕЦ

Дверь нашего кабинета распахнулась, и на пороге возник взъерошенный человек с мешком на плече. Незнакомец протиснулся в комнату и сбросил ношу, отчего пол загудел, как при бомбежке. Мешок был набит какими-то изделиями из чугуна и древесины, и мы поняли, что видим перед собою изобретателя.

— Вы как считаете, шахматы — это искусство или спорт? — спросил странный пришелец и, не дожидаясь ответа, выпалил: — Шахматы теперь относят к спорту. Но у шахматистов работают мозги, в то время когда мышцы не работают, а это уже не спорт. Вот я и придумал шахматы, где умственная деятельность игрока совмещается с физическими упражнениями. Предположим, игрок надумал своим офицером убить туру противника. Но найти правильный ход теперь мало. Ему надо кинуть своего офицера так, чтобы сшибить туру. Все это развивает силу и ловкость…

— А если игрок промахнется?

— Тогда он должен попасть в туру ядром. Правилами это разрешается. Только с него удерживается четыре очка. Два раза промахнулся — с доски снимается пешка; в ней как раз восемь очков. Может быть, сыграем для вашего понятия?

— Не надо. Идея доходит. И долго вы конструировали свои шахматы?

— Долго. Я ведь тружусь по счетной части. Вот и мастерил на работе между делом. Ну как, принимаете новые шахматы к внедрению в быт?

— Видите ли, вам, наверное, надо обратиться в еженедельник «64» или в шахматную федерацию…

— В шахматную федерацию! — взревел изобретатель, собирая все свое изобретение в мешок. — Вы думаете, что эти хилые догматики, которые не в силах оторвать полновесную фигуру от доски, станут поддерживать новое, передовое? Но будущее покажет, что Балысаев прав…

Что ж, будущее может показать всякое. Возможно, когда-нибудь мы прочтем в шахматной литературе, как гроссмейстер Евгений Васюков добился редкой по красоте победы над гроссмейстером Давидом Бронштейном, удачно применив белое чугунное ядро против пешечного фланга черных. А возможно, ничего подобного не прочитаем. Загадывать вперед не беремся. Прогнозированием будущего занимаются люди иных профессий. А фельетонисты пытаются разгадать загадки настоящего. Это нелегко. Попробуйте, например, отгадать, каким образом счетовод Балысаев, находясь на работе, умудрился с помощью нехитрого бухгалтерского инвентаря отлить четыре чугунных ядра да еще обтесать тридцать два березовых полена разной конфигурации общим объемом в полтора кубометра!

Прояснить этот вопрос сам изобретатель отказался. Он ушел, выкрикивая в грубой форме, что мы якобы сбрасываем со счетов значение самодеятельного творчества масс.

Со счетов мы, конечно, ничего сбрасывать не собираемся. Мы стоим за полное развитие личности, за полный расцвет талантов и дарований. Но при одном условии: если это развитие и этот расцвет протекают в свободные часы, а не в рамках служебного времени. Между тем нам известны случаи, когда в этих самых рамках служебного времени изобретаются не только новые шахматы, но делается много других самых разнообразных, но, увы, бесполезных дел, не имеющих ничего общего с профилем данного конкретного учреждения и с задачами, стоящими перед ним.

Десять работников комбината искусственных кож за двадцать четыре часа рабочего времени совершили оздоровительное восхождение на близлежащую горную вершину…

На заводе медицинского оборудования принят порядок, по которому желающие дудеть в различные духовые инструменты могут заниматься этим в служебные часы. Год еще не кончился, а сотрудники, образовавшие самодеятельный оркестр, продудели в альты и басы в общей сложности сто пятьдесят четыре рабочих дня…

В одной организации, подчиняющейся непосредственно министерству, в рабочие часы проводился турнир по бильярду с числом участников в шестнадцать человек. Турнир был организован по круговой системе, поэтому каждый соревнующийся играл с пятнадцатью своими конкурентами по две партии в «пирамиду»…

В большом приволжском городе врачи многих медицинских учреждений, явившись на службу, занимаются в кружках, слушают лекции, проводят профсоюзные собрания групп, обсуждая на них вопросы улучшения обслуживания населения. А больные ждут приема по три часа.

В толстый литературный журнал поступила рукопись поэмы Юлиана Халатова «Выигрыш по облигации» на полторы тысячи бездарнейших строк. В эпилоге, имеющем форму беседы автора с проницательным читателем, Юлиан Халатов переходит от резвых стишков к свирепой грозе. Он пишет:

«Дарогие друзя читатели прашу не судить миня строга за литературныи пагрешности и арфаграфические ашибки. Стихи я абычно пишу в камандировках когда ежу заготавливать лес от трех калхозов нашего Знаменского района…»

Впрочем, далеко не всякий бездельник строит из себя изобретателя, музыканта или поэта. Гораздо чаще лодырь предстает в своем первозданном, незамаскированном виде. В рабочее время стихов он не пишет, шахмат не изобретает и не пиликает соло на контрабасе. Просто он работает спустя рукава или совсем не работает. На одном из уральских заводов мы проводили фотографирование рабочего дня бригады станочников. И вот что у нас получилось:

7 ч. 45 м. — начало работы (к работе приступил только один рабочий из трех).

9 ч. 20 м. — 9 ч. 40 м. — перекур с участием двух других появившихся членов бригады.

9 ч. 40 м. — 9 ч. 55 м. — работа.

9 ч. 55 м. — 10 ч. 20 м. — перекур.

10 ч. 20 м. — 11 ч. 40 м. — перерыв на обед.

11 ч. 40 м. — 11 ч. 55 м. — бесцельное хождение вокруг цеха.

11 ч. 55 м. — 13 ч. 00 м. — работа.

13 ч. 00 м. — 14 ч. 00 м. — прием членских взносов, разговор о предстоящем футбольном матче.

14 ч. 00 м. — 14 ч. 30 м. — уборка оборудования.

А между тем на стене этого цеха можно видеть большое полотнище, призывающее всемерно способствовать росту производительности труда и укреплять трудовую дисциплину.

Мы не знаем, висят ли лозунги о трудовой дисциплине над входом в научно-исследовательский институт коневодства. Если не висят, то надобно повесить. Ибо трудовая дисциплина в институте коневодства хромает, можно сказать, на все четыре ноги. Отдельные работники ходят в институт лишь по особому приглашению. А если такового приглашения не поступает, то они обитают бог знает где и занимаются бог знает чем. Впрочем, не каждый сотрудник, получивший приглашение, может оперативно прибыть в институт. Как же тут прибудешь, если, к примеру, из двадцати работников лаборатории физиологии семеро постоянно проживают в другом городе и, судя по всему, даже зарплату получают по почте.

Что говорить, встречаются у нас такие работнички, которые научились превращать трудовые будни в сплошные праздники. Они никогда не откладывают на субботу и воскресенье то, что можно сделать в понедельник или, допустим, в четверг. Наблюдение за некоторыми учреждениями убедило нас в том, что отправление служебных обязанностей совсем не мешает некоторым лицам:

рассказывать сослуживцам свежие анекдоты, обмениваться бытовой информацией, обсуждать моды предстоящего сезона, разгадывать ребусы, вести таблицы футбольного и хоккейного чемпионатов;

звонить родным и знакомым, писать письма иногородним друзьям, а также составлять заявления в местком о материальной помощи;

посещать сапожные и пошивочные мастерские, химчистку, парикмахерские, наведываться в магазин, в кино;

участвовать в различных торжествах — проводах на пенсию, юбилеях, возвращении из отпуска, получении премии. По этим причинам петь заздравные песни, водить хороводы, распивать спиртные напитки (в защиту последнего мероприятия один бездельник выдвинул такой аргумент:

«Когда я работаю, то даю государству пользы не более чем на рубль пятьдесят копеек, а когда я пью, то мой лишь первоначальный взнос в казну равен четырем рублям двенадцати копейкам»).

Ну, а если взяться за подсчеты всерьез, то сразу же обнаружится, что от лодырей и пьяниц никакой пользы нет ни на рубль пятьдесят, ни на четыре двенадцать, а есть сплошной вред.

И вот таких субъектов у нас считать тунеядцами почему-то не принято. Тунеядцами у нас считают тех, кто нигде не работает и сидит на шее жены, детей или иных родственников. Великовозрастные балбесы, которые, так и не изведав бремени труда, на папины деньги твистуют по ресторанам в обществе таких же праздных девиц, довольно часто фигурируют в гневных памфлетах, в грозных обличительных речах и в защищенных кандидатских диссертациях. А тунеядец, который состоит на государственной службе и исправно получает зарплату, не стал еще объектом всеобщего презрения.

Правда, кое-где пробуют найти свои формы борьбы против трудящихся тунеядцев. На большом тракторном заводе, например, ввели новую должность — заместителя начальника отдела кадров по трудовой дисциплине. Осуждать это нововведение мы, конечно, не собираемся: возможно, в нем есть какой-то резон. Но все же сдается, что один человек всех лодырей к порядку не призовет. На трудящегося тунеядца надо наваливаться всем вместе и всерьез. Иначе он еще долго будет рассылать свои графоманские поэмы, написанные без отрыва от производства, или демонстрировать шахматы, сработанные между делом и вместо дела.

1969 г.

ЧУГУННАЯ ЛАПА

В новом микрорайоне, где проживал некто Бобин, человек свободных занятий, было двенадцать бытовых предприятий, а ему очень хотелось, чтобы открылось еще тринадцатое: «Бюро злых услуг».

Вот, скажем, является сюда Бобин и делает заказ (желательно в кредит) на восемь видов гадостей: Сидорову, который только что защитил диссертацию, звонить по ночам и обзывать дураком, на Петрова, выигравшего по лотерее, состряпать кляузу, будто он имеет руку в тиражной комиссии…

Бобин просто впадал в отчаяние, если узнавал, что у кого-то радость, удача, успех. Но, поскольку «бюро злых услуг» существовало лишь в мечтах Бобина, ему самому приходилось в поте лица трудиться с утра до вечера, чтобы наделать мерзостей соседям.

Трудно было поверить, что все эти грязные кляузы писались человеческой рукой, а не кривой чугунной лапой, вытащенной из груды ржавого хлама…

В конце концов Бобина поймали с поличным, судили товарищеским судом и выселили за невозможностью дальнейшего проживания.

Тихо и спокойно стало в новом микрорайоне…

Впрочем, этого желчного типа я вспоминаю довольно часто, гораздо чаще, чем того хотелось. Нет-нет да и возникнет вдруг на ином должностном месте эта хмурая, неприветливая личность и обязательно отравит людям доброе настроение.

Вечером инженера Радомцева приглашают в райисполком. Председатель райисполкома пожал ему руку и сказал:

— Ждать вам пришлось немало, дорогой Иван Тимофеевич, но теперь получайте отдельную трехкомнатную квартиру площадью в сорок шесть квадратных метров, с балконом, с лоджией и живите на доброе здоровье…

Всю ночь Иван Тимофеевич и Анна Ефимовна не смыкали глаз, а утром, веря и не веря своему счастью, как на крыльях помчались в новое домоуправление. Здесь они без труда находят дверь с табличкой «Техник-смотритель Павлова», а за дверью видят молодую женщину, которая кажется им и приятной и красивой.

— У нас ордер, — лепечет Иван Тимофеевич. — Мы бы хотели посмотреть свою квартиру.

Инженер Радомцев почему-то даже думает, что сейчас техник-смотритель поздравит его с предстоящим новосельем, скажет что-нибудь очень приятное и хорошее.

— Вы грамотный? — вместо всего этого спрашивает Павлова строго.

— Грамотный, — растерянно отвечает инженер. — А в чем дело?

— У входа висит объявление. Пойдите и прочитайте, когда у нас приемные часы.

Инженер выходит в коридор и вскоре возвращается назад:

— Так там написано, что в среду прием с девяти утра до часу. А сегодня среда, пятнадцать минут десятого.

Техник-смотритель закипает, как кипяток:

— Ну хорошо, ошиблась. А вы что, на работе никогда не ошибаетесь? Вы ничего не забываете? Ах, вот вы какой самовлюбленный!

— Зачем вы все это говорите? — останавливает ее Иван Тимофеевич. — Я хочу посмотреть свою квартиру.

— Вы думаете, что у меня есть время каждого сопровождать на пятый этаж?

— Как же быть?

— Сидите и ждите. Наберется вас таких человек пять, поведу.

— Но у нас ордер. Вы обязаны!..

Ничего она, оказывается, не обязана. Ей наплевать на ордер. А если хотите, и на райисполком. И на депутатскую комиссию. Пусть они командуют там у себя. А здесь она начальник. Хочет — покажет квартиру, захочет — нет.

Ну скажите, почему эта женщина зла на весь белый свет? Где она успела так огрубеть? Почему ей доставляет радость омрачать радость другим?

Инженер Радомцев, словно и в самом деле оглушенный чугунной лапой, тяжело опускается на стул. Его уже не радуют три изолированные комнаты, сорок шесть квадратных метров. Балкон и лоджия кажутся ему теперь ничего не значащим пустяком…

Мария Васильевна Болдина из города Жданова решила отметить день рождения мужа не дома, а в ресторане. Супруги пригласили своих родителей, и вот в назначенный час шестеро взрослых людей появляются в подъезде модного ресторана, привлеченные зазывным плакатом: «Добро пожаловать!» Женщины причесались у зеркала, мужчины поправили галстуки и направились в зал. И вдруг из гардероба выбегает сотрудница и загораживает путь своим могучим телом.

— А ну, гражданки, покажите, что у вас там в сумках!

— Что, что? — спрашивает виновник торжества.

— Вы не удивляйтесь. А ну-ка выверните карманы!

— Да кто вам дал право на обыск! — возмущаются гости.

— Вы еще нарушаете, грубите! Сейчас милицию вызову. Пока не покажете свои карманы, не пропущу.

И не пропустила.

Дело кончилось тем, что гардеробщица швырнула им плащи и предложила убраться. И они ушли. День рождения был омрачен. Кстати, и пожаловаться было некому: ни директора, ни администратора на месте не оказалось.

Мы были более удачливыми, и наш звонок из Москвы застал директора ресторана на месте. Директор заверил нас, что посетителей в ресторане, как правило, не обыскивают и печальный инцидент можно объяснить лишь тем, что гардеробщица — человек новый и пока еще не набралась необходимого опыта культурного обслуживания. Она слишком буквально поняла указание следить, чтобы посетители не приносили с собой вино…

Мы не знаем, какие указания получают сотрудники универсального магазина «Радуга». Лучше всего спросить об этом у С. П. Головлева, который столкнулся с ними лицом к лицу при странных обстоятельствах. Поначалу, правда, ничего странного не было. Просто Сергей Петрович долго искал брюки цвета морской волны и нашел искомый товар именно в этом магазине. Он быстро оформил кредит и, радуясь удачной негоции, унес покупку домой. Вечером пришла с работы жена, и Головлев примерял брюки снова. На этот раз примерка не была такой уж радостной. Жене показалось, что брюки вроде бы уже носили. Подозрения эти усилились, когда Сергей Петрович обнаружил в заднем кармане брюк разные посторонние вложения. Таковыми оказались:

1. Свидетельство о рождении неизвестного гражданина Сидорина В. Е.

2. Рецепт в аптеку с печатью поликлиники № 12.

3. Копия диплома с отличием на то же имя об окончании гуманитарного вуза.

4. Текст песенки фривольного содержания, отпечатанный на машинке.

Утром покупатель отправляется в магазин и делится своими открытиями с директором магазина Пименовой.

— Не морочьте мне голову, — отвечает Пименова. — Существует правило, проданный товар обратно не принимается. Истрепят сами брюки, затаскают, а потом приходят менять.

— А как же попали сюда чужие документы?

— Гражданин, задайте вопрос полегче. У меня очередь. Сдайте куда-нибудь документы и успокойтесь.

Но успокоиться Сергей Петрович уже не мог. Двадцать дней, пытаясь разгадать тайну, он ходил со своими загадочными брюками по кругу. И лишь на двадцать первый выяснил, что при магазине есть подгоночная мастерская, куда рассеянный гражданин Сидорин сдал укоротить брюки. При неустановленных обстоятельствах брюки из мастерской попали на прилавок и были проданы во второй раз…

Мы разговаривали с директором магазина Пименовой, и, надо сказать, предмета разговора она так и не усмотрела:

— Мужчина получил свои деньги назад. Чего же он теперь хочет, почему рассылает жалобы? Попадется же такой кляузный тип!

В общем:

— Сам дурак!

Вот вам излюбленная формула обороны и наступления вконец обнаглевшей чугунной лапы! Это она, сидя за рулем самосвала, не считает нужным притормозить у разлившейся летней лужи и обдает грязными брызгами празднично одетых людей, собравшихся у театрального подъезда. Это она без всякой нужды перегораживает центральную улицу дремучим забором и заставляет прохожих лазить через дырки в оградах, плутать в кривых переулках и опаздывать на работу…

Никакие претензии не принимаются и объяснения не даются. Взыскания на чугунную лапу тоже не накладываются: за подобные выходки у нас как-то не принято привлекать к строгой ответственности. А жаль! Потому что испортить хорошее настроение человеку, оскорбить, унизить его достоинство — это совсем не безобидное дело.

1973 г.

БРИЛЛИАНТОВОЕ ПОЛЕНО

Раньше с коробейников спрос был совсем не тот. Среди промышлявших в розницу сплошь и рядом встречались неподготовленные и беспечные люди. Некрасов показал нам одного такого продавца, который непонятно, каким образом попал в торговую сеть. Вместо того чтобы заботиться о выполнении плана, он волочился за хорошенькими покупательницами и бесплатно раздавал товар направо и налево. До позднего вечера он нарушал правила торговли, но все ему сходило с рук:

Знает только ночь

глубокая,

Как поладили они…

Современный коробейник — лицо материально ответственное. Гусарские замашки его не украшают, он не должен позволять себе легкомысленных поступков перед лицом жесткой финансовой дисциплины и общественных ревизий.

Еще совсем недавно коробейник М. Л. Богуславский торговал от дорожного орса у Киевского вокзала в Москве. Он настойчиво продвигал в массы разноцветные кофточки, шерстяные платки и пуховые чепчики, без особых напоминаний давал сдачу, вообще старался торговать вежливо. И вдруг его как ветром сдуло. Пропал человек.

Но в одном месте он пропал, а в другом нашелся. Коробейник Богуславский и следователь Николай Михайлович Коньков встретились в служебной обстановке, познакомились и приступили к делу. Поначалу коробейник удивлялся, почему он сидит перед представителем закона, а не в президиуме торжественного собрания торговых работников. Ведь его набожность и кротость достойны упоминания в книгах «Жития святых», но ни в коем случае не в обвинительном заключении. Как и большинство апостолов, он ведет глубоко нравственную, осмысленную и вместе с тем крайне скромную жизнь. Он вынужден содержать жену-домохозяйку, воспитывать дочь-невесту, оплачивать коммунально-бытовые услуги: электричество, газ, водопровод…

А следователь Николай Михайлович достоверно знал, что платить за электричество Богуславскому не так уж было накладно. Он мог бы построить себе небольшую электростанцию да еще уплатить за газ на пятьсот лет вперед. Средства у него были, и немалые! Коробейник сбывал продукцию, которую производили жулики в разных артелях, и получал большой воровской процент. Но коробейник долго не признавался, хитрил, увиливал. И стал реально рассуждать лишь под тяжестью улик.

— Никакой я не апостол! — воскликнул тогда М. Л. Богуславский. — Я мот и бонвиван. Я обхожу пять ресторанов за вечер, всюду пью и гуляю, прикуриваю сторублевками от свечей, заказываю музыку, танцую и пою. Потом беру три таксомотора. В первом еду сам, во втором везу шляпу и в третьем — трость. Играю на бегах, прожигаю жизнь с различными красавицами, сорю деньгами…

Но странное дело, игрок и кутила не знал, в каком количестве и в какую сторону бегают лошади на ипподроме, и не мог припомнить название хотя бы одного московского ресторана. Нет, он не был бонвиваном. Он просто хотел показать следователю, что у него за душой не осталось и ломаного гроша…

Я не имел ни малейшего представления о М. Л. Богуславском, когда мне позвонил Николай Михайлович:

— Хочешь посмотреть, как добываются бриллианты?

Я подумал, что меня приглашают в Якутию, и спросил:

— Что с собой брать? Меховые унты, фуфайку на гагачьем пуху, кирку?

— Бери карандаш и блокнот. Клады лежат совсем рядом, в Рабфаковском переулке.

Я еду на метро до станции «Бауманская», где меня ожидает Николай Михайлович. Еще через десять минут мы стучимся в какой-то неказистый деревянный домишко, проходим внутрь и, как в волшебной сказке, попадаем в хоромы. Светлые комнаты, паркетные полы, дорогая мебель, на стенах картины, на этажерках хрусталь. И среди всего этого замаскированного великолепия сидят жена-домохозяйка и дочь-невеста.

— В-в-в… Ах, эти проклятые зубы! — заголосила вдруг жена-домохозяйка, хватаясь за щеку. — Ну скажите, откуда в этом доме бриллианты?

При слове «бриллианты» дочь-невеста оживилась:

— Ой! А я их никогда не видела. Какие они бывают? Голубые? Розовые? Лиловые? Вот бы взглянуть хоть одним глазком!

А Николай Михайлович подошел к телевизору и неожиданно обратился ко мне:

— По-моему, в нем должны быть помехи. Скажи, ты что-нибудь понимаешь в телевизионных антеннах?

Я ответил, что когда-то устанавливал комнатную проводку, и следователь решил, что этого вполне достаточно.

— Придется нам слазить на крышу, — сказал он.

По приставной лестнице мы забрались наверх и стали разглядывать антенну. Мне она показалась самой обычной, а Николай Михайлович решил, что один брусок вроде бы лишний.

— Давай-ка отдерем его, — сказал он. Николай Михайлович взялся за брусок, я стал ему помогать. Брус отвалился.

— Сколько бы ты отдал за эту деревяшку? — спросил меня Коньков, рассматривая в руке кусок необструганной сосновой доски, позеленевшей от сырости. — Больше пятака, наверно, не дал бы? А вот другой коробейник выложил бы за нее миллион!

Мы спустились с крыши, вошли в дом, сели за стол, и Николай Михайлович расколол брусок пополам. Из него, гулко стуча по столу, высыпались десять прозрачных камешков.

Жена-домохозяйка закричала совсем дико — очевидно, дал себя знать больной зуб. А у дочери-невесты любопытство внезапно пропало. Она вспомнила, что где-то уже видела бриллианты и это совсем неинтересно.

А нас бриллианты заинтересовали всерьез. Я брал их один за другим и вымерял каратомером, а Николай Михайлович писал протокол.

— Ну что я говорил! — молвил он, когда протокол был составлен. — Бриллиантов-то оказалось почти на миллион в старых деньгах. В обыкновенный чурбак мсье Богуславский умудрился упрятать ценностей в семь раз больше, чем мадам Петухова в свои знаменитые двенадцать стульев.

Мы были довольны своей поездкой в Рабфаковский переулок, а бывший владелец бриллиантовой антенны сильно огорчен.

— Телевизор работал хорошо. Как вам пришло в голову разбирать антенну? — убивался он.

Когда коробейник утер наконец обильные слезы, то качал клясться, что больше у него нет никаких сокровищ. Николай Михайлович ему не поверил. И правильно сделал. Вскоре еще одно полено с драгоценной начинкой обнаружилось во дворе среди дров.

— Я разорен! — в ужасе воскликнул М. Л. Богуславский. — Вот теперь у меня действительно не осталось ни копейки!

А Николай Михайлович опять не поверил. Он не поленился, съездил к теще своего подопечного и там в сарае обнаружил еще одну деревяшку, представляющую известный интерес для Государственного банка.

— У меня больше ничего нет, — ледяным голосом сообщил коробейник.

На этот раз Николай Михайлович поверил ему и взялся составлять обвинительное заключение.

Впрочем, М. Л. Богуславский мог бы избежать всех этих неприятностей. Он должен был прийти сам с повинной и принести все свои бриллиантовые поленья. Но он не пришел. На следствии ему бы стоило сразу во всем признаться и не заставлять занятых людей лазить по крышам и перекладывать поленья в разных сараях.

Однако коробейник не признавался, юлил, утверждая, что-де бриллиантов никогда не видывал и знать о них ничего не знает.

— Кто же положил бриллианты в вашу антенну?

— Наверное, моя бабушка. Когда я был совсем маленьким, то помню, она хвалилась, что у нее есть значительные ценности.

Но бабушка М. Л. Богуславского умерла задолго до революции, за много лет до изобретения телевидения и, понятно, не может нести никакой ответственности за проделки своего вороватого внучка.

1963 г.

СУТКИ С ПРИПУСКОМ

Если верить официальным документам, то в «Главкомплектстрое» перекрыты все известные достижения строительного дела. Рекорды эти не возникли вдруг на пустом месте, они росли постепенно, опираясь на предыдущий опыт.

Началось с того, что машинист бульдозера Бабкин (управление механизации № 2), зачищая баржи от песка и гравия, так был захвачен делом, что работал в течение целого месяца ровно по 19 часов в день. Высокие показатели бульдозериста Бабкина, отраженные в сменных рапортах и в выплатных ведомостях, привлекли пристальное внимание его товарищей. Рекорд был превзойден коллективными усилиями. Уже через самое короткое время каждый четвертый механизатор работал по 23 часа в сутки!

— А отдыхают ли эти товарищи? Едят ли? Пьют?

И отдыхают. И едят. И пьют. Тем не менее результат официально удостоверен — 23 часа в сутки!

До абсолютного рекорда теперь оставалось совсем немного: увеличить рабочий день только лишь на один час. И успех пришел сам собою. Машинист башенного крана Кириллова достигла максимального рубежа — 24 рабочих часа в сутки! Вместе с нею перешли на непрерывную круглосуточную работу машинисты Солнцев и Завадский.

Но можно ли остановить технический прогресс железными рамками суток? Конечно же, нет. Вскоре выплатные ведомости стали показывать, что отдельные работники успешно преодолевают временной барьер, работая в сутки более суток.

Мы не будем здесь приводить полный список укротителей времени. Назовем лишь имя абсолютного рекордсмена: машинист автокрана Головацкий сумел отработать тридцать два часа в сутки. Причем это достижение повторял три дня подряд.

Отдельные скептики стали, естественно, недоумевать: помилуйте, в сутках только двадцать четыре часа! Как же так получилось у машиниста Головацкого? Выполнял ли сн субподрядные работы на тех планетах, где продолжительность суток больше, или в наших земных условиях ежедневно вставал на восемь часов раньше?

Слухи о немыслимых достижениях строителей дошли до народных контролеров, и они прибыли на стройку, чтобы изучить опыт в целях его дальнейшего распространения. Контролеры направляются в СМУ № 1 и приступают к хронометрическому наблюдению за бригадой каменщиков т. Овчинникова, числящейся в передовых. Вопреки ожиданиям, хронометры показывают странное и удивительное. Почему-то бригада приступает к работе на час позже. В силу неясных обстоятельств обеденный перекур продолжается еще тридцать пять минут после перерыва. Наконец, каменщики надевают рукавицы, полные желанием установить какой-нибудь новый рекорд. Но тут приходится снимать рукавицы и снова устраивать затяжной перекур, потому что сорок минут не подают раствор. А за четверть часа до конца смены на работе уже никого нет.

Наутро хронометражисты приходят в бригаду монтажников т. Пилюева и являются свидетелями еще более странной картины. Бригада собралась вокруг своего бригадира, настроение приподнятое, по кругу ходит заздравная чаша.

В чем дело? Напрашивается ответ, что празднуют установление очередного рекорда. Наиболее юные члены бригады (молодые ноги) то и дело бегают в магазин и пополняют запасы спиртного. К работе бригада так и не приступает. Не приступает бригада к работе и на следующий день. Опять на площадке звенят стаканы, слышатся тосты, доносится нестройное пение.

Трудно сказать, что полезнее для производства: являться на работу и пьянствовать всю смену или на работу не являться, а заниматься тем же самым по месту своего постоянного жительства. Во всяком случае, в строительно-монтажном управлении № 26 придерживаются иной точки зрения, чем бригадир т. Пилюев, который, как мы знаем, предпочитает пикники на фоне индустриального пейзажа. В этом СМУ триста девять рабочих. В первый день после получки не вышли на работу пятьдесят три человека, во второй — сорок семь, в третий — сорок пять. Тенденция к снижению прогулов, конечно, прослеживается, но не в таких размерах, чтобы вселять радость и оптимизм.

— Да что вы, никаких прогулов у нас нет и в помине, — уверяют руководители управления. — Какие же это прогульщики! Люди выполняли свои государственные обязанности.

— Какие именно?

— Ну, самые разнообразные. Одни заседали в суде в качестве народных заседателей, других вызывали на бюро, третьи, как депутаты, были на сессии районного Совета.

— И все эти мероприятия проводятся после получки?

— Да, после получки.

Приходится устраивать тщательную проверку и убеждаться, что среди не выходивших на работу народных заседателей нет. Нет членов бюро, равно как и депутатов местных Советов. А есть горькие пьяницы, которые при попустительстве начальства сначала два дня пьют, а потом три дня опохмеляются.

В строительно-монтажном управлении № 2 в списке лиц, которые по 10—15 дней выполняли все те же государственные обязанности и в связи с этим не ходили на работу, значатся плотники Казарин, Белов, Каракулов, электросварщик Никитушкин, слесарь Абрамов, монтажник Завьялов. Гадать, какие «государственные обязанности» они выполняли, особенно не приходится. Все эти граждане были подобраны в мертвецки пьяном состоянии, оказались в медвытрезвителе, а затем в течение указанного срока занимались подметанием улиц под наблюдением специально уполномоченных на то лиц.

Как же пьяницы и дебоширы оказались в том почетном списке? По ошибке? По невнимательности работников канцелярий? Отнюдь нет. Налицо не описки, а приписки.

В «Главкомплектстрое» умышленно идут на сокрытие потерь рабочего времени. В годовом статотчете значится, например, что в том же строительно-монтажном управлении прогуляли 364 человеко-дня. На самом деле прогулов оказалось в десять раз больше!

Впрочем, в этом деле управления берут пример с главка. В прошлогодних отчетах «Главкомплектстрой» не показал ни одного часа внутрисменных простоев: идеальная организация труда! Но эти успехи лишь на бумаге. А в действительности из-за плохого использования механизмов, перебоев в поставках материалов простои во многих бригадах составляют треть всего рабочего времени.

Чтобы скрыть эти потери, очковтиратели идут на новые приписки, завышая фактический объем выполненных работ и показывая, что рабочие трудятся по тридцать два часа в сутки.

Огромную цифру составляют невыходы на работу с разрешения администрации. До чего же добрые дяди сидят в «Главкомплектстрое» на ответственных должностях! Кто ни придет отпрашиваться, всех отпускают:

— Ничего, работа может и подождать!

И вот один идет на вокзал встречать брата, второй сам вдруг надумал навестить тещу в деревне, третий в субботу не успел попариться в бане, поэтому решил восполнить это упущение в понедельник…

Недавно народные контролеры детально разобрались в работе «Главкомплектстроя». Виновные строго наказаны. На строительных площадках наводится должный порядок. И мы рассказываем здесь о вскрытых безобразиях и приписках в порядке профилактики, чтобы подобные рекорды наизнанку не обнаружились ненароком вдруг в иных местах при тех же обстоятельствах.

1973 г.

ОТ ИМЕНИ И ПО ПОРУЧЕНИЮ…

Мой знакомый председатель месткома Виктор Петрович Афонькин долгое время слыл человеком приветливым, щедрым. С того самого дня, как он уселся в председательское кресло, к нему валом повалил народ. И каждый с просьбой…

Афонькин всем старался удружить, всем помочь. Вот за отзывчивость, за доброту и любили моего знакомого Афонькина. На свадьбах, новосельях и прочих семейных торжествах Афонькин был самым желанным гостем. Потому что председатель месткома никогда не приходил с пустыми руками. Он появлялся с некоторым запозданием и, едва переступив порог, брал слово:

— Дорогие товарищи! Разрешите мне от имени и по поручению местного комитета вручить виновникам данного торжества этот скромный подарок…

Ему, конечно, разрешали, и Афонькин, лучась, как божье сияние, вручал жениху и невесте хрустальный графин с шестью рюмками.

Молодые матери были в восторге от чуткости и внимания Афонькина. Опережая счастливых отцов, председатель месткома первым прорывался в палату и торжественно преподносил роженице букет цветов. Добрейшим парнем был этот Афонькин.

А между тем доброта Афонькина была особого свойства. Дело в том, что графины, которые он вручал на свадьбах, и даже соски, которые он развозил по родильным домам, приобретались им на профсоюзные деньги. Афонькину как-то не приходила в голову мысль, что своим товарищам подарок ко дню рождения не грешно купить и за свой счет.

Это обстоятельство в конечном счете и подвело нашего добряка. На внеочередном собрании Афонькина, к его немалому удивлению, освободили от обязанностей председателя и объявили ему выговор. И как явствовало из решения, «за демагогию, за попытку создать себе дешевый авторитет».

В руководящие органы моего знакомого Афонькина теперь больше не избирают. Но странное дело, я частенько встречаю двойников Афонькина, таких же милых, услужливых, добреньких дядюшек, и, разумеется, не за свой счет.

Добрякам Афонькиным государственная казна представляется эдакой сказочной бездонной бочкой, откуда хоть черпаком черпай деньги, все равно не вычерпаешь. И Афонькины черпают. Нет, они не хапуги и не лихоимцы. Хапуга себе хапает, другим не даст. А наш добряк не за поживой гонится — за славой. Уж очень ему хочется прослыть человеком добрым, сердечным.

Афонькины охотно клюют на лесть:

— Ах, да вы все можете!

— Да ведь стоит вам только захотеть!

— На вас вся надежда!

И, заслышав такие приятные сердцу речи, Афонькины немедля хватаются за черпак. «От имени и по поручению» они постоянно что-то кому-то вручают. Они выхлопатывают льготы тем, кому эти льготы не полагаются. Они выдают премии тем, кто их не заслужил. Они любуются собой и тают от умиления.

В одной творческой организации ждут приезда коллеги из дальних краев. Гость намеревается изучить наш опыт, поделиться своим. Но руководителю организации, тому же Афонькину, помимо официальной программы, хочется подготовить еще и неофициальную. Он желает показать гостю московское гостеприимство и с этой целью сводить его в ресторан «Арагви», угостить цыплятами-табака и грузинским вином под номером девятнадцать.

Желание достойное. И осуществить его вовсе нетрудно — открой свой бумажник, извлеки двадцать рублей, накорми, напои гостя. Но угощать коллегу на свои деньги Афонькин не догадывается. Он созывает широкое совещание экспертов и принимается изучать вопрос, из какой бюджетной статьи сподручнее выкроить искомые двадцать рублей. Статья находится, деньги тоже. Да не на двадцать рублей, а на двести.

И тут-то хлебосольность Афонькина проявляется во всем своем блеске. Гость хочет прогуляться пешком, но Афонькин силком тащит его в такси. Гость выпил стакан вина и уже запел песни, но Афонькин велит официанту выбивать пробки еще из пяти бутылок. Он заказывает гостю сразу два места в гостинице, а на прощание «от имени и по поручению» вручает столько подарков, что два дюжих носильщика не могут оторвать их от пола.

Гость сконфужен, смущен. Он не понимает, чем, собственно, заслужил такие милости. А Афонькин доволен:

— Знай наших, поминай мою доброту.

Один Афонькин руководит солидным научным учреждением. И вот к нему обращается знакомая его знакомого, которую он никогда и в глаза не видывал. Сын этой дамы только что закончил институт, и его послали работать в Магадан. Там холодно, неуютно. К тому же маме хочется, чтобы мальчик жил при ней.

Учреждение, которым руководит профессор Афонькин, изучает животный мир субтропиков, а «мальчик» — специалист по вечной мерзлоте. В субтропическом институте мерзлотолог выглядел бы так же неестественно, как, скажем, навьюченный белый медведь в песках Каракумов. Но просительница плачет. Она достает шелковый платочек, подносит к глазам и утирает крупные слезы:

— Ах, да вы все можете! Ах, да стоит вам только захотеть!..

И уязвленное стрелой лести добренькое сердце Афонькина тает. Профессор подписывает отношение в Магадан, просит откомандировать молодого специалиста в его распоряжение. Афонькин — ученый известный, маститый, ему отказать неудобно. «Мальчик» приезжает к маме. И мама начинает подыскивать специалисту по вечной мерзлоте тепленькое местечко в районе Севастопольского бульвара.

Мы едем на прием к Афонькину, и ученый муж после короткого обмена мнениями подтверждает, что вызов, который он послал, фиктивный.

— Мне такой специалист не нужен, — признается Афонькин. — Но его мама так меня просила! Она, знаете ли, у меня плакала…

В беседе с профессором мы уже не касаемся моральной стороны дела: само собою очевидно, что старому профессору как-то не к лицу помогать молодому прощелыге бежать с производства. Мы говорим о вещах более низменных и прозаичных. О тех трехстах рублях, которые получил «мальчик» в качестве подъемных. Быть может, добряк Афонькин, который принял столь трогательное участие в судьбе дезертира, вернул эти триста рублей Магаданскому тресту? Оказывается, нет. Расходы проведены по какой-то графе, убытки списаны. Афонькин же ныне пытается изобразить из себя эдакого страдальца, которого злые люди хотят наказать за душевное благородство и сердечную теплоту.

А «злые люди» совсем не те, кто намерен взыскать с профессора деньги и вернуть их государству. Злые люди сидят в приемных у Афонькиных в ожидании их милостей и щедрот. Ведь честный, порядочный человек никогда не пойдет на поклон, что положено, он получит и так, лишнего же ему ничего не надо.

Вокруг Афонькиных крутятся людишки темные, подозрительные. А добряк знай себе усердствует. Должностное лицо выступает в роли эдакого подгулявшего замоскворецкого лабазника, швыряющего деньги в оркестр. Это он. Афонькин, подписывает заведомо липовые финансовые документы. Это он, Афонькин, в халате врача выдает бюллетени отъявленным прогульщикам и пьяницам. Это он, Афонькин, содержит на ставках инженеров каких-то недоучившихся ремесленников.

— Инженеров мы найдем не скоро. Зачем деньгам-то пропадать? — поясняет Афонькин и делает вид, будто не понимает, что государственные деньги пропадают только благодаря его стараниям.

Афонькин добряк не только у себя в учреждении. После работы он продолжает оставаться таким же щедрым, сердобольным дядюшкой. Он соглашается ездить на такси с выключенным счетчиком. Он охотно помогает нечистому на руку кондуктору автобуса присваивать выручку.

— К чему мне билет? — светится улыбкой Афонькин, протягивая кондуктору пять копеек. — Оставьте себе.

При этом Афонькин чувствует себя личностью, свершившей благородный подвиг. Ему страсть как хочется, чтоб о его высоких душевных качествах слагали легенды и сочиняли песни.

А между тем лицо он вовсе не подходящее для хвалебных од. Он типичный сатирический персонаж. Он никакой не добряк. Добряк оттого и называется добряком, что жертвует своим. А Афонькин щедро раздает чужое. Ему не жаль чужого, потому что жаль своего. Попробуйте подарить третьим лицам шифоньер, телевизор или хотя бы детский свисток, принадлежащий Афонькину. Взвоет наш добряк, закричит: «Караул! Грабят!» — помчится в милицию.

Мы голосуем обеими руками за настоящую доброту, отзывчивость, сердечность. За то, чтобы молодоженам дарили хорошие подарки, чтобы гостей встречали по законам доброго гостеприимства. Мы, пожалуй, не стали бы протестовать, если бы Афонькин, горя желанием прослыть щедрым, подарил бы кондуктору свой пятак. Но что это за гусарство дарить то, что тебе не принадлежит! Что это за ухарство действовать якобы от имени и по поручению общественных организаций вопреки интересам общественных организаций!

От имени и по поручению общественных организаций с «добрячками» Афонькиными должен обстоятельно побеседовать прокурор.

1960 г.

ВОТ ТАКИЕ ЧУДЕСА

Что ни говорите, а в наше атеистическое время случаются еще чудеса самого разнообразного порядка.

В конце января рижский монтажник Петр Черкасов уехал в командировку на стройку в Армению. Петр Константинович обещал быть дома через два месяца, но в назначенный срок не вернулся. Зато появился почтальон и вручил его жене Алине Александровне телеграмму:

«Ереванском участке умер ваш рабочий Черкасов Петр Константинович. Сообщите принятые меры».

На бумаге — печать и вполне разборчивая подпись должностного лица.

Представьте себе положение женщины, получившей депешу о смерти мужа с нелепым требованием сообщить о принятых мерах. А какие меры тут теперь примешь?!

Алина Александровна оставляет двоих детей, тут же вылетает в Москву, а оттуда в Ереван. С дороги дает телеграммы родственникам в Волгоград, Свердловск и в другие города. Убитые горем родственники следом вылетают в Армению.

Не помня как, Черкасова наконец добирается до конторы стройучастка и первым делом пытается узнать, что же случилось с мужем.

— А вы будто не знаете? — отвечает начальник участка Р. О. Бархударян. — Он приехал к нам такой хилый, болезный. И вот вам результат.

— Да что вы! Петр Константинович отродясь ничем не болел!

— Петр Константинович? — переспрашивает вошедший шофер. — Так ведь третьего дня он благополучно сел в поезд и укатил домой…

Словом, выясняется…

Впрочем, ничего не выясняется. Перед Алиной Александровной не только не извинились, но даже не объяснили толком, что все-таки произошло. Вроде бы кто-то из командированных не то серьезно заболел, не то даже умер. Решили отбить телеграмму жене этого человека в Хмельницкую область. Хмельницкий адресат телеграмму вернул. Тогда начальник участка Р. О. Бархударян на основании каких-то своих рассуждений предположил, что умер Петр Черкасов из Риги, и доложил об этом в управление.

Говорят, что ошибка обнаружилась быстро. Но второй телеграммы отправлять не стали, чтобы не запутывать вопрос дальше. Дескать, сам Петр Константинович приедет со дня на день домой и лично урегулирует отношения со своей супругой…

Что уж там, удивительные вещи случаются под иными широтами, Удивительные и на первый взгляд просто необъяснимые. И хотя следующие примеры у нас не будут связаны со смертью и воскресением, это не дает нам никакого основания облегченно вздыхать и радоваться всяким эффектным иллюзионам.

На Чукотке директором одной из школ работал некто Ш. У этого Ш., конечно, есть фамилия, но поскольку речь идет о воспитателе, нам, по соображениям сугубо педагогического порядка, не хотелось бы трепать его имя без крайней необходимости. И вот этот Ш. обращается к нам сначала с письмом, а затем и с телеграммой. Оказывается, он уже три года не был в отпуске, а на четвертый решил все-таки куда-то поехать на курорт, отдохнуть, подлечиться.

Приняв такое решение, директор, как этого требует служебная субординация, понес заявление заведующей районо. Заведующая встретила директора весьма нервозно. Она заявила, что если Ш. не был в отпуске три года, то с ним ничего не случится и на четвертый год. Впрочем, он может ехать себе на здоровье, только пусть сначала на всякий случай напишет заявление об уходе.

«Как же быть, товарищи? — спрашивает нас Ш. — Ехать в отпуск и лишиться работы или продолжать директорствовать и остаться без отпуска?»

Мы просим органы народного просвещения Магаданской области разобраться в этом не очень уж сложном противоречии. Те разбираются и охотно пишут ответ:

«Ш. освобожден от должности директора школы по личному заявлению. Его объяснение, что заявление об увольнении написано под нажимом, вынужденно, не подтвердилось. Личных мотивов и предвзятости в рассмотрении вопроса об увольнении не обнаружено. Работая директором школы, он допускал крупные недостатки, за что ему неоднократно объявлялись административные взыскания».

В итоге нам сообщают, что все претензии бывшего директора необоснованны и восстанавливать его в прежней должности нельзя.

В общем, все ясно, понятно, кроме, пожалуй, одного: почему вопрос об освобождении плохого директора ставится в прямую зависимость от того, согласен ли он сидеть без отпуска четыре года или нет?

Приходится опять сноситься с Магаданом, настоятельно просить подойти к делу с максимальной ответственностью. И на редакционный стол ложится новый ответ. Теперь нам пишут, что в отношении к Ш. было допущено нарушение трудового законодательства. К его нуждам отнеслись невнимательно. Он снова работает директором школы. За три месяца, в течение которых его незаконно не допускали к работе, ему выплачены деньги, как за вынужденный прогул.

Не менее чудесные метаморфозы происходили с работником одного сибирского аэропорта П. Ф. Краснолицким. Вместе с семьей из шести человек он долго ждал очереди на новую квартиру. А когда местком аэропорта сел распределять новый дом, П. Ф. Краснолицкий оказался в далекой командировке. Тогда его жена Кира Викентьевна, как лицо непосредственно заинтересованное, спешит в местком и окольными путями узнает, что им подходящего жилья не выделяют. Зато в нарушение всякой очередности дают ключи от новых квартир разным другим лицам.

В тот же день редакционный телеграф принимает длинную и взволнованную телеграмму гражданки Краснолицкой.

Ввиду важности и срочности вопроса мы просим министерство проверить, как распределяются секции и этажи в новом доме сотрудников аэропорта. Министерство сочло возможным переадресовать эту просьбу территориальному комитету профсоюза авиаработников. А вскоре со ссылкой на компетентное мнение этой уважаемой организации временно исполняющий обязанности начальника управления наземных сооружений министерства подписывает официальный ответ:

«При проверке порядка распределения жилья в указанном Вами аэропорту фактов нарушения очередности и незаконного получения жилья не установлено. Списки на заселение дома утверждены исполкомом районного Совета депутатов трудящихся».

Не установлено так не установлено. Понятно, что больше веришь вполне официальной организации, чем просто домохозяйке, которая, как утверждает высокая проверка, «пользовалась при составлении телеграммы слухами, сплетнями и кривотолками».

Тем временем П. Ф. Краснолицкий возвращается из командировки. Его ждут не дождутся на заседании парткома. Он тут же откликается на приглашение и еще не знает, что высокое начальство взяло под защиту его прямых руководителей. Краснолицкого вызывают в зал, и секретарь парткома объявляет, что теперь будет разбираться персональное дело.

— Мое персональное дело? — удивляется Краснолицкий.

— Да, ваше, — говорит секретарь и просит подать ему жилищные документы Краснолицкого.

— Как-то все это странно, — удивляется приглашенный, — вы мне отказали в жилье и вы же меня хотите наказать. За что же?

— Твоя жена писала в редакцию.

— А разве в редакцию писать нельзя? Кстати, писала моя жена, а я в то время был в командировке. С ней и говорите.

— Она у нас не работает и не состоит на учете. А мы с тебя спросим за то, что ты плохо воспитываешь свою жену.

И спросили. Короче говоря, дело кончилось тем, что П. Ф. Краснолицкому объявили выговор с занесением в учетную карточку «за личную недисциплинированность и плохую воспитательную работу в семье».

Приходится в самом срочном порядке обращаться в обком партии. Партийные органы проводят проверку, и обком сообщает нам, что постановление о наложении партийного взыскания на П. Ф. Краснолицкого отменено. Выясняется также, что его жена справедливо сообщала о махинациях с жильем, а высокие проверяющие, мягко говоря, выступали в роли зажимщиков критики.

«За необоснованное выделение квартир, — читаем далее в ответе, — председателю профсоюзного комитета Багрянцеву объявлен строгий выговор, начальнику райжилуправления Канашевскому — выговор, секретарю парткома Волочаеву поставлено на вид».

Можно вспомнить еще факты, когда ситуация между первой и второй проверками меняется мгновенно, как на борцовском ковре: спортсмен только что был в партере, а вот уже сам сидит верхом на своем друге-сопернике.

Вот, например…

Впрочем, нам кажется, что приведенных здесь фактов уже достаточно для размышлений и выводов о том, почему некоторые должностные фокусники пытаются показывать нам чудеса в решете.

1973 г.

ФУТБОЛЬНЫЙ ДЕТЕКТИВ

Самолет, прилетевший совсем из другого государства, пробил тучи и зашел на посадку. Внизу показались огоньки международного аэропорта. Там царила привычная вокзальная суета, и никто — ни ответственный дежурный, ни пилоты, подруливавшие к перрону, ни даже сотрудники местного отделения милиции — никак не мог подумать, что сейчас разыграются события загадочные и невероятные.

Между тем в толпу встречающих уже затесались агенты некоторых служб, имеющих секретные директивы обмануть конкурентов и выкрасть пассажира под номером шесть.

Это был молодой человек приятной наружности в модном пальто и элегантной шляпе. Он появился на трапе с ясной улыбкой на устах. Пассажир под номером шесть, очевидно, догадывался, что его тут же украдут, только не знал наверняка, какая именно организация это сделает.

Молодой человек вступил на асфальт и…

Далее все было скрыто мраком неизвестности. Впрочем, кое-что вскоре стало известно. Украли игрока сборной футбольной команды, вернувшейся из поездки по странам Средиземноморья. На другое утро, когда было назначено общее собрание команды, удалось установить, кого именно украли. Пришли вратари, защитники, нападающие, тренеры. Отсутствовала только «шестерка» сборной, футболист из козодольского «Луча» Борис Кловоротов.

Переполох, случившийся в столице, быстро перекинулся в Козодольск. Заволновался декан физвоспитания факультета педагогического института П. П. Худоверхов. Студент Кловоротов должен быть уже на занятиях, а его нет. Неспокойные дни наступили у райвоенкома полковника Васильева. Со всех сторон вдруг стали поступать требования срочно выслать дело допризывника Кловоротова. Ну, а где же сам допризывник?

В поиски пропавшего включаются фельетонисты. Они спешат к тренеру «Луча» Апрелеву, а тот разводит руками:

— Сам ничего не знаю!

Впрочем, тренер догадывается, в каких, собственно, местах надо искать его питомца. Да как тут не догадаться! С той самой поры, как Кловоротов был включен в сборную, к нему зачастили гонцы-искусители с самого футбольного Олимпа. И каждый гонец норовит утащить с собою великолепную «шестерку», обещая райские блага и разные прочие удовольствия.

Розыски полузащитника продолжаются и в Москве. Мы направляемся во Всесоюзную федерацию футбола:

— Где же все-таки Кловоротов?

Вместо ответа сотрудник федерации выкладывает перед нами бумагу:

«В Федерацию футбола.

Заявление

Прошу зачислить меня в футбольную команду «Генератор» г. Киев. Б. Кловоротов. 1 декабря с. г.».

— Выходит, он будет играть за Киев?

— Не торопитесь. В тот же день Кловоротов написал еще одно заявление. Вот оно:

Мы с изумлением читаем:

«В Федерацию футбола.

Заявление.

Прошу зачислить меня в футбольную команду «Метеор» (Москва), в которой я буду продолжать свое спортивное совершенствование. Б. Кловоротов».

— Но есть еще и третье заявление Кловоротова, — сообщает сотрудник федерации. — Пожалуйста, посмотрите.

«Начальнику отдела футбола Всероссийского комитета физкультуры.

Заявление.

Прошу Вас разрешить переход из команды «Луч» (Козодольск) в команду «Планета» (Москва) в конце сезона. Б. Кловоротов».

Закрываем блокноты и отправляемся по адресам.

С тренером «Метеора» Н. Н. Васильевым мы разговариваем в спортклубе общества.

— Да, на Кловоротова мы давно обращали внимание, — говорит Николай Николаевич. — Приглядывались к его игре в Сочи, в Козодольске. Потом, когда он был привлечен в сборную, мы поинтересовались, нет ли у него желания перейти в «Метеор».

Оказалось, что такое желание у Кловоротова есть. Только с ним уже где-то вели переговоры из киевского «Генератора». Но он решил отказаться от этих предложений и написал нам письмо.

— Но вот сборная сыграла товарищеский матч в Москве, и прямо со стадиона его увезли к себе тренеры столичной «Планеты», — продолжает Н. Н. Васильев. — Потом он сообщил, что хочет играть в «Планете». Однако во время нашего заграничного турне Кловоротов подружился с нашими ребятами, выступавшими за сборную, и он опять захотел играть за «Метеор». Так бы оно и было, если бы его не утащили с аэродрома. И больше я его не видел.

Из спортклуба «Метеор» мы едем в другой конец города к Виталию Ивановичу Малюзину. Виталий Иванович совсем недавно принял команду «Планета», переговоры с козодольским полузащитником проходили без него, но теперь он в курсе дела.

Заявление о переходе в «Планету» Кловоротов подал раньше, чем в другие клубы. Это легко установить хотя бы по резолюциям на заявлении, датированным октябрем. «Луч» и «Планета» — профсоюзные команды, и руководство Всесоюзного совета добровольных спортивных обществ профсоюзов решило вопрос о переходе игрока положительно.

— Тогда в Козодольск выехал представитель нашего завода, — рассказывает Виталий Иванович. — Он познакомился с родителями футболиста и пригласил мать Бориса приехать в Москву в день возвращения сына из дальней поездки.

А дальше случилось непонятное. В назначенный день вместо матери Бориса появился его брат и стал морочить тренерам голову. Сказал, что мать не приедет, просил захватить его на аэродром. Однако к автобусу опоздал. Тем не менее на аэродроме появился своевременно и вместе с матерью, которая, как он утверждал часом раньше, осталась в Козодольске. С аэродрома всех Кловоротовых успели увести все-таки представители общества «Планета». Их поместили в заводской гостинице. Условились назавтра с утра посмотреть двухкомнатную квартиру.

Утром администратор команды явился с ключами, но никого уже не застал. Дежурная сообщила, что в три часа ночи постояльцы поднялись словно по тревоге и умчались неизвестно куда.

Следы исчезнувшего полузащитника обнаружились в Киеве. Дельцы, именующие себя «представителями команды «Генератор», проявили особенную прыть. Один из них, Алексей Брага, упреждая соперников, мотался по разным городам, где играл «Луч», объяснялся в любви Кловоротову и все время требовал взаимности. Да и другие расторопные деляги зачастили в Козодольск, протоптали дорожку в дом полузащитника и стали охмурять родителей.

— Вы, дядя Витя, — обращались они к отцу Кловоротова, — будете столярничать у нас на стадионе «Генератор». Чем не занятие! Прибьете один гвоздь в афишу и ступайте себе на все четыре стороны. А вот у вас, тетя Лена, — притворно «пугали» они мать семейства, — работы будет очень много. Вы знаете, сколько потребуется времени, чтобы обойти магазины на Крещатике?

— А что буду делать я? — вопрошал брат Гриша.

— А вас, — отвечали охмурялы, — мы определим в помощники паровозного машиниста. Вам нравится?..

Борис Кловоротов в составе сборной выступает на далеких стадионах, а тем временем околофутбольные жучки, таясь от спортивной общественности, от городских общественных организаций, спешно перевозят в Киев семейство Кловоротовых и поселяют в трехкомнатной квартире. Брата Гришу устраивают помощником машиниста, тетю Лену водят по Крещатику, а дядя Витя уже постукивает молоточком на стадионе «Генератор». Все, как было обещано.

Таков вкратце сюжет этого футбольного детектива, до предела напичканный автомобильными гонками, темными махинациями и отчаянной закулисной борьбой. Нам думается, что любителям спорта он совсем не понравится. Нам тоже очень не нравится этот сюжет. В нем явственно проступили чуждые нашему спорту и давно осужденные нравы, которые все еще пытаются насаждать иные жучки и деляги, сделавшие своей профессией беготню за чужими ногами и стремящиеся их заполучить любой ценой. А как же еще иначе можно расценить действия хотя бы тех же «представителей» киевской команды, которые тайно вывозят игрока из другого города? Почему руководство общества «Генератор» не оформило переход футболиста, как надо, по официальным каналам?

Слов нет, в жизни спортсмена может наступить момент, когда он оставляет свою команду и переходит в другой, более сильный коллектив. Это закономерный рост человека, результат упорного, целеустремленного труда. Кто возразит против этого? Мы знаем немало примеров, когда одноклубники вручают своему товарищу путевку в высшую лигу, когда болельщики говорят теплые напутственные слова, желают больших успехов в труде и спорте. Такие проводы сохраняются в памяти на всю жизнь…

Ну, а что же может вспомнить Борис Кловоротов о том, как он уходил из «Луча»? Ведь он даже не поблагодарил своего тренера, не попрощался с ребятами, с преподавателями пединститута, не снялся с комсомольского учета…

Конечно, можно говорить о том, что взрослые непорядочные люди сбили с толку, запутали молодого человека, обольстили его квартирами, ставками, санаторными путевками. Ну, а что думал сам молодой человек?

Фельетонист встречался и беседовал с Борисом Кловоротовым. И никак он не смог объяснить свои поступки. Да, он давал заверения одним, надувал других, шел на поводу у третьих. Мать его приехала в Москву уже из Киева, а он уверял, что она только что из Козодольска. С аэродрома Бориса везли тренеры из «Планеты», он знал, что за углом его ждут гонцы из Киева, а он уверял, что очень рад стать москвичом. А ведь Кловоротов — комсомолец, студент, ему двадцать один год.-В таком возрасте уже надо уметь отвечать за свои поступки и за свои решения.

Итак, Н. Н. Васильев считает, что Кловоротов, как игрок сборной, должен играть только в «Метеоре».

В. И. Малюзин полагает, что Кловоротову выступать — только за «Планету», так как эта команда первой пригласила его к себе и заручилась согласием авторитетного профсоюзного органа.

Б. Р. Бабонкин, один из руководителей «Генератора», уверен, что Кловоротов обязан играть только по месту своего нового жительства.

А самому Кловоротову, подавшему заявления в три команды одновременно, и впрямь кажется, что один тайм он может играть за «Генератор», другой — за «Планету», третий — за… Впрочем, в футболе не бывает третьего тайма. И Борису Кловоротову пока не придется выходить на поле ни в первом тайме, ни во втором: за нарушение спортивной этики он дисквалифицирован на один год. Пусть хорошенько поразмыслит над всем тем, что с ним случилось, а тогда уж и примеряет майку футболиста высшей лиги.

Что же касается меценатов и всех прочих околофутбольных трюкачей, то никаких сроков на размышления им давать нельзя. С теми, кто закручивает такие детективные сюжетики, кто пытается внести в спорт дух делячества и шарлатанства, нужно разобраться немедленно и всерьез.

1970 г.

ПРЕДЪЯВЛЯЙТЕ БИЛЕТЫ!

Самым крупным собранием памятников античного искусства располагает Эрмитаж. В Историческом музее находятся наиболее полные экспозиции отечественных орденов, оружия и одежд. Лучшие произведения русской кисти хранятся в Третьяковской галерее в Москве и в ленинградском Русском музее. Что касается нас, то мы являемся обладателями самой полной коллекции талонов на бесплатное спецмолоко, отпечатанных в двадцати пяти городских и районных типографиях Куйбышевской области.

Исполнены талоны в большинстве своем на обрывках цветной оберточной бумаги, а слова «спецмолоко» или просто «молоко» напечатаны заголовочными шрифтами различных кеглей, петитом, корпусом, курсивом и даже каким-то древним полууставом, который разобрать не так-то уж просто.

Некоторым может показаться, что наша коллекция ничего собой не представляет. Ошибка! Работники Комитета народного контроля, по весьма неполным данным, оценивают ее стоимость в несколько миллионов рублей. И в самом деле, если учесть, что только одна из указанных типографий отпечатала 442 500 талонов на молоко, то становится понятным, что обладатели данной печатной продукции выпили целые молочные реки да еще закусили кисельными берегами. Дело в том, что в нашей коллекции имеются также образцы билетов и талонов, дающих право на внеочередное и безусловное съедение котлет и каш, компотов и киселей, на пользование многими другими платными и бесплатными продовольственными услугами и культурно-бытовыми удовольствиями.

В нашем собрании есть талоны «на получение бесплатного питания из котлопункта пионерлагеря «Звездочка» стоимостью 1 (один) рубль», «талон и корешок к талону на право получения обеда», просто «обед, ужин, завтрак». Рядом можно лицезреть: «Билет. Одна помывка в бане без права получения мыла», предназначенный для поощрения передовиков. «Билет на один из аттракционов: качели, карусель, комната смеха, вагон путешествий, вниз головой». Просто «Билет, цена один рубль», годный, надо полагать, на все случаи жизни.

Ценность данной коллекции состоит еще и в том, что она позволяет представить истинный размах талонопечатного дела. Куйбышевскую область мы взяли здесь просто для примера. Разноцветные бумажки из обертки, с плохо отредактированным текстом огромными тиражами выпускаются во всех областях страны. А потребность в них все растет, и бойкие печатные машины уже не в силах удовлетворить спрос. В ряде мест талоны и билеты теперь изготавливаются непосредственно в машбюро канцелярий и контор. В некоторых совхозах производство талонов еще более упростили. Оттуда к нам стали поступать экспонаты, выполненные обычным химическим карандашом на обертках из-под туалетного мыла: «Чай. 1 × 12 коп. = 12 коп.», «Каша. 1 × 60 коп. = 60 коп.», «Яйцо диетическое. 1 × 15 коп. = 15 коп.».

Процесс всеобщего обилечивания и оталонивания населения создает определенные трудности роста и вытекающую отсюда временную неразбериху. В одной и той же столовой на одно и то же блюдо предъявляется иногда двадцать, а то и сорок видов талонов, выпущенных самыми различными предприятиями. Конечно же, немало светлых голов мучительно думают над тем, как бы усовершенствовать билетно-талонную систему, сделать ее максимально приемлемой для потребителя. В некоторых котлоточках столующиеся по бесплатным чекам на спецмолоко вместо молока на ту же сумму могут получить иную буфетную продукцию, скажем, сигареты «Прима» или бокал жигулевского пива.

На эти мелкие житейские частности можно было бы не обращать внимания, если бы вновь изобретенная формула «талон — товар» не являла нам порой совсем уж необъяснимые парадоксы.

Управление «Сантехмонтаж» выдало своим сотрудникам талонов «Обед, завтрак, ужин» на сумму 1 260 рублей, а в столовой этих талонов было предъявлено на 4 640!

Подобные диспропорции происходят и в культурно-бытовой сфере. В поселке Первомайском спрос на банные услуги вдруг резко подскочил вверх. По данным райкомхоза, число помывок увеличилось на сто восемьдесят процентов по сравнению с предыдущим бюджетным годом. Дополнительно сожжено три тонны мазута, пришлось ввести в штат обслуживающего персонала еще две единицы — водовоза и истопника. Но если число банопосещений увеличилось почти вдвое, то кассовые поступления остались на прежнем уровне и даже несколько сократились. Да как тут им не сократиться, когда многие гости направляются непосредственно в мыльное и парильное отделения, минуя кассу! Тем не менее они предъявляют официальные банные билеты и хлещутся березовыми вениками на вполне законных в финансовом отношении основаниях.

На этот раз разгадка, к счастью, оказалась несложной. Банные билеты раздавал всем желающим пенсионер дядя Федя. Раздавал безо всякой корысти, просто так, чтобы ублажить земляков. Билеты же, отпечатанные огромными тиражами на громадных листах наподобие доисторических «керенок», дядя Федя получал от своего земляка-кума, который на договорных началах караулил в райцентре какой-то склад неликвидов.

Теперь понемногу становится понятным, каким образом талоны на своем пути от печатного станка до кассы могут легко увеличиваться числом и стоимостью. Сложилась традиция печатать талоны в общих цехах типографий, хранить как попало и отпускать заказчикам «на глазок». Вот в типографию прибегает взволнованный председатель постройкома треста «Спецстрой».

— Товарищи дорогие! На прошлой неделе я прислал за талонами на спецмолоко нашу секретаршу, а вы ей выдали на четыре тысячи штук меньше. Давайте разбираться!

— Чего уж тут разбираться, — спокойно отвечает директор и велит позвать мастера-печатника. — Говорят, ты, Олег Константинович, промашку дал, опростоволосился, — обращается он к печатнику. — А ну, прокрути людям еще четыре тысячи билетов. У них недостача.

Олег Константинович хмыкает, глубокомысленно чешет в затылке и отправляется прокручивать еще четыре тысячи.

— Пожалуйста, мне не жалко, — бормочет он. — Пейте, кушайте на здоровье!..

Впрочем, виноваты в этом талонном хаосе не только работники типографий. Проверяя одно городское трамвайно-троллейбусное управление, мы обнаружили двадцать пять мешков талонов, дающих право на приобретение проездных билетов. Считать такое количество накопленных талонов уже невозможно. Их просто взвешивали на весах. В иных завкомах и правлениях сидят люди, далеко не всегда порядочные и чистоплотные. Хозяйственники металлургического завода получили на пятьдесят тысяч талонов больше, чем требовалось, и стали крупными партиями отоваривать их в буфетах. Брали водку, коньяк, шоколадные конфеты, торты. Для себя, конечно…

Диву даешься, с какой беспечностью относятся у нас к выпуску и хранению талонов. А ведь на них отпускаются огромные материальные ценности. Это, по существу такие же деньги, с той лишь разницей, что их печатает не один Гознак, а сотни разных типографий — словом, все кому не лень.

Отсюда и результаты.

Зал клуба переполнен, идет новая лента. А по отчетам выходит, что на сеансах заполняются только четыре средних ряда. Ничего удивительного нет: киномеханик пустил в оборот «левые» билеты, а выручку положил в карман…

Бывший кассир одного из агентств Аэрофлота продал четыре тысячи «лишних» билетов на сумму в сто тысяч рублей…

В Голубковском автопарке вдруг «обнаружилось» шесть тысяч неучтенных билетов на такси…

Некоторое время тому назад на квартире некоего частного гражданина изъяли 132 тысячи билетов на стадион, похищенных им на полиграфическом комбинате. Этот инициативный субъект устроился внештатным кассиром на стадионе и потихонечку приторговывал билетами из своих личных запасов…

Конечно, мы радуемся, что на многих предприятиях во все больших масштабах вводится диетическое и профилактическое питание для рабочих и служащих. Можно только приветствовать выпуск разных абонементов, которые избавляют граждан от каждодневных денежных расчетов. Так что предъявляйте билеты, дорогие товарищи. На спецмолоко и на диетические обеды, на аттракцион «вниз головой» и даже на «одну помывку в бане». Милости просим к нашему шалашу!

Но нужно ли говорить о том, как важно, чтобы все билеты и талоны изготавливались и хранились при самом строгом порядке, исключающем злоупотребления и аферы? А не наоборот!

1973 г.

ДВА ПРИГОВОРА

Врач И. И. Хуциридзе трудился в лаборатории питательных сред, а в свободное время всецело отдавался делам, на первый взгляд благородным и бескорыстным. В летнюю пору Илларион Иванович совсем уже не прикасался к питательным средам. Он бегал из института в институт, заглядывал в комнаты приемных комиссий, останавливал на лестницах экзаменаторов:

— Как наш Вася написал сочинение? А сколько получил по физике Сергей?

Сергей и Василий вовсе не приходились ему сыновьями или хотя бы племянниками. Это были совсем посторонние люди, с которыми врач Хуциридзе свел знакомство в прошлую пятницу. И вот ради этих посторонних людей он не жалел сил и энергии. Он протягивал руку помощи провалившимся на экзаменах, ободрял нерешительных, уламывал строгих деканов и неразговорчивых проректоров.

Иногда Илларион Иванович оставлял свои московские заботы и выезжал на юг. Здесь он знакомился с разными папашами и в непринужденной беседе легко подбирался к волнующей его теме:

— Скажите, а почему не учится дальше ваш Леня?

— Где там моему Лене учиться? Он и школу-то едва кончил. Кто же его примет в институт?

— А вот примут!

Чтобы доказать папаше-скептику свою правоту, Илларион Иванович привозил шалопая Леню в Москву и вел в институт:

— Примите мальчика. Он способный.

Мальчика принимали…

Бурная просветительская деятельность нашего героя оборвалась как-то неожиданно. Оказалось, что борец за идею всеобщего высшего образования попечительствовал над абитуриентами далеко не бескорыстно. За каждого Митрофанушку, устроенного им в вуз, Хуциридзе сдирал с родителей по семь — восемь тысяч рублей. Большую часть этих сумм Хуциридзе брал себе, а меньшую передавал членам приемных комиссий, с которыми работал в полном контакте. Но бесчестные люди сидели далеко не во всех приемных комиссиях. Это обстоятельство заставило Иллариона Ивановича сколотить халтурную подставную команду. В этой команде были брюнеты и шатены, толстые и тонкие, высокие и низкие, молодые и не очень молодые. Используя внешнее сходство с абитуриентами, толстые по чужим экзаменационным листам сдавали геометрию, шатены писали диктовки, а не очень молодые читали хрестоматийные тексты на иностранных языках. Как-то подставная команда была переброшена воздухом в Ленинград, где выдержала вступительные экзамены за одиннадцать оболтусов. Члены подставной команды решали задачки в поте лица за червонец, а И. И. Хуциридзе положил в карман еще десятки тысяч. В силу всех этих чрезвычайных обстоятельств суд осудил главаря банды мошенников и взяточников к пятнадцати годам.

Это случилось несколько лет тому назад, и последние сведения о И. И. Хуциридзе мы имели из города Калуги, где он под наблюдением специально уполномоченных на то лиц таскал мешки, кантовал ящики, катал по наклонным плоскостям всякую бочкотару…

Мы вспомнили об этом человеке недавно, когда в одной ведомственной газете прочли на первой странице заметку весьма необычного содержания:

«Произошло редкое событие в практике исправительно-трудовых учреждений. Заключенный Илларион Иванович Хуциридзе защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата медицинских наук».

А в еженедельном приложении к газете мы обнаружили большой очерк, который назывался «Два приговора». Он был сопровожден поясным портретом нашего старого знакомого. Волнующее повествование оканчивалось послесловием автора:

«Читатель! Заглавие этого очерка «Два приговора» задумано не случайно. Герой очерка Илларион Хуциридзе дважды предстал перед судом. Сначала перед судом уголовным, а потом перед судом научным. Первый забыт, а второй — незабываемый. Редакция присоединяется ко всем поздравлениям, которые поступили в адрес диссертанта».

Под впечатлением прочитанного мы обзваниваем несколько научных учреждений и везде задаем один и тот же вопрос:

— Скажите, вы слышали, чтобы заключенному когда-нибудь присваивалась ученая степень?

— Не слышали и никогда не услышим, — восклицают собеседники. — Такого не бывает. Шутка!..

Терзаемые всякими сомнениями, веря и не веря газетным публикациям, мы садимся в южный экспресс. Приехав в Тбилиси, первым делом отправляемся в исправительно-трудовую колонию.

В последнее время Илларион Иванович, видимо, уже привык давать интервью, держится он уверенно, с достоинством.

— Диссертацию я замышлял писать еще до ареста, — сообщает он. — Не прерывал занятий и потом. Когда меня переводили с места на место, за мной шли четыре милиционера, и каждый из них нес по два мешка книг.

— И когда же вы остепенились?

— Защита состоялась месяц назад, — с гордостью говорит Илларион Иванович и дарит на память автореферат.

Открываем брошюру и на первой странице читаем:

«Работа выполнена на кафедре организации здравоохранения (ректор института Б. Г. Церадзе) и в отделе истории медицины (директор НИИ А. Я. Тактикашвили)».

Возвращаемся в город, встречаемся с ректором института Б. Г. Церадзе.

— Как видно из автореферата, работа готовилась у вас. Вам было известно, что соискатель находится в заключении?

— Да, было известно, — отвечает ректор. — Но мы имели документ от начальника колонии.

Ректор велит подать папку входящих бумаг и показывает отношение на его имя:

«Администрация исправительно-трудовой колонии просит Вашего ходатайства перед издательством об издании труда врача Хуциридзе И. И. «Развитие и становление отечественной научной фармакологии», а также разрешить ему сдать кандидатские экзамены в вверенном Вам институте».

— И вы разрешили?

— Да. На основании этого официального документа.

— Не кажется ли вам, что документ, мягко говоря, несерьезен? Администрация колонии просит то, чего не имеет права просить. А если к вам завтра обратятся с просьбой об издании научных трудов футбольная команда, детский сад, шашлычная № 19, вы тоже не откажете их просьбам?

— Знаете, а кандидатские экзамены он сдал хорошо, — замечает ректор Церадзе. — Вот, например, по философии диссертанту достались трудные вопросы: теория отражения, переход количества в качество…

— Странно все это как-то. Профессора едут в колонию и экзаменуют преступника по такому предмету.

— Профессора никуда не ездили. Соискатель аккуратно являлся на экзамены сюда, в институт.

Обнаруживается, что начальник колонии с ведома своего руководства предоставил заключенному Хуциридзе месячный отпуск для сдачи экзаменов, а когда месяца не хватило, разрешил ему остаться в городе еще на восемнадцать дней. Совсем недурно!

Следующий визит мы наносим директору научно-исследовательского института А. Я. Тактикашвили.

— Как попала к нам эта диссертация? — повторяет наш вопрос директор. — Ко мне пришел профессор Хуциридзе…

— Простите, вы, наверное, оговорились. Хуциридзе никакой не профессор. Он только еще защитил кандидатскую диссертацию…

— Ко мне приходил не сын, а отец. Профессор Хуциридзе — маститый ученый. Он заведует кафедрой в институте, где вы только что были и где его сын сдавал кандидатские экзамены. Профессор просил меня довести до кондиции диссертацию и выделить научного руководителя. А вот того, что сын находится в заключении, не сказал.

— А вы знали, что ваш подопечный еще отбывает наказание за преступление? — спрашиваем мы у научного руководителя работы доктора наук Г. Н. Кокашвили.

— Сначала не знал. Он открылся мне, когда мы с ним поехали в Баку.

— В Баку?

— Да, в Баку. Ведь диссертация защищалась там.

Мы едем в колонию, и здесь нам показывают письмо, которое прислал ректор института Б. Г. Церадзе:

«Ректорат и научный совет института просят вас разрешить врачу И. И. Хуциридзе отправить диссертацию в Баку для последующей публичной защиты и в связи с этим разрешить ему выезд в Баку на два-три дня».

— И мы разрешили ему выезд в Баку на три дня, — сообщают нам. — Сначала хотели послать с ним конвоира, но потом решили, что он никуда не сбежит.

— Но можно ли разрешать такое?

— Нас очень просил ученый совет. Войдите в наше положение, отказать ученым было не с руки…

Образуется заколдованный круг. Органы порядка просят институт издать труды заключенного и принять у него кандидатский минимум. А потом уже институт просит органы порядка разрешить публичную защиту. Непонятно, кто же во всей этой истории является инициатором, толкачом?

Впрочем, мы уже понимаем, что в Тбилиси нам не удастся завершить разбор дела. Собираем чемоданы, перебазируемся в Баку. Прямо с вокзала идем в институт, куда была направлена диссертация Хуциридзе. Кладем перед ректором И. В. Гасановым газеты со статьей «Два приговора». Ректор пробегает текст и меняется в лице:

— Так он заключенный? Да не может быть!

— Может. Его отпустили из колонии на три дня.

— Как на три дня? — удивляется ректор. — Хуциридзе неделями торчал у нас в институте.

Мы быстро связываемся с гостиницами и узнаем, что Хуциридзе неведомо под каким видом трижды проживал в «Южной» и четырежды в «Интуристе», проведя таким образом в Баку сорок один день.

Теперь наступает очередь удивляться нам. Мы листаем личное дело соискателя Хуциридзе и обнаруживаем чистейшей воды липу. Ни в анкете, ни в автобиографии соискатель ни одним словом не обмолвился, что он привлекался к уголовной ответственности, отбывает наказание. А вот характеристика, подписанная не администрацией колонии, а почему-то руководителями районной больницы, никакого отношения к колонии не имеющей. Должностные лица лжесвидетельствуют, будто Хуциридзе работает именно в этой больнице. В характеристике говорится:

«Врач И. И. Хуциридзе проявил себя отзывчивым и вдумчивым товарищем, пользующимся большим авторитетом среди больных, а также населения. В общественной жизни района принимает активное участие. Является председателем комитета Красного Креста и агитатором по распространению научно-популярных знаний…»

И ни слова о том, кем же является И. И. Хуциридзе на самом деле.

Мы смотрим письмо ректора Б. Г. Церадзе своему бакинскому коллеге, читаем отзывы институтов и кафедр, заключения научных руководителей и нигде не находим даже намека на то, что все они горячо рекомендуют присвоить ученое звание человеку, который еще не отбыл наказание за тяжкое преступление.

После защиты диссертации Хуциридзе, как это водится в таких случаях, устроил шикарный банкет в ресторане гостиницы «Интурист». Члены ученого совета, профессора, доценты поднимали заздравные тосты за нового ученого. С ответным словом выступил виновник торжества, обращаясь к участникам пира со словами: «Мои дорогие коллеги». И никто из приглашенных даже не мог и в мыслях представить, что наутро их хлебосольный хозяин возвратится в колонию досиживать свой срок…

Мы рассказали здесь о беспрецедентном случае нарушения нашей законности. И это нарушение должностные лица допустили не по незнанию, не по легкомыслию, а в угоду действительно заслуженному человеку, каким является доктор наук профессор Иван Вахтангович Хуциридзе. Это по его ходатайству сына перевели отбывать наказание поближе к дому из Калуги в Грузию, делали всякие поблажки, приняли кандидатские экзамены. Это, уступая его навязчивым домоганиям, уважаемые ученые пошли на неслыханный обман своих коллег из другого института.

— А разве оступившемуся человеку закрыты дороги в науку? Разве он никогда не должен стать ученым? — спросил в беседе с нами один ответственный товарищ из Тбилиси.

Нет, почему же, наш закон не мстит, но он требует к себе беспрекословного уважения. Мы не видим ничего плохого в том, если И. И. Хуциридзе когда-нибудь и в самом деле станет кандидатом наук. Но пока мы вовсе не торопимся присоединиться к поздравлениям диссертанта, как это сделал автор очерка «Два приговора».

Потому что нельзя допустить, чтобы исправительно-трудовые учреждения превращались в филиалы аспирантур и чтобы вступал в силу второй, научный приговор, пока еще не искуплен до конца первый, уголовный.

1969 г.

ПЕРЧАТКИ НА ПЯТКАХ

«Жил человек рассеянный на улице Бассейной… Вместо шапки на ходу он надел сковороду… Вместо валенок перчатки натянул себе на пятки…»

С этим рассеянным человеком нас познакомил С. Маршак в своих стихах для детей. Подробно описав, как его герой ведет себя в быту, автор совсем ничего не сказал о том, что он представляет собою на службе. А ведь этот рассеянный гражданин наверняка где-то работал, как-то отправлял свои служебные обязанности и, быть может, в том самом отцепленном вагоне пытался убыть в деловую командировку.

В этом фельетоне нам хочется восполнить указанный пробел и осветить служебную сторону жизни рассеянного человека. Сделать это, наверное, будет несложно, потому что граждане с той же улицы Бассейной попадаются не так уже редко. Они сидят за учрежденческими столами, трудятся на ниве коммунальных услуг, заготавливают внеплановые корма, разбирают жалобы трудящихся. В общем, и на работе у них все получается почти по Маршаку, только они пытаются нахлобучить сковородку уже не на свою голову, а на голову клиента. Они проявляют удивительную забывчивость, беспечность, нерасторопность там, где надо быть предельно внимательным, собранным и точным.

Молодые сахалинцы Николай и Татьяна долго дружили, объяснились в любви и решили пожениться. И вот в сопровождении родственников, друзей и знакомых отправились в бюро записей актов гражданского состояния. Работники этого очень важного в жизни человечества бюро встретили молодоженов с распростертыми объятиями. Усадили их в кресла, записали фамилии в соответствующих книгах и даже вышли на крыльцо, чтобы пожелать им счастливого пути.

В прекрасном настроении молодые приехали домой и сели за праздничный стол. Гости закричали:

— Горько!

Гости наверняка продолжали бы кричать в том же духе, но тут новоиспеченная теща открыла паспорт своего молодого зятя и зашумела, откинувшись на спинку стула:

— Мы тут ничего не знаем, а он уже развелся… Впрочем, точно такой же штамп о расторжении брака красовался и в паспорте Татьяны.

Нет, молодой муж никуда убегать не собирался, а молодая жена вовсе не пыталась оставить для себя свободу рук на дальнейшее. Просто заведующая загсом по своей рассеянности поставила в паспортах не тот штамп, и Николай с Татьяной, формально даже не вступив брак, вдруг оказались уже разведенными.

Словом, брак получился с браком. Пришлось останавливать свадьбу и ехать снова в загс объясняться с рассеянной заведующей.

В непонятную историю попал учитель Сидоров, по слепой случайности оказавшийся тоже жителем далекого острова. История случилась с ним не в загсе (он человек давно женатый) и даже не на Сахалине, а в Москве, куда он прибыл, направляясь на черноморский курорт. У него было в запасе несколько дней, и он решил посвятить их знакомству со столицей, которую, в общем, знал неважно. Если бы учитель пользовался старым методом, выясняя дорогу посредством опроса прохожих, то не имел бы никаких осложнений. Но он, как современный человек, вооружился схемой Московского метрополитена, которую приобрел в киоске. Два дня он отлично ориентировался по схеме, совершая поездки в разные концы города. Но вот на третий день гость столицы решил съездить на ВДНХ. Он взглянул на свою схему и вдруг не обнаружил Рижской линии. Приезжий вертел схему и вправо и влево, но ничего понять не мог. Все было на месте: станции «Арбатская», «Комсомольская», «Новослободская». Но не было станций «Рижская», «Щербаковская», «ВДНХ». На месте Рижской линии виднелся едва различимый желтый прочерк.

Сидоров настолько огорчился, что отправился на выставку троллейбусом. Однако, возвращаясь назад, он спустился на станции «ВДНХ», а вышел на станции «Проспект Мира», благодаря чему окончательно убедился, что Рижская линия не миф, она существует в реальной действительности вопреки схеме, изданной миллионным тиражом.

Если не обращать внимания на моральную сторону дела, то Сидоров материально пострадал не очень значительно: приобретенная им карта стоит всего четыре копейки. Рассеянность других должностных лиц приносит куда большие убытки.

…Колхозный бригадир запамятовал, что курить в овчарне строжайше запрещено. Он достал папироску из кармана и бросил по своей рассеянности горящую спичку в солому. Пошел обедать, поболтал на обратной дороге с друзьями, зашел в магазин поглядеть, что привезли из новых товаров. А явился назад — и фермы уже не увидел. Она сгорела дотла. Колхозу был нанесен огромный ущерб.

…Строители возводили овощехранилище, но по забывчивости не сверились с проектом, и стена высотою в три метра неожиданно упала. К счастью, обошлось без жертв.

Еще одно свойство рассеянного человека — терять все, что попадает в его руки. В издательстве он куда-то засовывает рукопись молодого автора, и с этого момента, чтобы ее найти, требуется уже не меньше года. Для розысков в бризе ценного предложения группы изобретателей пришлось учредить специальную комиссию. Один бухгалтер, возвращаясь из отделения госбанка, умудрился забыть в троллейбусе портфель, в котором было восемь тысяч рублей казенных денег.

Как-то в вечерней газете одного большого города мы натолкнулись на впечатляющее объявление:

«Утерянную гербовую печать медвытрезвителя ОВД Заречного райисполкома считать недействительной».

Каким образом потерялась гербовая печать в медвытрезвителе, сообразить еще можно. Но если судить по объявлениям в той же газете, потери печатей в самых различных учреждениях приобретают хронический и злостный характер. Теряются печати в школах, в детских поликлиниках, на заводах, в столовых, в домоуправлениях.

Рассеянные и разболтанные люди теряют не только печати. Теряют и такие предметы, которые, казалось бы, уже никак нельзя потерять. К примеру, на дорогах страны потерялись пять алюминиевых цистерн для перевозки жирных кислот, за которые лесопромышленный комплекс уплатил 150 тысяч рублей.

Две цистерны были отправлены в Троицк. Третья оказалась на станции Хамза Средне-Азиатской железной дороги. Четвертая укатила в Уссурийск и пятая — на станцию Сала.

Минуло вот уже два года, а цистерн все нет. Хозяева рассылают письма и телеграммы начальникам станций, отделений и дорог, своим потребителям: «Высылайте емкости, страдает дело, не в чем перевозить кислоту». Но все остается по-прежнему. Ответы приходят невразумительные. И вообще переписываться с рассеянным человеком бесполезно. Он выражается так же непонятно, как и герой Маршака:

Глубокоуважаемый

Вагоноуважатый,

Вагоноуважаемый

Глубокоуважатый…

От рассеянности до прямого головотяпства, как мы видим, один шаг. Между прочим, поступки рассеянных людей вызывают у многих лишь сострадание и улыбку:

— Подумаешь, ну, забыл, ну, ошибся, ну, спутал. Ну, натянул не те гамаши. Ведь это сделано не по злу!

Неверно. Рассеянность должностных лиц приносит огромное, а иногда и непоправимое зло. Это бездельники и бракоделы, а вовсе не забавные чудаки.

Впрочем, если они натягивают перчатки на пятки во внерабочее время, это можно считать не очень полезным, но их сугубо личным делом. Однако позволять ставить подобные эксперименты в рабочие часы было бы непростительной роскошью. И вообще рассеянному чудаку нечего делать в учреждении, на производстве.

Как написано в остроумном объявлении, вывешенном в служебном месте:

«Если вы ничего не делаете, то, пожалуйста, не делайте этого здесь».

Очень справедливые, к тому же весьма вежливые слова!

1972 г.

ВОСЕМЬ ПАПОК КЛЯУЗ

Житель города Кулябинска П. П. Лучинников чаще теперь бывает в Москве, чем дома. Как сообщил нам в доверительной беседе сам Петр Прокофьевич, за последние годы он приезжал в столицу сорок два раза. Чем же привлекает Москва-матушка иногороднего гостя? Художественным театром? Музеями? Международными футбольными баталиями? Или, может быть, в своих приездах он преследует более утилитарные цели, что-нибудь продает, что-то прикупает?

Нет, Петр Прокофьевич приезжает в Москву жаловаться. Вот и сейчас он охотно извлекает из папки большой лист белой бумаги, на котором отмечено движение всех исходящих жалоб. Таких жалоб П. П. Лучинников разослал пятьсот восемьдесят семь. Направлены они по самым разным инстанциям: в ЦК партии Грузии, в Министерство иностранных дел, в Президиум Академии наук.

К указанным организациям Лучинников никакого отношения не имеет: в Грузии заявитель никогда не жил, международными проблемами не занимался, научных открытий не совершал. Впрочем, он-то и не очень печалится, когда ему разъясняют, что обратился не по адресу. Петр Прокофьевич выходит из одного подъезда и стучится в другой. И каталог его жалоб все увеличивается.

В конце тридцатых годов П. П. Лучинников работал счетоводом в райпотребсоюзе. Затем заведовал столовой на военном аэродроме. Выйдя из армии, он устроился в какую-то хитрую артель, вследствие чего привлекался к суду, временно не работал и наконец был принят мастером ремонтно-строительного цеха на Кулябинский часовой завод. И если о предыдущих этапах жизненного пути Петра Прокофьевича сохранились в основном лишь обрывочные и разноречивые сведения, то о его пребывании на часовом заводе повествует обширное и всестороннее досье.

Исходящим документом этого досье принято считать письмо рабочих из бригады Лучинникова в газету «Кулябинская правда», в котором они просили защитить их от мастера. Дело в том, что П. П. Лучинников повел себя в бригаде, как дореволюционный купчишка на своей мануфактуре. Был груб и заносчив, оскорблял людей, не соблюдал техники безопасности. Подделал подписи должностных лиц, получил ценные стройматериалы, которые «сплавил» кому-то на дачу. Двое рабочих показали, что мастер не гнушался брать с них деньги.

Все эти факты при проверке полностью подтвердились, и Лучинникову дали поворот от заводских ворот.

Бывший мастер принялся писать жалобы, оспоряя решение рабочего коллектива. Он сообщал, что ему выдали «волчий билет», никуда не берут на работу. Это было беспардонным враньем. Лучинникову предлагали работать управляющим домами, заведующим складом стройтреста, диспетчером городского газового хозяйства, начальником пожарно-сторожевой охраны.

А Лучинников упорствовал:

— Желаю работать только на часовом и в прежней должности!

Четыре года кляузник занимался лишь тем, что обливал грязью бывших своих сослуживцев. И лишь на пятый милостиво согласился пойти мастером ремстройцеха на другой кулябинский завод — на «Дормаш».

Можно было ожидать, что на новом месте Лучинников постарается показать себя с хорошей стороны, возьмется за ум. Но не проработал и без году неделю, как опять прослыл грубияном и самодуром. Плотник Борис Гребенщиков чем-то не угодил мастеру, и тот оставил его без работы на весь день. Отказался закрыть наряд кровельщикам Королеву и Рысцову. Штукатура Пелагею Мещаниевскую довел до того, что она уволилась с завода.

Обнаружилось также, что мастер занимается приписками и другими неблаговидными делишками. Как-то он получил со склада сто двадцать листов шифера, восемьдесят пошли в дело, а остальные исчезли неизвестно куда.

— Никому отчета давать не собираюсь! — нахально заявил он.

Нужно сказать, что далеко не со всеми мастер Лучинников был груб. В своей бригаде Петр Прокофьевич оказывал трогательные знаки внимания женщине, которая была моложе его чуть ли не на двадцать лет. Конечно, амурные увлечения мастера можно было бы посчитать его сугубо личным делом, если бы не одно обстоятельство. Лучинников ублажал и вознаграждал избранницу своего сердца то за счет других рабочих, то за счет казны. Пассия мастера подает керамзит на расстояние в десять метров, а мастер пишет, что материал доставлялся за пятьдесят. А в день зарплаты выясняется, что избранница сердца получает по ведомости в полтора раза больше, чем другие работницы, занятые на тех же самых операциях.

Терпение у рабочих, наконец, иссякло, и они решили провести собрание. Рабочие с возмущением говорили о проделках мастера и не строили никаких иллюзий насчет его дальнейшего исправления. Словом, мастеру Лучинникову дали поворот от других заводских ворот.

И снова бумажный поток хлынул со стола П. П. Лучинникова. Жалобы опять разбирались представителями заводских, городских, областных организаций, облсовпрофа и двух министерств. Десятки работников откладывали свои неотложные дела, выписывали командировки и приезжали в Кулябинск на завод дорожного машиностроения. И все убеждались: мастер Лучинников уволен правильно, в полном соответствии с трудовым законодательством.

Дело кончилось тем, что Кулябинский горком КПСС исключил Лучинникова из членов партии. В горком Лучинников не явился. Он уже строчил новые кляузы. Минуя городские организации, они шли в республиканские и всесоюзные. Два года подряд бывший мастер писал апелляцию за апелляцией. И Лучинникову была предоставлена еще одна, последняя возможность доказать, что он может исправиться. В принятом по его партийному делу решении отмечалось, что он исключен из партии вполне обоснованно, однако, учитывая, что он признает свои ошибки, решено было ограничиться строгим выговором с последним предупреждением.

— Возвращайтесь на завод, начинайте работать, — сказали Лучинникову, — постарайтесь честным трудом и безупречным поведением оправдать наше доверие.

Но Лучинников и не подумал прислушаться к доброму совету. Он выдвинул новый ультиматум, настаивая, чтобы с него сняли всякое партийное взыскание, и от предложенной на заводе работы отказался.

О том, что бывший мастер обитает теперь в Москве, в Кулябинске узнали по почтовому штемпелю на конверте, неожиданно пришедшему на завод. В конверт был вложен гривенник, а к нему пояснительная записка:

«Партком завода «Дормаш». Высылаю вам в счет погашения партийных взносов 10 копеек за декабрь, январь, февраль, март, апрель. Прошу погасить и не числить меня задолжником. К сему: проситель гражданин Лучинников».

Партком завода признал такие почтовые контакты между Лучинниковым и партийным коллективом явно недостаточными и вынес решение: считать Лучинникова П. П. выбывшим из рядов КПСС как утратившего связь с парторганизацией и не платящего партийных взносов.

Решение парткома подтвердил горком…

С той поры прошло еще три года. И вот за эти три года наш герой и нанес свои сорок два визита в столицу. Здесь он, можно сказать, свой человек: звонит по знакомым телефонам, записывается на приемы, консультирует других кляузников и пишет жалобы вместе с ними.

На днях Лучинников посетил нашу редакцию. Я имел с ним подробную беседу, а затем обошел все организации, занимавшиеся делом бывшего мастера из Кулябинска. Мне показали восемь пухлых папок его кляуз, в которых он именует себя «жертвой произвола и местничества» и прикидывается обиженной овечкой.

Конечно же, он нигде не указывает, что, заботясь о его жене и детях, ему предоставили двухкомнатную квартиру со всеми удобствами. Неоднократно оказывали материальную помощь. А когда к беготне по инстанциям он незаметно для себя переступил пенсионный Рубикон, его несколько раз любезно приглашали в облсобес.

Но бывший мастер не откликнулся на этот зов. Пенсии Петр Прокофьевич пока получать не хочет. Он намерен еще покляузничать, поскандалить. Авось, что и получится! Вот и совсем недавно Лучинников выпустил новую стаю жалоб, адресовав их в ЦК партии Украины, в Московский горком и даже в Верховный суд.

Будто и впрямь он уверен, что место в партии можно высудить в судебном порядке, а не завоевать безупречным трудом, честной жизнью.

1972 г.

В КРУГУ СЕМЬИ

Один любознательный человек прочитал три книжки по истории первобытного общества, и у него возникло много вопросов. «Как бы повел себя совсем древний человек, очутись среди нас? — спрашивает он в своем письме. — Догадался ли, к примеру, опустить полтинник в щелочку автомата, продающего постное масло, или принялся бы каменным топором вскрывать его с обратной стороны, чтоб таким путем добраться до растительных жиров?»

Никакими достоверными сведениями на этот счет редакция, понятно, не располагала. Мы принялись рассуждать и наверняка бы поссорились и переругались, если б на пороге вдруг не появился еще довольно подвижный человек с роскошной бородой Ермака Тимофеевича. Приход посетителя вернул нас из призрачного мира исторических гипотез к современной действительности.

— Ищу поддержки и защиты, — громко объявил пришелец и выложил заявление: «В перечень имущества, подлежащего раздроблению, жена включила мой слуховой аппарат, хотя его мы совместно не наживали. Прошу разоблачить ухищрения этой плутовки».

— Значит, разводитесь, папаша? — крикнул ему в самое ухо один из наших работников.

— Ага, развожусь, — закивал тот. — Так и пишите…

О конфликте вокруг указанного слухового приспособления мы ничего не написали. Он был разрешен в деловой и здоровой обстановке судебного заседания. И, наверное, правильно сделали, что не написали. Мы полагаем, что печать и общественность должны вмешиваться в личные отношения людей далеко не всегда. И далеко не всегда широкое обсуждение персонального дела (жить ли А. с Б. или уйти к В.) по регламенту новгородского веча дает положительный результат. Потому что иное персональное дело персонально касается только двух персон и никакого общественного значения не имеет.

Но было бы заблуждением считать, будто любое действие, учиненное в кругу семьи, вообще никого не должно касаться.

Бухгалтер Г. В. Черешкин повздорил со своей женой Верой. Ну, повздорил себе и повздорил, бывает. Жена, однако, обиделась и уехала в другой город. Бывает и такое. Не прошло и недели, как бухгалтер заскучал. Он отыскал жену и предложил мировую. Замирившийся супруг на радостях неожиданно напился. Он набросился на жену и стал награждать ее тумаками и оплеухами. Она вырвалась и убежала к соседям.

Нужно отдать должное Черешкину: примерно три часа он терпеливо ждал возвращения беглянки. И лишь по истечении этого срока собрал все платья жены в кучу и обильно полил кислотой. С громким смехом разорвал свидетельство о ее рождении. Испортил стиральную машину и сломал пылесос. Совершив эти акты мести, Черешкин затеял протопить печку. Но так как дрова горели плохо, он растопил их паспортом супруги, профсоюзным билетом и институтским дипломом…

Обо всем этом мы узнаем почему-то из жалобы самого Г. В. Черешкина. Он, оказывается, считает себя стороной ущемленной, пострадавшей, поскольку суд обязал его компенсировать все убытки. Теперь Черешкин пытается привлечь нас на свою сторону, с тем чтобы мы объективно пересчитали заново все дыры, выжженные им на дамских нарядах:

«Требую пересмотреть дело. Фактический размер причиненного мной ущерба суд определил неправильно, без учета износа вещей и моей доли в их приобретении».

Вячеслав Иванович Ковров, низовой кооперативный работник, адресуется в юридический журнал:

«Вот вы там у себя написали, что оскорбление членов семьи на почве личных взаимоотношений, не связанное с нарушением покоя жильцов дома, не может рассматриваться как мелкое хулиганство. Как видно, в своем журнале вы печатаете только сны и сказки, ибо то, о чем вы пишете, не сходится с реальностью нашей жизни».

Обратимся же теперь к реальным поступкам борца за незыблемое право «оскорбления членов семьи на почве личных взаимоотношений». Как-то в рабочее время Вячеслав Иванович позволил себе выкушать четвертушку, а может быть, даже и более того. Затем побаловался пивом и отправился домой. Анна Андреевна, старая, больная женщина, быстро собрала на стол. Сыночек взял ложку, вкусно покушал, после чего пожелал воды.

— Пойди черпни из ведра, — сказала мать.

Вячеслав Иванович обомлел. Ему даже поначалу показалось, что он ослышался.

— Как! — вскипел Вячеслав Иванович. — Я должен идти за водой сам?!

Тут, собственно, и последовало «оскорбление членов семьи на почве личных взаимоотношений». Сын набросился на родную мать с самой гнусной площадной бранью. Затем схватил за грудки слепого отца. Смахнул на пол швейную машину. Загнал беспомощных стариков в соседнюю комнату. Хватил о дверь стулом так, что стул разлетелся вдребезги. Сорвал люстру, опрокинул шкаф…

Георгий Борисович и Михаил Борисович Голубковы в отчем доме стульев не ломали. Люди это степенные, образованные. Георгий Борисович живет со своим семейством в большом городе, занимает хорошую квартиру. Михаил Борисович имеет семью и приличную квартиру в другом большом городе. А старики, вырастившие двух сыновей, до поры до времени жили на маленьком полустанке, не получая от них ни привета, ни помощи. Наконец соседи не выдержали и написали братьям:

«Родители ваши становятся совсем дряхлые, скоро вообще не смогут себя обиходить. Пришло время позаботиться вам о них».

Братья решили позаботиться. Полтора года они списывались между собою, и вот в один прекрасный день переступили порог родного дома.

Старики бросаются дорогим сыночкам на шею. А Жора и Миша обниматься не хотят: некогда!

— Поторапливайтесь, товарищи. Ваш поезд, мама, уходит двадцать второго, а вы, папа, летите самолетом двадцать четвертого. Поскольку мы вас забираем к себе, то нужно еще успеть ликвидировать ваше хозяйство, продать дом.

— Спасибо, детки родные, — молвит отец, а сам едва сдерживает слезы радости. — Только стар я по небу летать. Нельзя ли мне вместе с матерью поездом поехать?

— Нельзя, — отвечает Георгий. — Вам с ней теперь не по дороге. Вы, папа, перебираетесь ко мне, а вы, мама, будете жить с Мишей…

Старики в ужасе смотрят на Мишу, а Миша разъясняет:

— Поскольку мы с Жорой обязаны заботиться о вас в равной степени, то мы решили, чтоб один заботился о матери, а другой — об отце.

Сыновья разделили родителей, будто это были не люди, а вещи, и развезли их в разные стороны. Бабушка теперь живет в шестистах километрах от своего деда, ночей не спит, плачет, молит сына Мишу:

— Полвека прожила вместе с Борисом Яковлевичем, а теперь придется помирать, не повидавшись. Поставь хоть раскладушку, возьми к себе старика. Места у тебя много, неужто помешает тебе отец родной?

А сын Миша отвечает:

— Это что же ты предлагаешь, совсем освободить Георгия от всяких расходов?

И никто не возьмется пристыдить бессовестных, бессердечных сыновей. Считается, что это — дело внутреннее, семейное.

Что касается уже знакомого нам хулигана Коврова, то его вполне устроила бы такая точка зрения. Он этого как раз и добивается. Ковров пишет уже в нашу редакцию:

«Скандал получился у меня в кругу семьи, а не в каком-нибудь общественном месте, и я не причинил обществу никаких последствий и неприятностей».

Нет, причинил, и еще какие! Семейный круг — это тоже место общественное. Что хуже: сцепиться на улице со случайным прохожим или поднять руку на беззащитного, слепого отца в его же доме? Ответить тут несложно.

…А вот дать ответ любознательному читателю, как бы повел себя первобытный человек, объявись он в наше время, мы затрудняемся: общего мнения у нас так пока и не сложилось. Придется поговорить об этом как-нибудь в другой раз.

1967 г.

С ЧЕРНОЙ ЛЕСТНИЦЫ

Манекенщица Наташа с детства мечтала стать крупной звездой экрана. У многих девушек это бывает, но с годами проходит. У Наташи не прошло даже после того, как ее не приняли во ВГИК. Но она не теряла надежд и верила в свою счастливую судьбу.

И вот однажды во время показа новых моделей к Наташе подошел элегантный мужчина лет сорока.

— Режиссер Волгоевский, — представился он. — Ставлю фильм «Ярость» на Киевской киностудии. И, представьте, во всем городе не могу найти подходящую актрису на роль жены германского офицера.

Сердце манекенщицы трепетно забилось. А режиссер еще раз окинул ее своим проницательным художественным взглядом и сказал:

— Вы именно та, которую я так мучительно ищу. Соглашайтесь. Вас ждет известность, слава, почет…

И вот счастливая Наташа вместе с довольным Волгоевским приезжает в Киев, чтобы сделать несколько пробных сцен. Прямо с вокзала они торопятся на студию. Но студия закрыта.

— Ах, ведь сегодня воскресенье! — раздосадованно восклицает Волгоевский.

Режиссер отправляется к вахтеру и возвращается еще более огорченный. Оказывается, сейчас все операторы в разъездах и пробу делать некому.

Постановщик фильма «Ярость» и звезда демонстрационного зала возвращаются в Москву. На почве общих творческих интересов у них возникает трогательная дружба. В своем режиссере Наташа не чает души. Муж Наташи, молодой архитектор, приваживает его на чашку кофе. В свою очередь, режиссер делает архитектору выгодное предложение быть постоянным консультантом студии имени Горького.

— Господи, для вас я сделаю все!..

Любезность Волгоевского не знает границ. Услышав, что дальний родственник его нового друга тбилисский продавец Василий угодил в тюрьму, режиссер, не раздумывая, мчится на аэродром. В Тбилиси он разыскивает жену продавца Жужуну, уточняет обстоятельства. Возвращается радостный, окрыленный:

— Сущие пустяки! Все уладим! Есть влиятельные друзья, которые могут закрыть любое дело.

С берегов Куры друг дома привез радостную весть и для Наташи: грузинская студия приняла его новый кинобоевик, и, конечно же, Наташа будет играть заглавную роль.

— А как же «Ярость»?

— «Ярость» тоже остается за вами.

Ближайшим рейсом постановщик кинобоевика прилетает в Тбилиси. Перво-наперво режиссер мчится к Жужуне, подает письмо от далекого родственника из Москвы. В письме говорится: «Жужуна, этому человеку верь, как самой себе».

Режиссер тут же приступает к делу. Он говорит, слегка краснея:

— Лично мне не надо ни копейки. Но там, — он поднимает палец кверху, — нужно дать, нужно кое-кому сунуть. Я думаю, трех тысяч будет с них вполне достаточно.

Жужуна понимает, что торговаться с таким важным лицом неприлично, и отдает режиссеру деньги. Всем становится легко и радостно. Добрейший Волгоевский сидит на почетном месте в кругу чужой родни. Он берет самого маленького мальчика на колени, гладит по головке:

— Хороший мой! Ты соскучился по папе. Встречай его завтра у ворот.

Родственники продавца Василия бросаются благодарить хорошего человека. Режиссер держится просто, ведет себя скромно. Он не видит в своем поступке ничего особенного. Выручать людей из беды ему приходилось и раньше. Это его долг.

Как-то в Ленинграде, проходя по улицам, он подобрал очень интересный женский типаж. Молоденькая кассирша из комиссионного магазина Ира была создана только для экрана. И, конечно же, постановщик нового фильма пригласил ее тут же работать для кино.

В дальнейшем оказалось, что одного из ее знакомых — Вячеслава — осудили на шесть лет. Режиссер объяснил Ире, что он может запросто освободить парня. Ира сводит режиссера с сестрой осужденного, причем представляет почему-то своего уличного знакомого как старинного друга отца.

— Лично мне не надо ни копейки, — объясняет деятель киноискусства, — но кое-кому придется сунуть…

Вскоре сестра осужденного Нина, сопровождаемая одним молодым человеком, приезжает в Москву, и услужливый Волгоевский по получении двухсот рублей задатка издалека показывает им здания союзной и республиканской прокуратур. Потом этот же молодой человек от имени и по поручению Нины вручает режиссеру еще пятьсот рублей. Единомышленники трогательно расстаются на Кузнецком мосту. Режиссер удаляется в сторону большого углового здания и убедительно просит молодого человека ни в коем случае никуда не отлучаться.

Молодой человек ждет…

Своей квартирной хозяйке в Сухуми режиссер Волгоевский сниматься в кино не предлагал. К черту все эти сценарии, студии, договоры! Он дикарь, он хочет, ни о чем не думая, отдохнуть у моря, набраться новых сил. Но разве может такой заботливый человек целиком посвятить себя собственной персоне, когда у лучшей подруги квартирной хозяйки беда? Режиссер немедленно прерывает отдых и летит в Москву. Он отыскивает гражданку Сидорову и вручает ей записку от сухумской приятельницы: «Податель сего врач, он поможет здоровью вашего мужа».

У мужа этой гражданки, продавца магазина Г. М. Сидорова, болезнь особого свойства и с тяжелыми осложнениями: он проворовался на эластичных женских чулках.

Режиссер с готовностью берется помочь здоровью этого падшего человека.

— Дурак норовит влезть в парадный подъезд, — объясняет Волгоевский, — а умный спокойно проходит с черной лестницы и делает свое дело.

Гражданка Сидорова относила себя к числу людей неглупых, поэтому разговор о черной лестнице ей понравился. Тем более за эту обещанную черную лестницу режиссер взял совсем немного: всего пять тысяч рублей…

Не будем описывать другие случаи, когда наш добряк, движимый чувством сострадания, предлагал свои услуги. Случаев таких было много, но все они, увы, заканчивались одинаково.

Манекенщице Наташе не пришлось сняться в кино. Молодой человек из Ленинграда не дождался второго явления своего компаньона на Кузнецком мосту. Режиссер больше не заглянул и к гражданке Сидоровой, чтобы показать ей ту черную лестницу, по которой ходят умные люди.

События неожиданно приняли совсем другое направление.

Муж несостоявшейся киногероини продал через комиссионный магазин свою автомашину и всю выручку выслал Жужуне. Пятьсот рублей отдала ей его мать. Теперь ему надо выслать еще тысячу, так как рассвирепевшие дальние родственники грозятся поджечь дом матери в Тбилиси, а заодно и его дом в Москве.

Кассирша Ира с готовностью выдала расписку о том, что обязуется вернуть семье Нины семьсот рублей. Однако, как и следовало ожидать, она оказалась лицом легкомысленным и некредитоспособным. И если бы даже ее дом грозились поджечь трижды, денег ей взять все равно неоткуда.

Что же касается Сидоровой, то она не особенно охотно рассказывает о своих отношениях с режиссером Волгоевским. Она справедливо опасается, что это обстоятельство может серьезно ухудшить и без того незавидное «здоровье» мужа.

Ну, а что же из себя представляет сам режиссер Волгоевский? Перво-наперво оказалось, что Волгоевский никакой не режиссер, а жулик и плут с двадцатилетней преступной биографией.

В годы войны Волгоевский удрал из армии и, разъезжая по городам с подложными документами Героя Советского Союза, совершал кражи, грабежи. Сидел он, однако, не особенно долго. Оказавшись на свободе, он появился в Одессе. Здесь он сколотил шайку спекулянтов контрабандными товарами, которыми снабжал артистов легкого жанра. Судебные отчеты о деле Волгоевского и о его именитой клиентуре носили сенсационный характер.

Вопреки ожиданиям глава торгового дома сидел и на этот раз не особенно долго. В судебном определении мы читаем:

«Волгоевский активно участвовал в стенной газете «Сибирский лесоруб». Своим поведением и работой доказал, что встал на путь исправления твердо».

Нам остается сказать еще несколько слов о жертвах «твердо вставшего на путь исправления» корреспондента газеты «Сибирский лесоруб», которых, кстати говоря, нам совсем не жаль. Ведь они не только простаки и растяпы. Их подвела слепая обывательская вера во всемогущую силу денег, в магические свойства черной лестницы. А ведь среди этих обывателей были не только люди торгашеских взглядов типа Сидоровой или жены тбилисского продавца Жужуны. Среди них были совсем молодые люди. Нина Дулина, так неудачно освобождавшая брата, — комсомолка, инженер-нормировщик. В отличие от Сидоровой она не держит в своей подушке на черный день не только пяти тысяч, но даже и пяти рублей. Поэтому она организовала сбор необходимых средств среди друзей и знакомых. И деньги на взятку охотно дали два молодых инженера, техник и мастер. А возил эти деньги в Москву студент университета.

— Хотели помочь товарищу, — лепечут теперь они.

Странное, однако, понимание товарищества, дружбы! И потом, что же это все-таки за современные молодые люди, если верят, что в органах правосудия берут взятки, выпускают преступников за деньги! В каком веке они живут!

Жизнь зло посмеялась над молодыми циниками. Она посмеется и над всеми теми, кто в нашем честном обществе надумает искать обходные пути с черного хода на черной лестнице.

1965 г.

ТЕЩА НА «ВОЛГЕ»

Если говорить откровенно, мы совсем не собирались писать фельетон на автомобильную тематику. Сначала нам хотелось подготовить вполне положительный репортаж для воскресного номера газеты. Мыслилось отправиться за город, остановить несколько встречных машин и узнать у людей, с какими интересными поручениями они едут в столицу. Был у нас даже припасен заголовок: «У ворот Москвы».

Мы выезжаем на Ленинский проспект и сразу же у Дома обуви замечаем «Волгу» с номером города Тулы. Наверняка приехали какие-нибудь знатные обувщики делиться опытом…

Беседуем с водителем. Нет, обувщиков он не возит. Бери выше. Он возит начальника какого-то большого управления З. П. Зипникова. Удачная встреча! Мы раскрываем блокноты. Но где же Зипников?

— В Госплане, — отвечает шофер. — Но он взял с собой супругу. И мы ездим по магазинам, по знакомым.

— На казенной машине?

— А на какой же!

У «Волги» внезапно появляется сама Мария Григорьевна. Гордая и злая.

— Это что еще за расспросы! Да какое вам, собственно, дело, чья эта машина и куда я еду? Не успела я появиться в Москве, как вы испортили мне настроение!

Настроение портится не только у Марии Григорьевны, но и у нас. Мы тем не менее не унываем. Не будет Тулы, будет Рязань. Вот «Волга» с рязанским номером подкатывает к Дому ткани. Мы бежим ей навстречу, на ходу вытаскивая автоматические перья. Увы, ситуация почти прежняя. Из Рязани приехал директор какого-то крупного объединения И. П. Кугасов и тоже совещается в каком-то ответственном органе. А на машине разъезжает по столице его секретарша Клавдия Павловна, которую он предусмотрительно захватил с собой.

— А что, разве нельзя приехать в Дом тканей? — удивляется Клавдия Павловна.

Можно и в Дом тканей. Но идея положительного репортажа начинает постепенно себя изживать. Мы разворачиваем свою машину и направляемся в центр.

У кондитерской на Арбате длинная цепочка служебных «Волг». Что же происходит в этом вкусном месте? Всемирный слет королей шоколада? Или научный конгресс, посвященный дальнейшему улучшению пищевкусовых качеств эклеров и наполеонов? Ничего подобного. Все спокойно. В очереди в кассе стоят чьи-то тещи, мамаши и даже домашние работницы.

Вынимаем блокноты, просим называть фамилии, адреса. Очередь как-то сразу редеет, машины улепетывают в ближайшие переулки.

Впрочем, по магазинам разъезжают не только женщины, но и мужчины. На улице Горького у елисеевского гастронома скучает водитель бежевой «Волги». Машина обслуживает начальника управления механизации И. М. Куплесова. А сам Иван Моисеевич запасается продтоварами. На заднем сиденье в свертках и пакетах всякая снедь, бутылки «Боржоми» и вина. Вскоре появляется и сам ездок с новыми покупками: из его карманов торчат головки коньячных бутылок.

— Ехали по делам. Осталось время — вот и заглянул в штучный отдел, — объясняет Куплесов. — Вечером собираю гостей. Или вы считаете, что я уже не имею права приглашать к себе в дом кого пожелаю?

— Нет, почему же, но использовать служебную машину…

Иван Моисеевич долго ничего не может понять. Да кто ж он в самом деле — начальник или не начальник? А ежели он начальник, то скажите, почему же нельзя…

Потом в Первом Неглинном переулке мы терпеливо ждем выхода из Сандуновских бань И. И. Габера, ответственного секретаря какого-то творческого союза. Его шофер порядком замерз, уже бегал согреваться чаем, вернулся, а пассажира все нет и нет. Наконец, он появляется, сияющий, розовощекий.

— Здравствуйте, с легким паром! — восклицаем мы.

Собеседник никаких поздравлений не принимает. Более того, он категорически отрицает сам факт мытья.

Человеку, безусловно, надо верить. Не вести же его, в самом деле, по горячим следам в мыльную на предмет опознания гардеробщиками и мозолистами!

— Ну, а все-таки что вы делали в бане?

— Сдавал белье в стирку. Тут хорошо стирают и не рвут…

Вскоре мы останавливаемся на минутку у Центрального рынка, привлеченные банальной уличной сценкой. В служебную машину какая-то еще довольно бодрая старушка грузит корзинки и кошелки. Старушка охотно вступает в разговор. Только ей немного странно: серьезные люди, а интересуются женскими делами.

— Что покупала? Да то, что и все: картошку, морковку всякую, лук. А вот гуся не купила. Слишком тощий. Машина? Машина, понятно, зятя моего — Сергея Ивановича Сидоркина. Директором большого хозяйства работает. Может, слышали? Красивой души человек, внимательный. Да когда б это я управилась без машины?..

Старушка еще долго расхваливает добродетели Сергея Ивановича. А мы тем временем связываемся с Сидоркиным по телефону:

— Скажите, пожалуйста, где сейчас ваша машина?

Сидоркин настораживается:

— Как где? В гараже. Я еще предупреждал диспетчера, что она мне скоро будет нужна.

Мы рассказываем, что видели черную «Волгу» в районе Центрального рынка и с тещей.

— А может быть, это не моя теща? — В голосе Сидоркина теплится надежда.

— Нет, ваша. Мы проверяли.

В телефонной трубке возникает какое-то щебетание, выражающее, очевидно, крайнюю степень растерянности. И только минуты через три мы начинаем разбирать отдельные слова:

— Вы знаете, это может быть. Я сам чувствовал, что в семье от меня что-то утаивается. Но этому скоро будет положен конец. Я найду удобную форму объясниться с тещей. Делать это, как вы сами понимаете, надо тонко, без нажима…

— Почему же тонко и без нажима?

— Ну как вам это объяснить?.. Теща отсталая, несознательная. Какой с нее спрос?

…Теперь мы хотели бы остановиться еще на одном вопросе, который будет несколько выпадать из общего хода нашего повествования. До сих пор мы вели речь о людях, имеющих определенный доступ к государственному легковому автопарку. А теперь скажем о тех, которые к вышеупомянутому парку никакого доступа не имеют. Но хотят иметь. Потому как что это за руководитель, который без колес и который допускает, чтоб его теща моталась по магазинам в пешем порядке.

Знатоки утверждают, что таксомоторное дело поставлено в нашей стране куда лучше, чем за рубежом. Но пользоваться таксомоторами подобные деятели не желают. Езду на машинах под шашечками они считают для себя занятием несолидным да к тому же и убыточным.

Проиллюстрируем это общее положение конкретным примером, взятым из жизни. Заместитель директора научно-исследовательского института механизации П. М. Пепуряев приспособился разъезжать по личным надобностям на полевой радиометрической автолаборатории.

Младшие и старшие научные сотрудники возмутились:

— Безобразие! А мы что, хуже?

И вот шесть из одиннадцати специальных легковых автомобилей стали возить разных руководящих и полуруководящих лиц. Сначала на близкие расстояния, а потом все дальше и дальше: в Каменку на охоту, в Луховицы на рыбалку.

Потом любители природы были приглашены к нам в редакцию. Явились, полные чувства раскаяния. Торжественно клялись ничего подобного впредь не допускать.

Но вот мы получаем письмо от шоферов. Они пишут, что опять возили ученых на рыбалку и опять на государственной машине.

И опять в институте появляются представители прессы. Ученые хорохорятся:

— Ездили, не отрицаем. Но за транспорт мы заплатили.

Заплатили, а сколько? Во что, любопытно, обходится амортизация вполне современной автолаборатории в условиях подледного лова?

Ученые исследовали этот вопрос со всех сторон, стараясь, чтобы никто не остался внакладе: ни государство, ни они сами. И вот, наконец, именитые рыбаки решили сброситься по 22,3 копейки с носа. Вшестером они принесли в кассу 1 руб. 34 коп. (один рубль 34 коп.).

— Какие же к нам могут быть претензии?

Претензии есть, и немалые. Рыбалка ученых обошлась государству куда дороже, чем 1 рубль 34 копейки.

Рассчитаться с государством должны, конечно, не только сотрудники института, а все те, кто любит раскатывать на казенных машинах по личным делам и задарма. Слов нет, прав С. И. Сидоркин, спрос с его тещи невелик. Женщина она, должно быть, и на самом деле отсталая. А вот с таких «передовых» людей, как сам Сидоркин, Куплесов и Зипников, спросить надо строго. Возникает к тому же сомнение, могут ли эти товарищи воспитывать подчиненных, если не в состоянии привести к порядку собственную жену, тещу и даже техническую секретаршу:

— Не в свою «Волгу» да не садись!

1965 г.

ГУСИНОЕ ПЕРО

Уступая настойчивым просьбам заинтересованных лиц, мы расскажем сегодня о трех историях.

Об истории с пылесосом.

Об истории, где действует щенок коричневой масти.

Об истории с бедным гусем, который уже никак не действует, потому что к настоящему времени погиб лютой смертью при спорных обстоятельствах.

Внешне эти истории заметно разнятся по совокупности фактов, но имеют приблизительно равное значение для общества. Поэтому мы можем начать с любой из них.

Вот хотя бы с пылесосной. Один человек, проживающий в пригородной зоне, но работающий в Москве, взял у знакомой пылесос типа «Ракета» за номером 12507, производил им уборку своего помещения, после чего возвратил пылесос назад.

Спустя девять месяцев хозяйка обнаружила в пылесосе определенные неполадки. Она схватила аппарат и вместе с дочерью отправилась на дом к тому человеку требовать возмещения ущерба. Человек сказал, что ничего знать не желает, он-де возвратил пылесос целым. Она сказала, что этого и быть не могло.

При наличии резкого несовпадения взглядов им надо было бы поискать какой-то разумный выход. Ну, например, сложиться по семьдесят пять копеек и сообща починить пылесос, раз уж так все нескладно получилось. Впрочем, сейчас выясняется, что деньги тратить было даже не нужно, так как пылесосу полагался гарантийный ремонт. А нужно было просто проявить взаимное уважение и отнестись друг к другу по-человечески. Им это было совсем нетрудно сделать, если учесть, что оба они причисляли себя к кругу людей интеллигентных. На то имелись определенные основания: он работал инженером-конструктором в научно-исследовательском институте, она была учительницей.

Тем не менее никакого интеллигентного разговора у них не получилось.

Теперь инженер утверждает, что он держался в разговоре с владелицей пылесоса как истинный джентльмен, побуждая ее взять свое добро и спокойно идти домой. А она будто бы возражала. Находясь на совершенно зыбких нереальных позициях, она требовала, чтобы он купил ей новый пылесос.

«Я взял стоявшую возле двери коробку с пылесосом и сказал вежливо: «Возьмите ваш пылесос», — письменно удостоверяет инженер. — В ответ она стала провоцировать меня. Энергичным движением тела и рук она отстранила коробку с пылесосом, которую держал я. Мне пришлось убрать свою голову, а то бы и мне попало. Потом она с дочерью быстро прошла шагов двадцать по участку до калитки. Здесь их никто не бил. Я шел за ними также быстро. Да и ударить их мне было нечем, так как я в обеих руках охапкой нес пылесос. Пылесос был в коробке, которую я положил от калитки справа, на землю. Я думал, что она будет конфликтовать и здесь, на людях. На мне были рваные брюки, поэтому я побежал в дом переодеваться».

Учительница объясняет, что все было совсем наоборот. В тот момент, когда она предложила инженеру купить ей новый пылесос, последний якобы ударил ее означенным прибором. Вместе с братом-художником он стал выталкивать ее из дома и царапать дочку.

«Пинки и рукоприкладство продолжались до тех самых пор, пока мы не выбежали на улицу, — пишет учительница. — Вдогонку он нам перебросил пылесос через забор, и части его с треском разлетелись в разные стороны…»

Можно было надеяться, что инженер и учительница хоть теперь одумаются и постараются погасить конфликт. Но нет. Стороны поклялись выставить себя на всеобщее посмешище. Впрочем, из сочувствия к их взрослым детям мы не назовем имен этих людей, которыми они, кстати говоря, ничуть не дорожат.

Итак, инженер-конструктор, оставив у пылесоса брата-художника и надев новые брюки, метнулся за депутатом поссовета. По мысли инженера, депутат должен был засвидетельствовать, что вещь брошена хозяйкой посреди улицы на произвол судьбы и поэтому находится в бесхозном и беспризорном состоянии.

Тем временем владелица пылесоса выехала в Москву и подала жалобу в институт. В конечном счете жалоба попала в партийную организацию службы главного конструктора. Члены бюро могли бы, конечно, сказать гражданке:

— Вы обращаетесь не по адресу. Мы автомобилестроители, и совсем не наше дело определять, кто из вас затеял свару и какого происхождения синяки и шишки на вашем теле. Ступайте лучше в милицию, в товарищеский суд…

Но партийная организация автомобилестроителей почему-то решила сама поставить следственный эксперимент. И вот семь инженеров-конструкторов в рабочее время оставляют свои лаборатории и один за другим отбывают из Москвы к месту происшествия. Увы, семь отличных конструкторов не могут заменить даже одного посредственного оперуполномоченного. Дело у них движется медленно. Выясняется, что никто из объявленных свидетелей на месте скандала не был, хотя теперь все они весьма охотно строят самые различные предположения. Потом проверяющие в пятнадцатый раз выслушивают вздорные претензии сторон. Осматривают пылесос, к которому стороны по-прежнему не желают прикасаться. Пылесос почему-то сейчас работает без всяких помех, чем окончательно ставит комиссию в тупик.

Три месяца автомобилисты, подогреваемые конфликтующими сторонами, тщетно пытались проникнуть в таинство всех этих нелепых обстоятельств. Были проведены расширенные консультации. Состоялось летучее совещание с участием директора института. Заседало партийное бюро, которое отметило, что в силу неясности целого ряда вопросов принять какое-либо согласованное решение невозможно.

Тогда вздорный инженер явился к нам в редакцию и подал жалобу на свою партийную организацию.

«Если бы партбюро подошло к делу принципиально и следовало бы духу известных инструкций о рассмотрении персональных дел, то можно было быстро во всем разобраться, вынести соответствующее решение и также быстро дать ответ сторонам. Можно было бы сэкономить много здоровья мне, как пострадавшей стороне».

Следом в редакции появилась и владелица пылесоса. Не знаем, чем уж впечатлила этих людей беседа с нашим редакционным фельетонистом, только, возвратясь домой, они решили сесть за круглый стол переговоров и возобновить свои отношения с чистого листа.

На этом чистом листе в присутствии трех свидетелей они составили «мировое соглашение» из шести пунктов, определяющих дальнейший статус спорного пылесоса. В примечаниях к этому документу, размноженному в пяти экземплярах, стороны сочли возможным отметить, что «составление настоящего «мирового соглашения» проходило в обстановке, исключающей какое-либо принуждение».

Так счастливо завершилась история с пылесосом «Ракета» за номером 12507.

Теперь о гусе.

Здесь мы имеем менее радужные перспективы.

Оказывается, в городе Мелентьевске жил гусь. Обыкновенный гусь, которого в литературе иногда называют даже гусем лапчатым. Этот гусь лапчатый совершил один плохо продуманный поступок. Не отдавая ясного отчета о последствиях, он вместе со своей гусыней отправился пощипать травку на соседний огород.

Гражданке Копыловой, которая посадила здесь репку да капусту, этот визит не понравился. Выражаясь языком официального протокола, «Копылова Е. Г., выгоняя со своего огорода гуся соседа, стукнула его, после чего гусь сдох».

Надо было думать, что теперь на огороде появится участковый, который разберется и восстановит справедливость.

Однако этим мокрым делом занимался не участковый, а парторганизация жэка № 6. Как явствует из справки, составленной Мелентьевским горкомом, «парторганизация жэка направила на расследование данного факта коммунистов тов. Поприщева Г. Я., члена КПСС с 1929 года, и тов. Герцогову Л. А., члена КПСС с 1940 года, которые подтвердили факты…»

Как видим, делу придано было самое большое значение, иначе бросать на него двух коммунистов с общим партийным стажем в шестьдесят пять лет просто бы постыдились.

«Партбюро жэка № 6, — говорится далее в справке, — объявило Копыловой Е. Г. выговор за непартийное поведение, выразившееся в убое гуся, принадлежащего соседу. На партийном бюро сама Копылова Е. Г. не отрицала, что бросала землей, но не в гуся, а в гусыню, которая, как известно, осталась жива. Однако затем Копылова обратилась с заявлением в горком о неправильном решении партбюро».

Тогда делом об умерщвлении птицы занялся инструктор горкома партии. Он установил, что гусь действительно был убит самым бесчестным образом.

История, однако, на этом не закончилась.

«Тов. Копылова Е. Г. не отрицает, что гусь сдох, — читаем мы все в том же партийном документе. — Но она ссылается в настоящее время на то, что нет заключения ветврача о причинах его гибели, так как по неопытности члены комиссии тт. Поприщев Г. Я. и Герцогова Л. А. да и партийное бюро не потребовали заключения врача о причинах гибели гуся».

Таким образом, дело о гусе вступает в дальнейший этап своего развития.

Теперь о щенке коричневой масти. Впрочем, за недостатком места мы не будем здесь подробно рассказывать о том, как щенок жил сперва у одного хозяина, а потом был подарен другому. Через три дня первый хозяин одумался и потребовал щенка назад. В связи с этим владельцы собаки перегрызлись друг с другом и стали писать жалобы в партком. Наверное, надо совсем не уважать свой партийный орган, чтобы соваться туда со щенячьим делом. Но члены парткома и тут проявили непонятную щепетильность. Они постеснялись показать сутягам сразу на дверь и теперь должны ломать головы над тем, действует ли сейчас древний принцип «менки-непеременки» или по нынешним временам акту дарения можно дать обратный ход.

Мы разговаривали с членами парткома, спрашивали, неужели они считают, что должны заниматься любым вздорным делом.

— Конечно, не обязаны, — отвечали они. — Незачем нам заниматься этим. Есть ведь другие органы. К тому же, наверное, намного бы поубавилось число склочников, если бы они знали, что будут иметь дело только с законом.

— Ну, а за чем же остановка?

— Знаете, как-то неловко отваживать человека, когда он приходит в комитет. Потом пойдут пересуды, дескать, мы отрываемся от живой жизни, отмахиваемся от насущных нужд…

Слов нет, партийные работники обязаны, как никто, быть чуткими к людским заботам. Они должны окружать своим вниманием каждого человека, защищать его от незаслуженных обид. Но, простите, по какой такой насущной нужде затеяли склоку на весь мир участники битвы вокруг пылесоса? Какая живая жизнь бьется, например, в том же щенячьем конфликте?

Нет, живой жизнью здесь и не пахнет. Совсем другим пахнет от этих историй. От всех тех, кто в наш век электрической пишущей машинки и десятицветной авторучки что-то царапает на бумаге давно вышедшим из употребления ветхозаветным гусиным пером.

1967 г.

БЕЗРАЗМЕРНАЯ ДОБРОТА

После того, как плотник Кулагин перелез через барьер зоопарка и, просунув руку в клетку, дернул за хвост тигрицу Клотильду, в пятом стройуправлении его стали почитать чуть ли не за героя.

— Шутка ли, дикого зверя не убоялся! — ахали его дружки Иван Севидов и Евгений Простов.

— Тигрица не тронула вашего Витьку только лишь из чувства брезгливости, — заметила штукатур Клава Третьякова. — От него за сто верст разило сивухой.

— Может быть, он и в самом деле выпил стопку для храбрости, — отвечали дружки. — Так зачем придираться? Придраться можно к кому угодно. Один на спор для потехи придрался даже к телеграфному столбу: дескать, и стоишь ты поперек дороги, и провода натянул, и связь с заграницей имеешь, и стаканчики при тебе всегда есть…

Нужно отметить, что восторгались Виктором не какие-нибудь запьянцовские мужички, а хорошие ребята, комсомольцы. Сами они вели себя примерно, водки не пили. У них был другой изъян: в пьяных куражах забулдыги им виделось проявление мужества и остроумия.

Как-то Кулагин по пьяной лавочке очутился в соседнем городе и оттуда в разгар рабочего дня отбил депешу управляющему трестом:

«Чувствую себя хорошо зпт привет семье тчк Кулагин».

Управляющий возмутился, передал телеграмму в постройком, как вещественное доказательство пьяного загула. Но не успел еще Кулагин опохмелиться, как в кабинете председателя постройкома уже сидели Иван Севидов и Евгений Простов.

— Витька пьет, но пьет красиво, — хором объясняли они. — Все у него получается с выдумкой, с фантазией. Да и работает он примерно. Мастер высшего класса. Топор-прима!

Виктор Кулагин сначала и в самом деле попивал для того, чтобы почудить, подурачиться. Ну, а вскоре стал тянуться к рюмке потому, что уже без водки не мог никак обойтись. Утром он выпивал четвертинку на двоих, в обед — пол-литра на троих, в ужин — стакан самого дрянного портвейна на одного. Можно остановиться, поднимаясь, но, опускаясь, остановиться уже нельзя. Витька Кулагин стремительно катился на дно. Он уже не лазил в клетку к тигрице Клотильде и не посылал спьяну лихих телеграмм управляющему трестом.

Никаким топором-примой Виктор Кулагин теперь, конечно, не был. Откуда с похмелья взяться качеству, когда топор и рубанок совсем не держатся в руках! Как-то незаметно для окружающих Виктор перешел из плотников в разнорабочие, а затем и уволился совсем. Целый год слонялся без дела, пока не устроился грузчиком в овощной магазин.

— Чем не работа! Всегда на пол-литра выгадать можно. Да и закуска под рукой: огурчики, помидорчики…

На третий день своей новой работы Витька, «выгадывая» на пол-литра, стянул ящик персикового сока, попался в подворотне и очутился под арестом. Из милиции по прежнему месту работы пришел запрос, и старые дружки вновь засуетились.

— Как же, Виктора Кулагина мы хорошо помним, — горячатся мастер Иван Севидов и заведующий складом Евгений Простов. — Веселый был такой паренек, общительный. Мы, представьте, даже грешным делом думали, что из него выйдет хороший конферансье. Так неужто спился? Чем же ему можем помочь?

Помочь Виктору Кулагину теперь трудно. Ему предстоит объяснение с законом. Помочь можно сейчас другим.

Когда мы разбирались в истории бывшего плотника Кулагина, то в отделе кадров натолкнулись на любопытные документы:

«Объяснительная записка. От слесаря Василия Викторова. Не выходил на работу, так как с днем рожденья приехал брат из деревни. Три дня не выпускал меня от стола».

«В отдел кадров. Прораб Гаврилов послал меня с полдня за толью. Толи я не нашел, зато узнал, что в магазине на Владимирской улице продается «Кубанская» за 2 рубля 62 коп. пол-литра. Вынужден был встать в очередь и стоять до конца рабочего дня. К сему: паркетчик Григорий Смирнов».

Может быть, этого Викторова и этого Смирнова вытащили на суд товарищей, написали о них фельетон в стенном «Крокодиле»? Да ничего подобного! Опять вокруг них смешки да восторженные ахи… А пьяницы наглеют все больше. Они и впрямь уверены, что с ними должны возиться, как с малыми, неразумными дитятями.

Счетовод из совхоза «Прилепский» Б. Б. Деревянко, гуляя на свадьбе своей племянницы, вдруг вспомнил про какие-то обиды, нанесенные ему администрацией. Он вскочил из-за праздничного стола, опрокинул на гостей жбан с квасом и помчался в контору. Здесь он сорвал дверь с петель, замахнулся на главного агронома, порвал занавеску. Поскольку счетовод устраивал пьяные дебоши не в первый раз, хулиган в конечном счете был водворен в исправительно-трудовую колонию строгого режима сроком на шесть месяцев.

Отбыв наказание, Деревянко потребовал, чтобы совхоз немедленно выплатил ему зарплату за полгода как за вынужденный прогул. Ни больше ни меньше!

— А как же? — доказывает счетовод. — Не по своей же воле я был лишен возможности участвовать в общественно полезном труде. Вот и возмещайте убытки.

Директор совхоза выплатить деньги, естественно, отказался. Тогда пьяница стал жаловаться. В редакцию сельской газеты. Депутатам двух Советов. В областной суд.

В этот же областной суд шлет жалобы учитель математики Голубковской средней школы Александр Николаевич Огуреев. Конечно, когда пьет плотник — это очень плохо. Но гораздо хуже, когда пьет учитель, потому что он имеет дело уже не с подтоварником, не с бревном, а с нашими детишками.

Свой первый выговор Огуреев получил восемь лет тому назад, когда после крупной пьянки не вышел на работу. С ним была проведена соответствующая беседа. В следующий раз учитель выпил, но, чтобы не допускать больше прогулов, в школу пришел. Ему объяснили, что на уроки в подпитии приходить нельзя. Тогда он явился пьяным на веселый детский утренник, перепугал ребят. При разборе этого инцидента Огуреев обещал, что в выпившем состоянии будет обходить школу стороной. И обошел. В буфете орса он облил пивом конюха Ермакова, а когда конюх потребовал сатисфакции, назвал его лошаком и дал по зубам.

Еще одну драку учитель затеял в котельной гостиницы, откуда был принесен в вытрезвитель. Пребывание в этом остужающем учреждении мало чему научило гуляку. Его опять выводили с уроков, потому что математик стал постоянно появляться в классах под углом в сорок градусов. Его обсуждали на педагогических советах и на заседаниях местного комитета. Объявляли выговоры обыкновенные и строгие, предупреждали в последний и в самый последний раз.

Вопрос о чрезвычайном положении в средней школе слушался на сессии Голубковского сельского Совета. После выступлений депутатов Гуркина, Дупелева, Касаевой, Филиппова сессия приняла единогласное решение в следующей формулировке:

«Сессия Голубковского Совета депутатов трудящихся выражает полное недоверие в воспитании и обучении учащихся преподавателю математики Огурееву А. Н. за систематическое пьянство и прогулы, за приход на уроки в нетрезвом состоянии и безответственное отношение к работе, за необеспечение у учеников необходимых знаний по математике. Просить заведующего районо преподавателя Огуреева А. Н. к преподаванию в школе не привлекать».

По просьбе педагогического коллектива, с полного согласия месткома школы заведующий районным отделом народного образования освободил пьяницу от работы.

Огуреев направился в Голубковский народный суд и подал исковое заявление.

— Так ведь Огуреев в пьяном виде ведет уроки. Дерется на улице. Подает дурной пример ученикам, — рассказывают представители наробраза, выступая на суде в странной роли ответчиков.

— Сущее безобразие! — подтверждает судья Г. Г. Староплев.

И тут же выносится судебное решение: на работе Огуреева восстановить.

— Будем надеяться, что он исправится, — поясняет свою позицию судья.

Заведующий районо пишет кассационную жалобу в областной суд. Против нелепого судебного решения протестует районный прокурор. Затем иск спившегося математика разбирает народный суд соседнего Некрасовского района. И этот народный суд, наконец, признает иск пьяницы к школе несостоятельным. Но отставной математик не сдается. Он пишет новые жалобы…

Словом, школе, районо, сельсовету, родителям предстоит еще немало потрудиться, чтобы доказать прописную истину: алкоголику в школе не место.

— Дело теперь пойдет на лад, — с нескрываемым оптимизмом рассуждают иные товарищи. — На всю нашу округу водку продают в двух-трех точках. Пить стали меньше.

Но только не слесарь Викторов и не отставной математик Огуреев. Так неужто нет иного способа их привести в трезвое состояние, кроме как вытоптать бульдозером все закусочные, магазины и рестораны на сто верст от их местожительства? Нет, конечно, нельзя уповать на бульдозеры, как на панацею от всех алкогольных бед. Есть много других хорошо проверенных средств воспитательно-административного порядка.

Единственно, что никогда не помогало в борьбе с пороком, так это безразмерная доброта к пьяницам и дебоширам.

1972 г.

ГДЕ БЫ НИ РАБОТАТЬ

На сибирские стройки Сергея Чижикова провожали с оркестром, ждали от него писем и телеграмм, а он спустя пятнадцать дней сам объявился в Москве и побежал жаловаться в министерство:

— Вы мне дали подъемные, направили на стройку гидроузла, а меня встретили злые люди, оскорбили, обидели…

Работники министерства звонят в Новосибирскую область и выясняют подробности. Оказывается, Чижикова встретили как надо. Прямо с поезда его проводили на квартиру к участковому механику, где ему была отведена отдельная комната. Комната Сергею понравилась, хозяева тоже.

Утром механик Егор Иванович постучал Сергею:

— Пора на работу.

— На работу не пойду, надо отдохнуть с дороги.

— Ну что ж, отдыхай, коли устал, — сказал механик.

Сережа Чижиков отдыхал три дня. На четвертый он собрался было идти на стройку, но тут с ним приключилась беда, которая затем потянула цепь неприятностей и злоключений. Утром, завтракая с хозяевами, Сережа в своей тарелке супа обнаружил плавающего таракана. Возможно, это был вовсе не таракан, а кусочек кожуры от луковицы. Но Сережа разбираться не стал. Брезгливый гость тут же схватил свой чемодан и отправился по поселку искать себе новое пристанище. Он попросился на квартиру к бухгалтеру, но у того уже жило трое новоселов. Тогда он срочно сделал предложение девушке Липе, у которой был свой дом. Липа предложения не приняла.

Было уже семь часов вечера, и Сережа Чижиков совсем уже было потерял надежду на теплый ночлег. Он разыскал контору стройучастка, объяснил свое бедственное положение инженеру Вересову, который и привел его в свой дом. Но и здесь он не ужился. За вечерним чаем Сережа начал рассказывать такие непристойные вещи, что наутро инженер Вересов объявил его «персоной нон грата»:

— У меня трое маленьких детей. Им еще рано слушать сальные анекдоты.

Из дома инженера Вересова Сережа Чижиков прямо направился в Новосибирск. Секретарь обкома комсомола был первым официальным лицом, которому доброволец-новосел поведал историю о таракане и о своем неудавшемся сватовстве.

— Что же вы хотите?

— Хочу жениться, — ответил Сережа. — Девушка Липа мне отказала, но у меня есть на примете девушка Таня, которая живет в Москве. Я ее звал на стройку, она не согласилась. Может быть, теперь она передумает и поедет.

— Как же так? У вас девушка в Москве, а вы только позавчера делали предложение девушке Липе?

Сережа уклонился от прямого ответа и сказал, что ему все равно надо ехать.

— А вы мне дайте денег на проезд, — сказал Сережа. — Я все-таки не случайная фигура в Сибири. Я доброволец…

Секретарь отказался финансировать Сережину поездку, и энтузиаст-доброволец добирался до Москвы зайцем.

Но здесь Сережу Чижикова ждали сплошные огорчения. Девушка Таня вышла замуж за студента-биохимика. На автобазе, где Сережа до своего отъезда выполнял никому не понятную работу, прослышав, что он вернулся, потужили и смирились с мыслью, что его придется принимать назад. Но Сережа и не думал возвращаться на автобазу.

Чижиков обходил союзные и республиканские учреждения. Он нес все, что взбредет в голову, и некоторым из слушавших казалось, что парень страдает умственными дефектами. Но Сережа Чижиков был в трезвом уме и твердой памяти. Наоборот, он строил расчеты на глупость других. «А вдруг кто-нибудь клюнет на таракана?» — думал Сережа.

От кабинета до кабинета парень наглел все больше. Он требовал теперь, чтобы его послали в Красноярск.

— В Новосибирской области я получил тяжелое нервное потрясение, увидев таракана в супе. К тому же я потерпел фиаско в личной жизни. У меня уважительные причины. Уплатите мне деньги за дорогу от Новосибирска до Москвы и выдайте на проезд до Красноярска.

Замысел Чижикова был прост. Он хотел избрать своим родом деятельности не работу на стройке, а поездки на стройки. Несложные математические расчеты показали ему, что раз Красноярск дальше Новосибирска, то и денег теперь ему должны дать больше.

Вряд ли кто-нибудь из работников министерства по собственной охоте дал бы Сереже Чижикову подъемные. Но Сережа во все концы рассылал жалобы. Они возвращались с положительными резолюциями:

«Окажите содействие энтузиасту. Человек просится не в Гагры, а в Красноярский край».

И Сереже Чижикову оказали содействие. Выдали деньги, и наш доброволец появился на большой красноярской стройке. Поскольку строительной специальности у него не было, то его решили обучать методом бригадного ученичества. Учился он на плотника, на штукатура да так ничему и не выучился. Но если из рук Сергея вываливались и топор и мастерок, то стакан с водкой он держал в руке безупречно.

И вдруг наш Сережа сделал научное открытие, стал изобретателем. Случилось это совершенно неожиданно. Находясь в комнате своего общежития, Сергей обратил внимание, что из окна дует. Вот тут-то парня и осенило. Он вскочил с кровати и настежь открыл дверь. Подуло сильнее.

— А почему бы не создать двигатель, который работал бы на принципе сквозняка? — воскликнул Сережа.

Используя разную кухонную утварь, он тут же попытался соорудить ветряную крупорушку. Крупорушка почему-то никак не вертелась, но изобретатель духом не пал.

— Важен принцип, — сказал он, — а принцип найден. Теперь самое время брать в соавторы какого-нибудь ученого. Ученый подмогнет.

Сережа Чижиков выпросил отпуск на два дня и поехал в город. Вернулся он, однако, только через неделю и кинулся к начальнику стройрайона Панкратову:

— Ученые дали отказ. Ясно, пока им в лапу не сунешь, то мое открытие они не пропустят. А я им назло ничего не дам. Пусть бесятся. Так что разрешите съездить прямо на завод, протолкнуть ценное изобретение.

Начальник стройрайона отложил все дела и внимательно ознакомился с «проектом крупорушки, действующей на принципе сквозняка». Дерзкая новаторская идея не произвела на него сильного впечатления. Он попытался, как мог, объяснить Сергею, что тот стоит на зыбкой, антинаучной почве.

На этом все дипломатические отношения между Сергеем и начальником стройрайона прервались. О ходе дальнейших событий мы узнаем из разных официальных бумаг. Они свидетельствуют, что на завод изобретателя крупорушки не командировали. Изобретатель поехал туда самовольно, и за это схлопотал выговор.

Сергей Чижиков обозлился и эксперименты над крупорушкой практически прекратил. Перестал ходить он и на работу. Зато он строчил жалобы во все концы. Жалобы заканчивались стереотипно:

«Прошу дать мне ответ в установленные правительством сроки».

Существуют ли на это какие-нибудь сроки, Сережа толком не знал. Но если, по его мнению, ответ задерживался, он снимался с места и ехал выяснять, в чем дело.

Как-то он приезжал в Москву и зашел к нам в редакцию:

— Помогите, меня увольняют за то, что я жалуюсь.

— Нет, не за это. Жаловаться вы можете. А вот бросать работу, когда вздумаете, нельзя.

— Ах так! — воскликнул проектировщик крупорушки. — Вы тоже, как наш постройком, держите сторону начальства!..

С этими словами Чижиков вытащил из кармана бритву и, пытаясь изобразить из себя великомученика в науке и технике, раскарябал левую ладонь. Затем замахнулся на собеседника. Фельетонисту пришлось заниматься несвойственным ему делом. Он отобрал у Сергея Чижикова бритву, повел его на перевязку в ближайший медпункт.

Может быть, кому-то эта история покажется забавной и смешной. Нам же она представляется возмутительной и печальной. Потому что прав начальник стройрайона Панкратов, когда сказал нам, что уволить одного бездельника лишь немногим легче, чем построить шлюз. Нужно сначала доказать, что хотя ты и занимаешь административный пост, но не являешься бюрократом, гонителем прогресса и зажимщиком критики.

Недавно мы снова вспомнили о Сергее Чижикове и поинтересовались его дальнейшей судьбой. Оказалось, что он по-прежнему валяет дурака. Но как только над его бесшабашной головой собирается гроза, он тут же рассылает жалобы:

— Помогите, обижают!

И отовсюду, куда пишет Чижиков, обращаются на стройку с советами и рекомендациями:

— Постарайтесь обойтись без крутых мер, используйте воспитательные средства. Придумайте там что-нибудь на месте…

Вот почему бездельники, из-за которых плачут директора, а главное, плачет дело, убывают гораздо медленнее, чем того хотелось.

1958 г.

ПАРАДНЫЙ МАРШ ДЛЯ НАШЕЙ СТОЛОВОЙ

Первокурсница Людочка получила двойку за курсовую работу, и ее мама Мария Васильевна явилась к нам с жалобой:

— Вы знаете, как оценил работу доцент Горин? Написал, что она исполнена серо, со стилистическими огрехами.

— Вы с этим, видимо, не согласны?

— Конечно! Какие могут быть огрехи, когда Людочке помогал специалист из Союза писателей. Его мы нанимали по объявлению, которое он вывесил у нас на углу. Объявление я списала. Вот оно: «Готовлю в вузы по физике, химии, литературе, математике. Сто процентов гарантии. Выполняю курсовые и дипломные работы по тем же предметам. Гостюжевский пер., 2, спросить Батецкого». Как видите, мы обратились по официальному объявлению.

— По официальному?! Такими бумажками оклеен весь забор в этом переулке. Один продает подержанный патефон, другой меняет койку в семейном общежитии на однокомнатную квартиру (можно без телефона), а вот третий…

Вместе с Марией Васильевной мы ходили по третьему адресу и беседовали с «репетитором», который в паспорте значился вовсе не Батецким, а Кондратьевым. «Батецкий» — это скорее уголовная кличка, чем литературный псевдоним. К Союзу писателей «репетитор» никакого касательства не имеет, к высшей школе тоже. Не имеет он отношения и к средней школе, поскольку в свое время был изгнан из шестого класса.

— И вы пишете за студентов?!

— Курсовые работы выполняю редко, спрос невелик. А с абитуриентами занимаюсь много.

Все занятия сводятся к тому, что Батецкий-Кондратьев снабжает лодырей шпаргалками, выполненными на клочках фотобумаги. Ввиду крайнего дефицита полезной площади шпаргалок сплошь и рядом приходится прибегать к аббревиатуре:

«Герой наш. вр.» — соч. М. Ю. Лерм. Печорин — представ. лишн. людей. Убил. Грушниц. Но кн. Мэри не любит. Разоблачил банду контрабанд. См. «Тамань».

Словом, реклама на заборе обеспечивает Батецкому-Кондратьеву умеренную деловую активность.

Некто П. Ф. Мартемьянов, залетевший в поисках клиентуры из Ленинграда в большой сибирский город, не стал оклеивать объявлениями тамошние заборы. Снабжать двоечников шпаргалками он не собирался. Не тот размах! Петр Федорович замышлял коренным образом реконструировать музыкальную жизнь города и в этом своем предприятии надеялся крепко опереться на местный административно-хозяйственный аппарат.

Трудно сказать почему, но первый свой визит приезжий нанес директору Второго треста столовых Я. М. Королькову. Поболтав для вида о том да о сем, энтузиаст перешел к делу.

— Скажите, — спросил он у директора, — а песня своя у вас есть?

— Какая песня?

— Ну, своя, общетрестовская. Та, которую вы поете при проводах на пенсию ветеранов и на юбилеях начальствующих особ. Та, с которой вы ходите на демонстрации, рапортуя о своих успехах в деле улучшения качества борщей и котлет?

— Такой песни у нас нет, — скорбно признался Корольков и густо покраснел.

— Нам песня строить и жить помогает, — назидательно сказал Мартемьянов. — Передовые коллективы давно уже заказали у композиторов и гимны, и выходные марши, и лирические застольные. А у вас что же получается?

— Но где же найти композитора? — в крайнем смущении пролепетал директор.

— Считайте, что вам крупно повезло, — сказал Петр Федорович, — композитор перед вами.

Через несколько минут гость и хозяин скрепили своими подписями официальную бумагу, загодя приготовленную приезжим:

«Договор. 4 августа с. г. Мы, нижеподписавшиеся, директор Второго треста столовых тов. Корольков Я. М., с одной стороны, и композитор тов. Мартемьянов П. Ф., с другой стороны, заключили настоящий договор:

Второй трест столовых заказывает композитору две песни: праздничную и лирическую, в песнях должна быть отражена тематика работников общественного питания.

Композитор берет на себя обязательство написать музыку песен (на тексты, написанные специально о данном производстве), кроме того, он обязуется озвучить эти песни в Москве солистом в сопровождении инструментального квартета…»

Композитор обещал выполнить работу уже к 15 октября и назначал за нее свою цену, отраженную в договоре:

«Второй трест столовых оплачивает за музыку 150 рублей, за хоровую партитуру и оркестровку для квартета — 100 руб., за текст — 100 руб., за озвучание каждой песни солистом в сопровождении квартета — 120 руб. Всего за две песни, музыку, тексты, озвучание, расходы по гостинице, проезд и суточные 940 руб.

Расчеты производятся в следующем порядке:

При подписании договора аванс 40 %, а остальные 60 % при принятии произведений».

Это была дикая, неслыханная цена! Такие авторские гонорары никогда не снились Глинке и Мусоргскому, Дунаевскому и братьям Покрасс. Тем не менее директор Корольков посчитал, что участвует в весьма выгодных сделках и упускать такого счастливого случая никак нельзя. В тот же день, 4 августа, столь знаменательный в музыкальной жизни Второго треста столовых «тов. Корольков Я. М., с одной стороны, и тов. Мартемьянов П. Ф., с другой», заключили еще два договора на создание песен для диетического кафе «Малыш» и для шашлычной «Риони». Композитор обязался учесть специфику каждого из этих предприятий. Директор треста брался уже без всякой специфики уплатить за каждую песню еще по 470 рублей и тут же выдать сорокапроцентный аванс.

Почему Я. М. Корольков дал промашку и не заказал песни для всех других столовых, буфетов, закусочных и лотков, входящих в систему Второго треста, остается загадкой. Впрочем, композитор и так остался доволен. Он горячо пожал руку директору и, мурлыкая себе под нос смутные мелодии будущих песен, уже возникавшие в его сознании, удалился.

Можно было ожидать, что П. Ф. Мартемьянов, взявший подряд на четыре песни общей стоимостью в 1 880 рублей и зажатый железными сроками, удалился в сторону моря, чтобы в уединении и тиши Дома творчества вплотную взяться за создание произведений, достойных Второго треста столовых. Но ничего подобного. Выйдя от Я. М. Королькова, Мартемьянов решил поискать и других покровителей муз. Таковые быстро отыскались в городском транспортном управлении.

— Уж если официанты и повара будут иметь свой собственный гимн, то к лицу ли нам, водителям, пользоваться общими, всем доступными песнями? — воскликнули руководители управления. — И за ценой не постоим!

Начальник управления П. Г. Лебедкин, не теряя ни минуты, заказал композитору «жизнеутверждающий марш автомобилистов» и еще «веселую жизнеутверждающую песню (новая закалка для будущей работы)» об оздоровительном профилактории «Березка».

«Ни дня без песни» — с таким девизом Петр Федорович, не ленясь, обходил местные предприятия и учреждения. И везде, как это ни удивительно, позарез требовалась песня, своя, собственная, никем не повторяемая, написанная специально о данном производстве, с учетом его характера и специфики. Директор горпромторга П. О. Куськов срочно заказал композитору две песни: одну — о передовом универмаге, а другую — о лучшем продавце. Из кабинета заместителя управляющего строительно-монтажным трестом № 5 Г. Л. Херунцева песнетворец вышел, унося в кармане аванс, а в руках договор на сочинение «Марша строителей треста-5» и лирической песни о любви паркетчицы к маляру.

О бурной музыкально-финансовой деятельности П. Ф. Мартемьянова свидетельствует еще один документ, который, как уже догадался читатель, является очередным «творческим» договором:

«Завод «Сельмаш» в лице и. о. директора тов. Абрикосова Т. Р., именуемый в дальнейшем «завод», с одной стороны, и композитор тов. Мартемьянов, именуемый в дальнейшем «исполнитель», с другой стороны, составили настоящий договор о нижеследующем…»

Словом, Т. Р. Абрикосов, именуемый в дальнейшем «завод», отвалил П. Ф. Мартемьянову, именуемому в дальнейшем «исполнитель», шестьсот целковых из рук в руки…

Когда в нашем небольшом кругу редакционных фельетонистов стало известно, что многие коллективы срочно обзаводятся собственными маршами и гимнами, то мы посчитали, что и нам негоже отставать от моды. Мы звоним в этот сибирский город, чтобы заказать П. Ф. Мартемьянову «жизнеутверждающий сатирический марш». Нам отвечают, что Петр Федорович уже покинул своих гостеприимных заказчиков.

— Он, должно быть, в Москве озвучает свои песни солистом в сопровождении инструментального оркестра, как это предусмотрено многими договорами.

Приходится обращаться в Союз композиторов СССР и уточнять, в каком именно концертном зале Петр Федорович записывает свои песни.

Воцаряется долгая пауза.

— П. Ф. Мартемьянов? О таком сочинителе мы никогда не слышали…

Начинаем искать следы популярного песенника в Ленинградском отделении Союза.

— Этот деятель нам неизвестен, — следует ответ.

Больше месяца потребовалось работникам редакции, чтобы отыскать Мартемьянова и поговорить с ним. Оказалось, что он смотрит на вещи очень просто.

— Всю воду здесь мутит местный композитор Н. Он брался писать песни дешевле, а ему не доверили…

Увы, «Песенки фельетонистов» мы, к сожалению, так и не заказали. Нам остается утешаться лишь тем, что общепитовцам, автомобилистам, отдыхающим в профилактории «Березка», равно как и всем остальным заказчикам, так и не удалось получить своих песен. Не удалось потому, что П. Ф. Мартемьянов, мягко говоря, взвалил на свои плечи непосильный творческий груз. К музыкальному искусству он имел отношение лишь в пору далекого детства, когда в самодеятельном шумовом оркестре с переменным успехом играл на деревянных ложках…

В начале этого фельетона мы рассказали о студентке Людочке и о ее недальновидной матушке, которые взялись готовить курсовую работу с помощью «специалиста из Союза писателей». За свою наивность они поплатились собственной десяткой, и хочется посоветовать Людочке в следующий раз писать курсовую работу самой.

А что можно посоветовать тем должностным лицам, которые заключают в объятия первого попавшегося комбинатора, вручают ему сотни и тысячи государственных рублей?

На первый случай можем предложить им новую формулу «творческих» договоров, которые они подписывают с таким энтузиазмом:

«Мы, нижеподписавшиеся, заезжая «знаменитость», именуемая в дальнейшем «шабашник», с одной стороны, и, с другой стороны, директор, начальник управления и т. п., именуемый в дальнейшем «простофиля»…»

Тогда по крайней мере сразу будет ясно, кто есть кто.

1973 г.

ПРОХОДИТЕ МИМО!

Увы, нам придется начать этот фельетон с грустного сюжета. Студентка из Волгограда Елена С. написала нам о том, что молодые супруги Борис и Анна В. средь бела дня у прачечной напали на ее отца, весьма пожилого человека, избили до полусмерти. В тяжелейшем состоянии он доставлен в больницу.

«А милиция мер никаких не приняла, хулиганов к ответственности не привлекла. Вмешайтесь, пожалуйста, разберитесь!»

Мы вмешались и с помощью работников прокуратуры разобрались в этой истории предельно тщательно и объективно. В общем, события развивались не совсем так, как об этом нас информировали. Свидетели показывают, что в воскресенье, примерно в двенадцать часов дня, молодые люди вышли из прачечной, причем бельевую сумку несла Анна. Потом Борис, видимо, желая взять сумку, дернул ее к себе, и ручка внезапно оборвалась.

— Ну и медведь! — воскликнула Анна шутливо.

В это время подбежал к ним совсем незнакомый человек и, узнав, что перед ним муж с женой, заявил, что семейные отношения нужно строить совершенно на иной основе и уж, конечно, не тянуть бельевую сумку в разные стороны. Затем он стал порицать Бориса за бакенбарды и строго предупредил Анну, что даме появляться на улице в брюках неприлично. Выговаривая молодым, он распалил себя до крайности, разволновался, закашлялся, схватился за сердце и с криком упал на тротуар.

Медицинская экспертиза считает, что «острая сердечно-сосудистая недостаточность наступила в результате сильного нервного расстройства».

Прокуратура считает, что в поведении супругов В. не усматривается никаких предосудительных действий.

А мы, со своей стороны, считаем, что если бы пострадавший шел себе мимо и не пытался беспричинно поучать других, то ему не пришлось бы познакомиться с кардиологическим отделением городской больницы.

Хочется подчеркнуть, что случай этот нетипичный. Факты, когда лица, бесцеремонно вторгающиеся в чужую личную жизнь, сами получают расстройство здоровья, крайне редки. Чаще всякие сердечные приступы бывают с объектами этого бесцеремонного вторжения.

Недавно к нам приехал инспектор Орловский, выпил залпом стакан холодной воды и тяжело опустился на стул.

— Помогите! Заведующий нашим отделом Приходько разбивает мою семейную жизнь. Когда меня нет дома, постоянно названивает моей жене.

— Пытается ухаживать?

— Что вы? Все обстоит гораздо хуже. Он убежден, что проявляет заботу обо мне.

В шесть часов вечера в конторе по заготовке внеплановых кормов заканчивается работа, а в семь тридцать Приходько уже звонит на квартиру Орловским. Если инспектор дома, то Приходько успокаивается и находит себе какое-то другое занятие.

Но вот к телефону подходит Мария Петровна.

— Ах, его нет! — рокочет в трубку заведующий. — Странно. Еще час назад он должен быть дома.

— С ним что-нибудь случилось? — пугается Мария Петровна. — Вы, наверное, знаете, но не говорите.

— Не знаю. Сам не пойму, куда он запропастился. Если найдется, пусть позвонит мне в восемь часов.

Но заведующему никак не терпится ждать, и без четверти восемь он звонит сам.

— Так, так! Значит, не появлялся! Мы тут волнуемся, а Орловский, поди, сидит себе в шашлычной, — подбрасывает заведующий Марии Петровне еще одну тему для размышлений.

В это время заходит Орловский, берет трубку:

— Я вам нужен по делу, Тимофей Максимович?

— А как думаешь! Ты должен приходить вовремя и не пугать жену.

— Если бы вы не трезвонили попусту, то она и не пугалась бы! — вспыхивает Орловский. — Чего это вы суетесь куда вас не просят! Нам с Машей уже по сорок шесть лет, и позвольте-ка самим…

— Не позволю! За моду взял огрызаться!..

Назавтра Приходько устраивает Орловскому разнос. Используя свои права, он растолковывает несчастному инспектору его обязанности…

У инженера Г. Ф. Подколюжникова не в пример Орловскому отношения с руководством самые добрые. В прошлую субботу Геннадий Федорович пригласил к себе начальника цеха и главного энергетика на какое-то семейное торжество. Едва хозяин поднялся со своего места, чтобы объявить торжественный обед открытым, как в дверь громко постучали.

— Кто там? — спросил Подколюжников, взволнованно выбегая в коридор с салфеткой на шее.

— Открывайте. Комиссия! — услышал он раздраженный голос с лестничной клетки.

Подколюжников повернул замок и увидел перед собою двух мрачных мужчин, которые держали под руки третьего, еще более мрачного мужчину.

— Вы что, так и будете испытывать нас за порогом? — недовольно спросил один из крайних членов комиссии.

— Нельзя ли вас попросить зайти в другой раз? У меня гости.

— В другой раз нельзя. У Ивана Петровича, сами видите, радикулит, а нам еще надо обойти полтора подъезда. Да ваши гости нам ничуть и не помешают. Мы хотим взглянуть, как застелены у вас кровати и не сушит ли ваша старуха белье в кухне.

— Какая старуха! У меня молодая жена! — удивился инженер. — На нас поступили жалобы? Или вы думаете, что я засоряю мусоропровод, не плачу за газ?

— Да поймите же наконец, — сказал Иван Петрович, стараясь быть спокойным, — наш дом соревнуется с домом напротив. На днях предстоит взаимная проверка. И вот мы в предварительном порядке хотим познакомиться с уборкой комнат, дать вам необходимые советы.

— Я тоже хочу дать вам совет, — взорвался Геннадий Федорович. — Не заблуждайтесь, будто в любое удобное для вас время вы имеете право ломиться в любую дверь…

— А он хамит! — надрывно крикнул Иван Петрович, хватаясь за больную поясницу. — Или он думает, что за свои труды мы деньги получаем? Несознательный тип! Теперь мне понятно, кто в этом подъезде чужие письма из почтовых ящиков выкрадывает! Пора разобраться!..

Такие ретивые и решительные лица, как председатель проверочной комиссии Иван Петрович и как заведующий отделом Тимофей Максимович, не одиноки. Встречается немало других инициативных граждан, которые, возомнив себя истинными хранителями морали, изобретают все новые способы войти без приглашения в нашу дверь или на худой конец хотя бы припасть к замочной скважине.

Сейчас нам с вами, уважаемые товарищи-мужчины, угрожает всеобщая перепись иа предмет поголовного охвата едиными алкогольными билетами (ЕАБ), каковые должны иметь хождение наравне с паспортами и даже взамен их.

Счастливая мысль обилетить все мужское народонаселение пришла в голову молодому зоотехнику А. А. Белохвостикаву. Недавно он обнаружил, что при сложившемся явно ненормальном положении вещей совершенно невозможно разобраться, сколько портвейна потребляет Иванов и как часто посещает винно-водочный отдел гастронома Сидоров. Теперь Белохвостиков пробивает свое предложение, направленное на то, чтобы тайное стало явным. По мысли рационализатора, спиртные напитки должны отпускаться лишь по предъявлению ЕАБ, куда продавцам надлежит записывать количество и сортамент купленных изделий. Тут же, только в другом столбце, фиксируется число койко-дней принудительного лечения от запоя, указываются случаи приводов в милицию и привозов в медвытрезвитель.

В конце недели прямым начальникам надлежит отбирать у сотрудников алкогольные билеты, как у школьников дневники, и общественная физиономия подчиненных будет видна, как на ладони. По итогам проверок изобретатель рекомендует проводить директивные совещания, подробные отчеты о которых для воспитательного эффекта необходимо публиковать в центральной и местной печати. И, наконец, алкогольные билеты следует носить всегда при себе, чтобы предъявлять по первому требованию милиционеров, дружинников, троллейбусных контролеров…

— Нужно бороться с конкретными пьяницами, не оскорбляя при этом всех мужчин скопом! — говорят Белохвостикову. — Зачем же заставлять порядочных людей носить ваши билеты, устраивать им всякие унизительные досмотры?

— Так уж прямо унизительные! — смеется изобретатель. — Ну, остановят малопьющего на минутку, ну, проверят алкогольный билет, да и отпустят без последствий. Что с него убудет?

По имеющимся сведениям, Белохвостикову так и не удалось сплотить вокруг себя сколько-нибудь заметное число приверженцев, и его предложение наверняка не пройдет. Но иной раз заводятся у нас такие порядки, учредители которых руководствуются этим же нелепым принципом (ну, остановят человека на минутку, ну, проверят. Что с него убудет, что ли?).

Уважаемый профессор приезжает в командировку. Его встречают представители местных научных кругов, ведут в гостиницу, над входом в которую пламенеют слова «Добро пожаловать!». Пока любезная администраторша знакомится с его паспортом и командировочным удостоверением, профессор рассматривает на стене красочно оформленные обязательства коллектива по культурному обслуживанию клиентов. В дальнейшем он убеждается, что обслуживание и впрямь неплохое. В номерах чисто, тепло. Работает буфет. Функционирует почта. Открыто бюро добрых услуг. Уже через день с профессором, как со старым знакомым, вежливо раскланиваются уборщица, швейцар и дежурная по этажу. Но так продолжается до тех самых пор, пока ученый не сообщает, что собрался уезжать.

— Глаша, иди прими номер! — грозно кричит своей помощнице дежурная по этажу.

Является Глаша и учиняет проверку. Сначала она приподнимает одеяло и обнаруживает обе простыни и матрац. Затем пересчитывает комплект полотенец, проверяет наличие электролампочки в патроне, заглядывает в туалетный отсек, как бы убеждаясь, что унитаз на месте.

В голове профессора зреет ужасная догадка.

— Неужели вы допускаете, что я замыслил украсть у вас какую-то вещь? — краснеет ученый. — Но куда же я, наконец, скроюсь с краденым? В картотеке, которая у вас остается, записана обо мне уйма всяких сведений: где я родился, где прописан, в какой организации работаю, откуда прибыл и куда выбываю!

— Пропусти семнадцатый номер! — кричит Глаша дежурной по этажу, и, обращаясь к ученому, назидательно говорит: — А вы, гражданин, не переживайте. У нас общий порядок…

Подобный «общий порядок» пытаются завести отдельные сотрудники некоторых магазинов самообслуживания, по своему выбору обыскивающие покупателей.

— Делаем это, — объясняют нам, — для профилактики, чтобы устрашить возможных злоумышленников.

Дико, что этот произвол каким-то образом уживается с введением новых и действительно прогрессивных форм торговли. В одном месте обыскали пенсионерку в присутствии двух внучек девяти и одиннадцати лет, ничего, понятно, не обнаружили, но даже и не подумали извиниться.

— А что, разве теперь не нужно ловить жуликов, выявлять пьяниц? — наверняка, воскликнет изобретатель единых алкогольных билетов А. А. Белохвостиков, прочитав этот фельетон.

Нет, почему же, нужно. Нужно бороться за высокую культуру быта, строго взыскивать с нерях, превращающих прекрасные дома в какое-то подобие конюшен. Не давать спуску пьяной компании, приводить хулиганов в чувство на улице, в клубе, в коммунальной квартире. Наказывать мелких людишек, норовящих стащить подушку из гостиницы или пакет с колбасой из универсама.

А еще надо бороться с хамами и пошляками, которые, меряя всех на свой аршин, подозревают в каждом человеке разбойника с большой дороги и, действуя якобы из лучших побуждений, никогда не пройдут мимо без того, чтобы не оскорбить наше достоинство.

1972 г.

ИСПОРЧЕННЫЙ ТЕЛЕФОН

Детям свойственно развлекаться. Сами и с помощью взрослых они придумали массу разнообразных игр и забав. Иногда ребятишки вспоминают старую игру в «испорченный телефон». Они садятся рядком, и ведущий шепчет соседу какое-нибудь имя, например, Ваня. Слово передается на другой конец по цепочке, и последний играющий должен встать и сказать, что же он услышал. Очень часто бывает, что услышал он совсем другое: Ваня уже превратился в Маню.

Эта ребячья игра, увы, встречается и во взрослых вариантах. В иных учреждениях образуется такая же удивительная цепочка. На одном ее конце толкуют про Фому, а на другом слушают и разумеют про Ерему.

Вернемся, однако, к детям.

У гражданина Б. родился ребенок. Этим сказано очень многое, но еще далеко не все. Отцам всегда не терпится узнать, кто именно родился: мальчик или девочка — и что в связи с этим надо покупать — куклы или хоккейные клюшки.

Гражданин Б. звонит в роддом:

— Скажите, сын или дочь?

И получает информацию крайне расплывчатую и противоречивую. В детский универмаг он уже не идет. Встревоженный родитель приезжает в редакцию и подает заявление:

«В моей жизни произошел кошмарный случай. Моя жена 3 мая родила сына, что было зафиксировано в документах. Через сутки мне звонят из родильного дома и говорят: произошла ошибка, вместо мальчика у меня девочка. Прошу помочь мне разобраться: кто же на самом деле у меня — сын или дочь?»

Мы связываемся с главным врачом роддома П. Я. Белокопытовым и ввиду чрезвычайности обстановки «просим как можно скорее сообщить, в чем же дело. Главврач откликается быстро. Со всей ответственностью он удостоверяет, что родилась все-таки девочка:

«В это время рожала только гражданка Б., поэтому других новорожденных в родильном зале не было».

Итак, младенец был один во всем зале, возле него хлопотало всего двое медработников, и эти двое друг друга почему-то не поняли, к общему мнению не пришли и перепутали все на свете.

«Акушерка Бугаева, — сообщает главврач, — зная, что родилась девочка, ошибочно записала пол ребенка «мальчик». Дежурный врач Выпеляев Б. И. также ошибочно записал со слов акушерки в историю родов пол ребенка «мальчик». В истории же развития новорожденного пол записан правильно: «Девочка»…

Поди теперь разберись, кто куда что записал и кто кому что сказал! Утешает лишь то, что путаница произошла с документами, а не с детьми, а это было бы уже совсем дико и непоправимо!

О, это великое и пока так медленно убывающее племя путаников! Предприятие просит свой главк выделить мешкотару, крайне необходимую ему для упаковки готовой продукции. Оно отправляет десять телефонограмм и вдогонку шлет еще «толкача». Наряды проходят пять инстанций, каждая из которых дает свое «добро». И вот наконец, на фабрику приходит вагон. Но в нем совсем не мешки, а какие-то шестеренки, втулки и, что совсем уж странно, печные заглушки…

В уральское село Воротилино прибыл лектор из области. Легким леопардовым шагом он вбежал на трибуну, отпил из стакана воды и на виду всего зала полез за словом в карман. Он извлек свернутую трубкой рукопись и простер руку вперед.

— Товарищи, — молвил он, обнаруживая в голосе высокие дребезжащие ноты.

Лекция началась…

К исходу первого часа лектор предпринял энергичную попытку увязать преподносимый материал с конкретными фактами сегодняшней жизни села Воротилина. Увязка обернулась крупной неувязкой. Как заявляют ошарашенные слушатели, приезжий высмеял передового механизатора Фому, назвал его шабашником и шаромыжником, а пьянчугу Ерему, наоборот, похвалил, велел всем брать с него пример.

С какой же стати этот оратор выступил с неприкрытой ревизией всех наших, казалось бы, незыблемых моральных устоев? Выясняется, что сделал он это не по своей воле. Писать текст ему помогали подчиненные. Один из них, налоговый инспектор, слывущий большим докой по части всякой писанины, позвонил секретарю сельсовета и попросил передать для доклада местные факты — отдельно фамилии передовиков и отдельно фамилии лентяев. То ли ошибся секретарь сельсовета, то ли переврал налоговый инспектор, кто знает!.. А может быть, помощник оратора перепутал листы, и в лекции там, где должна была идти страница с фамилиями передовиков, пошла страница с фамилиями разгильдяев?..

И это далеко не первый случай, когда разболтанные подчиненные подводят свое непосредственное руководство. Техник спецстройтреста Н. И. Моисеев стоял в очереди на получение жилья несколько лет. Но вот перед самым заселением дома списки почему-то решили переписать, и в новом варианте фамилии Николая Ивановича уже не оказалось. Моисеев разволновался. Он спешит в постройком, спрашивает, в чем дело. Секретарша разъясняет:

— Раз тебя в описке нет, значит, твою кандидатуру отвел кто-то из треугольника.

За несколько дней техник обегает треугольник по кругу и узнает, что никто его не вычеркивал, просто в списке выпала строчка. Но пока эта строчка водворялась на свое законное место, квартиры распределили, и Николаю Ивановичу ничего не досталось.

Нам приходится звонить в трест, просить исправить ошибку. Сравнительно быстро приходит ответ. Управляющий Г. Н. Васильев пишет:

«Ошибка в самом деле допущена. Заместителю управляющего по быту т. Григоренко указано. Секретарю т. Кремеровой поставлено на вид. Председатель постройкома т. Хайрулин принес извинения т. Моисееву, которому предоставлена квартира на третьем этаже. Удобства: электричество, газ, но без горячей воды».

Без горячей, так без горячей. В конце концов можно поставить колонку и греть воду по мере необходимости.

Однако вскоре приходит еще одно письмо от техника Моисеева. Он пишет, что заместителю по быту действительно указано, а секретарю поставлено на вид. И действительно, председатель постройкома, встретив Моисеева на улице, сказал по-дружески:

— Ты уж нас извиняй, дали маху…

В ответе управляющего не соответствует истине всего лишь одна деталь: ни на третьем, ни на пятом этаже квартиру технику не предоставляли. В чем дело, почему? По этому поводу управляющий строит всякие догадки:

— Очевидно, мой заместитель позвонил мне, что квартиру дают, а мне послышалось, что уже дали. Не исключена возможность, что напутала всё та же секретарша Кремерова, с которой давно пора разобраться…

Мы рассказываем об этой истории не очень злым слогом, потому что Моисеев вскоре получил квартиру с балконом, газом и с горячей водой. В этой квартире родилась у него дочь, которая с самого начала была записана в роддоме девочкой, а не мальчиком и не доставила в этом смысле никаких беспокойств родителям.

В этой так счастливо закончившейся истории не разгадана все-таки одна загадка: почему же в самом тресте нельзя было проверить контакты и узлы всей этой передаточной цени без вмешательства третьих сил?

Эту загадку иные, наверное, объяснят причудами телефона. И в самом деле, бывает, что за тысячу километров слышимость отличная, а за двести шагов ни до кого не докричишься.

Группа наших читателей проживает в городе Джезказгане на улице Фурманова. Рядом стадион. Там — громкоговоритель. Десять лет подряд он поет, играет, проводит беседы и сообщает новости с 7 часов утра до 3 часов ночи. Люди не высыпаются, идут на работу с больной головой. Они жалуются, просят помочь. Их не слышат. Должно быть, громкоговоритель мешает. Наконец, жителям приходит мысль связаться со своими городскими властями через Москву. Представьте, слышимость на этот раз достаточно хорошая, даже можно сказать, отличная. И меры принимаются быстро.

По условиям детской игры перепутавший Ваню с Маней должен выйти в круг, спеть или сплясать. От взрослых путаников никаких танцев мы не требуем. Танцы, наверное, здесь не помогут.

На этот счет у нас есть два предложения:

1. Можно, конечно, сменить всем указанным товарищам старые телефоны, поставить новые.

2. Телефоны можно и не менять, а просто заменить в некоторых учреждениях работников, которые путают девочку с мальчиком, бумажный мешок с печной заглушкой, божий дар с яичницей…

Нам кажется, что вторая мера будет даже более эффективной.

1970 г.

ПЛЕСЕНЬ[1]

В третьем часу ночи, когда начали тушить свет в ресторанах, Александр, как обычно, появился в коктейль-холле.

— Ребята здесь? — спросил он швейцара, кидая ему на руки макинтош.

— Здесь, здесь, — ответил тот, услужливо распахивая двери.

Молодой человек поправил перед зеркалом прическу и прошел в зал, раскланиваясь направо и налево. За стойкой на высоких вертящихся табуретах сидели его друзья. Альберт, худощавый юноша с бледным лицом, сосредоточенно тянул через соломинку ледяной коктейль «черри-бренди». Анатолий, подняв к хорам взлохмаченную голову, неистово аплодировал певице и под смех публики кричал дирижеру оркестра:

— Заказываю «Гоп со смыком», плачу за все!

Андрей, плечистый блондин, по-видимому, уже не слышал ни музыки, ни аплодисментов. Он положил голову на стойку, и галстук его купался в липкой винной смеси.

— Еще четыре бокала! — распорядился Александр, подсаживаясь к друзьям.

Из коктейль-холла молодые люди вышли последними. На улице уже светало, но дружки не думали прощаться.

— Захватим девчонок, и ко мне на дачу, — бормотал Андрей, подходя к своей машине.

Все уселись, и «Победа» помчалась по пустынным улицам Москвы. Она остановилась у красной дачи, расположенной неподалеку от Звенигородского шоссе.

— Леди и джентльмены, прошу в мой коттедж, — пригласил Андрей.

Поддерживая друг друга и спотыкаясь, «леди и джентльмены» поднялись по ступенькам. Пьянка на даче продолжалась до утра.

День уже клонился к вечеру, когда дружки проснулись. Залитая вином скатерть валялась в углу, пол был усеян осколками битой посуды, стулья опрокинуты…

— Повеселились славно. Ну, а что дальше? — спросил Андрей, обводя компанию мутным взором.

Он вывернул свои карманы:

— Пусто. От сотни, которую позавчера дал отец, осталось пятнадцать центов.

Молодые люди задумались.

— На этот раз я, кажется, смогу вас выручить, — нарушил молчание Альберт. — Вчера днем заходил к одной знакомой. Взял кольцо «на память». Об этом она, разумеется, не знает.

Все повеселели. На «выручку» приятели отправились пить пиво.

Веселая, беззаботная жизнь продолжалась. Вскоре появился пятый собутыльник. Это был Николай — тоже молодой человек, внешне очень скромный и воспитанный.

Его привел Альберт:

— Прошу любить и жаловать. Хороший малый.

Альберт таскал Николая за собою в рестораны, на вечеринки, и тот быстро вошел во вкус новой жизни.

— А ты не замечаешь, что все время пьешь на наши деньги? — спросил его однажды Андрей, расплачиваясь в ресторане.

— Я бы рад принять участие в общих расходах, но у меня нет денег. Мама дает мне только на обед.

— Нет денег! — захохотал Александр. — Пора называть вещи своими именами. А ты знаешь, на что пил вчера? На кольцо, украденное Альбертом у знакомой. Только что мы пропили деньги, которые Андрей вытащил из кошелька своего отца.

Николай побледнел и вскочил со стула.

— Надеюсь, ты не побежишь доносить, что пропивал краденое? — угрожающе спросил Анатолий.

Николай остался. Еле внятно он дал обещание завтра же что-нибудь добыть. Действительно, на следующий день принес завернутый в бумагу маленький золотой крестик. И крест был пропит.

Разгульная жизнь требовала денег каждый день. Однажды, когда Анатолий занимался в лаборатории, подошел Александр.

— Нужны деньги, — шепнул он. — У Андрея снова брать неудобно: он и так уже распродал всю домашнюю библиотеку.

Анатолий посмотрел вокруг и, заметив, что лаборантка повернулась спиной, показал пальцем на микроскоп.

Александр мгновенно понял приятеля. И вдруг оба испугались. Одно дело — красть у родителей и знакомых, которые никуда не пойдут жаловаться, и совсем другое — стащить казенную вещь. Но выпить было не на что. Кому же брать? Они бросили жребий. Монета упала на «орла». Обливаясь холодным потом, Анатолий схватил микроскоп и положил в свой чемоданчик.

Одна кража влекла за собой другую. Дружки стали подумывать о более крупном «деле», которое бы дало им сразу много денег. Николаю, который был уже полностью в руках шайки, поручили достать оружие и найти квартиру, которую можно было бы ограбить. Выбор пал на два «объекта»: один из них квартира, другой — касса одного из институтов, расположенного в пригороде Москвы. Вот когда особенно пригодилась машина влиятельного папаши Андрея.

Остановка была только за оружием. Без него грабить не решались. Но Николай, давший слово украсть пистолет, трусил. Он чувствовал себя между двух огней и не знал, что делать. Тогда «товарищи» завезли Николая в лес и, приставив нож к горлу, взяли обещание, что оружие будет доставлено.

Неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы не помешало одно обстоятельство: о некоторых проделках компании узнал знакомый Андрея Эдуард В. А что, если Эдуард расскажет о них кому-нибудь? Или, что еще хуже, сообщит куда следует? Не будет ли это той нитью, за которой потянется весь клубок?

Спустя два месяца в пустынной местности, за несколько километров от Москвы, был обнаружен труп юноши. Это был Эдуард. А вскоре бандиты сели на скамью подсудимых. Андрей и Александр получили по двадцать лет исправительно-трудовых лагерей, Альберт — пятнадцать, Анатолий — десять. Николая сочли возможным к суду не привлекать.

Таков печальный финал этой истории.

Советский суд сурово, по заслугам наказал бандитов. На этом можно было бы поставить точку. Но нам кажется, что названы не все виновные.

В самом деле, почему могла возникнуть в здоровой среде советской молодежи такая гнилая плесень: люди без чести и совести, без цели в жизни, для которых деньги служили высшим мерилом счастья, а высокие человеческие идеалы — любовь, дружба, труд, честность — вызывали лишь улыбку? Откуда появились эти растленные типы, как будто сошедшие с экранов гангстерских американских фильмов? Что толкнуло молодых девятнадцатилетних людей, московских студентов, на преступный путь? Нищета, безработица, голод, дурной пример родителей? Ни то, ни другое, ни третье. Андрей — сын крупного ученого. Мать Александра — кандидат технических наук. Отец Альберта — полковник в отставке. Отец Анатолия — инженер.

В обвинительной речи на суде прокурор, цитируя высказывания замечательного советского педагога А. С. Макаренко, говорил о том, что в отношении родителей к своим детям должно соблюдаться чувство меры. Дети страдают от недостатка любви родителей, но портиться могут и от избытка любви — этого великого чувства. Разум должен быть регулятором семейного воспитания, иначе из лучших родительских побуждений получаются наихудшие результаты и аморальные последствия.

Разума, этого регулятора семейного воспитания, не было в семьях осужденных. В этом отношении очень показательна семья Андрея.

С детства Андрей ни в чем не знал отказа. Мама и папа выполняли его любой каприз. Мальчик привык: стоит ему что-нибудь захотеть, как все появляется, словно по мановению волшебного жезла. Заикнулся однажды об автомобиле, и вскоре у крыльца стоял новенький «Москвич». Отцовская «Победа» также была в его полном распоряжении. Андрей был законченным тунеядцем, а ослепленные любовью родители видели в нем только ласкового сына, гордились его отменными манерами и умением отлично держаться за столом. Когда юноша поступил в вуз, папа стал давать ему ежемесячно кучу денег на карманные расходы. На карманные расходы шла также его стипендия, а для отдыха и развлечений с друзьями и приятельницами была предоставлена загородная дача. Андрей жил широко, и вскоре этих денег ему перестало хватать, тогда он стал брать деньги без ведома родителей. Домашние благодушно улыбались, обнаруживая «проказы» мальчика.

Стоило Андрею закашляться, как его немедленно сажали в самолет и отправляли на южный курорт. Неважно, если в это время шли экзамены: есть ли смысл ради них жертвовать лучшим курортным временем? Понятно, что у Андрея и мысли не возникало о том, что ему самому когда-нибудь придется зарабатывать свой трудовой хлеб. Всю жизнь он собирался проходить в сыновьях своего папы-академика со всеми вытекающими отсюда благами.

Такими же избалованными бездельниками и слюнтяями росли и соседи Андрея по скамье подсудимых.

Как гром среди ясного неба, обрушилось на эти семьи известие о том, что их выхоленные, «воспитанные» сынки на самом деле грабители и убийцы!

— Наш сын невиновен! Он не способен зарезать даже курицу! Это ужасная ошибка! — таковы были первые слова, с которыми родители обратились к следователю.

Они наняли лучших адвокатов и стремились любыми путями смягчить участь своих детей. А мать Александра даже явилась к родителям убитого Эдуарда и предлагала им деньги за то, чтобы они постарались выгородить на суде ее сына.

Толстые папки следствия, многочисленные документы, показания свидетелей обличают не только преступников. Атмосфера преклонения и угодничества, окружавшая юношей в семье, исполнение любых желаний приучили их к мысли, что им все дозволено. Известно, что такими же убеждениями была проникнута дореволюционная так называемая «золотая молодежь»: сынки богатых дворян, фабрикантов, купцов. Родители осужденных не дворяне, не фабриканты и не купцы. Это люди труда, которые не мыслят своей жизни без общественно полезной деятельности. Но уважение к труду и верность этим принципам они не сумели воспитать в детях, считая, что все это придет само собою с годами, а пока, дескать, пусть погуляют и повеселятся. А ведь от праздности, от распущенности до преступления — один шаг.

Если бы разум, о котором говорил Макаренко, присутствовал в системе семейного воспитания юношей, то отец Андрея хотя бы раз потребовал отчета от сына, куда он тратит его деньги. А родители Альберта… Разве ее обязаны они были поинтересоваться, где проводит ночи их сын, с кем и на какие деньги пьет?

Александр прятал дома украденный микроскоп, сказав матери, что ему дали его из института для занятий. Но ведь она сама преподает в вузе и знает, что такие приборы из лаборатории не выносят…

Даже из этих фактов видно, как примитивно понимали родители свой долг воспитателей, считая «неудобным», «неделикатным» вмешиваться в личную жизнь детей, контролировать их поступки. А их сыновья вели двойную жизнь. Одна проходила у них на глазах, другая — в пивных и ресторанах.

Спившиеся молодчики все более и более теряли человеческий облик. Вот что говорили они сами о своих идеалах.

«Все мы любили выпить, — показал на следствии Альберт, — и для этой цели посещали рестораны. Чтобы иметь деньги на пьянство, я украл кольцо…»

Андрей рассказал:

«Посещал рестораны. На это я тратил деньги, которые давали родители, плюс стипендию, плюс деньги, которые я брал тайно у родителей, плюс деньги, которые я выручал от распродажи своей библиотеки».

Андрей был арестован на курорте. Негодяй возмущался, что прервали его отдых. Его везли, чтобы отдать под суд за убийство человека, а он требовал, чтобы в дороге его кормили шоколадом. И недоумевал, когда ему отказывали: «Почему, я ведь хочу купить за свои деньги!» Своими он считал деньги, вырученные от продажи пиджака убитого Эдуарда. А сидя в тюрьме, он просил, чтобы его угощали тортами, славно он присутствовал на именинах у своих родственников.

Непередаваемая мерзость!

…Преступники наказаны по заслугам. Пусть эта история послужит суровым предостережением любителям легкой и беззаботной жизни, тем, кто намеревается всю жизнь прожить тунеядцем. И пусть об этом подумают чересчур любвеобильные родители, кто забывает, что в нашей стране каждый славен своим трудом и от труда каждого зависит его положение в обществе, его место в жизни.

1953 г.

ОТ КАЗЕННОГО КАЛАЧА

Одно время езда по командировкам считалась бедой, граничащей с катастрофой. Даже от вызовов в Москву служивый люд отбояривался, как только мог. Из Главмосхоромстроя на место поступает строжайшее распоряжение командировать трех самых искусных работников. А у самых искусных — сорок отговорок. Вместо того, чтобы укладывать чемоданы, они садятся писать объяснительную записку на высочайшее имя:

«Бьют челом тебе, великий государь Алексей Михайлович, сироты твои Устюга Великого живописцы Афонка Петров, Ивашка Никитин да Петрушка Ильин… В прошлых годех брали нас, государь, по твоему указу к Москве, в Коломенское… А Устюг Великий от Москвы за тысячу верст и больше, пятьсот верст только водяной путь большими и малыми реками; егда же бывают ветры великие, мы, сироты твои, стоим в малых судах дня по три и по неделе, бояся от воды потопления».

От частых поездок, пишут далее горемыки-командированные, вконец мы разорились, а дети и жены наши ходят по миру…

Нынешнее командированное лицо ветров великих совсем не боится. Разорение семейства ему также не угрожает. Оно садится в купейный вагон, прекрасно зная, что ему оплатят билеты в оба конца, гостиницу и суточные, считая день отъезда и день приезда за один день. И хотя служебные разъезды давно уже перестали расцениваться как стихийное бедствие, еще далеко не во все командировки работники едут по первому предложению.

Инженера по технике безопасности П. Ильина вызывают в прошлом месяце к руководству и предлагают срочно выехать в Воронеж. Он начинает артачиться:

— В Воронеж не могу. Могу только в Вологду.

— Да, но в Вологде у нас нет родственных предприятий.

— Зато под Вологдой у меня родственная тетушка. Мне бы дней пяток, больше и не надо. Огородишко вскопать да дровишки на зиму заготовить. А в Воронеж с превеликой радостью поедет Ивашка Никитин, там у него женатый племянник.

И вот инженер Ильин убывает в Вологду, копает огород, заготавливает дровишки, а в отчете пишет, что успешно провел научную работу, обменялся опытом.

Словом, среди едущих в командировки по действительно важным нуждам мелькают и такие, с позволения сказать, путешественники, которые следуют утрясать свои личные делишки за казенный счет.

В управление грязевого курорта явилась дама с претензиями:

— Мне дают курсовку с третьего, а моя командировка кончается десятого, не успею принять все процедуры. Прошу обменять курсовку.

— Так вы лечитесь или в командировке?

— И лечусь и в командировке. Я изучаю, пользуются ли спросом здесь сувенирные пудреницы, которые делаются на нашем промкомбинате…

Как-то мы решили поближе познакомиться со зрителями, присутствующими в воскресный день на весьма принципиальном футбольном матче в Лужниках. И что же, на всех четырех трибунах обнаружилось немало лиц с командировочными удостоверениями. В результате сложной спортивно-профилактической работы удалось выяснить, что, кроме как посещения футбола, у них никаких других дел в столице нет. Этот вывод подтверждался хотя бы тем, что наши собеседники не смогли ответить на самые простейшие вопросы. Ну, например, в какую, собственно, организацию они прибыли и где собираются отмечать командировки.

— А что, разве нельзя теперь смотреть футбол? — горячится болельщик из Рязани, прикативший, к слову сказать, в Москву на казенном самосвале.

Нет, почему же, футбол смотреть можно, только хорошо бы это делать за свой счет. Тем более, что на все эти воскресные удовольствия требуется выкроить в личном бюджете не так уж много — всего десять рублей. Но вот беда, свою десятку доставать из кармана не хочется. К чему это делать, когда есть подходы к казенному калачу, от которого можно отщипнуть и для себя кусочек.

Впрочем, иногда это бывает совсем не кусочек, а весьма солидный кусище. До последнего времени подходы к казенному калачу у директора средней школы Бяшима Гельдыева из Марыйской области Туркмении были достаточно широкие, и он браконьерствовал на них самым наглым образом.

Будучи директором, числился еще и учителем русского языка в седьмых классах. Уроки не проводил, но зарплату получал исправно. В течение последних трех лет в период летних каникул под разными предлогами освобождал от работы лаборанта и секретаря школы, а вместо них зачислял в штат свою дочь. Бухгалтером школы числилась хорошая приятельница Гельдыева — работница горгаза, которая в школе никогда не появлялась и даже зарплату ей высылали по почте.

Получил Гельдыев по доверенности для нужд соседнего колхоза десять кубометров пиленого леса. Взял для себя лично три кубометра, которые тут же перепродал колхознику Клычеву за триста рублей.

Три тысячи штук жженого кирпича, выделенного для школьного строительства, продал учителю Мергенову за триста рублей. 176 рублей израсходовал на проведение своего юбилея, а 124 просто прикарманил без объяснения причин.

Как видим, от казенного калача разные сообразительные люди умудряются откусывать и жженый кирпич, и пиленый лес, и должностные оклады.

Бывший директор прииска в Магаданской области Василий Александрович Мешковников откусил от казенного калача фотоаппарат «Киев-10» и транзисторный приемник «Спидола» в экспортном исполнении общей стоимостью в 388 рублей 04 копейки. Откусывание произошло три года тому назад непосредственно в директорском кабинете, куда Василий Александрович приказал заведующему техническим складом Градополову и коменданту Есюченкову принести указанные предметы. С тех самых пор директор стал фотографировать различные пейзажи и слушать радио посредством государственного имущества без какой-либо оплаты.

Однажды летним погожим днем Василий Александрович Мешковников, который в отличие от древних устюжан не боялся от воды потопления, собрал на борту служебного катера трех своих ближайших друзей и решил прокатиться по реке Колыме. Злые языки утверждают, что экспедиция обещала быть очень интересной, поскольку в кают-компанию были доставлены бутылки с разнообразными наклейками и сопутствующий закусочный материал. И действительно, плавание было полно неожиданностей и сенсаций. Мы не будем рассказывать о мелких путевых приключениях и остановимся лишь на главном. Примерно в 15 часов 30 минут в районе ниже безымянного поселка катер ударился о подводный предмет (скала или затонувшее бревно) и пошел ко дну. Впрочем, ничего страшного не произошло. Затонул все-таки казенный катер, а все пассажиры благополучно выплыли на берег, обсушились, отгладились и приступили к выполнению своих дальнейших служебных обязанностей.

Руководитель неудавшейся экспедиции В. А. Мешковников вызвал главного бухгалтера Кульчицкого, объяснил, что фотоаппарат с приемником покоятся на дне Колымы, и велел составить акт на списание.

— А я этот акт подпишу, — охотно пообещал директор.

Главбух Кульчицкий сказал, что нахождение на катере упомянутых предметов не вызывалось какой-либо производственной необходимостью, а поэтому за утраченное казенное имущество полагалось бы заплатить из своего кармана.

Директор обиделся на главбуха и твердо решил никаких денег не отдавать. Из принципа. Вопрос оставался открытым еще два года, до того самого дня, когда Мешковникова освободили от занимаемой должности. И тогда из причитающейся Мешковникову к окончательному расчету суммы бухгалтерия удержала 388 рублей 04 копейки.

И вот тогда Мешковников принялся рассылать жалобы во все концы. Суть всех жалоб сводилась к следующему:

— Почему же я, директор, ответственное лицо, должен платить из своего кармана, а не из фондов предприятия, которым руководил с таким блеском?

Впрочем, не всегда лица, желающие оттяпать кусок от казенного калача, подчеркивают свое видное положение в обществе и ссылаются на свои заслуги. Приведем другой пример, в котором процесс откусывания будет проходить на фоне уже не водной стихии, а огненной.

У заведующего межрайонной базой материально-технического снабжения Михаила Родионовича Прядухина была дача. При даче, как водится, имелся участок, на котором вызревали огурцы, крыжовник, земляника и яблоки сорта «московская грушовка». Гражданин Прядухин как-то совсем не обращал внимания на пламенные призывы Госстраха страховать свое личное имущество и дачные строения на случай пожара и прочих напастей. Он наслаждался покоем, тишиной леса и высокими урожаями всех сельскохозяйственных культур на персональных грядках.

Однако благополучие, в котором безмятежно пребывал М. Р. Прядухин, оказалось мнимым. Как-то наш дачевладелец собрал гостей и при зажженных свечах затеял с ними игру в преферанс. Сначала Прядухину даже повезло: он выиграл четыре рубля с какими-то копейками. Михаил Родионович так обрадовался выигрышу, что пошел спать, забыв потушить свечи. К утру возникла обстановка, хорошо знакомая по старой песенке о прекрасной маркизе: упали свечи на ковер, и запылал он, как костер, погода ветрена была, весь замок выгорел дотла…

И вот, горюя на пепелище, растяпа-погорелец вдруг вспомнил о рекламных афишах Госстраха, и в его сердце вспыхнул луч надежды. У гражданина М. Р. Прядухина был старший брат, Прядухин Елизар Родионович, работник пожарной части, который, в свою очередь, водил знакомство с инспектором Госстраха Полковниковой. И два брата уговорили инспектора задним числом оформить страховое свидетельство. Вооружившись липовым документом о том, что дача якобы сгорела спустя два дня после страховки, Михаил Родионович отправился грабить госстраховскую кассу.

Липу обнаружили, инспектора Полковникову отдали под суд, а Прядухин-младший начал жаловаться. Теперь он считает, что возместить ущерб должна местная электростанция, поскольку из-за перебоев в подаче электричества пришлось пользоваться стеариновыми свечами, от которых и случился пожар.

Словом, не удалось М. Р. Прядухину возложить свои убытки на Госстрах, так он норовит поживиться за счет Министерства энергетики и электрификации СССР.

Авось, клюнет!

С такой же тайной надеждой («Авось, клюнет!») приехала в Москву из Иркутска Ирина Степановна Василевская. Она сидит у нас в редакции и чуть не плачет от обиды:

— На заводе мне дали ордер, а потом отобрали. По какому же это праву! Я с больным мужем и двумя детьми снимаю угол в чужом доме по улице Новой. А на дворе уже осень, с крыши течет, в окна дует…

Мы тут же связываемся с Иркутском и выясняем, что Василевской действительно дали двухкомнатную квартиру в деревянном доме. Дали вне всякой очереди, как не имеющей вообще никакого жилья. Василевская ордер получила, но в квартиру не въехала.

— В чем же дело? — спрашивают у Василевской. — Почему не вселяетесь?

— А я подожду, — отвечает Василевская. — Мне не к спеху.

— Как не к спеху! Ведь вы сами писали, что на частной квартире с крыши течет, в окна дует.

Оказывается, теперь Василевская претендует на квартиру в каменном доме, который будет готов к новому году.

— Тогда отдайте эту квартиру другим, очередников у нас много, и ждите.

— Не отдам!

Члены жилищной комиссии отправляются на улицу Новую, чтобы поговорить с супругом Василевской, и вдруг обнаруживают, что Ирина Степановна вовсе не снимает углы в чужом доме. Наоборот, Ирина Степановна углы сдает. Она живет в большом собственном доме, который каким-то образом переписала на имя дочери Ольги.

Работники редакции еще раз встречаются с Василевской.

— Вы обманули товарищей, скрыли, что обеспечены жильем.

— Ничего не обеспечена! — упрямится Василевская. — Дом я действительно переписала на Олю. Но нам-то где жить? Оля выйдет замуж, вот у нее и будет хорошее приданое.

— По всей вероятности, Оля выйдет замуж не так уж скоро, ведь ей пока только одиннадцать лет. За это время вам, может быть, дадут квартиру в заводском доме. Всему свой черед. А сейчас вам действительно выделили квартиру ошибочно…

— Как ошибочно! Или вы хотите, чтобы Оля так и осталась старой девой! Без приданого ее могут и не взять…

Мы рассказали здесь о разных случаях и о разных людях. Но у них много общего: все эти граждане считают вполне нормальным, когда они могут отхватывать куски от казенного калача — ездить на футбол за счет завода, наносить визиты иногородним родственникам по командировочным удостоверениям, обращать в личное пользование общественное имущество, возмещать свои убытки из государственной казны. Но стоит им закрыть доступ к казенному калачу, как они уже чувствуют себя незаслуженно обиженными и рассылают письма, куда более жалостные, чем челобитные древних страдальцев из Устюга Великого Афонки Петрова, Ивашки Никитина да Петрушки Ильина:

— Помогайте! Выручайте! Бедствуем! Тонем!..

1972 г.

С ОГЛЯДКОЙ НА ДЯДЮ ВАСЮ

Механик из Подмосковья модный парень Боря Макутов гладко выбрился, повязал на шею пестрый галстук немыслимой ширины и отправился на танцверанду. И здесь с ним случился грех. Во время «Вальса цветов» (девушки приглашают на танец парней) дружинники отсеяли Борю из числа претендентов на приглашение и на попутной машине увезли в вытрезвитель. Его поставили под холодный душ, насухо вытерли махровым полотенцем и, пожелав спокойной ночи, уложили в мягкую постель. Утром с гостя получили деньги за приют и ласку, просили больше не заходить и отпустили на все четыре стороны.

Борис направился в ту, где находилась наша редакция.

— Я не был грязным. Почему они купали меня в воде?

— Чтобы понять суть дела, надо начинать все-таки не с воды, а с водки. Вас увезли в вытрезвитель трезвым?

— Да как вам сказать конкретнее? — Чешет в затылке Боря. — Ну, был выпивши малость. Перед танцами в парке культуры повстречал знакомых ребят, и в тополиной аллее раздавили бутылку портвейна на троих. Затем с другими ребятами у куста калины пили перцовую. А дальше баловались уже по мелочам: стакан сухонького, бокал пива…

— Вы считаете, что вас неправильно вывезли с танцев?

— Может быть, правильно, не спорю. Но почему только меня! Возьмите дядю Васю. Он вообще спал у эстрады…

— Что это за дядя Вася?

— Да Василий Васильевич. Уже женат, а на танцы ходит. Так вот я и говорю: дядю Васю дружинники не тронули, а я, выходит, должен за всех купаться в вытрезвителе…

В. А. Коновалов, в деле которого нам тоже пришлось разбираться, ссылается не на одного дядю Васю, а сразу на трех. Он считает, что на фоне этих дядей Васей выглядит если не совсем прилично, то, во всяком случае, удовлетворительно.

Первый дядя Вася, как удостоверяет Коновалов, работая в совхозе, проявил халатность, которая привела к взрыву парового котла.

Второй дядя Вася допустил пожар в колхозном коровнике.

Третий дядя Вася повинен в том, что возводит свое личное домовладение, привлекая к бесплатным работам пятнадцатисуточников.

Ну, а в чем же повинен сам Коновалов, работавший до последнего времени следователем райотдела внутренних дел в Оренбургской области? Оказывается, в пьянстве. Если модный Боря позволял себе распивать во внеслужебной обстановке портвейн под тополями и перцовую у калинового куста, то следователь Коновалов предавался этому же самому пороку в рабочие часы и на своем рабочем месте. Как-то будучи ответственным дежурным, он весьма крепко приложился к бутылке, и захотелось ему сотворить что-то такое из ряда вон… Следователь разрешил осужденному в своем рабочем кабинете встретиться с женой, а сам в это время уснул мертвецким сном.

Вскоре после своего пробуждения он узнал, что снят с работы, и со ссылкой на трех дядей Васей стал жаловаться в редакцию.

— Предположим, что по вине какого-то дяди Васи где-то действительно взорвался паровой котел. Какое это имеет отношение к вашему делу? Разве взрыв котла дает вам моральное право напиваться до выпадения памяти да еще на работе, в присутствии лиц, которых вы призваны воспитывать?

Бывший следователь в конце концов соглашается, что вел себя некрасиво. Даже отвратительно. Более того, безобразно.

— Да, но я причинил гораздо меньший ущерб. Они себе работают, а меня сняли…

Странная логика! Разве дурной поступок может быть оправдан тем, что кто-то вел себя еще более скверно? Тем не менее у некоторых лиц входит в моду оглядываться на какого-то совсем плохого дядю Васю. Ссылки на это недостойное лицо можно услышать в самых неожиданных местах, при самых разных ситуациях.

Отчет директора фабрики ставят в министерстве, а он говорит:

— Товарищи, я вижу, дело тут оборачивается выговором. За что же? Неужели вы думаете, что наши расчески по качеству хуже всех! Да никоим образом. Вы только посмотрите, какую продукцию выдают наши дорогие соседи. Два раза проведешь гребенкой по голове — и облысеешь!

Проверка обнаружила, что в проектном институте работники изнывают от безделья: слоняются из угла в угол, рассказывают друг другу старые анекдоты, вяжут детские шапочки, играют в домино.

Руководство института этих фактов не оспаривает, но возражает категорически против резких выводов.

— Да, конечно, у нас есть еще скрытые резервы, но разве мы самые последние? Неправда! В других местах сотрудники просто не выходят на работу, а наши товарищи бывали в командировках, участвовала в трех семинарах и двух симпозиумах…

Шофер Корышев из Липецкой области получил вполне приличный участок и начал строиться. В процессе строительной горячки земельные аппетиты у него стали неудержимо возрастать. Дело кончилось тем, что он прихватил себе еще четыре сотки за счет проезжей части и в одну ночь возвел тут сарай и баню.

Местные органы предложили Корышеву эти строения убрать:

— Вы перегородили улицу. Людям не пройти, не проехать.

А Корышев ни в какую! Он приехал в Москву и побежал по инстанциям.

— Произвол! Надругательство над личностью! Прокурор вынес решение о принудительном сносе сарая.

— Вы самовольно захватили часть улицы…

— Да разве я один? Мой сосед, пенсионер дядя Вася, на другой стороне построил гараж и кухню. И ничего. А я должен убирать баню?

— Но ведь закон гласит…

— Не знаю, что он там гласит, — упорствует Корышев, — я человек малограмотный, институтов не кончал…

Некто П. в отличие от Корышева институты кончал и себя в малограмотных ни в коем случае не числит. П. считает себя писателем. Он явился к нам следом за Корышевым с туго набитым портфелем, в котором оказалась рукопись романа «Погожий день». Впрочем, рукопись занимала лишь половину места. Вторую половину занимали отзывы из редакций, и все отрицательные.

— А Ваську издают зеленой улицей! — саркастически изрек посетитель, вываливая на стол содержимое своего портфеля.

— Какого это Ваську?

— Ну, Василия Васильевича. Да, да, того самого, который укатил в Дом творчества по льготной путевке. Как же, он теперь в фаворе. А прочтите, что пишет! Чушь собачью вперемешку с зубной болью!

Каемся, сочинений Василия Васильевича, равно как и романа «Погожий день», пока мы не прочитали, и по этому поводу окончательного мнения у нас не сложилось. А в отношении всех остальных фактов, о которых сообщали нам наши жалобщики, мы имеем теперь полную ясность. Танцор дядя Вася сел за пьяный дебош на два года. Пенсионер дядя Вася, сосед Корышева, перенес гараж, а вот сам Корышев занял круговую оборону вокруг своей бани и поклялся охранять каждую пядь отхваченной земли. По нашей просьбе Оренбургский обком партии тщательно проварил жалобу бывшего следователя Коновалова. Оказалось, что одни факты имели место в далеком прошлом, меры по ним были приняты, виновные наказаны. Другие факты просто не нашли подтверждения.

Так что ссылки на дядю Васю в данном случае оказались несостоятельными. Но мы вполне, конечно, допускаем, что где-то можно обнаружить бездельников и пьяниц еще похлестче наших новых знакомых.

— Вот видите, дядя Вася все-таки хуже, чем я!

На непьющего дядю Толю и на работящего дядю Сашу герои фельетона почему-то никогда не ссылаются.

А ведь их грехопадение объясняется во многом тем, что они равнялись не на самые хорошие примеры, а на самые дурные. И кто знает, если бы автор «Погожего дня» во время своей вдохновенной, работы над забракованным романом приглядывался бы ко Льву Толстому из Ясной Поляны, а не к дяде Васе из Дома творчества, он, может быть, смог написать и вполне приличную вещь.

1973 г.

ДИРЕКТИВНАЯ ЧУТКОСТЬ

Когда-то давным-давно веселый фельетонист Антоша Чехонте в журнале «Зритель» рассказал о странном увлечении своего приятеля Миши Коврова.

«Миша подвел меня к столу и выдвинул один ящик:

— Гляди!

Я поглядел в ящик и не увидел решительно ничего.

— Ничего не вижу… Сор какой-то… Гвозди, тряпочки, какие-то хвостики…

— Вот именно на это-то и погляди! Десять лет собирал эти тряпочки, веревочки и гвоздики! Замечательная коллекция!»

Экспонаты для своего собрания друг Антоши Чехонте извлекал из баранок, отыскивал в колбасе, выуживал в пиве и складывал по своим ящикам…

За истекшие со дня опубликования фельетона девяносто лет качество пищевой продукции шагнуло далеко вперед, и ни один современный коллекционер не осмелится составить конкуренцию Мише Коврову. Теперь посторонние предметы попадаются в пище крайне редко, в порядке исключения, как это, например, случилось во время торжественного ужина в честь остепенения Николая Ивановича Д. Впрочем, гости ничего не заметили, так как хороший кусок дерева в пище обнаружил сам хозяин стола.

Диссертант незаметно завернул свою находку в бумажку и наутро зашел в магазин. Завмаг Баян-Баяновский с интересом осмотрел щепу, высказал Николаю Ивановичу свое глубокое соболезнование и порекомендовал немедленно обратиться в торг.

В торге пострадавшего встретили не менее учтиво. Принесли извинения, обещали делу дать ход.

— А еще лучше, — сказал заместитель директора торга Воружейков, — вам просто зайти на комбинат, который находится от нас через четыре улицы.

Заместитель директора любезно позвонил на комбинат и предупредил о появлении Николая Ивановича. Его встретил начальник отдела сбыта Пятницкий. Выразил свою глубокую озабоченность причиненным Николаю Ивановичу неудобством, поблагодарил за полезный визит.

Николай Иванович посчитал инцидент исчерпанным, собрался уходить. Но начальник отдела сбыта сообщил, что с ним, конечно же, пожелает поговорить лично сам директор комбината. Правда, Павел Андреевич сейчас совещается в главке, но скоро должен появиться.

Молодой ученый около часа обозревал в коридоре прошлогодние номера стенных газет, прежде чем любезный Пятницкий сообщил, что директор с совещания прямо проследовал домой, однако завтра в восемь часов он обязательно будет на месте.

На следующее утро Николаю Ивановичу позвонил начальник отдела сбыта, рассыпался в извинениях и сказал, что свидание откладывается на четверг.

— У Павла Андреевича неотложные дела.

В четверг Николаю Ивановичу звонили снова и перенесли встречу на понедельник.

В понедельник у Николая Ивановича вновь раздался звонок.

— Директор просит у вас снисхождения, — сказал начальник отдела сбыта. — Он улетел в Москву. Мне поручено встретиться с вами, разобраться.

— Да, но мы с вами уже встречались, десятки раз говорили по телефону…

— Но сейчас директор поручил мне поговорить с вами официально. Приходите завтра ровно в двенадцать дня с нашей продукцией, где вы обнаружили посторонний предмет.

— Так ведь продукция была скоропортящейся. Сколько же я мог ее хранить? Кстати, когда я первый раз был у вас, то приносил щепку. Вы ее даже смотрели…

— Может быть, смотрел, сейчас не помню. Но нам надо ее исследовать. Определить, действительно ли продукция изготовлена на нашем комбинате.

— А чем же вы занимались раньше?

А раньше, оказывается, проявлялась чуткость. Демонстрировалось внимательное отношение к клиенту…

Да, теперь уже редко встретишь такое должностное лицо, которое бы выгоняло назойливых посетителей из своего кабинета взашей, допуская при этом непарламентские обороты речи.

— От нас требуют проявлять чуткость, вот мы и проявляем.

И проявляют.

Издевательства, которым подвергся Виктор Петрович Ф., внешне также носили форму проявления заботы и чуткости. Как-то Виктор Петрович вернулся из командировки и застал свою жену в состоянии крайнего возбуждения.

— Ты, оказывается, был в Прибалтике?

— В какой Прибалтике! Ты же знаешь, что я ездил в Омск.

— Не знаю. Из диспансера сообщили, что ты удрал прямо из палаты.

Пока Виктор Петрович доказывал жене, что случилась какая-то ошибка, из диспансера приходили еще раз и говорили с соседкой. Просили передать, чтобы Виктор Петрович явился в самом срочном порядке.

— Иначе он будет доставлен силой!

Виктор Петрович бежит в диспансер, беседует с врачом Глебовым и узнает, что из Прибалтики действительно пришла бумага, в которой содержится просьба поставить Виктора Петровича на учет.

— Да никогда я в Прибалтике не был! — клянется Виктор Петрович. — В документе, который вам прислали, совпадает только имя и фамилия. Вот посмотрите. Ищут молодого парня двадцати пяти лет, мне, как вы сами видите, уже за пятьдесят. Пациент по профессии шофер, а я инженер по технике безопасности. Он холост, а я женат. Разве это одно и то же?

— Ваше здоровье нам дороже всего, а вы нервничаете, протестуете, — замечает врач.

— Если мое здоровье дороже всего, то поберегите мои нервы. О том, что я якобы сбежал из больницы, соседи с ваших слов разболтали всему дому. Вздорные слухи докатились до работы…

Врач Глебов утешает Виктора Петровича как может. Просит вести себя разумно, потерпеть. Направляет на анализы. Снова звонит соседям и просит передать, чтобы больной обязательно явился на очередное обследование.

— А как же иначе! Ведь мы имеем дело с живыми людьми!

Радиста «Скорой помощи» одного подмосковного городка никуда повестками не вызывали, и заботила его уже не щепка в деликатесном блюде, а нечто большее. Михаил Лукич Соколов беспокоился не за себя, а за очень важное дело. Оказывается, на машинах «Скорой помощи», где работал Соколов, установлено двадцать радиостанций «Гранит», которые выпускает завод «Электросигнал». В «Скорой помощи» без таких радиостанций как без рук. Получаются холостые пробеги, а главное, нельзя переадресовать врачебную бригаду, находящуюся уже в пути, когда несколько потерянных минут могут стоить человеческих жизней.

И вот два года тому назад больше половины радиостанций потребовали ремонта, вышли из строя. Согласно приложенным инструкциям, ремонт и настройку этих сложных устройств нужно производить в специальных мастерских, имеющих в штате высококвалифицированных специалистов. Однако таких мастерских радист Соколов не обнаружил не только в своем городе, но и в Москве. Как же быть?

Первым делом Михаил Лукич обратился на завод и очень быстро получил весьма любезный ответ от директора предприятия:

«Со своей стороны мы ставим вопрос о ремонте наших радиостанций на рассмотрение соответствующих организаций путем опубликования статьи в нашей отраслевой газете».

Соколов стал терпеливо ждать, когда же в отраслевой газете появится статья, от которой зависит дело гарантийного ремонта. Но вот он неожиданно получил еще в одном конверте копию редакционного ответа, в котором говорилось:

«Интересующую Вас статью мы подготовили к печати, но, к сожалению, по не зависящим от нас причинам опубликовать не сумеем.

Благодарим за внимание к газете. Редактор промышленного отдела Б. Чуфаев».

Радист Соколов редакционной благодарности не принял и обратился в Министерство здравоохранения республики. Начальник управления этого министерства, выбирая для своего ответа наиболее мягкие слова, ссылаясь на чье-то компетентное мнение, писал, что «предприятий по ремонту автомобильных радиостанций в РСФСР нет».

Из Министерства радиопромышленности пришло более обнадеживающее сообщение. Неизвестное должностное лицо, расписавшееся за начальника главного управления, рекомендовало Соколову обратиться в главное управление по ремонту радиотелевизионной техники «Главрадиотехника» Министерства бытового обслуживания населения.

На следующее свое послание Михаил Лукич получил ответ из этой уважаемой организации:

«Предприятия бытового обслуживания населения системы Министерства бытового обслуживания населения гарантийный ремонт указанных радиостанций не производят».

Рядовой радист, болеющий за важное государственное дело, пишет в новые адреса новые письма и получает вежливые ответы. К нему любезно обращаются по имени и отчеству, не забывают дослать привет, в случае особой нужды просят не стесняться, писать еще, обязательно сославшись на исходящий номер…

Словом, мы имеем образцы отлично налаженной служебной переписки, номенклатурной учтивости и красоты канцелярского стиля.

— А как же иначе! Ведь мы работаем с живыми людьми!

На инструментальном заводе, которым руководит Валентин Григорьевич Борисов, служба чуткости также поставлена на должную высоту. Непосредственно за этот участок работы отвечает начальник отдела кадров Захарьян. Товарищем Захарьяном ведется специальный учет дней рождений, юбилеев, бракосочетаний, похорон и иных событий, имеющих быть у членов большого заводского коллектива. Валентин Григорьевич Борисов только подписывает бумажки, подготовленные Захарьяном и слывет человеком необычайно чутким и сердечным.

Мы бы могли рекомендовать этот опыт ко всеобщему употреблению, если бы система, разработанная директором вкупе со своим начальником отдела кадров, не давала иногда досадных сбоев.

Как-то по дороге на завод мастер второго механического цеха Илья Семенович Г. купил в киоске «Союзпечати» свежую городскую газету. В троллейбусе прочел передовую, в трамвае просмотрел спортивную хронику и, когда уже входил в цех, обратил внимание на траурную рамку в конце номера. «Интересно, кто же это у нас помер?» — подумал было мастер и тут же, к своему удивлению, обнаружил, что умерла его родная жена.

«Администрация инструментального завода выражает свое глубокое соболезнование мастеру Г. в связи с постигшим его горем — кончиной жены Марии Степановны, последовавшей после тяжелой и продолжительной болезни.

Вынос тела состоится…»

На крик Ильи Семеновича сбежались рабочие. Они читают некролог и принимаются утешать мастера. И в самом деле, когда он только что уходил из дома, супруга была вполне здорова. Ведь не могла же она за какой-нибудь час переболеть тяжелой и продолжительной болезнью, скончаться и попасть в газету, которая отпечатана еще ночью!

Приободрившийся мастер мчится домой и застает жену в добром здравии. Она благополучно натирает пол мастикой и собирается в магазин за капустой…

В общем, произошла непреднамеренная ошибка. Умерла, оказывается, первая жена мастера — прессовщица Ангелина Ивановна. С нею Илья Семенович разошелся еще пятнадцать лет назад, и вот уже пятнадцать лет она была замужем за бухгалтером домоуправления. Кадровик Захарьян, почему-то спутав всех мужей и жен, вынул из картотеки анкету не Ангелины Ивановны, а Марии Степановны.

А дальше служба чуткости работала уже четко, без срывов. Захарьян заготовил проект некролога и письма в редакцию, а Валентин Григорьевич подмахнул бумажки, по своему обыкновению, не глядя.

Нужно сказать, что директор завода Борисов, опубликовав некролог о смерти здравствующей женщины, публично принес свои извинения супругам через печать. А вообще-то у нас не очень спешат извиниться перед гражданами, которые за шлейфом директивной чуткости вдруг обнаруживают уши махрового бюрократизма.

— Простите, а за что же извиняться! Ведь мы трудимся для удобства людей, стараемся проявить заботу!

Забота действительно проявляется. Старый дом в шумном районе решили снести, а жильцов переселить в новые квартиры. Все радуются. От дома отключают канализацию, газ. Конечно, день-другой можно и перебиться. Но проходит месяц, и никаких перемен. Жильцы начинают жаловаться, сначала поодиночке, а потом уже и коллективно. Ответы поступают один учтивее другого. Семь организаций начинают свои письма обязательно со слова «Уважаемые», а заканчивают неизменным «С приветом». Газ, однако, не подключают, ордеров не выписывают…

В рабочем поселке Никитовский была баня. Не ахти какая баня, но все-таки баня. Но вот для удобства населения решили построить новую чудо-баню. С парным отделением, парикмахерской и бассейном. Два года назад старую баню сломали, а новую так и не построили. Раздумали. Что-то там не вышло с кредитами, вдобавок под рукой не оказалось строительных материалов.

В другом месте руководители автохозяйства перенесли автобусную остановку от угла большого дома за двести метров к пустырю.

— Идя навстречу пожеланиям пассажиров!

Никаких пожеланий от пассажиров, однако, не поступало. К пустырю ходить далеко, неудобно, особенно в вечернее время.

Как же так получилось, почему?

Да потому, что некоторые деляги стараются быть чуткими, сообразуясь со строкой циркуляра, а не с велением сердца.

1972 г.

ХИЩНЫЕ ВЕЩИ

За месяц до свадьбы Варя устроила своему жениху Вите некое подобие смотрин. На этом настаивал Витя. Варя позвала его в дам своих родителей и стала водить по комнатам и коридорам.

— Вот этот телевизор «Темп» папа хочет подарить нам, — поясняла невеста. — Кроме того, он купит трехстворчатый шкаф и два очень модных кресла из пенополистирола. А мама дает горку для посуды, много всякого белья и почти что новый финский холодильник.

— А что дает твоя тетя Миля из Борисоглебска? — деловито осведомился Витя, делая пометки в блокноте.

— Тетя Миля посылает нам четырех гусей к праздничному столу.

— Нам-то что пользы! — скривил губы Виктор. — Придут гости и все съедят.

— Гости придут не с пустыми руками, — возразила Варя. — Они что-нибудь да принесут.

— «Что-нибудь» нас устроить не может, — буркнул Витя. — «Что-нибудь» всегда чепуха. Мой дядя Саша на свадьбу получил в подарок шесть наручных часов. Ну, не хамство ли это? Каждый даритель почему-то решил увековечить свое имя на крышке часов, и теперь ничего продать нельзя. Кто же купит часы, на которых нацарапано, что они вручены какому-то Александру Васильевичу? И все потому, что пустили дело на самотек, не провели с гостями соответствующей работы.

И Витя изложил свой план «работы» с гостями. Самые лучшие друзья и подружки врачующихся, руководствуясь заранее составленным списком, группируют гостей по пять-шесть человек. Одна группа сбрасывается по десятке и покупает пылесос, другая — чайный сервиз, третья — ковер машинной работы.

— И еще нужно добиться, чтобы нам устроили комсомольскую свадьбу. Тогда наши свадебные расходы практически будут сведены к нулю.

— Нуль — это хорошо, — быстро согласилась невеста. — Но мы же не комсомольцы.

— Дяде Саше было тридцать восемь лет, когда он женился, и то ему удалось снять кафе за счет завкома комсомола. Тут все дело в организационных способностях.

Организационных способностей Виктору Кондратюшкину было не занимать, и тем не менее ему не удалось устроить свадьбу за счет завкома комсомола. Зато удалось снять кафе за счет родителей Вари. А гости, сгруппировавшись, принесли и пылесос, и ковер машинной работы, и много всяких других вещей. Было весело и шумно. Пили за здоровье молодых, за семейное счастье, за хорошее материальное обеспечение вплоть до самой старости.

Уже под утро три таксомотора, набитые подарками, доставили молодых на улицу Пушкинскую, где теперь предстояло жить Вите и Варе. Дело в том, что у Витиной мамы еще с ее девических пор осталась большая комната с отдельной прихожей, и теперь эту комнату Кондратюшкины-старшие безвозмездно передавали молодым при условии, если родители Варвары Харитоновой обставят ее мебелью и купят все необходимые на первый случай вещи.

…Утомленная гвалтом свадебного вечера молодая еще нежилась в постели, а Виктор уже сидел за столам, сосредоточенно потирал виски, глядел в потолок и писал. Увы, это не были стихи о любви, о соловьях, о поцелуях при луне. Виктор Кондратюшкин занимался более прозаическим делом: он составлял полную опись подаренных вещей, определял их примерную стоимость и после каждой строчки делал пометку «вик» или «вар».

— Что значит это «виквар», милый? — спросила жена, заглядывая через плечо мужа в бумаги.

— «Вик» — это Виктор, а «вар» — Варвара, — объяснил супруг. — Я помечаю, чьи гости дарили нам подарки. Кстати, не помнишь, кому были преподнесены четыре водочных стопки: мне или тебе?

— Разве это имеет теперь значение?

— Пока никакого. Но у нас могут возникнуть споры, трения…

Трения возникли уже вечером. К шести часам Виктор не на шутку разволновался, и было отчего: Варин папа почему-то до сих пор не привозил трехстворчатого шкафа, холодильника и телевизора «Темп»!

— Не случилось ли аварии по дороге? — суетился Виктор. — В машину мог ударить какой-нибудь бешеный самосвал на пьяной скорости. Далеко ли до беды?

— Беды нет, и аварии не случилось, — успокоила его жена. — Просто мы решили воздержаться от привоза вещей, пока я не буду прописана постоянно на этой площади.

— Ах, вот оно что! — взбеленился Виктор. — Значит, у вас был брак по расчету! Так знай: пока шкаф не станет вот здесь, у окна, рядом с телевизором «Темп», ни о какой твоей прописке не может быть и речи!

— Ну это уж мы посмотрим!

Через день, придя с работы, Виктор не увидел не только трехстворчатого шкафа, но и своей жены Вари. Вместе с Варей из комнаты исчезли все свадебные подарки.

— Караул! Ограбили! — закричал Виктор и помчался в милицию. Тут он предъявил длинный список вещей, похищенных у него супругой Варварой.

Пылесос. Чайный сервиз. Полотенца. Наволочки. Репродукция с картины Васнецова «Три богатыря» и т. д. — всего сто двадцать четыре предмета.

Из милиции обманутый супруг направился в редакцию:

— Представьте, моя бывшая жена присвоила все подарки, в том числе и те, которые в моем списке шли с отметкой «вик».

— Пожалуйста, хоть сейчас забирай свои «вики»! — излагает свою позицию Варвара. — Только сначала возмести нам половину расходов, которые мы затратили на свадебный ужин, на такси и на шампанское в загсе!

Виктор Кондратюшкин согласен возместить лишь третью часть.

— На свадьбе не было пропорционального представительства, — объясняет он. — За столом на каждого моего гостя было два ее приглашенных. Какие же тут получаются равные расходы?

Мастер-наладчик Виктор Кондратюшкин и медицинская сестра Варвара Харитонова прожили вместе четыре дня и вот уже четвертый месяц судятся, отчаянно выясняя, кому должен принадлежать пылесос «Вихрь» и кому теперь владеть репродукцией с картины «Три богатыря».

Трехстворчатый платяной шкаф оказался зверем, куда более свирепым и хищным, чем раненый тигр. Он растерзал чувства, растоптал любовь, убил в молодых душах все живое, человеческое.

— Ну, была любовь и была, ну, нет ее и нет, — рассуждает Варвара. — Мужей, таких, как Виктор, я себе найду. Эка важность! А вот то, что шкаф мы не повезли на Пушкинскую улицу, так это мы поступили действительно верно. Шкафа на танцплощадке не подцепишь. Он денег стоит…

Да и Виктору Кондратюшкину вовсе недосуг поскорбеть о том, что распалась семья, не удалась жизнь:

— Ну, не удалась и не удалась. В другой раз удастся. Потерпеть можно. Но как терпеть, если бывшая любимая вероломно захватила сто двадцать четыре свадебных подарка, даже те, которые в свадебной описи шли с пометкой «вик»!

И вот в омерзительную свару вокруг простынь и полотенец включаются папы и мамы, тетушки и дядюшки, взрослые внуки и молодые бабушки, и прочие вещепоклонники…

Пенсионер Петр Александрович Прокофьев — человек самостоятельный и солидный. Судиться из-за каких-нибудь там чашек и ложек он никогда бы не стал. Не стал бы он конфликтовать даже из-за трехстворчатого шкафа. Мелочь! Петр Александрович затеял процесс, надеясь выиграть автомашину «Волга». Судебное разбирательство идет очень долго, и Петр Александрович решил торопить события через печать.

Он явился в редакцию и подал заявление, в котором с прямотой и откровенностью древнего римлянина сформулировал суть конфликта:

«В прошлом году моя жена, работая буфетчицей в ресторане «Планета», находилась под следствием три месяца. Я очень был расстроен. Имея автомашину «Волга» и опасаясь, что ее могут описать по делу жены, я решил подарить автомашину старшему сыну Василию и оформил на него дарственный акт у нотариуса. Васька, конечно, знал, что это никакой не подарок, и для чего я оформил на него машину, и что ее потом надо будет вернуть назад…»

— Позвольте, но вы пытались втянуть сына в грязную аферу, обманывали следствие!

Афера, так афера. Мерзость, так мерзость! Петр Александрович на все согласен. Дело, он полагает, не в расплывчатых формулировках, а в существе.

— А вы бы сами сидели и ждали, пока на вашу машину прокурор наложит арест? — наступает пенсионер Прокофьев. — Ах, у вас нет автомашины! Тогда и не говорите. А мне машина нужна. Я очень люблю лес, мне хочется выезжать за грибами, и вообще врачи рекомендуют чаще бывать на свежем воздухе. К тому же у нас есть садовый участок. Туда надо доставлять удобрения, рассаду. Оттуда везти домой яблоки, картофель.

Словом, оформив дарственный акт, Петр Александрович перестал волноваться за судьбу автомашины. Беспокойства его окончательно улеглись, когда дело о хищениях в буфете ресторана «Планета» было закрыто.

Пенсионер Прокофьев спускается в гараж, где возле его «Волги» хлопочет старший сын Василий, и командует:

— Отбой!

Василий вытирает руки ветошью, а Петр Александрович говорит:

— Итак, Вася, матушка наша Алевтина Николаевна в полнейшей безопасности. Давай-ка, милый, пойдем к нотариусу оформлять еще одну дарственную. Будто тебе содержать «Волгу» стало накладно и ты надумал подарить ее обратно отцу.

Предложение Петра Александровича почему-то не вызвало у сына Васи особенного энтузиазма, однако он вместе с отцом отправился в нотариальную контору. Увидев старых знакомых, нотариус обрадовался, но попросил зайти в другой раз, так как его куда-то срочно вызывают по важному делу.

В другой раз был уже занят каким-то важным делом сам Вася, а когда Петр Александрович предложил ему сходить в нотариальную контору в третий раз, тот решительно отказался.

Доведя свой рассказ до этого места, пенсионер Прокофьев решил дать всестороннюю характеристику своему сыну Василию:

— Ему двадцать лет, окончил десять классов, больше нигде не думает учиться. Еще бы, в двадцать лет он ездит на машине куда хочет, рисуется перед товарищами, катает девиц, использует «Волгу» как такси. Работает слесарем на заводе. Комсомолец, но общественной работы не ведет. Никаких нагрузок не имеет.

С тем, что сын Василий не имеет общественных нагрузок, Петр Александрович как-то еще мирился. Но разве он мог примириться с тем, что сын самым простецким образом решил обдурить своего отца!

— Ты мне подарил «Волгу», это твое дело. А я обратно передаривать ее не желаю!

Петр Александрович отправился в суд и подал исковое заявление. Узнав об этом, сын Василий нанял адвоката и поклялся биться за «Волгу» до конца.

— Он же знал, что я ему дарил автомобиль понарошку. Было условие, — наступал Петр Александрович.

— Условия не было. «Волга» моя, — оборонялся Василий Петрович.

Народный суд признал владельцем «Волги» Василия, сославшись на то, что закон не может заставить человека вернуть полученный подарок. Петр Александрович с решением не согласился и надумал жаловаться в вышестоящие судебные органы.

Мы не станем подсказывать судьям, как надо решить этот странный автосемейный конфликт. Суду виднее. Возможно, судьи оставят «Волгу» у Василия Петровича. Возможно, передадут ее Петру Александровичу. А возможно, выскажут мнение, что в буфете ресторана «Планета» нужно будет провести еще одну, более тщательную ревизию. Словом, гадать не будем.

Нам же здесь остается ответить на последний вопрос, который ставит перед редакцией П. А. Прокофьев:

— Как мне быть? Второй мой сын, Геннадий, тоже имеет водительские права, но старший брат не допускает его к машине. Мать тоже хочет водить машину, ей еще только сорок четыре года. Теперь меня все упрекают, что я сделал непростительную ошибку, подарив машину. Но я думал, что у меня порядочный сын, а он оказался уродом. Ответьте, в кого же он такой уродился?

Для того, чтобы узнать, в кого уродился сын Вася, Петру Александровичу нужно просто поглядеть на себя. Чему же он удивляется: у ловчилы-папы вырос ловчила-сын…

С каждым годом люди живут все богаче и все больше появляется у них холодильников и пылесосов, трехстворчатых шкафов и автомашин. Но надо быть хозяевами вещей, а не их рабами. Иначе они, приняв обличье самых хищных чудовищ, вмиг растерзают привязанность и любовь, дружбу и верность, сделают врагами юных супругов, заставят сына пойти против отца…

Так, как это и получилось в двух скверных, но весьма поучительных случаях, о которых мы только что рассказали.

1972 г.

ЧУЖОЕ ГОРЕ

Многое из этой невероятной истории, разыгравшейся в далеком уральском поселке, до сих пор остается неясным. Все же если попробовать изложить суть дела лаконичным языком судебного протокола, то нам откроется тягостная картина, отдающая уголовщиной.

«В неустановленный день июня прошлого года неизвестный гражданин, паспорта при себе не имевший, в дальнейшем оказавшийся Козевым Александром Дмитриевичем, со слов, не судимый, проживающий в поселке Восточном, через наружную дверь своего дома проник на улицу, неся острый металлический предмет размером 56 см × 8 см, надетый на деревянную жердь длиною в 166 см. Он скрылся в траве и указанным выше острым металлическим предметом стал совершать преднамеренные действия…»

Те же обстоятельства, изложенные в статейно-очерковом ключе, выглядят проще и безобидней. Тогда получается, что Козев взял в руки обыкновенную косу, отправился на лужок и накосил сена. Он даже предполагал, что теперь его корова будет обеспечена кормом на всю зиму.

Правильно говорят, что человек предполагает, а судьба располагает. Не прошло и месяца, как наш герой лишился своего сена. Его захватила местная контора коммунальных предприятий.

О последующем мы узнаем из протокола судебного заседания:

«Истец утверждает, что косил сено в 66-м квартале, отведенном ему. Контора иск не признала, пояснив, что истец незаконно накосил сено в 65-м квартале, отведенном ей».

В связи с неясностью обстановки судьи предложили создать группу экспертов, куда должны были войти два лесника, завхоз конторы и председатель сенокосной комиссии.

Промелькнули октябрь и ноябрь. Бежит декабрь. Но нет еще никакого судебного решения, а главное, нет сена. Истец обращается в областной суд. Нет ответа. Истец пишет снова. И снова ответа нет.

Дело разрешилось самым неожиданным образом. Однажды истец-косец вернулся домой и застал жену в состоянии крайней озлобленности. Она встретила его ухватом, причем целилась в самое темя и хотела сбить мужа с ног. При этом она возбужденно кричала, что он изменник и прохиндей, так как хочет развалить семью и убежать от своих ребятишек.

Восемь последующих страниц с подробностями бурной семейной сцены мы опускаем. Опишем лишь финал, когда истец с помощью все того же ухвата был приведен к торжественной присяге на верность.

— В чем же все-таки дело? — воскликнул он, когда, наконец, убедился, что его жизни уже ничто не угрожает.

Оказывается, пока истец был на работе, пришел долгожданный ответ из областного суда. Потерпевший пробежал глазами бумажку, которую подала ему жена, и чуть было не лишился чувств.

Конечно, отвечают у нас еще не всегда так, как того хочется. Иногда при перепечатке текста исказят фамилию; превратят мужчину в женщину или даже наоборот. Перепутают адреса: вместо Красноярского края пошлют письмо в Краснодарский. Или вовсе никуда не пошлют, а просто потеряют пакет. Все это вполне объяснимо, и ничего загадочного тут нет. Но пусть попробуют победители телевизионного конкурса «КВН» догадаться, как появилась на свет эта злосчастная бумага из облсуда. Да ни за что не догадаются!

«Гр. Козеву. При этом возвращаю Вам заявление для приобщения копии определения народного суда и указания в заявлении мотивов развода с гр. Козевой.

Приложение: заявление.

Зам. председателя облсуда: Семенов».

— Больше я в облсуд не обращался и переписку прекратил, — рассказывает нам Александр Дмитриевич. — Боюсь, как бы чего не вышло. Напишешь им опять о сенокосе, а они возьмут да присудят с меня алименты…

История о том, как человек судился по сенной части, а его чуть было не развели с женой, возмутительна и недопустима. Потому что эта издевательская бумага вышла из такого высокого и авторитетного учреждения, каким является суд. И речь здесь идет вовсе не об ошибке машинистки, курьера, экспедитора, речь идет об отношении вполне ответственных работников к делу, о чуткости к нуждам человека, об их участии в чужом горе и чужой беде…

Из Туркмении к нам обращается убитая горем старая женщина Ефросинья Тимофеевна Шепетова. В прошлом году на строительстве канала трагически погиб ее сын, экскаваторщик, совсем молодой парень. К безутешному горю примешиваются новые заботы. Ефросинья Тимофеевна инвалид и сама себя содержать не сможет. По закону ей полагается пособие в связи с потерей кормильца. Добрые люди помогают матери составить письмо руководителям СМУ. Но чиновники молчат. Ефросинья Тимофеевна шлет письма с уведомлением. Начальнику СМУ и председателю месткома почта вручает пакеты под расписку, но они по-прежнему не считают нужным ответить старой и больной женщине.

Шепетова обращается в народный суд района, где находится это безответное СМУ. К заявлению прикладывает все необходимые документы.

Получив это письмо, судья Пушаев развил бурную, но, увы, головотяпскую деятельность. Вместо того, чтобы одернуть бессердечных чинуш из СМУ, он сам повел себя как заправский чиновник и отпетый головотяп.

Про иного чтеца говорят, что он глядит в книгу, а видит фигу. Нечто подобное случилось и с этим судьей. Впрочем, может быть, он поленился прочесть до конца бумаги. В иных канцеляриях сидят у нас волшебники, которым достаточно взглянуть на первую страницу заявления, как им все становится понятным, и остальные десять страниц они уже читать никогда не будут.

Если судья Пушаев поступил именно так, то это возмутительно. Если он прочел заявление, но ничего не понял, то это еще страшнее и чудовищнее. В общем, судья Пушаев почему-то решил, что в данном случае речь идет о сыне, который не хочет помогать матери. И он отдал распоряжение немедленно установить местожительство Василия Шепетова, привлечь его к ответу. Почти целый месяц местная милиция разыскивала его и, обшарив весь район, так никого и не обнаружила.

Судья Пушаев облегченно вздохнул и, опираясь на справку паспортного стола, составил такой ответ:

«Гражданке Шепетовой.

Нар. суд района возвращает Вам исковой заявление так как ответчик Шепетов не проживает в территория района согласно справка паспортного стола.

По этому мы не можем исполнят.

Приложение: — 11 листах.

Нар судья Пушаев».

В нескольких строчках своего ответа судья Пушаев сделал, как это легко подсчитать, больше десяти орфографических ошибок.

Но это все-таки поправимо. Безграмотного судью можно заставить посещать начальную школу, и он вскоре усвоит, что название его ответственной должности пишется не раздельно, а слитно. Но вот какое учебное заведение способно избавить должностное лицо от закостенелого бюрократизма, хронического равнодушия, переходящего в прямое надругательство над человеческой личностью при отягчающих обстоятельствах!

1965 г.

СТЕРВЯТНИКИ

«Комитетом государственной безопасности при Совете Министров СССР арестованы и привлечены к судебной ответственности за нарушение правил о валютных операциях и спекуляцию валютными ценностями в крупных размерах Рокотов Я. Т., Файбишенко В. П., Эдлис Н. И., Попов С. К., Лагун И. И., Паписмедов Я. О., Паписмедов Ш. О., Паписмедов И. М. и Ризванова М. Л.

Материалами предварительного следствия установлено, что указанные лица, нарушая правила о валютных операциях, в целях наживы систематически скупали в крупных размерах у иностранцев и отдельных советских граждан в Москве и других городах СССР иностранную валюту и золотые монеты, а затем перепродавали их по спекулятивным ценам.

При обыске у них изъято золотых монет общим весом более 12 килограммов, большое количество иностранной валюты, советских денег и других ценностей. Как установлено следствием, эти преступники скупили и перепродали иностранной валюты и золотых монет в общей сложности более чем на двадцать миллионов рублей (в старых деньгах).

Привлеченные к уголовной ответственности лица продолжительный период времени не занимались общественно полезным трудом, вели паразитический образ жизни, разлагающе влияли на отдельных неустойчивых граждан и, вступая в преступные связи с иностранцами, унижали достоинство советских людей.

Следствие по делу закончено, обвинительное заключение утверждено Генеральным прокурором СССР, и дело передано на рассмотрение суда».

(Из сообщения Комитета государственной безопасности и Прокуратуры Союза ССР)

ДО СУДА

Ненастным ноябрьским днем, когда валил мокрый, липкий снег и на улицах стыли лужи, в камеру хранения Ленинградского вокзала Москвы вбежал респектабельный, модно одетый человек. Молодой человек не был пассажиром только что подошедшего к перрону поезда дальнего следования. Он примчался на такси и попросил поскорее принять багаж.

Пока оформляли квитанцию, молодой человек нервно переминался с ноги на ногу и поглядывал на часы. Чувствовалось, что он торопится.

Спустя неделю коричневый чемодан, который оставил незнакомец, получил уже другой молодой человек, такой же респектабельный и такой же пестрый. Чемодан был не особенно тяжелым. Тем не менее молодой человек, пройдя шагов двадцать, поставил свою ношу на пол, отдышался и осторожно огляделся по сторонам. Убедившись, что окружающие не проявляют никакого интереса ни к нему, ни к чемодану, молодой человек вытер платком пот со лба и двинулся к выходу.

Но клиент камеры хранения заблуждался. Около него были люди, которые хотели познакомиться и с ним самим и с его багажом. У них были основания полагать, что в коричневом чемодане не совсем обычная поклажа.

Молодого человека задержали и попросили открыть чемодан. Сначала на свет явились заграничные нейлоновые сорочки, галстуки, носки, рубашки, белье — все иностранного производства. А под этим иноземным тряпьем лежали четыреста сорок золотых монет, золотые слитки, пачки иностранной валюты и прочие ценности, которые по спекулятивным ценам были перекуплены за два с половиной миллиона рублей. (Все суммы здесь и далее указаны в старом масштабе цен. — И. Ш.)

Молодой человек, как видно, был не очень беден, потому что позволил себе, лучезарно улыбаясь, отказаться от этих двух с половиной миллионов рублей.

— Чемодан мой, вещи мои, а золото и деньги в первый раз вижу. Очевидно, все это подложили мне в чемодан.

Молодой человек намекнул, что в камерах хранения иногда орудуют жулики. Но жулики потому и называются жуликами, что изымают ценности из чемоданов, а не подбрасывают их туда.

Потом владельца чемодана допрашивал следователь. Три дня задержанный недоуменно пожимал плечами и деликатно отказывался от двух с половиной миллионов. На четвертый он, наконец, сказал:

— Банк мой лопнул. Все, что лежит в чемодане, мое.

— Объясните, где вы достали доллары, фунты стерлингов, золото в монетах и слитках, — предложил следователь.

…Страсть к стяжательству открылась у Яна Рокотова сызмальства. Когда у мальчика появился первый пятак, ему очень захотелось увидеть с ним рядом второй, третий, четвертый…

Другие дети, получая от родителей мелочь, тратили ее на конфеты, на кино, на мороженое. А Ян, затаив дыхание от восторга, бросал медяки в прорезь копилки-кошки. Глиняная кошка оказалась на редкость прожорливой. Не моргнув своим керамическим глазом, она проглатывала деньги Яна, которые предназначались на школьные завтраки, на тетрадки, на трамвай и троллейбус. Потом Ян стал спекулировать марками, значками, книжками, фотопленкой. Он беззастенчиво надувал, обманывал своих товарищей, клянчил у них копейки в долг и не отдавал.

Ян никуда не ходил, ничем не интересовался, ничего не читал. На улице, в школе, дома он только думал о том, как пятак обратить в гривенник, а гривенник в полтинник. Это было какое-то второе, ухудшенное издание гоголевского Плюшкина.

Где-то Ян услышал фразу: «Деньги не пахнут». Фраза запала в память.

— Деньги не пахнут, — любил повторять Ян.

В третьем классе Ян Рокотов собрал уже полторы тысячи рублей. Оканчивая десятый, он имел в тайнике сто пятьдесят тысяч. Ян бесконечно пересчитывал эти деньги, гладил их, ласкал.

Владелец ста пятидесяти тысяч шагнул из-под свода школьного зала в жизнь духовно нищим, убогим человеком. Шелест денег заслонил от него шум большой жизни. Она пронеслась где-то в стороне от Яна. А Ян делал деньги. Ему по-прежнему казалось, что деньги могут вершить всем. Учиться он не стал. Зачем учиться в вузе пять лет, когда можно купить из-под полы университетский нагрудный знак и в обществе знакомых девиц именоваться то юристом, то физиком? Теперь он уже не спекулировал почтовыми марками и фотобумагой. Он скупал у иностранцев тряпки и втридорога продавал их стилягам.

Как-то вместе со своим дружком, как это ни дико, младшим научным сотрудником одного из научно-исследовательских институтов Иустином Лагуном он купил первую пачку долларов. Доллары были проданы другому спекулянту с большой выгодой, а деньги компаньоны поделили между собой.

Прошел год. Ян Рокотов — мелкий спекулянт марками, фотобумагой, иностранным тряпьем — перестал существовать. Вместо него появился крупный скупщик валюты по кличке «Ян Косой».

Ян Косой уже не бегал по гостиницам за иностранцами и не выклянчивал у них ценности. Это делали за него другие. Они скупали валюту в номерах «люкс», в подъездах домов, на темных перекрестках. Поздно ночью Ян брал такси и объезжал свою клиентуру, собирая выручку. Среди подручных Яна Косого мы находим героев наших старых фельетонов: Юрия Захарова, Арнольда Еременко, Фридлянда, Прокофьева, Павлова. Это были законченные, отпетые негодяи, освободившие себя от бремени труда и мечтавшие всю жизнь просидеть в ресторанах в обществе подобных им пустых, продажных девиц.

Особенно крупным скупщиком валюты был молодой лоботряс Владислав Файбишенко. Мне пришлось беседовать с ним, когда его задержали дружинники за то, что он приставал к иностранцам.

Файбишенко сидел, небрежно развалясь на стуле, и оскорблял дружинников. Дружинники тогда, конечно, не знали, что этот мерзкий тип скупает валюту. Но они ему сказали:

— Поступай работать. Прекрати крутиться вокруг иноземцев. Это к добру не приведет!

Файбишенко не захотел тогда послушать комсомольцев. Теперь он послушает, что ему скажет прокурор…

Ян Косой, разумеется, не собирался солить и коптить валюту и золотые монеты, которые скупал через своих агентов-стиляг. Ни монеты, ни иностранные денежные знаки у него не задерживались. Были еще более крупные стервятники ночных подворотен, которые оптом, не глядя, принимали у него золотые монеты и валюту.

Некий Аддель Биккулов купил у Яна ценности на полмиллиона рублей. Затем какие-то темные личности свели его с грязными, неопрятными стариками Шипером, Дубасинским, Ефимовским. Эти якобы прозябающие в бедности старики на самом деле занимались перепродажей золота с нэпмановских времен. Через их руки проходили несметные богатства.

Но Ян Косой понимал, что Шипер, Дубасинский, Ефимовский лишь промежуточные лица, которые выступают посредниками между ним и какими-то еще более крупными стервятниками. Ян Косой начал искать эти «первые руки». Он не мирился с тем, что у этих стариков оседают деньги, которые могли бы попасть к нему.

Наконец темная ночная дорожка привела его в большую квартиру на улице Чернышевского. Здесь жила сотрудница Дома народного творчества выпускница ГИТИСа Надежда Эдлис и ее супруг Сергей Попов, в прошлом музыкант, ныне личность без определенных занятий. И хотя супруги Попов и Эдлис скупали золотые монеты царской и иностранной чеканки на сотни тысяч и миллионы рублей, все-таки они не были «первыми руками». Когда Ян Косой приносил в квартиру на улице Чернышевского очередную добычу, он изредка заставал там каких-то смуглых энергичных людей. При его появлении хозяйка срочно распихивала своих гостей в ванную, в кухню. Пока там шел торг, Ян сидел в гостиной. А чтобы заглушить запальчивые, азартные голоса, бывший музыкант Попов садился к роялю и играл Шопена.

Но не только Ян Косой хотел войти в контакт с таинственными незнакомцами, которые при его появлении выпроваживались с глаз долой. Сами незнакомцы также желали вступить в прямые отношения с Яном, чтобы устранить посредничество хозяев большой квартиры.

Незаметно брошенная на пол бумажка с телефоном Яна Косого замечена и подобрана. И вот уже покупатели Надежды Эдлис становятся покупателями Яна Рокотова.

Это Яков, Илья и Шалва Паписмедовы, жители Тбилиси. В прошлом они на тысячи рублей спекулировали фруктами и вином, но потом сообразили, что более выгодно спекулировать на миллионы золотом. Трудно было понять, когда спят эти люди. Они улетали из Москвы в Тбилиси, нагруженные золотом, вечерним самолетом, а утренним возвращались в Москву с чемоданами денег. Но это были тоже перекупщики. А «первые руки» были там, в Тбилиси и Баку. «Первые руки» крали у государства деньги и стремились обратить их в золото. От них золото уходило туда, откуда оно появилось, — в землю, в тайники. И вот именно этих акул обслуживала вся эта сложная преступная лестница перекупщиков, начиная от Захарова, Файбишенко и кончая Рокотовым, Эдлис, Паписмедовыми.

Преступники действовали хитро, изощренно, осторожно. В заранее обусловленный день они слетались в Вильнюс, в Москву, в Ленинград и вечером за столиком ресторана обменивались свертками…

Тридцать — сорок тысяч рублей — таков был «заработок» Яна Косого в особенно удачные дни. На «выручку» преступники строили дачи на берегу Черного моря, покупали автомашины, рояли, драгоценности. Близкую подругу Яна Косого Татьяну за безнравственное поведение исключили из института. Великодушный Ян посоветовал не говорить об этом дома и стал из своего кармана платить ей повышенную «стипендию»…

Махровые спекулянты-стервятники были пойманы и изобличены нашими славными чекистами. Следствие до конца распутало клубок грязных и гнусных преступлений. Нельзя без чувства глубокого омерзения читать показания преступников. Смрадным, гнилым запахом дореволюционных бирж веет от каждой страницы дела. В пьяном разгуле, в каком-то необузданном разврате обезьяньего стада проходили их дни. Шалели ли они о потерянной честной, настоящей жизни? Нет, они жалели только о том, что в нашей Москве нельзя так, как в Нью-Йорке или Лондоне, открыто потрясать своими барышами. О какой-либо морали, нравственности, разумеется, нельзя говорить применительно к этим людям. Если бы сейчас их свести в одно место, и дать возможность, они бы передушили друг друга, как пауки. Потому что Файбишенко обманывал Рокотова, Рокотов — Эдлис, все вместе — Паписмедовых…

Когда шайка поняла, что не нуждается более в услугах богобоязненных стариков, она решила, попросту говоря, их ограбить. Старикам, выражаясь воровским жаргоном, «прокрутили динамо». Сергей Попов нарядился иностранцем, приклеил усы и, объясняясь с помощью переводчика Яна Косого, всучил в темном переулке Шиперу, Дубасинскому и Ефимовскому свинцовые кругляши вместо золотых царских десяток и английских фунтов стерлингов, надув их на двести пятьдесят тысяч рублей.

Да, они, начавшие свою жизнь бездельниками, тунеядцами, лоботрясами, стали валютчиками, махровыми спекулянтами.

Вот что сказал на следствии Ян Рокотов:

«Жадность обуяла меня, и я не знал этому предела. Чем больше у меня накапливалось денег, тем больше развивалась алчность и жадность. Я передумал всю свою нехорошую жизнь. Она прошла бесследно, я не принес никакой пользы ни себе, ни людям. У меня не было спокойных дней, я носился повсюду и делал деньги. Я глубоко раскаиваюсь в содеянном и рассчитываю на гуманность нашего правосудия»

Что-то поздно пташечка запела!

СВИДЕТЕЛИ БЫВАЮТ РАЗНЫЕ…

Да, разных свидетелей можно встретить в залах судебных заседаний!.. Одними восторгаешься, хочешь крепко пожать их руку. К другим испытываешь чувство гадливости, отвращения. Одни разоблачили воров, вырвали нож из рук пьяного хулигана, вступили в схватку с бандитами в глухом ночном переулке… А слушаешь других и думаешь: есть ли хоть какая-нибудь разница между ними и теми, кто сидит на скамье подсудимых?

Перед судейским столом стоит уборщица Ульяна Никитична Брынько. Ранним летним утром под лестничной клеткой подъезда дома по Подколокольному переулку она нашла сверток.

— Я развернула сверток и увидела пачки иностранных денег.

Как потом оказалось, сверток спрятал здесь преступник Файбишенко, ночью скупивший валюту у иностранцев, чтобы утром перепродать ее Яну Косому.

И вот к Ульяне Никитичне является Файбишенко в поисках своего сокровища.

— Я сказала, что сверток нашла другая уборщица. Тогда он пообещал, что если я помогу вернуть сверток, в котором, как он сообщил, коллекция иностранных денег, он сразу же уплатит мне десять тысяч рублей.

— И вы отдали сверток?

— Как можно! Я этот сверток отнесла в Госбанк.

В нем оказались доллары, английские фунты, французские и швейцарские франки, шведские и датские кроны, австрийские шиллинги, голландские гульдены.

Ульяна Никитична, пожалуй, никогда не держала в руках сразу десять тысяч рублей. Но она оказалась человеком честным, неподкупным. Она с гневом отвергла взятку, исполнила свой гражданский долг!..

Вызывается свидетель Александр Ельченко. Занявшись валютными сделками, Ельченко ушел с третьего курса инженерно-строительного института. «Работал» он главным образом в ГУМе. Несколько раз вместе с дружинниками я беседовал с ним. Мы убеждали его бросить беготню за иностранцами, взяться за ум, вернуться в институт. Но бесполезно. На следующий вечер он снова выходил на свой мерзостный промысел.

Сейчас Ельченко подробно рассказывает о своих бесчисленных сделках, о том, как врывался в номера иностранцев, скупал валюту, тряпки.

— Почему он на свободе, почему он не в тюрьме? — слышатся недоуменные возгласы из зала.

Ельченко продолжает показания. Он характеризует Файбишенко как матерого дельца, паразита, преклоняющегося перед всем иноземным, готовым прыгать от счастья, если в его руки попадет вещь с иностранной этикеткой. Файбишенко становится душно. Он расстегивает воротник, ерзает на скамье.

— Расскажи лучше о себе! — кричит Файбишенко.

— Я пришел сюда не для того, чтобы вы обличали меня, а чтобы изобличить вас, — спокойно говорит Ельченко. — А что касается меня, то я все о себе уже рассказал. Когда я понял, в какую яму упал, то пришел в Комитет государственной безопасности с повинной. Меня простили.

— А сколько у тебя потребовали денег? — в исступлении спрашивает Файбишенко.

Нисколько! Об этом разговора с Александром не было. Говорили о вещах более значительных, чем деньги: о его жизни, о его будущем.

Сейчас Александр Ельченко поясняет, что работает грузчиком областного аптекоуправления.

— Конечно, денег у меня теперь значительно меньше. Но когда я разгружаю тяжелые ящики, мне гораздо легче, чем в те дни, когда, сжимая в потном кулаке двадцатидолларовую бумажку, я бегал, опасаясь дружинников.

Ельченко стоит в каком-нибудь метре от Файбишенко, по этих двух юношей уже разделяет целая пропасть. Нет, теперь Александра ничто не столкнет с честного пути!

Потом в зале появляются другие наши знакомые: стиляги-валютчики Юрий Захаров, Самуэль Павлов, Валерий Фридман. Эти свидетели пришли не сами, их привели под конвоем из тюрьмы. Три недели назад им зачитали приговор. Они теперь тоже заговорили, что глубоко раскаиваются в содеянном, что никогда не вернутся на преступную дорожку. Хочется верить и этим молодым людям. Может быть, они тоже станут честными тружениками. Только пока им, очевидно, придется отсидеть свой срок…

Вызываются новые свидетели. Проходят недалекие, жадные людишки, которые, хотели того или нет, стали прямыми пособниками преступления. У Каримовой и Столяровой Файбишенко, имевший собственную жилплощадь, снимал но комнате. Эти женщины, польстившись на деньги, даже не спросив фамилии, пустили жильца. Снятые комнаты преступник превратил в притоны. Здесь он заключал валютные сделки, укрывал ценности.

Инженер научно-исследовательского института Михаил Семенов вместе со своим знакомым Юрием Федоровым вступили в преступный сговор с Рокотовым. Семенов и Федоров согласились под видом дружинников помочь Рокотову отобрать у других спекулянтов золото и деньги. Взять бы этим молодым людям да задержать Рокотова и вместе с его партнерами доставить в милицию. Так нет, Семенов и Федоров соблазнились тысячью рублями, обещанными Рокотовым…

А дальше пошли совсем уже странные свидетели. Молодящийся, плотно сбитый мужчина бортрадист Тенгиз Круашвили рассказывает:

— С подсудимой Эдлис я познакомился в самолете во время рейса из Тбилиси. Эдлис дала свой адрес, приглашала заходить. Бывая в Москве, я с ней встречался. Однажды она вручила мне небольшой сверток. Просила привести его в Тбилиси и там передать ей. Эдлис сказала, что следующим рейсом тоже летит туда.

— Вам не показалось странным, почему ей надо было передавать этот маленький сверток вам, если она сама полетит в Тбилиси?

— Может быть, и показалось. Но у нас в Закавказье не принято отказывать женщине в ее просьбе, — сообщает галантный кавалер.

— Вы знали, что в свертке было четыреста восемьдесят три золотые монеты? — спрашивает прокурор.

— Вот именно, что не знал! — клянется Круашвили. — На следующий день я встретился с Эдлис в Тбилиси…

— И отдали сверток?

— Нет, я и не думал этого делать. Сверток я передал своему другу Жоре Гвиниашвили.

— Почему же чужой сверток вы отдали этому Гвиниашвили?

— Представьте, это же самое и Эдлис у меня спрашивала. Но я сказал ей: «Пойдем к Жоре, возьмем твой сверток». Пошли к Жоре, ждали весь день, но он не появился. Эдлис забеспокоилась, вызвала в Тбилиси Рокотова. Пошли мы к Жоре уже втроем и узнали, что он улетел в Баку продавать золотые монеты.

— Но почему ваш друг Жора решил торговать чужими ценностями?

— Вот и они у меня об этом спрашивали. Я им ответил: «Сам не понимаю. Но не волнуйтесь, прилетит Жора, недоразумение выяснится». А сам-то я прекрасно знал, что никаких монет им мой друг Жора не отдаст.

— Когда же вы все-таки поняли, что в свертке золото?

— Да тогда же в Москве, когда Эдлис дала сверток. Я вижу: маленький такой сверток, а тяжелый. Что же может быть там, кроме золота? Свинец в Тбилиси не возят, — разъясняет Круашвили. — Наконец прилетел из Баку Жора, монеты продал, привез деньги.

— Он отдал их Эдлис и Рокотову?

— Нет. Жора сказал: «Тенгиз, этих людей я не знаю. Уведи их туда, откуда взял. Ты мне отдал золото, я имею дело с тобой. У нас старые счеты. Помнишь, Тенгиз, ты брал у меня три года назад тридцать тысяч?

— Вы действительно одалживали у своего друга Жоры?

— Да, я тогда хотел купить автомобиль. Прилетел в Москву, вижу за машинами большая очередь. Пошел туда-сюда, зашел в ресторан. Одним словом, в Москве пропил пятнадцать тысяч.

— Как же вы умудрились пропить такую сумму?

— Ну, я не только пил, я кушал…

На свидетельском месте стоит редкий авантюрист, жулик. Вор, укравший у воров дубинку.

— Почему жулик? От всего этого я не имел ни копейки. Тем более, что в конце концов Жора отдал им деньги. Правда, не все. Они сосчитали и сказали, что Жора не додал им восемьдесят восемь тысяч. Он удержал с них мой долг.

— Но он удержал по спекулятивным подсчетам больше на пятьдесят восемь тысяч. Почему?

— Об этом говорить неприлично. В зале и так смеются. Шора сказал, что за три года наросли проценты…

В зале не смеются, в зале возмущаются.

— Вы продолжаете работать в гражданской авиации?

— А почему нет? — удивляется Круашвили. — Летаю одиннадцать лет, налетал столько километров, здоровье позволяет…

Потом в зале безутешно плачет Гульбагида Люкмановна Рзабекова (она же Ольга Жемалева). С первого взгляда это действительно несчастная вдовушка. На ее руках пятеро детей. Первый ее муж, Жемалев, при странных обстоятельствах утонул в море, второй, Рзабеков Давуд, оказался обманщиком.

— Этот Давуд по поручению своего родственника Шафи Аликперова специально женился на мне, чтобы обмануть честных людей Рокотова и Эдлис.

— Да какие же они честные!

Но у вдовушки свой взгляд на вещи:

— Рокотов и Эдлис — люди коммерческие, солидные, а Давуд — жулик. Со мною он всего прожил две недели. Это очень мало. Потом выманил у Рокотова и Эдлис семьсот тридцать золотых монет якобы для продажи, уехал в Баку и через друзей сообщил, что его там арестовали. А на самом деле он спрятался.

— Среди этих семисот тридцати монет не было ли ваших?

— Ну было там немного царских десяток. Они остались от бабушки.

— Валюту вы продавали?

— Да, однажды я купила и продала две шведские кроны.

Она долго и подробно рассказывает историю о покупке и продаже этих двух крон. Две шведские кроны — какая же это валюта! Это экспонат в коллекции школьника-нумизмата. Выясняется, что Рзабекова продала не две кроны, а две купюры по тысяче крон. И вообще спекулировала долларами, скупала золото. Привлекалась к судебной ответственности много раз. Но всегда оставалась на свободе: а что поделаешь, многодетная мать! Вот и продолжает она трудиться продавцом в промтоварном отделе. Кстати, на очень хорошем счету у директора универмага…

Михаил Иванович Новопельский — по масштабам этого процесса фигура мелкая. Свидетель Новопельский купил у обвиняемого Лагуна двадцать золотых монет.

— Лагун предложил мне купить монету для зубной коронки, — показывает Новопельский. — Я согласился. А он принес мне не одну монету, как договорились, а двадцать. Ну, я и подумал, не носить же Лагуну взад-вперед монеты. И купил все двадцать.

— Для протезирования зубов?

— Да, для протезирования.

Но если бы Новопельский вознамерился поставить золотые коронки всем лошадям целого эскадрона, то и тогда бы ему не потребовалось такого количества монет.

— У меня есть еще беззубая старушка мама, — находится Новопельский. — Потом я хотел сделать себе запасную челюсть.

— А зубы у вас целые?

— Слава богу, пока все целые. Но ведь на весь век своих зубов обычно не хватает.

— Да как же вы могли сразу вынуть двадцать восемь тысяч и отдать за монеты, которые в общем-то вам и не особенно нужны? — интересуется государственный обвинитель.

— Деньги у меня есть, — робко сообщает Новопельский.

— Вы сколько поменяли старых денег на новые?

— Это когда? При обмене сорок седьмого года или шестьдесят первого?

— Конечно же, при последнем обмене. Чего же теперь вспоминать сорок седьмой год!

— При этом обмене я ничего не менял. В декабре у меня был обыск и вместе с золотом почему-то забрали сто четыре тысячи рублей. А в сорок седьмом году я поменял двести тысяч.

— Откуда у вас скопилось столько денег? — спрашивает государственный обвинитель. — Давайте подсчитаем. В сорок седьмом году вы поменяли двести тысяч на двадцать.

— Вы меня не поняли, — поясняет Новопельский. — В сорок седьмом я получил двести тысяч. А поменял два миллиона рублей. Но это деньги не мои, а мамины.

— Мамины? Откуда столько? Где она работает?

— Моя мама несет общественную нагрузку. Она староста в церкви.

Но разве «общественный» староста может «заработать» два миллиона рублей? Не помогает ли ей зарабатывать деньги ее расторопный сынок? Новопельский заведует лесоторговым складом. Следствию известно, что только один покупатель, собираясь строить дачу, дал вороватому лесоторговому дельцу взятку в шестьдесят тысяч рублей.

После перерыва государственный обвинитель сделал заявление суду, что назначено следствие по выявлению источников доходов Новопельского. Немного позже государственный обвинитель сообщил, что органами Государственной безопасности проведены аресты спекулянтов-валютчиков в Тбилиси и Баку, будут привлечены к судебной ответственности многие свидетели по настоящему делу. По этим свидетелям давно уже тоскует скамья подсудимых. Зал встретил сообщение государственного обвинителя бурными аплодисментами.

СТЕРВЯТНИКИ ДЕРЖАТ ОТВЕТ

День за днем распутывает суд клубок преступлений банды валютчиков и спекулянтов. Кончилось время, когда члены шайки под покровом ночи лезли в тайники и на ощупь пересчитывали свои миллионы. Их теперь собрали всех вместе на виду у людей при ярком свете солнечного дня.

Да, в зале судебного заседания света вполне достаточно. То и дело вспыхивают юпитеры: московская студия телевидения готовит репортаж об этом процессе. И многие из наших читателей, очевидно, смогут на экранах телевизоров увидеть, как кусает до крови пальцы Ян Косой — Рокотов. Как молится аллаху скупщица золота Ризванова, считая это занятие вполне уместным не только в мечети, но и на скамье подсудимых. Как, изображая раскаяние, притворно рыдает перед судейским столом старый спекулянт Яков Паписмедов, как вдруг беспричинно начинает смеяться Владислав Файбишенко, прикидываясь придурковатым.

Впрочем, обвиняемые даже здесь, на суде, пытаются юлить, выкручиваться, валить вину на соседа по скамье подсудимых. Внезапный арест помешал участникам банды закончить очередную валютную сделку. Одни остались в накладе, другие — при барышах. Эдлис и Попов должны Рокотову 160 тысяч. Сто тысяч Рокотов им «простил». а 60 тысяч продолжает числить долгом. В свою очередь, супружеской чете Эдлис и Попову должен 67 тысяч Яков Паписмедов.

— С Паписмедова причитается и мне сто пятьдесят тысяч, — заявляет Ян Косой.

— Не сто пятьдесят, а сто двадцать, — протестует тот.

Даже на скамье подсудимых они пытаются продолжить свой мерзостный торг! Но как теперь Рокотову получить с Якова Паписмедова 150 тысяч, которые уже израсходованы на приобретение роскошного жилого дома в Тбилиси? Советские деньги, иностранная валюта, золото, которые фигурируют на процессе в качестве вещественного доказательства, скоро перейдут в сейфы Государственного банка. У преступников ничего не осталось: ни денег, ни чести, ни человеческого достоинства.

А совсем еще недавно они были миллионщиками. На двенадцать миллионов скупил и перепродал валюты Ян Рокотов, на 7 — Эдлис и Попов, на 3 — братья Паписмедовы, на миллион — Файбишенко… Над скамьями подсудимых стелется призрачный бриллиантовый дым. Называются астрономические цифры советских рублей, американских долларов, английских фунтов, западногерманских марок, итальянских и турецких лир…

Но было бы неправильным рассматривать этот процесс, как процесс только над группой крупных спекулянтов, скупавших и перепродававших валюту. Это процесс над отрыжкой проклятого прошлого, отрыжкой капитализма. Ведь именно по-капиталистически пытались жить в наше время эти ублюдки.

— Какова цель вашей жизни? — спрашивает государственный обвинитель у подсудимого Рокотова.

— Купить трехкомнатную квартиру в Москве, дачу под Москвой и дачу в Крыму. Хотел красиво жить.

— Что вы понимаете под этим?

— Иметь деньги и нигде не работать.

Купить, продать, сколотить миллион, потом еще один… В зале много людей. Это рабочие, служащие, студенты. Они просто не понимают того бога, которому поклонялись Рокотов, Файбишенко, Эдлис, Паписмедовы…

Идет допрос Рокотова. Ян Косой скучает, грустит. О чем? Он подробно рассказывает, как бакинские валютчики Шафи Аликперов и Давуд Рзабеков отобрали у него семьсот двадцать золотых монет, не заплатив ни фартинга. Как некая Татьяна, хранившая его деньги, в конце концов вытащила из чемодана сто восемьдесят тысяч и вышла замуж за другого валютчика.

Откуда же взялись эти люди, у которых нет, а может быть, никогда не было ничего нашего, советского, трудового? Откуда у них эта страсть необузданного стяжательства, этот возведенный в степень культ золотого тельца?

Когда, отвечая на вопрос государственного обвинителя, подсудимый Лагун сообщил, что окончил инженерно-строительный институт и аспирантуру, написал диссертацию, зал разразился дружным хохотом: так были дики, нелепы, противоестественны эти слова. Рядом сидит Шалва Паписмедов, который никогда не ходил в школу, не знает, что Земля круглая и вместо своей подписи ставит крестик. Но тщетно было бы искать хоть какую-нибудь разницу между ними. Это духовные братья, близнецы по мировоззрению, рабы долларовой «зелени» и золотых кругляшков. Дело не в образовании, дело в идейной убежденности, в моральной чистоте, в элементарной порядочности. А все это никогда не посещало растленные души торговцев и спекулянтов. Надежда Эдлис, так же, как и Лагун, имеет высшее образование, в свое время она закончила ГИТИС. Но какой след оставило у этой спекулянтки ее высшее театральное образование? Да никакого, разве что театральную позу на скамье подсудимых. Она сидит, вульгарно закинув ногу на ногу, размалеванная и помятая, точно Сонька из кинофильма «Заключенные».

Все эти люди сбиты на одну колодку, и в то же время разные пути привели их в этот зал. Яков, Илья и Шалва Паписмедовы — наследственные торгаши. Есть у нас категория лиц (и на это нельзя закрывать глаза), которые спекулируют помидорами, чулками, нейлоновыми шубками, — всем, что попадет под руку. Это наследники тех кулацких выродков, которых по приказу Ленина в восемнадцатом году ставили к стенке за спекуляцию хлебом. Нет, они не ушли из нашей жизни и не уйдут сами по себе! Шалва и Илья нигде не работали. У Якова, который числился экспедитором, при обыске изъяли сто пятьдесят тысяч рублей.

— Деньги мои, кровные, — твердит до сих пор Яков. — Мы их с женой собирали по копейке!

Но как можно собрать по копейке сто пятьдесят тысяч, когда во всей многочисленной семье Паписмедовых только один работник с весьма небольшим окладом?

Припертый к стенке вопросами государственного обвинителя, Яков Паписмедов вынужден признать:

— Да, я скупил и перепродал иностранной валюты на полтора-два миллиона рублей.

И тут же принялся корчить из себя дегенерата. Оказывается, он впервые слышит, что закон преследует спекуляцию валютой. В Тбилиси, по его словам, это преступлением не является.

— Один хочет продать — продает, другой хочет купить — покупает. Что же тут плохого? — недоумевает Паписмедов.

Ян Рокотов — неуч, тупица, усвоивший лишь одну истину: если деньги пустить в преступный оборот, они дадут прибыль. Ян Косой держал в руках книги Пушкина и Толстого, Золя и Бальзака. Держал, но, конечно же, не читал. Он узнал, что есть люди, которые проводят время за пустым, бесполезным, с его точки зрения, занятием — за чтением. Они за хорошую книгу в цене не постоят. И Ян Косой на Кузнецком мосту и в Столешниковом переулке спекулировал подписными томами, редкими изданиями. Знает Ян Косой не только известных писателей. Ему известны фамилии выдающихся композиторов, ученых. Возле памятника Тимирязеву он скупал доллары у стиляг по кличке «Утюг», «Штатник», «Совнархоз». У памятника Чайковскому «Будьздоровчик» и «Граф» продавали ему золотые монеты…

Владислав Файбишенко два года был одним из ближайших друзей и сподручных Яна Косого. Вместе они сидели в ресторанах, развлекались.

— Что собой представляет ваш друг? — спрашивает у него государственный обвинитель. — Каковы его интересы, взгляды на жизнь?

— Не знаю, — отвечает Рокотов. — Мы с ним никогда не беседовали на отвлеченные темы.

Отвлеченными темами Ян Косой считает все то, что не имело отношения к валютным сделкам.

А что стоит одно только их первое знакомство!

— На улице Горького, — рассказывает Ян Рокотов, — ко мне подошла Ляля и предложила купить десять рубашек иностранного производства. Я согласился. Она обещала принести товар к телефону-автомату на улице Пушкинской…

— Кто такая эта Ляля?

— Да как вам сказать! Молодая особа, любит, чтоб ее угощали выпивкой и закуской. Так вот, я пришел к телефону-автомату, но вместо Ляли появился возбужденный молодой человек. Это и был Файбишенко. «Вы ждете Лялю? Она не придет, — сказал Файбишенко. — Эта особа пыталась меня провести за нос. Я ее познакомил с иностранцем, который хотел немного поразвлечься в женском обществе, а она между делом превысила свои полномочия, стала скупать у него рубашки, которые он обещал уступить мне. Так что рубашки вы купите у меня, а не у Ляли».

Ян Косой купил рубашки у Файбишенко. И с той поры Рокотов покупал у Файбишенко все подряд: доллары и импозантные помочи, техасские брюки и фунты стерлингов. На «отвлеченные» темы они не говорили. Даже в ресторанах и такси они вели сугубо деловой разговор, выторговывая лишний рубль на долларе и полтинник на шведской кроне.

А кто такой Файбишенко, суд установил без помощи Яна Косого. Четыре года назад окончил энергетический техникум. По распределению ехать отказался. Принялся бегать за иностранцами, знакомил их с легкомысленными, продажными девицами, в награду за это получал галстук, ручку, жевательную резинку, поношенную сорочку. Потом подарки стал продавать другим стилягам. Появились деньги. Их пустил в оборот…

Бездельник, стиляга, на глазах у своих родителей превращался в сутенера, спекулянта, валютчика. Его папу вызывали в милицию, предупреждали, что сын плохо кончит. Но отец, от горя перенесший два инфаркта, был бессилен хоть как-то повлиять на сына. И тогда он решил выгнать из дома свое единственное чадо. Но не на улицу. Отец разменял свою квартиру и выделил бездельнику отдельную комнату на Солянке. Он теперь не мог сказать сыну: живи, как надо. Он сказал: «Живи, как знаешь».

Файбишенко-младший уже знал, как ему жить. Чтобы создать у милиции видимость занятого человека, он решил поступить в вуз. Бездельник купил справку о сданных экзаменах и пытался подать документы в энергетический институт. Был разоблачен, угодил под суд и получил два года. Кто-то посчитал приговор слишком строгим и два года отсидки были заменены ему годом исправительно-трудовых работ. Дальше — больше. Исправительно-трудовые работы были вообще заменены условным наказанием с годичным испытательным сроком. И именно за этот испытательный год Файбишенко скупил и перепродал валюты на миллион рублей…

В затылок Рокотову сидит на суде его закадычный друг, автор кандидатской диссертации Иустин Лагун. Теперь Лагун пытается спрятаться за хилой спиной Рокотова, взвалить на нее и тяжесть своей вины. Отводя глаза от государственного обвинителя, Лагун говорит:

— Я молодой ученый, считаю для себя просто неприличным сидеть на одной скамье с Рокотовым.

Нет, почему же неприличным! И хотя Лагун совершил намного меньше валютных сделок, чем Рокотов, его законное место на скамье подсудимых и даже не сзади «Яна Косого», а рядом с ним. Именно Лагун в свое время разъяснил мелкому жулику Рокотову, что выгоднее спекулировать не обносками с иностранцев, а валютой. Лагун дал первый урок Яну Косому, скупив при нем доллары у туриста и тут же перепродав их некоему Абдулле. Потом Лагун отошел в сторону. Нет, конечно, он не одумался, он просто решил, что каштаны из огня лучше и безопаснее таскать чужими руками. Лагун все время бегал за Рокотовым и клянчил деньги на выпивки, на гулянки.

Жена Лагуна — Элеонора окончила хореографическое училище и решила устраиваться в театр. Лагун снова побежал к Яну Косому:

— Подари десять тысяч, нужно кое-кому подмаслить.

— И вы дали взятку? — спрашивает судья.

— Это была не взятка, — изворачивается Лагун. — Мы одолжили пять тысяч работникам театра. А остальные пять тысяч израсходовали на товарищеский ужин с участием работников отдела кадров.

Теперь Элеонора — актриса театра. Днем она сидит в зале судебного заседания и, чтобы не терять зря времени, спицами вяжет кружева. Балерине скучно: все, о чем говорится на суде, ей давно известно. А за свое место в театре она спокойна: деньги уплачены. Надо думать, в ближайшее время она убедится, что для ее спокойствия нет никаких оснований.

А ее «ученый» муж, ища сочувствия, продолжает плакаться со скамьи подсудимых:

— Я занялся махинациями, потому что нуждался.

— В чем?

— Ну, жену надо было устроить в театр. Рокотов обещал купить машину и записать на мое имя. Я бы ею тоже пользовался. Потом он мне обещал подарить шестьдесят тысяч, чтобы я мог купить себе трехкомнатную кооперативную квартиру. Прошу суд учесть, что я не какой-нибудь тунеядец, я писал диссертацию, имею научные работы. Я трудился.

На суде выяснилось, как трудился Лагун. Он работал на строительной площадке, когда сошелся с пожилой женщиной Еленой Ивановной. Она занимала высокий пост: была заместителем директора научно-исследовательского института.

Вот как у нас иные беспринципные, морально разложившиеся руководители выдвигают своих собутыльников, приятелей, щедро раздают должности, оклады. Вскоре Лагун стал уже сотрудником научно-исследовательского института, был назначен главным инженером отдела, получил возможность писать, разумеется, не без посторонней помощи, кандидатскую диссертацию. О том, как «работал» Лагун, показывает Рокотов:

— Очень часто Лагун не ходил в институт. В этих случаях он звонил по телефону Елене Ивановне: «Голубушка, у меня что-то после вчерашнего болит голова. Я лучше посижу дома».

Эта женщина совершила тяжелое должностное преступление. Более того, выступала посредницей в валютных сделках Лагуна. И что же? Недавно она получила повышение. На этом процессе она только свидетельница. Не слишком ли незначительная роль отведена ей в данном судебном разбирательстве?

…Суд идет! Он воздаст должное стервятникам, которые пытались возродить в наше светлое социалистическое время хищнические буржуазные нравы, мерзкий уродливый быт, похороненный в нашей стране много десятилетий тому назад. На голову преступников тяжелыми камнями падает гнев и возмущение общественности[2].

1961 г.

ЧТОБЫ БЫЛО НЕУДОБНО

Недавно из нашего дома выехала какая-то межрайонная контора, а освободившееся помещение отдали булочной. Домовая общественность встретила с интересом надвигающиеся перемены. От конторы нам не было никакого проку, а тут каждое утро будут свежие нарезные батоны, хлеб орловский, московские бублики — и все под рукой.

В дни открытия булочной жильцы проснулись необычайно рано. И вовсе не потому, что каждому хотелось поспеть к торжественному впуску в булочную первого покупателя. Жильцов переполошил зычный бас, с каким обычно в стародавние времена в темном переулке у обывателя отбирали шубу. На этот раз под нашими окнами, к счастью, никого не грабили. Просто к служебному входу подъехал автофургон, и шофер Алпатов, молодец богатырского роста, выражал свое удивление тем обстоятельством, что его не встречают. Молодец бил в дверь своим латунным кулаком и кричал, обнаруживая знакомство с текстом знаменитой сказки Петра Ершова:

Эй вы, сонные тетери!

Отпирайте брату двери!

Сонные тетери словно ждали специального приглашения и тут же выскочили на улицу. Впрочем, оказалось, что это никакие не тетери, а обыкновенные женщины в серых халатах.

В порядке шутки шофер стал подставлять им ножку, не допуская до фургона, отчего женщины принялись визжать и смеяться…

Между тем из окон стали недовольно выглядывать разбуженные жильцы. А пенсионер Запрягаев выбежал на балкон своего пятого этажа, как был, в ночном колпаке и халате и нервно крикнул вниз:

— Товарищи, нельзя ли потише? Шести часов еще нет, а вы безобразничаете!

— Какой граф выискался! — зло огрызнулся шофер Алпатов. — Люди ему хлеб к завтраку обеспечивают, а он еще лается, оскорбляет!

Нет, уж лучше бы пенсионер Запрягаев не делал своих замечаний! Назавтра шофер с булочницами, словно в отместку, устроили у магазина настоящий бедлам.

Пожаловались жильцы в торг. Не помогло. Обратились в милицию. А что может сделать милиция? За то, что рабочие, разгружая хлеб на рассвете, кричат, смеются, в ссылку не отправишь и даже пятнадцати суток не дашь. Попробовали говорить с рабочими по-доброму, по-хорошему, а те в ответ:

— Подумаешь, дворянство! Что же теперь прикажете нам на рты замки повесить? Или вы на своей работе не смеетесь, не разговариваете?

Теперь в нашем доме люди пьют успокаивающие лекарства и вспоминают о том блаженном времени, когда на первом этаже помещалась тихая контора, не причинявшая нам никаких забот.

Однако в нашем доме бывают не только огорчения, но и радости. Так уж устроен этот лучший из миров! К примеру, жилец из четвертого подъезда Геннадий Яковлевич по лотерее мотоцикл с коляской выиграл. Наши сердца наполнились гордостью, когда обладатель счастливого билета привел во двор свое оранжевое трехколесное чудо. До позднего вечера Геннадий Яковлевич, радуясь своей удаче, запускал мотор, который отчаянно тарахтел и кашлял едкими шлейфами дыма.

Первое время тактичные жильцы, понимая возбужденное состояние счастливца, не делали ему никаких замечаний и сносили неудобства. А неудобства были немалые. Теперь жильцы не могли отдыхать не только после шести часов утра, когда их будили «сонные тетери» из булочной, но и до самой полуночи, когда Геннадий Яковлевич заканчивал, наконец, ходовые испытания мотоцикла. Испытания эти шли не всегда успешно. Все подступы к нашему парадному подъезду были залиты отработанным машинным маслом, завалены гайками, какими-то пружинами, которые действовали с таким же коварством, как спирали Бруно. А неделю назад наш мотоциклист пригласил бригаду халтурщиков и тайно за одну ночь прямо на детской площадке возвел уродливую пятиугольную будку. Утром, разбуженный прибытием хлебного фургона, пенсионер Запрягаев выглянул в окно и увидел этот жестяной гараж, возле которого Геннадий Яковлевич распивал магарыч со своей левой бригадой.

— Да как вам не стыдно, молодой человек! — закричал пенсионер. — Здесь же играют дети. И потом как теперь ходить? Ведь неудобно…

— А мне наплевать на ваше «неудобно»! — взбеленился Геннадий Яковлевич. — Вы полагаете, мне удобно возиться с техникой под открытым небом? Надвигается сезон дождей, и мне свои удобства дороже. А вам места хватит, как-нибудь пройдете. Не фон-бароны!..

Люди, которым свои удобства дороже, а на остальных «наплевать», ездят не только на выигранных мотоциклах. Гораздо чаще они пользуются городским транспортом. На остановке «Техникум» в троллейбус маршрута номер семь вошел мужчина средних лет весьма неприятной наружности. Он имел такой вид, будто его за какую-то страшную провинность по старинному обычаю обмазали дегтем, вываляли в перьях, посадили на шест и полдня таскали по всему городу. На самом же деле гражданина на шесте не носили. Вчера вечером он напился до выпадения памяти, ночь провалялся под забором, а теперь следовал по своим опохмельным заботам.

Войдя в троллейбус, неряха перепачкал платья двум женщинам и посадил масляное пятно на пиджак модно одетого человека, следовавшего сниматься на «Мосфильм».

— Как вы смеете заходить в троллейбус в таком виде! — закричали пассажиры. — Выйдите, отряхнитесь!

— Это вы выйдите! — гаркнул грязнуля. — Берите такси, кому неудобно.

Так и доехал он до конечной остановки. Громко посмеивался и кричал шарахавшимся от него людям:

— Подумаешь, наследные принцы к нам понаехали! Кого беспокоит, может вызвать такси.

Гражданин в перьях — лицо, понятно, сугубо частное. Но иной раз точно так же ведут себя и должностные лица, рассевшиеся со всеми своими удобствами в служебных креслах.

Старичку пенсионеру для какой-то служебной надобности потребовалась справка, что он есть действительно он, а не кто-нибудь иной. Направляется старичок в домоуправление. Не проходит и двух часов, как паспортистка пишет ему справку. Пишет, как говорится, тяп-ляп. В фамилии посетителя сделала ошибку и вдобавок посадила большую кляксу.

— Может быть, перепишете? — просит старик. — Все-таки документ, а ничего непонятно…

— Кому надо, поймут! — отрезает паспортистка. — Ступай, не морочь мне голову. Следующий!

Старик тащится через весь город в другое учреждение. Справку у него, конечно, не принимают. Возвращается старик к паспортистке:

— Вот видите, справку не взяли. Говорят, недействительная.

Старик, которого вздорная дама заставила мерить городские кварталы, говорит спокойно, а дама почему-то взрывается:

— Что это вы тут все болтаетесь, мешаете работать! Вы что, у меня один? Или вы, может быть, отставной фельдмаршал и требуете особого обхождения?

В этом же доме случилось еще одно происшествие, о котором жильцы узнали из объявления, вывешенного в пятом подъезде:

«Кто взял шапку механика по лифтам, принесите ее в диспетчерскую. Лифт не будет работать, пока шапку не принесут. Механик Веремеев».

И лифт действительно не работает. День. Второй. Третий. А на четвертый делегация жильцов отправляется по указанному в объявлении адресу. В составе делегации известная ткачиха, педагог и бухгалтер.

— Вы с шапкой? — нахально встречает их механик Веремеев.

— Нет, без шапки.

— Тогда о чем разговор?

— Как о чем? Какое отношение имеет ваша шапка к нашему лифту? Вы обязаны включить механизм. Ведь люди ходят на девятый этаж пешком. Старики, дети…

А Веремеев твердит свое:

— Пока не найдете мне шапку, будете топать по ступенькам, как миленькие. Ничего с вами не случится. Не в пажеском корпусе воспитывались!..

Потребовалось вмешательство ответственного работника райисполкома, чтобы образумить забастовавшего механика. Теперь жильцы поднимаются на свои этажи с опаской. А что, если у Веремеева пропадет перочинный ножик или, что еще хуже, часы? Тогда он наверняка заколотит подъезд и предложит гражданам общаться с внешним миром через окна. Вполне может так поступить. Ведь за его возмутительное поведение он вовсе не получил взыскания. У нас установлена уголовная ответственность за мелкое хулиганство, а вот за мелкое хамство взыскивать как-то совсем не принято. Между тем стоит с утра встретиться с одним грубияном, и на весь день портится настроение, валится работа из рук, омрачается отдых.

А хам продолжает поступать так, как ему удобно. Продавец швыряет на прилавок кофту, а покупательница просит показать другой расцветки. Но показать другую вещь — это значит сделать лишних пять шагов, тянуться к верхней полке. А неохота. Лень. Неудобно. Продавец злится:

— Бери, что дают. А не хочешь покупать, и не надо. Ишь, баронесса!

…У человека захворал сын. Он звонит в справочную, просит дать номер больницы. Дежурная что-то невнятно кричит в трубку.

— Повторите, пожалуйста!

Но человек уже слышит короткие гудки. Дежурной ровным счетом наплевать, понял ли ее клиент, успел ли записать номер. Она не обязана. Она, видите ли, не должна. Она не может повторять всякому!

— И вообще не воображайте себя маркизом!

Действительно, взволнованный отец, который тщится узнать больничный номер, маркизом не является, Старик, которого весь день гоняют со справкой, — бывший старшина, а вовсе не бывший фельдмаршал. В доме, куда возит хлеб шофер Алпатов, бароны и графы не проживают. Там живут токари и инженеры, геологи и студенты. Но ведь советские люди, люди труда, требуют к себе гораздо большего уважения, чем коронованные особы. Они этого заслужили. И надо, чтоб в нашем доме, в нашем учреждении, в магазине, на улице — всюду было неудобно не нам, а хамам.

1972 г.

ПОВЕСТЬ О ВЕЧНОМ СТУДЕНТЕ

Доподлинно известен день, когда Эдик Осипов привел к убеждению, что демократии, как таковой, не существует. Эта мысль явилась к нему восемь с половиной лет назад на контрольной по графике. Эдик, быть может, и не подарил бы миру своего неожиданного открытия, если бы подготовился к контрольной получше. А тут Эдик глядел по сторонам, ловил мух и никак не мог сообразить, что, собственно, хочет от него преподаватель. Эдика могло спасти только чудо. И чудо явилось к нему в виде черновика работы соседа, который он перед самым звонком положил на кафедру. Но преподаватель заметил липу:

— Работу принять не могу: не ваша!

— Как это не моя? Вот видите, тут я расписался.

— Подпись ваша, а почерк не ваш.

Другой бы на месте Эдика сгорел со стыда, а Эдик даже не покраснел.

— Каким почерком хочу, таким и пишу! — закричал он. — Не старое время.

Преподаватель не стал пускаться в теоретические дебаты. Хотя время было действительно не старое, он вкатил Эдику единицу, какую получали нерадивые ученики еще во времена Славяно-греко-латинской академии. Осипов побежал в деканат:

— Почему я должен обязательно писать своим почерком? Разве можно при таких требованиях считать свободу личности обеспеченной?

Эдик решил спекулировать на уважении наших людей к демократическим принципам и справедливости. Что бы он ни натворил, отвечать он не хочет. Он хочет спрашивать:

— Покажите, где же та статья, уложение, циркуляр, какие запрещают мне поступать именно таким образом?

Некоторым казалось, что Эдик пытается шутить. Но какие тут могли быть шутки, когда спустя несколько дней он оборвал седого профессора, который пытался сделать ему справедливое замечание.

— Мы все равны перед законом, — сказал Эдик обомлевшему ученому. — Почему профессора пытаются поучать студентов вместо того, чтобы самим перенимать у них современную этику и мораль?

Однако перенимать у Эдика не только профессорам, но и студентам было нечего. Не прошло и трех месяцев, как Эдик поступил в технологический институт пищевой промышленности, а на него было уже подано восемнадцать рапортов от студентов и преподавателей, которые рисовали его как бездельника и демагога.

И Эдик взялся за перо, за то самое перо, которое бездействовало так долго на лекциях и классных занятиях. Он написал жалобу в министерство.

Оказалось, что жалоба его лжива. Выяснилось также, что сутяжничает Эдик Осипов не впервые. За год до этого он закончил школу в Тбилиси. И хотя в его аттестате красовались две тройки и совсем не было пятерок, Эдик посчитал, что он вполне заслужил золотую медаль. На школу Эдик пожаловался в гороно, а когда там признали его претензии вздорными, он писал еще и в горком.

Разобравшись во всей этой истории, работники министерства убедились, что поведение Эдика Осипова крайне непристойное. Но почему-то они все же сочли возможным оставить его в институте. Эдуарду взяться бы за ум, но он посчитал, что все его возмутительные поступки нашли понимание в министерстве. Он по-прежнему дерзил профессорам, бездельничал на лекциях, хулиганил. Комсомольское собрание группы попросило ректора освободить институт от Эдика. А вскоре последовал и приказ.

Эдик опять отправился в министерство:

— Заступитесь, пожалуйста. Вы меня оставили в институте, а директор взял да и выгнал. За то, что я борюсь за демократические принципы.

Теперь он являлся в министерство в девять, а уходил в шесть. Полный рабочий день он околачивался в коридорах и кабинетах. Он просил и грозил.

— Раз у человека такое упорство, — значит, он действительно хочет учиться, — рассудили в министерстве.

Как гласил приказ, «студент Э. Осипов в порядке исключения» был переведен в технологический институт мясной и молочной промышленности. Но на первом же экзамене он получил двойку.

— Я не согласен! — крикнул Эдик преподавателю, вырывая из его рук ведомость. — Мои знания куда лучше ваших!

И на глазах экзаменующихся и экзаменаторов студент разорвал ведомость в клочья.

Следом за этим он совершил десятки возмутительных поступков, из которых самым невинным была попытка ударить коменданта общежития. О его пребывании в институте мясной и молочной, промышленности красноречиво рассказывает его личное дело:

«октябрь — отчислен по личной просьбе,

декабрь — восстановлен студентом первого курса,

январь — исключен из института за нарушение трудовой и учебной дисциплины и академическую неуспеваемость,

март — зачислен на первый курс заочного отделения того же института,

июнь — отчислен в связи с переходом в Тбилисский политехнический институт».

Дальнейшая одиссея Эдика разворачивалась, однако, не в Тбилиси, а в стенах Московского авиационного института. Как сюда он проник, уму непостижимо. История тем не менее сохранила память о том, что на первых порах своего обучения он пользовался всеми щедротами демократии. Он никогда не состоял в профсоюзе, но получил от профкома безвозмездную ссуду. Не являясь также членом кассы взаимопомощи, он и там успел кое-что перехватить.

О двухмесячном пребывании Эдуарда Осипова в МАИ сохранилось два документа: фельетон в студенческой газете да грозный приказ ректората, который в назидание остальным был оглашен на всех факультетах, курсах и в группах.

Эдику ничего не оставалось делать, как направить свои стопы по знакомой дорожке — в министерство. И вот он снова грозил стереть в порошок всякого, кто попирает свободу учащейся личности.

— Но вы уже занимались в четырех институтах, нужно ли вам тратить время на пятый?

— Мне не нужен пятый, мне нужен четвертый. Восстановите меня в МАИ. Авиация — моя страсть, крылатая мечта юности. Без авиации я помру.

Министерским товарищам очень не хотелось, чтоб у них на глазах погиб еще не старый мужчина. Они решили послать его в Казанский авиационный институт и даже снабдить его деньгами на дорогу. Но Эдик решительно запротестовал:

— Я не могу переезжать в Казань: у меня больная мама в Тбилиси.

— Так поезжайте в Тбилиси.

— В Тбилиси ехать тоже не могу. Я дал сам себе слово появиться в Тбилиси с дипломом авиационного инженера. Пусть едут из Москвы те, кому здесь делать нечего.

На этот раз министерство было неумолимо:

— Не хотите ехать в Казань, так идите куда хотите и живите, как знаете.

И Эдик стал жить, как знает. Он написал много жалоб в организации, не имеющие никакого отношения к вузам. На бесплодную переписку у него ушло два года. О работе Эдик не думал. Он доказывал, что является последовательным борцом за правое дело. Он писал, что в силу этого обстоятельства никто не имеет права бросить его на произвол судьбы.

И добрые сердца министерских дядей не решились бросать бездельника на произвол судьбы. Великовозрастный студент проследовал с официальным направлением в Харьковский авиационный институт для того, чтобы осуществить свою давнишнюю мечту — поучиться на конструктора самолетов. Но и в новом вузе Осипов удержался всего девять дней. Слепая ненависть к комендантам студенческих общежитий с годами, оказывается, у него не прошла. Вспомнив молодость, он кинулся с кулаками на человека, занимающего сей скромный пост в Харьковском авиационном институте. Потом он оскорбил декана и накричал на ректора. Оставить стены ХАИ Эдик отказался. Из института он был выпровожден дружинниками.

Вернувшись в Москву, Эдик решил, что теперь на-настала как раз пора объясниться с самим министром. К министру Эдик, правда, не попал, но проник к его заместителю. Заместитель министра долго пытался выяснить, чего же хочет посетитель. А посетитель говорил о правах, гарантированных Конституцией советским гражданам. При этом он так кричал на собеседника, что создавалось впечатление, будто заместитель министра и бездельник, выгнанный из многих вузов, поменялись местами.

— Пишите мне справку, что вы отменяете статью Конституции, дающую нам право на образование! — требовал Эдик.

Заместитель министра решил прекратить разговор. Но не тут-то было. Эдик объявил, что не уйдет, пока не получит либо направление еще в один вуз, либо документ об упразднении Конституции.

Заместитель министра вызвал двух вахтеров. Но хулиган без труда раскидал хилых стариков. Тогда пригласили милиционера.

— Вот вам и демократия, — злорадствовал Эдик. — К вам идут заявители, а вы их в тюрьму!

Милиционер выпроводил Осипова на улицу и отпустил на все четыре стороны. Но Эдик тут же возвратился в министерство.

— Я ищу правды, — твердит он вновь, — правды, которая дала бы мне возможность пользоваться благами 121-й статьи.

О последующих статьях, обязывающих граждан честно относиться к общественному долгу, Эдик почему-то не упоминает.

А работники министерства все продолжают уговаривать лоботряса:

— Поезжайте домой к своей больной матушке. Ведь вы так долго не виделись. Поступайте работать.

— Хочу учиться в моем любимом московском, — отвечает вечный студент и так же, как и девять лет назад, продолжает обходить приемные.

1955 г.

ГИБЛОЕ ДЕЛО

В пятницу литературный еженедельник напечатал документальный сценарий Харитона Порытнева, а уже в понедельник автор в поисках новых сюжетов подкатил на такси к зданию городского суда. Здесь Харитон Иванович давно уже считался своим человеком.

— Видел, читал! — приветствовал его судья Павел Андреевич Тугошин. — И не переставал удивляться. Казалось, что уж можно было рассказать об этом странном Габецком, который ночью проник в зоомагазин, выпустил из клетки канареек и вывел прогулять дикобраза. А вы тут такое, батенька, раскрутили, ну чисто Федор Михайлович Достоевский!

— Вот и на студии, говорят, заинтересовались, — сказал Порытнев, не почуяв скрытой иронии.

И судья и модный драматург — оба были маленькие, кругленькие, лысенькие. На этом их сходство, собственно, и кончалось. Вес и возраст не мешали Харитону Ивановичу скакать по лестнице через две ступеньки, вертеться юлой и тараторить без умолку. Павел Андреевич, напротив, говорил медленно, движения его были неторопливы, а когда он восседал в высоком судейском кресле, то напоминал статую, высеченную из камня.

— Нет ли у вас еще чего-нибудь такого для многосерийной вещи, которая могла бы прозвучать, вызвать здоровый резонанс с большой воспитательной отдачей? — искательно спросил Порытнев. — Ну, вы сами понимаете, что надо.

Что надо Порытневу, Павел Андреевич понимал.

— Дел о грабежах со взломом у нас давно нет, — ответил Павел Андреевич. — Но сейчас будем разбирать поучительнейшую историю. Иск технического секретаря Елены Гавриловны Ледовой к заводу «Восход». Интересы завода представляет начальник бриза Вадим Герасимович Хворостов, у которого она работала и на кого, собственно, жалуется…

— Принуждение к этому самому? — оживился Порытнев.

— Нет, Хворостову тридцать три года, а его сотрудница — дама на возрасте. Трудовой конфликт.

— Гиблое для сценария дело, — молвил драматург, и глаза его потухли.

— Да, но таких «гиблых дел» великое множество. Только и знаем, что увольняем и восстанавливаем. С одной стороны, многие администраторы плохо знают трудовое законодательство, с другой…

— Тусклая перспектива, — грустно вздохнул Порытнев. — Ну так раз уж приехал…

Пока оглашалось исковое заявление, Харитон Иванович грустно смотрел в окно. Какой-то озорник вымерял своими ботинками глубину первой весенней лужи, мужчина в овчинном тулупе нес на плече полосатый матрас, на телеграфных проводах сидели голуби. «Увольнять не имеют права… — доносились до Харитона Ивановича обрывки фраз. — Через два года мне идти на пенсию… Шесть раз получала денежные премии…»

— Ответчик, вы иск признаете? — спросил судья.

— Ни в коем случае! Эта склеротическая растяпа, эта выжившая из ума бестолочь…

— Меня оскорбляют! — взвизгнула Лепова. — Воды!..

Судья грозно постучал карандашом по графину:

— Если вы допустите еще хоть один личный выпад…

— Личный выпад? — удивился начальник бриза. — Я даю своей подчиненной объективную производственную характеристику…

— Говорите по существу. Премии истица получала?

— Разумеется! — охотно подтвердил Хворостов. — Но, заметьте, когда ей выдавались премии? Лишь на праздники: под Новый год или к Маю. Тут уж, как заведено, все получают, списком. А чтобы этой Леповой отдельно премию давать? Смешно. Сначала она работала плохо, а потом все хуже и хуже. К примеру, за полгода приняла от разных лиц сорок шесть заявок на изобретения, сунула их куда-то в стол и забыла.

Вадим Герасимович зло взглянул на секретаршу и стукнул себя кулаком по лбу, издав бильярдный звук.

— Опять оскорбляет! — крикнула Елена Гавриловна. — Сам дурак!

— Я, кажется, стучу по своей голове, а не по голове истицы! — огрызнулся Вадим Герасимович. — И прошу отразить этот факт в протоколе во избежание кривотолков.

— Вы утверждаете, — спокойно сказал судья, — что за полгода истица не передала вам ни одной из сорока шести заявок. Почему же вы их у нее не потребовали?

— Она же мне не докладывала, в том-то все и дело! Я был уверен, что ничего к нам не поступает. Откуда бы мне знать, что кто-то там что-то выдумывает, изобретает?

— Чем же тогда занималось бюро и вы лично, если не было рассмотрено ни одного рацпредложения? — спросил народный заседатель Гусев, бригадир монтажников.

Вопрос застал представителя завода врасплох:

— Как вам сказать! С утра придешь, делать вроде бы и нечего. А потом, знаете, то да се. Как закрутишься, так и крутишься весь день. Еще и назавтра остается.

— М-да!.. — значительно изрек судья Тугошин.

— А почему вы, собственно, интересуетесь, как я работаю? — спохватился Вадим Герасимович. — У меня свое руководство есть. Оно в курсе. Мне, граждане судьи, ведь не только по праздникам премии выдают. Как я подчеркивал вам в своем докладе…

— Никаких докладов, Хворостов, вы нам здесь не читайте. Не забывайте, где вы находитесь, — остановил его судья, — У вас есть еще претензии к Леповой?

— Извольте! Лепова поднарядилась печатать курсовые работы моим студентам…

— Каким студентам?

— Я кандидат наук, имею еще полставки в институте Так вот Лепова отдает студенческие работы в машбюро под видом служебных бумаг. Там печатают, а она со студентов берет деньги и кладет себе в карман…

— А вы занимаетесь со студентами в те самые часы, которые должны отдавать работе с заводскими рационализаторами, и кладете себе в карман деньги, которые получаете и от завода и от института. Как же это понимать? — спросил Гусев.

Начальник бриза побледнел.

— Товарищ судья, я протестую! — крикнул он запальчиво. — Почему этот человек все время подбрасывает мне реплики?

— Пора бы вам понять, что это народный заседатель, — сказал Тугошин. — Он имеет право…

Драматург Порытнев давно уже ерзал на стуле. Он захлопнул блокнот, в котором так и не сделал ни одной записи, и уныло взглянул на улицу! Мужчина с матрасом давно уже скрылся из вида, зато у лужи появилась рассерженная женщина. Она схватила мальчугана за шиворот и, награждая его тумаками, потащила домой. Порытнев окончательно заскучал и отправился курить в коридор.

Когда драматург появился в зале, суд уточнял обстоятельства прогулов, за которые, собственно, и уволили Лепову.

— Никаких прогулов не было! — нервно объясняла секретарша. — Однажды по просьбе Вадима Герасимовича я ходила за воблой…

— При чем здесь вобла! — взорвался Хворостов. — Вы, Лепова, в сторону суд не уводите! Люди здесь собрались серьезные, занятые, время из-за вас тратят, а вы мелете всякую чепуху!

— Почему чепуху? — остановил его Тугошин. — Итак, Лепова, вас посылали за воблой…

— Никто не посылал, — ответил вместо Леповой Вадим Герасимович. — Как-то раз я встречаю ее в магазине в рабочие часы. В очереди стоит. «Воблу, — говорит, — выбросили». Ну, я и подумал, раз уж она безобразничает, нарушает, то пусть купит и на мою долю рыбки килограммчика полтора.

— А еще я ходила искать весла, — вставила Елена Гавриловна, осмелев. — Он же, Хворостов, меня и посылал…

— Это и было связано с поступившей заявкой? — осведомился Гусев.

— Да нет. Начальник купил себе лодку без весел, хотел в отпуск куда-то плыть. Вот я и наведывалась то в магазин «Динамо», то в спортклуб «Водник».

— У меня были дела, а она все равно бездельничала, — пояснил Хворостов. — Ну, сходила раз там пять за веслами. Так ведь все равно ничего не нашла…

— Что-то вы, Хворостов, явно не туда гребете, — сказал судья и объявил перерыв.

В коридоре Тугошин столкнулся с Порытневым.

— Как нравится дельце? — осведомился Павел Андреевич. — Ну, и порядочки в этом бризе! Кого, по-вашему, надо увольнять за безделье — секретаршу или ее начальника? А ведь подобных контор, где люди неизвестно чем занимаются, у нас немало. Вот бы вы всей силой искусства…

— Контор-то немало, — безо всякого энтузиазма согласился драматург. — Да что тут писать? Ну теряют там всякие бумаги, весла ищут по городу, за воблой в магазине стоят… Что за мораль выведешь из этой тощей воблы? Даже никакого принуждения к этому самому нет… Гиблое для сценария дело.

— Ну, как знаете, — недовольно сказал Тугошин. — Вам, писателям, конечно, виднее.

— Да, да. Вот адвокат Подшишкин сообщил мне только что потрясающую новость. От кого-то он слышал, что прохожие задержали зубного техника, который вез по городу на велосипеде свою мертвую бабушку. И знаете, вовсе не убивал старуху. Она скончалась от простуды, а техник, у которого на сберкнижке семь тысяч, пытался вывезти бабушку в лес и там подбросить. Чтобы сэкономить на поминках.

Судья брезгливо поморщился.

— Вы представляете, какие моральные глубины тут можно вспахать! — захлебнулся от возбуждения Харитон Иванович. — Жестокость молодого человека, неуважительное отношение к прямым предкам, бдительность рядовых граждан… Словом, Раскольников в наши дни! Четыре серии обеспечены!

Порытнев откланялся и шариком покатился к выходу. У вешалки он оглянулся и крикнул судье:

— Так если у вас появится что-нибудь такое актуальное, общественно значительное, обязательно звоните. Помните наш уговор.

1973 г.

ОБМАН С ГАРАНТИЕЙ

Одно время в нашей квартире проживал весьма расторопный человек дядя Кеша. Работал он в разных местах, но нигде особенно не задерживался.

— Все ищу работу с гарантией, — объяснял он друзьям.

— Это как с гарантией?

— Очень просто. Мне по душе лишь та работа, где обеспечен «хек-трик».

В футболе «хек-триком» называют тройной успех спортсмена, когда ему в одной игре удается трижды поразить ворота противника. Но дядя Кеша имел в виду совсем не футбол. Под этим спортивным термином он разумел такую приятную служебную обстановку, которая обеспечивает левый приработок, превышающий по меньшей мере в три раза официальный оклад.

Когда-то дядя Кеша распространял билеты на детские утренники и детские представления. Считалось, что он торгует в розницу, и по инструкции ему полагалось восемь процентов от стоимости проданных билетов. Но дядя Кеша развернул работу с масштабом. За какие-нибудь полчаса, не отрываясь от телефонной трубки, он договаривался с тремя организациями о продаже трех тысяч билетов и спокойно клал в свой карман две сотни рублей.

Разумеется, это не могло продолжаться слишком долго, и распространитель елочных билетов был вынужден срочно менять адрес.

Потом дядя Кеша устроился мастером пуховязального цеха и очень быстро нашел подходы к искомому «хек-трику». Он обнаружил, что из одного и того же количества козьего пуха можно изготовить либо платок, либо детскую шапочку. Но по прейскуранту платок стоил сорок пять рублен, а шапочка в три раза дешевле. Деляги гнали продукцию для бабушек, а в отчетах указывали, что работают целиком для внучат…

Аферу раскрыли, и дядя Кеша ударился в бега. Наша коммунальная общественность полагает, что он где-то на дальних тропках по-прежнему гоняется за ускользающим из его рук «хек-триком». Возможно, в каком-нибудь промкомбинате он варит горькое снадобье из дикорастущих, выдавая его за первосортный яблочный сок. А, возможно, устроился в радиотелевизионное ателье города Ярохомска и под руководством начальника ателье Виктора Ивановича Сумятина занялся обслуживанием широких кругов телезрителей.

Казалось бы, какой «хек-трик» можно придумать в рамках телевизионного ателье, где все отношения давным-давно отрегулированы и видны, как на экране?

Вы покупаете новый телевизор, и к вам приходит мастер из ателье. Он совершенно бесплатно устанавливает и регулирует телевизор, показывает, как с ним обращаться. Чтобы у вас не было огорчений, все неполадки и поломки за время гарантийного срока устраняет ателье, и тоже бесплатно.

И вот пока покупатель в кругу счастливой семьи, собравшейся у прекрасного ящика, впервые любуется цветным изображением, дяди Кеши из ателье все уже взвесили и обмозговали. Когда действует гарантия, поживиться за счет покупателя, конечно, не удастся, но, оказывается, можно от его имени залезть в карман государству. Дело в том, что это только покупателю кажется, будто ему бесплатно оказывают услуги. А на самом деле, все расходы оплачивает завод-изготовитель. Для удобства расчетов между заводами и ателье была выведена средняя цифра: за установку телевизора на дому клиента ателье получает с завода два рубля, за первый гарантийный ремонт — шесть. Ну, а как же учесть, сколько телевизоров регулировалось, а сколько ремонтировалось? Долгое время все держалось на джентльменском доверии: завод верил справкам, поступившим из ателье.

А дяди Кеши этим пользовались, приписывали в отчетах цифры в меру своих растущих индивидуальных потребностей. Благодаря припискам ателье «успешно» выполняло план, числилось в передовых, а сотрудники получали премии.

Но вот этим махинациям решено было положить конец. Теперь среди технической документации телевизоров появились талоны. По мере выполнения гарантийных работ клиент расписывается в талонах и отдает их в ателье. Казалось, порядок установлен строгий и его обойти нельзя…

Дяди Кеши, однако, чувствовали себя ущемленными совсем недолго. Вскоре заработку у них опять выправились. Ярохомское ателье предъявило для оплаты заводам тысячу триста талонов на техническое обслуживание, хотя лишь в ста двадцати случаях клиенты, устанавливая у себя телевизоры, обращались к помощи ателье. Что касается гарантийного ремонта, то он по-прежнему оборачивался гарантийным разбоем. Судя по отосланным на заводы талонам, гарантийный ремонт требовали все абсолютно телеприемники, хотя, к радости владельцев, под нетронутыми заводскими пломбами они работали, как часы.

Дело было не только в деньгах. Заводы улучшали модели, конструкторские бюро ломали головы над созданием более совершенных схем, рабочие соревновались за выпуск изделий только отличного качества. А талоны, приходившие на заводы пакетами и ящиками, наглядно показывали, что телевизоры не выдерживают никакой критики.

Откуда же набиралось такое ужасающее число талонов, которые при невыполнении работ должны были остаться на руках у владельцев? Все было просто. Начальник ателье В. И. Сумятин договорился с продавцами, чтобы те, оформляя покупку, выстригали талоны из технической документации. За каждую услугу Сумятин платил продавцам по двадцать копеек, а получал с завода по восемь рублей.

Но вот кончался гарантийный грабеж и начинался грабеж уже негарантийный. Тут уж дядя Кеша разворачивался вовсю. Ведь далеко не всякий клиент знает, какие лампы стоят в его телевизоре и что за работы выполнил мастер. Словом, дядя Кеша может что угодно написать. А клиент верит. А как же: ведь ему выдают квитанцию, он платит деньги в кассу официального учреждения!

Обратимся, однако, к документам нашей проверки:

«Радиомеханик Губарев, наряд № 00191. Телевизор «Темп» За работу начислено 8 руб. 20 коп. Фактически стоимость ремонта составила 3 руб. 20 коп.».

«Радиомеханик Беленин, наряд № 425565. Телевизор «Енисей-3». Приписки составили 6 руб. 50 коп. из общей суммы в 9 руб. 30 коп.».

И так далее. Впрочем, нужно отметить, что радиомеханики еще имели совесть и приписывали лишние деньги не во всех квитанциях. При ремонте на дому они обманывали только каждого второго клиента. Приписки в мастерской были, правда, выше: в четырех случаях из пяти.

Понятно, что такие делишки могли обделываться лишь при отсутствии всякого контроля. Выданные со склада детали не маркировались, поэтому легко могли быть заменены приобретенными по случаю на стороне. Кстати, начальник ателье почему то списал годных деталей на десять тысяч рублей…

Увы, создается впечатление, что искатель «хек-трика» известный нам дядя Кеша почтил своим посещением не только Ярохомск, но и телевизионное ателье в соседнем городке Клинске. Тут тоже старались содрать с каждого телевизора три шкуры: при гарантийном ремонте с талонами — раз, при обычном ремонте без талонов — два и при предтоварном ремонте — три. К примеру, в здешнем универмаге мастера, устраняя дефекты у телевизоров, возникшие при транспортировке, совершили триста приписок!

Весьма странную позицию занимал начальник областного управления по ремонту радиотелевизионной аппаратуры В. П. Байкович. С заводов ему пишут, что в ателье плутуют с талонами. А он отвечает, что все правильно, обмана нет. Более того, по мнению Байковича, талоны выстригаются для удобства… населения. Дескать, в каждой семье есть неразумные дети, совсем старенькие бабушки. Засунут куда-нибудь технический паспорт, и потом не найдешь…

В радиотелевизионных ателье наведен теперь должный порядок, виновные понесли наказания. Конечно, еще нельзя гарантировать, что любители «тройного успеха» вроде дяди Кеши больше не вынырнут на каком-нибудь другом производстве. Но в том, что они будут разоблачены и наказаны, мы можем дать самые полные и твердые гарантии.

1972 г.

ЕСТЬ ПОВОД…

Петр Павлович Чижиков двадцать лет не бывал в столице, а на двадцать первом, выйдя на пенсию, решил навестить племянницу Лизу. И вот в Первый Павловский переулок, где проживает со своим семейством Елизавета Сидоровна, пришла депеша из Ростовской области: «Буду двадцать второго тчк дядя Петя».

Из Ростова можно ехать разными поездами, поэтому московские родственники решили ждать дядюшку дома, за столом. К завтраку Петр Павлович, однако, не появился. Обед разогревали до шести часов, а ужинали после полуночи. Утром Николай Николаевич, муж племянницы Лизы, звонит на вокзал и с тревогой спрашивает, не было ли железнодорожных катастроф на южном направлении за истекшие сутки.

— Нет, не было.

— И расписание не изменилось?

— Не изменилось.

Николай Николаевич наводит справки в «Скорой помощи», а племянница Лиза звонит тетушке по междугородному телефону и узнает, что Петр Павлович из Ростова убыл.

— Но может быть, он сделал остановку у шурина в Туле? — предполагает тетушка Пелагея.

Родственники несколько успокаиваются и теперь ждут дядюшку из Тулы. Действительно, на шестой день в квартиру стучится пожилой мужчина с чемоданом.

— Где же вы пропадали? — восклицает племянница Лиза. — Как вы изменились с тех времен! Да проходите в дом, дядя Петя!

— А я вовсе не дядя Петя, — отвечает гость. — Зовите меня лучше дядей Витей. А ваш дядюшка вам низко кланялся и просил меня забросить к вам его вещички.

— Да что с ним такое? Жив ли он? Здоров?

— И жив и здоров, — успокаивает дядя Витя. — Обещал быть в среду. Сам все и доложит. Ну, пока!

— Чудеса, да и только! — восклицает племянница Лиза.

Никаких чудес с дядей Петей бы не приключилось, если бы на перроне московского вокзала он не повстречал уже знакомого нам дядю Витю. И надо же такому случиться; живут в Ростове на одной улице, ехали в одном поезде, а свиделись вот где!

— Ну, пошли, дорогой соседушка, — загремел дядя Витя. — Чем не повод распить бутылочку? А иначе нельзя. Надо сказать «здравствуй» столице и всем ее жителям!

Они зашли в подворотню и употребили бутылку алкоголя в самогонном варианте, которую дядя Витя предусмотрительно захватил с собой. Ответной бутылки дядя Петя при себе не имел, поэтому тут же метнулся в магазин, чтобы исправить оплошность. А далее дружки, как говорится, поехали со всеми остановками по шашлычным и чебуречным. В конце концов дядя Петя бросил якорь в медвытрезвителе, а затем десять дней кряду подметал асфальтовое покрытие в районе Выставки достижений народного хозяйства.

В среду действительно дядя Петя заявляется к племяннице Лизе:

— Извините, дорогие, закрутился. Дела! Прямо с вокзала пригласили на выставку. А там без меня ни шагу: то, дядя Петя, принеси, это исправь…

На дядю Петю жалко смотреть. Пиджак вывален в краске. Рубаха разорвана пополам. На брюках зияет ужасная дыра.

— Но я вам гостинца привез! От тетушки Пелагеи!

Петр Павлович лезет в свой чемодан, но никакого гостинца не обнаруживает. К удивлению всех присутствующих, он обнаруживает восемь единиц порожней винно-водочной стеклотары.

В этот же самый день неофициальный визит П. П. Чижикова в столицу, собственно, и был завершен. Дядя Петя сдал порожнюю посуду, опохмелился, занял у племянницы Лизы два червонца на обратную дорогу — и был таков.

Поведение гражданина Чижикова крайне предосудительно, но все же здесь уместно подчеркнуть, что он ездил в столицу на свои средства и все полученные им в связи с этим убытки принял на свой счет. Однако в Москву через вытрезвитель попадает и всякий командированный народ. Людям платят суточные и квартирные, покрывают почтово-телеграфные и иные расходы будто специально для того, чтобы они первым делом купили бутылку и сказали «здравствуй» Москве и всем ее жителям.

Инженер Лябудов Аркадий Васильевич был направлен в союзное министерство, чтобы окончательно утрясти смету строительства культурно-бытового комплекса и утвердить план. Но сразу же по приезде в столицу в голове у инженера возникает внеплановая идея выпить.

А как же, есть повод: прибыл в Москву!

Инженер мчится в обыкновенное общепитовское кафе, где при минимальном закусочном материале подается максимум горячительных напитков. Но Лябудова этот убогий ассортимент вполне устраивает. Словом, в свой первый московский вечер гость столицы выпил больше, чем мог, но меньше, чем хотел. Распивал «на троих» в подъезде «гастронома», у какой-то знакомой случайного собутыльника танцевал летку-енку, ездил на такси до полуночи, а к утру оказался в вытрезвителе по соседству с дядей Петей.

Нет, мы вовсе не хотим сказать, будто прекрасный пейзаж нашей столицы омрачают своим пьяным видом лишь приезжие граждане. В медвытрезвителе, который осуществлял отеческую заботу над туристом Чижиковым и командированным Лябудовым, на двух приезжих приходился добрый десяток москвичей. И у всех, разумеется, был повод, чтобы напиться.

Слесарь Симонов выиграл рубль по лотерейному билету — собрал друзей, пропил десятку.

Лекальщик Зубрилавин провожал в отпуск мастера, причем пьянка началась непосредственно в цехе.

Сантехник Вырезов купил в магазине эластичные носки. Обмывал.

Бухгалтер Игнатьев «гулял» по случаю благополучного завершения какой-то очень свирепой ревизии.

Особняком держатся два молодых специалиста Метелев и Гамелев.

— Конечно, мы перебрали малость. Своими ногами не дошли. Оправдываться не станем. Но у нас был настоящий повод. Серьезный. Уважительный. Начальник отдела защитил диссертацию. Пили не где-нибудь за углом, а в ресторане. Был снят банкетный зал на сорок восемь персон. Закуски — горы, коньяку — реки!

Среди участников диссертационного ужина, помимо нескольких пьяниц, было немало порядочных людей. Да и сам остепененный начальник, как оказалось, человек непьющий.

Ну, а зачем устраивать такое лукулловское застолье с шумом, с возней, с битьем посуды, доводить дело до медвытрезвителя?

Начальник отдела разводит руками:

— Что поделаешь! Так принято. Все остепененные дают банкеты, благодарят оппонентов, членов ученого совета, научных руководителей. Да как же вдруг оказаться белой вороной? Назовут скрягой, жмотом, неблагодарной свиньей, будут пальцем показывать.

Дальнейший рассказ кандидата наук можно смело назвать исповедью непьющего человека. В месяц этот непьющий человек выпивает семь, а то и десять раз. Приехал старый фронтовой друг… У тещи день рождения… В институт прибыли коллеги из другого города… Затевается чей-то юбилей… И везде рюмки, стопки, фужеры…

— Ну как тут не спиться?!

Начальник отдела еще пока держится, а вот другие действительно спиваются. Для примера вернемся к семейству племянницы Елизаветы. Несколько лет назад ее супругу Николаю Николаевичу предлагали очень перспективную работу в Средней Азии. Николай Николаевич посоветовался с Елизаветой Сидоровной и отказался:

— Из Москвы не поеду никуда! Здесь Большой театр, Третьяковская галерея, стадион в Лужниках…

Немалую роль сыграло еще то обстоятельство, что в Москве у Николая Николаевича живут брат и сестра. Неизвестно, кто из родственников завел такой порядок, но по воскресеньям все собираются друг у друга по очереди. Одно воскресенье у Николая Николаевича, другое у брата, третье у сестры. А повод? Просто воскресенье, отчего бы не выпить? Сначала Николай Николаевич от водки отказывался, пил пиво. Но родственники его усовестили, объявили, что он важничает, зазнается, не уважает. В общем, теперь он пьет как надо. На перспективную работу его больше не приглашают. Нет повода. Кому нужен пьяница?

Так и ходит он с чадами и домочадцами по кругу: сегодня к брату, завтра к сестре. Пьют водку. Орут песни, за полночь играют на гармони. Иногда дерутся. Впрочем, на трезвую голову быстро мирятся и снова пьют.

— А как же, вот мы и помирились. Есть повод…

А вот повода сходить в Большой театр у Николая Николаевича так и не нашлось. Как-то ни разу не получилось сходить в Третьяковскую галерею, на спортивный праздник в Лужники.

Все водка да водка…

1972 г.

ПАПЕНЬКИН СЫНОК

В редакции раздался звонок, и чей-то молодой, задорный голос прокричал в трубку:

— Здравствуйте, моя фамилия Смирнов. Вы меня, наверное, не знаете, но, может быть, слышали, что на похоронах моего папы было восемнадцать венков от самых разных организаций?

Мы начали было выражать свое соболезнование по поводу прискорбного события, но Смирнов-младший довольно весело продолжал:

— Да нет, ничего, я уже не переживаю: папа скончался одиннадцать лет назад.

— В чем же теперь дело?

— Я хочу подчеркнуть, какой моему отцу был оказан тогда почет. И вот я, как сын такого достойного родителя, должен иметь право на льготную путевку в санаторий. А мне не дают. Где логика: мой папа подорвал здоровье на творческой работе, а я должен лечиться на свои деньги!

Этот разговор со Смирновым-младшим, который, как расторопный деляга, использует венки с отцовской могилы в качестве своей визитной карточки, вспомнился нам совсем недавно, когда в редакцию пришла высокая полная женщина и назвалась Ольгой Петровной Вересовой. Она привела за руку отрока лет на девятнадцать.

— Представьте себе, Витюшу не приняли в институт. Что вы на это скажете? Вот видите, и вы удивляетесь. Да и как не удивляться! Это же прямое неуважение к Елизавете Ивановне Коробковой.

— А кто такая Елизавета Ивановна Коробкова?

— Бабушка Вити. Витюша, ну что же ты стоишь, как соляной столб!

— Елизавета Ивановна Коробкова родилась в семье потомственного ткача, — заученным голосом начал Витя. — В двадцать два года была выдвинута на руководящую должность по линии материально-технического снабжения. Затем очень успешно окончила Промакадемию…

— Ну, а как же окончил школу сам Витя?

— Вы разве не чувствуете, что мальчик высоко эрудирован, у него прекрасно поставлена речь, — не без гордости сообщила Ольга Петровна. — Как, по-вашему, такой ребенок может окончить школу?

— Очевидно, с золотой медалью.

— Ну, не совсем с золотой, — скромно улыбнулась посетительница. — Есть у него и тройки. Витюша, покажи-ка, наконец, документы.

Парень открыл палку и вывалил на стол кучу разноцветных бумажек. Это были почетные грамоты, производственные характеристики, наградные свидетельства. Но только не Витины, а все той же бабушки Елизаветы Ивановны.

— И такого человека не приняли в институт! — воскликнула Ольга Петровна, распаляясь. — Подумаешь, не хватило какого-то балла! Но скажите, у кого из тех, которым хватило, есть в роду такие видные общественные деятели, как Елизавета Ивановна Коробкова!

— Если бы в институт поступала бабушка, то ей, возможно бы, и сделали исключение. А у ее внука Вити никаких преимуществ перед другими абитуриентами нет…

— Ах, и вы тоже так рассуждаете! — разгневалась посетительница. — Витя, пойдем! Здесь нам делать нечего. Мы найдем правду!..

И Вересова отправилась по министерствам и ведомствам «искать правду». А вместе с нею по тем же ведомствам и министерствам ходят и другие посетители, которые с ссылкой на заслуги ближних и дальних родственников, а то и просто знакомых требуют для себя различных льгот и преимуществ.

Павел Георгиевич Андрюховский тоже является сыном достойного родителя. Правда, в отличие от Вити в институт он не рвется. Павел Георгиевич — человек взрослый и учиться с отрывом от производства ему вроде бы уже поздно. С П. Г. Андрюховским мы столкнулись, так сказать, на юбилейной стезе.

Юбилеи у нас, как известно, празднуют по самым различным поводам. Все в конечном счете зависит от самого юбиляра, от того, когда он осознает себя созревшим для проведения всяких торжественных мероприятий в свою честь. Что касается Павла Георгиевича, то он решил увековечить в памяти окружающих тридцатилетие своей трудовой деятельности.

— Другие подговаривают своих сослуживцев, и те ходят с шапкой по кругу, собирая на подарок, — сообщил нам Андрюховский. — Я же считаю это низким и аморальным.

И действительно, Павел Георгиевич решил обходиться без сослуживцев, своими силами. Будущий юбиляр сел за письменный стол и занялся эпистолярным творчеством.

А вскоре один из сибирских областных краеведческих музеев получает толстый пакет из Москвы. В пакете — биографический очерк Георгия Ивановича Андрюховского, составленный его сыном на двенадцати страницах, и личное письмо самого Павла Георгиевича директору музея. Научные работники берут очерк и начинают читать:

«Георгий с малых лет тянулся к знаниям. С похвальной грамотой он закончил четырехклассную сельскую школу, но жизнь очень рано заставила его заботиться о хлебе насущном. Покинув родное село, он едет в большие города на заработки, работает на заводах Москвы…»

Описав подробный жизненный путь отца, который был на выборной советской работе губернского масштаба, Павел Георгиевич заключает:

«Умер Георгий Иванович Андрюховский в декабре 1936 года на пятьдесят первом году жизни. В некрологе, помещенном в центральной газете «Известия», подписанном группой товарищей: говорилось не только о том, что Г. И. Андрюховский был крупным революционером и видным государственным деятелем… но особо подчеркивались его исключительные качества как человека — скромность, кристальная честность, простота и душевность».

Музейные работники берут другой документ — личное письмо Павла Георгиевича — и быстро убеждаются, что сын, увы, не унаследовал от отца его исключительных качеств, например, скромности. Еще раз напомнив о заслугах отца, он переходит к конкретному делу:

«Мне хотелось сообщить вам и о себе. Дело в том, что в этом году исполняется тридцать лет моей плодотворной трудовой деятельности. Говоря лично Вам, мне хотелось бы иметь какой-нибудь памятный подарок от коллектива Вашего областного краеведческого музея. (Может быть, небольшой фотоаппарат или что-то тому подобное.)

Желаю лично Вам здоровья и успехов в работе».

Получив такой своеобразный привет от Павла Георгиевича Андрюховского, сотрудники музея всплеснули руками и направили все документы нам в редакцию.

А вскоре мы встретились с Павлом Георгиевичем, чтобы обсудить некоторые пикантные детали из его переписки с областным краеведческим музеем.

— Да полно-те вам обращать внимание на мое письмо, — говорит Павел Георгиевич. — Директор музея — мой самый старинный друг…

Приходится обращаться вновь к письму:

— Смотрите, вот вы пишете: «Уважаемый товарищ директор музея. Простите меня великодушно, но я не знаю точно Вашей фамилии». Скажите, пожалуйста, можно ли не знать фамилии своего старинного друга?

— Да, директора этого музея я не очень близко знаю, — находится Павел Георгиевич. — Но вот руководители музеев в Мичуринске, Тамбове, Армавире действительно мои хорошие знакомые…

Оказывается, Павел Георгиевич Андрюховский разослал соответствующие извещения о своем юбилее с конкретными предложениями в целый ряд музеев страны.

— Другие подговаривают своих сослуживцев, и те ходят с шапкой по кругу, собирая на подарок, — вновь повторяет свое юбилейное кредо Андрюховский. — Я же считаю это не столько низким, сколько беспринципным…

А вот заставлять ходить с шапкой по кругу сотрудников разных музеев Павел Георгиевич считает делом для себя вполне подходящим.

Но может быть, сын заслуженного человека попал в трудное положение, оказался без средств? Ничего подобного.

П. Г. Андрюховский работает главным специалистом по экономике транспорта одного всесоюзного объединения, получает зарплату более двухсот пятидесяти рублей в месяц. Его жена заведует отделом в министерстве.

…Когда Ольга Петровна Вересова, так пока и не устроившая своего сына Витю в институт, узнала, что готовится фельетон, она вновь появилась у нас в редакции:

— Да как вы смеете! Вы хотите опозорить память заслуженных людей!

Ни чуточки! Заслуженные люди в нашей стране пользуются, как нигде, всеобщим уважением, окружены вниманием и почетом. О них помнят, говорят, пишут. А вот кто действительно позорит их память, так это люди наподобие Вересовой или Андрюховского, решившие спекулировать на уважении к памяти их родственников.

1973 г.

СЕКРЕТОВ НЕ БУДЕТ

Я думаю, что главным качеством фельетониста должна быть человеческая доброта. Это не парадокс. Острейшее оружие сатиры должно находиться в добрых руках. Только добрый человек может по-настоящему возмутиться несправедливостью, заступиться за обиженного ребенка, за честь женщины. Понятно, что эта доброта не имеет ничего общего со всепрощенчеством, с беззубостью, с мягкотелостью. Но в клокочущем гневом сердце фельетониста должно всегда находиться место для доброты. Он должен всегда соизмерять сокрушительную силу своего сатирического удара с конечной целью, которую он ставит.

Вспоминаю последние годы жизни старика Заславского. Давид Иосифович присылал нам свой фельетон и просил: «Только не печатайте в воскресенье. Конечно, мой герой казнокрад. Но представляете, вот он сидит на даче, в кругу семьи и вдруг приходит газета! Нет, пусть уж возмездие свершится в понедельник».

Заславский умел даже на своего героя смотреть добрыми глазами. Ничего удивительного здесь нет. Мы не пытаемся добить, морально уничтожить пусть даже очень плохого человека. И мне всегда было приятно услышать, что мой герой исправился, одумался, очистился от скверны, вновь занял достойное место в жизни.

В этом — глубокая гуманность нашей профессии, о которой я хочу здесь рассказать.

ВСТРЕЧА С ГЕРОЕМ

Утром, еще до завтрака, молодой технолог Юрий Мартынов спустился в вестибюль и достал из ящика свежую почту. В лифте он развернул газету и вдруг с четвертой полосы на него взглянули растерянные глаза Марины. Фотография занимала чуть ли не четверть страницы, и на ней Марина была не одна. Рядом, под веткой цветущего миндаля, стоял неизвестный Юрию молодой человек, который пытался набросить пиджак на плечи Марины. Под снимком стояла подпись:

«А ЭТО УЖЕ ЛЮБОВЬ!»

Фотоэтюд Якова Брызгалова.

— Что это все значит? — крикнул Юрий, нервно вбегая в комнату.

Марина взглянула на снимок и удивленно пожала плечами:

— Ничего не понимаю!

— Ах, не понимаешь! А этого типа ты, может быть, тоже никогда не видела?

— Его видела, — ответила жена. — Да и ты его должен знать, во всяком случае, я тебе о нем рассказывала. Хороший парень, наш комсорг, и ничего более. После института он уехал в Ашхабад, и с тех пор я его никогда не встречала. Не представляю, откуда взялся этот дурацкий снимок…

— Не представляешь! — оборвал жену Юрий, вновь хватая газету. — Ты видишь, как тут пишут! Что это за фокусы?

…Тут мы должны самым решительным образом заступиться за Марину, которая, конечно, никакими фокусами не занималась. А фокусничал корреспондент Яков Брызгалов. Как-то вооружившись телеобъективом, он бродил по городу в поисках интересных кадров. Когда он подошел к пединституту, начался дождь. Из ворот выбежали студент и студентка. Парень сбросил пиджак и протянул его девушке. Эта сценка и попала в кадр…

Несколько лет отснятая пленка пролежала в личном архиве фотокорреспондента. Но вот в воскресный номер секретариат потребовал весенний снимок. Брызгалов стал просматривать старые негативы. Кадр, сделанный у подъезда института, показался ему подходящим. Остальное, как говорят спортивные комментаторы, было уже делом техники. Фотокорреспондент ловко подклеил ветку миндаля, и снимок принял заданный лирический вид. Хуже обстояло с подписью. Брызгалов долго мучился, пока наконец не повстречал в коридоре своего приятеля из отдела писем.

— Так, так, — сказал приятель, разглядывая снимок. — Весна, миндаль, красивые лица. Тут надо что-нибудь про любовь. Ну, например…

И он продиктовал фотомастеру уже известную нам подпись.

…Об этой истории мы узнали от самого Брызгалова. Редактор объявил ему выговор, и он побежал жаловаться:

— За что меня наказали? Конечно, с подписью накладочка вышла. Надо было дать что-нибудь нейтральное: «Студенты» или, скажем, «Скоро экзамены». Но мне говорят, что без согласия Мартыновой и Меньшикова, так, оказывается, фамилия парня, я не имел права давать снимок в печать. Но я же делал неконкретный фотоэтюд. Объясните, пожалуйста, что можно делать и что нельзя?..

В самом деле, что же можно и что нельзя? Иными словами, какими средствами должен пользоваться журналист при подготовке материала? Имеет ли моральное право фотокорреспондент охотиться со своей камерой на незнакомых людей и публиковать эти снимки? На какой стадии расследования корреспондент может закрывать свой блокнот и считать истину установленной?

Между тем на редакционных совещаниях и в статьях на газетные темы речь идет о том, как написан очерк или фельетон, а вот о том, как собирался материал, каким образом исследовались факты, словом, о черновой, подготовительной работе говорят гораздо меньше. А ведь от всего этого в решающей степени зависят качество материала, его действенность, его политическое звучание.

Я понимаю, что творческая индивидуальность журналиста проявляется не только в манере письма, но и в этой самой предварительной черновой работе, скучно именуемой «сбором материала». Однако, отдавая дань индивидуальным наклонностям авторов, проявляемых в процессе исследования вопроса, нельзя забывать об общих нормах нашей профессиональной этики, преступать которые не имеет права ни один журналист.

«В отличие от очеркиста или репортера фельетонист, как правило, приезжает не за фактами, а с фактами…» — пишет один мой коллега.

Понятно, что у очеркиста, впрочем, как и у фельетониста, могут быть «свободные командировки», то есть поездки без конкретного задания. А обычно и очеркист и репортер уезжают по конкретному делу и по конкретному адресу. Вот один из хороших журналистов побывал на совещании в министерстве и узнал из доклада о новом методе обработки деталей, примененном рабочим Кузьминым. После совещания он подошел к докладчику и попросил его более подробно рассказать о новаторе. Потом побывал в техотделе, познакомился с описанием метода Кузьмина. Там услышал, что о Кузьмине уже рассказывали в отраслевом журнале и в областной комсомольской газете. Из министерства журналист поехал в библиотеку, поднял подшивки, выписал специальную и справочную литературу. И только тогда, когда наш товарищ изучил весь материал, который можно изучить в Москве, он отправился за билетом на вокзал. Конечно же, он едет в командировку с фактами. Едет, чтобы встретиться со своим героем, уточнить факты, узнать о новых подробностях, поговорить с товарищами, побывать на рабочем месте в цехе.

Я бы не стал пускаться в полемику, если бы не увидел в процитированных строчках стремления автора подчеркнуть какую-то особую специфику командировки фельетониста. Понятно, что при проверке критических сигналов нужно быть особенно точным. Если перехвалишь человека, он возражать не станет. Может быть, даже подумает: «Вот, оказывается, какой я хороший! Я-то и не знал, а им со стороны виднее». Но попробуй хоть чуть-чуть перегнуть в критике, пойдут жалобы, опровержения. Все это так, но ведь критические материалы пишут не только фельетонисты. Нередко критическая корреспонденция бывает и глубже и острее, чем иной пустопорожний фельетон. Разве авторы таких корреспонденции с меньшей ответственностью и скрупулезностью подходили к проверке фактов?

В редакцию пришло письмо с Украины. Две доярки пишут о третьей, которая работает из рук вон плохо, тянет всю ферму назад.

Сигнал, заслуживающий внимания. Но кому доверить расследование? Очевидно, фельетонисту. Можно снарядить в дорогу также очеркиста или работника отдела писем. А можно никого не снаряжать, поручив собственному корреспонденту подготовить материал. Но каждый из них должен с одинаковой тщательностью провести разбирательство, установить виновных и правых. Это — общее требование. А вот уж распоряжаемся собранным материалом мы сообразно своим индивидуальным возможностям и творческим наклонностям. Очеркист, наверное, подготовит моральный очерк о совести, о долге, о борьбе нового со старым. Собкор напишет критическую корреспонденцию. Сотрудник отдела писем скорее всего опубликует письмо двух доярок со своими комментариями. А фельетонист, конечно, сделает фельетон. Но кто скажет, что фельетонист в отличие от своих коллег не обязан точно следовать за фактами, что при проверке он волен применять методы, категорически запрещенные очеркисту или собкору? Нет одной этики у врача-хирурга, а другой — у врача-эндокринолога. И этический кодекс советского журналиста — один для всех: для фотокорреспондентов и очеркистов, фельетонистов и репортеров…

Я не случайно назвал свои заметки «Встреча с героем». Именно эта встреча является главным и решающим событием всего многотрудного процесса сбора материала. Ничто так много не дает журналисту, как беседа с живым человеком, о ком он собирается писать. Сколько можно привести примеров тому, когда мнение, сложившееся о человеке под влиянием документов и сведений, полученных из вторых рук, рушится, как карточный домик, после знакомства с героем! Тут я хочу вернуться к конфликту двух доярок с третьей. Об этом конфликте писал все-таки не очеркист, а фельетонист. Приехав в село, я первым делом встретился с авторами письма. Это были известные на весь район передовые доярки, участницы Выставки достижений народного хозяйства.

— А Дарья Иосифовна нам все дело портит. Дурной пример подает молодым.

Я дал почитать письмо заведующему фермой. Он подтвердил:

— Все правильно. Можно написать и больше. День ходит на работу, а два нет.

Того же мнения придерживался и председатель колхоза.

— Да у них вся семья такая, — со вздохом сообщил он. — Отец Дарьи был первый забулдыга по всей округе, да и муж не лучше. Поехал косить сено, подрался с ребятами из соседней деревни. Послали в город торговать картошкой, напился, потерял казенные деньги, угодил в вытрезвитель. Что говорить о Дарье? Муж да жена — одна сатана!

Председатель выложил пачку бумаг:

— Вот поглядите!

Я стал глядеть. В декабре Дарью Иосифовну лишили премии. В мае обсуждали на ферме. В сентябре разбирали на правлении. Вносили предложение исключить из членов колхоза, как неподдающуюся перевоспитанию. Кажется, ситуация вполне ясная…

Но вот передо мной сидит Дарья Иосифовна. Маленькая, сухая. Потрескавшиеся, натруженные ладони. Печальные, запавшие далеко под лоб глаза. На вид доярке можно дать лет сорок. На самом деле ей нет еще и тридцати. Да, муж пьет. Но пил бы хоть, как другие. А он не только пьет, но и гоняет… А это что такое? А вот что. Как напьется, хватает что попало под руку и набрасывается на жену. Тут надо бежать и прятаться. А он — следом. Давно бы ушла от него куда глаза глядят, да вот дети. Вите — два, а Коле — четыре. В детские ясли их не взяли. Сказали, что принимают только тех, которых не на кого оставить. У нее дома свекровь. Но за ней самой уход нужен. Сама себе кусок от булки отрезать не может. Вот и приходится метаться между работой и домом. А кто это понимает? Только и слышишь:

— Бездельница, тунеядка!..

Я написал фельетон. Только не о Дарье Иосифовне, а о людях черствых, равнодушных к чужой жизни и чужой беде.

Конечно, далеко не всегда беседа с героем обнаруживает вопиющее противоречие между заранее сложившимся мнением и действительностью. Чаще бывает наоборот. Но я не припомню случая, чтобы такая встреча не давала бы очень много. Во-первых, я теперь знаю, как выглядит мой герой, стар ли он или молод, застенчив или нагл. Во-вторых, всегда выясняешь что-то новое, блокнот наполняется новыми штрихами, деталями. А главное, личная встреча помогает понять причину тех или иных поступков, случайны ли они или преднамеренны, раскаивается ли собеседник в содеянном или, наоборот, упорствует, ищет нелепые оправдания. Наконец, встретиться с человеком, о котором мы собираемся писать, повелевает нам этический кодекс советского журналиста. А как же иначе! Судьба человека в нашей стране никогда не решается заочно. В его присутствии ведется партийное, комсомольское, даже судебное разбирательство. Может ли журналист лишать человека слова, права на защиту в таком важном для него деле?

Я говорю, конечно, азбучные истины, но, к сожалению, некоторые товарищи позволяют себе писать очерки, корреспонденции, фельетоны, хвалить или ругать людей, даже не познакомившись с ними. А это заканчивается если не катастрофой, то всегда неприятностями.

К одному фельетонисту, который отнюдь не был новичком в своем деле, поступило письмо о композиторе Филимонове. Имя это журналисту было неизвестно, и тем не менее этот никому не известный композитор получал денег больше, чем самые популярные мастера. Пользуясь знакомством среди руководителей ресторанных джазов, он снабжал их своими низкопробными вещицами, и деньги лились потоком на его текущий счет. Фельетонист поговорил со знающими людьми, узнал, что делом Филимонова занимались комитет народного контроля и горфинотдел, причем факты получения незаконно завышенных гонораров полностью подтверждены документальной ревизией. А тут в редакционном портфеле не оказалось ни одного фельетона, и журналист решил не тратить времени на беседу с Филимоновым:

— Все ясно и так!

В день выхода материала первым позвонил в редакцию человек, назвавшийся композитором Варфоломеевым. Он попросил к телефону автора.

Журналист, заметно волнуясь, взял трубку. Но никакого опровержения не последовало. Наоборот.

— Сегодня у нас в музыкальном мире праздник, — радостно сообщил Варфоломеев. — Спасибо за отличный фельетон. Вы разоблачили отпетого халтурщика, комбинатора от эстрады. Мы тут собрались в Союзе и хотим направить в редакцию коллективное письмо в поддержку фельетона. Что вы скажете?

— Скажу, что такое письмо не помешает. Возможно, Филимонов будет жаловаться.

— Да на что Филимонов может жаловаться! Ведь о его проделках написана только сотая часть. Вы знаете, сколько он заграбастал в ресторане «Привет»? Ах, не знаете! Если позволите, сейчас привезу вам копию выплатной ведомости…

С той поры композитор Варфоломеев, молодой, энергичный человек, стал бывать в редакции довольно часто. То покажет проект письма, то раздобудет новый документ, то расскажет, что происходит в Союзе композиторов вокруг дела Филимонова. Однажды он спросил у журналиста:

— Я давно хочу спросить у вас: а вы сами-то играете? Ведь вы с таким знанием дела, с таким блеском написали этот фельетон!

— Нет, не играю, — ответил журналист. — Во всей нашей семье одна дочурка что-то пиликает на нашем разбитом пианино.

— На разбитом? Что же вы молчали раньше? Для меня настроить инструмент проще простого! Когда разрешите зайти?

Варфоломеев зашел к журналисту в воскресенье. Быстро настроил пианино, послушал, как играет девочка, похвалил. Хозяин пригласил гостя пообедать, угостил дачной настойкой. Расстались почти друзьями.

В среду Варфоломеев позвал журналиста к себе:

— Обычно у меня собираются мои коллеги. Играем новые вещи, рассказываем друг другу разные веселые истории. В общем, не пожалеете.

В доме Варфоломеева журналист застал шумную компанию.

— Знакомьтесь, друзья! — воскликнул при его появлении хозяин. — Это тот самый молодец, который разложил делягу Филимонова!

Гости повскакали с мест, окружили журналиста, жали руку, выражали свое восхищение.

За столом рядом с журналистом оказался разговорчивый человек в оранжевом свитере без пиджака. Он все время подливал вино своему соседу и расспрашивал про фельетон. Журналист уже привык к таким вопросам, отвечал охотно, приводя не только те факты, которые фигурировали в фельетоне, но и те, о которых ему сообщил Варфоломеев.

— Так этот Филимонов действительно неуч и халтурщик? — громко сообщил человек в свитере.

— Еще бы! — ответил автор. — Иначе наша газета разве бы выступила?

Тем временем начался домашний концерт. Дошла очередь до нового знакомого журналиста. Маэстро сел к роялю и, обращаясь к своему соседу, спросил:

— Что вам исполнить?

— Что-нибудь свое.

Композитор сыграл какой-то быстрый танец.

— Вам понравилось? — обратился он к журналисту.

— Понравилось, — больше из деликатности ответил тот.

Маэстро играл еще и еще, а журналист все нахваливал да потягивал вино из бокала. Но вот композитор вдруг оборвал игру на полуфразе и при гробовом молчании собравшихся подошел к журналисту.

— А знаете, чьи вещи я играю? Композитора Филимонова.

— Как Филимонова? — растерялся журналист, еще плохо понимая, что происходит. — Почему?

— Потому что я и есть композитор Филимонов. Был очень рад с вами познакомиться.

И под взрыв хохота отвесил журналисту деланный эстрадный поклон.

Так, используя явную ошибку, журналист (разумеется, подобного и быть не могло, если бы автор увидел своего героя до публикации), Филимонов со своим дружком Варфоломеевым выставили на посмешище автора фельетона, скомпрометировали его публично, обхитрили, обвели вокруг пальца.

А может ли журналист, назвавшись композитором, появиться вот в такой компании и, сидя за столом со своим будущим и ничего не подозревающим героем, выведывать у него кое-какие факты и сведения? Иными словами, можем ли мы использовать опыт Остапа Бендера, когда он в поисках одного из стульев под видом инспектора пожарной охраны проник во 2-й дом социального обеспечения Старгубстраха и беседовал с «голубым воришкой» — завхозом Александром Яковлевичем?

Думаю, герой нашего фельетона должен делать вывод, что в нашей стране нечестно жить нельзя, что рано или поздно наступает неотвратимое возмездие, что нарушающий принципы социалистического общежития неизбежно будет выброшен за борт. Хуже, если он будет объяснять появление фельетона тем, что журналист его обхитрил, усыпил бдительность, вошел в доверие, разузнал какие-то факты, а потом использовал их против него.

Понятно, что нельзя считать неэтичными все случаи, когда журналист выступает «под маской». Сошлюсь на классический пример. Кольцов несколько дней работал шофером такси, а потом написал о своих наблюдениях в «Правде». Но ведь он вовсе не преследовал какой-то утилитарной цели разоблачить того или иного конкретного ездока. Задачи, мы знаем, были у него иные, он изучал большую проблему в целом.

Совсем другое дело, когда журналист является в магазин под видом представителя санитарной службы и пытается исподволь выведать, не припрятаны ли в подвале дефицитные товары. Во-первых, присвоение имени должностного лица есть нарушение закона. Во-вторых, нельзя обманывать людей, даже тех, кого мы подозреваем в обмане и всяких других нехороших делишках. В-третьих, я не понимаю, зачем нужны такие маскарады. В магазине просто следует предъявить свое журналистское удостоверение и попросить директора показать все, что вас интересует. Можно, наконец, договориться с работниками народного контроля, торговой инспекции о совместной проверке работы продавцов.

Товарищ, который пришел в магазин под видом санитарного работника, объяснял, что пошел на такие ухищрения, желая разоблачить банду преступников и в следующий раз ему это обязательно удастся. Не знаю. Может быть. Хотя за свою работу в печати мне не приходилось пока слышать, чтобы журналист раскрывал какие-то банды. Над этим сейчас работают целые бригады опытных юристов, оснащенных самыми совершенными техническими средствами. А что может сделать одиночка, да к тому же неспециалист? И нет никакой нужды нам копировать или подменять работу следователя. Профессия журналиста и профессия следователя совсем не одно и то же.

Все, о чем я говорю, вовсе не должно сковывать моих коллег в их журналистском поиске, я не предлагаю однообразить формы и методы сбора материала, расследования фактов. Конечно, в беседе с героем журналист вовсе не обязан выкладывать в первых же словах все, что ему известно по делу. Не обязан он и рекламировать свое появление в том или ином месте. Как-то в редакцию пришло письмо, в котором говорилось, что в центре Москвы есть дом площадью в двести пятьдесят квадратных метров, который принадлежит комсомолке Людмиле Потаниной, а сама Людмила из-за крайней степени жадности и скупости ютится в студенческом общежитии, имеет койку в комнате на пятерых.

Этот факт заинтересовал своей необычностью. Я отыскал Людмилу между лекциями, сообщил, что хочу снять комнату в ее доме.

— Могу сдать, — ответила Людмила. — Но предупреждаю, удобств никаких. Печное отопление. Туалет и водопровод во дворе.

После занятий мы отправились на место. Дом был плохой, старый. Одну из стен укрепляла подпорка, по углам отваливалась штукатурка.

— Почему же вы, имея такой большой дом, сами живете в общежитии? — спросил я.

— А вам какое дело? — отрезала Людмила. — Хотите снимать комнату, так снимайте, а нет, то и не надо.

Я мог бы повернуться и уйти писать фельетон: факты полностью подтвердились. Но я показал ей свое удостоверение:

— Знаете, Люда, я в общем-то не квартиросъемщик. Я из газеты.

В глазах у девушки вспыхнула радость и тут же брызнули слезы.

— Простите, я сейчас успокоюсь и все вам расскажу.

То, что мне поведала Люда, она бы не сказала никому другому: ни фининспектору, ни представителю пожарной охраны, ни санитарному врачу. Таков авторитет прессы в людских глазах. Они видят в нас чутких, справедливых, отзывчивых друзей.

Люда воспитывалась в детском доме, окончила десятилетку, приехала в город, сдала экзамены в институт, определилась в общежитие. И тут у нее обнаружилась тетка, хозяйка этого самого дома. Тетка умерла через месяц после знакомства, оставив племяннице свое недвижимое наследство.

— Я тут же хотела сдать этот дом в РЖУ, — рассказывает Люда. — Конечно, безвозмездно. Не приняли. Объяснили, что хлопот с ним не оберешься: дом подлежит сносу. Поставь его на коммунальный баланс, так жильцы сразу же напишут в исполком, потребуют провести газ, канализацию. А тут частный сектор. Жильцам говорят: «Требуйте с квартирной хозяйки». И они требуют. Но что можно сделать, если квартплаты едва хватает на уборку двора и улицы?

— А вы сходите к председателю райисполкома, поговорите с ним.

— Ходила к нему четыре раза. Да так и не попала на прием. То его нет, то есть, но страшно занят.

Тогда я решил пойти к председателю сам. В приемной я увидел толпу народа. Таблица возвещала, что сегодня прием населения с 10 часов утра. Был полдень, но председатель еще не появлялся. Я занимаю очередь, сажусь в уголок. Посетители от нечего делать постепенно знакомятся друг с другом, рассказывают о своих бедах и мытарствах. Прислушиваюсь. Есть дела сложные. Есть и пустяковые, такие, которые можно решить за пять минут.

Председатель приезжает в начале второго, принимает четверых и уезжает обедать. Посетители терпеливо ждут, сами не обедают… Моя очередь доходит в половине шестого. Захожу, представляюсь.

— А вы сидели в приемной! — восклицает председатель. — Чего же не позвонили мне, не представились моей секретарше? Я бы принял вас без всякой очереди.

— Ну зачем же вас обременять! — говорю я. — Мне хотелось побыть в шкуре рядовых посетителей. А теперь разрешите задать вам несколько вопросов по существу…

Я намеревался подготовить фельетон о молодой стяжательнице, а написал о бюрократе на ответственном месте. Рассказал о мучениях посетителей. О том, что председатель продержал меня в своей приемной весь день, я не упоминал. В своих фельетонах я не люблю писать об обидах, нанесенных мне лично. Разумеется, я бываю и посетителем, и клиентом, и пассажиром, и покупателем. Недавно в магазине мне продали бракованную соковыжималку и отказались ее поменять, а в домоуправлении, куда я пришел за справкой, мне без всякой причины нахамила паспортистка. Конечно, журналисту не возбраняется писать о том, что случилось с ним лично. Но как хотите, а в фельетоне о паспортистке, взвинтившей мне нервы, я уже не могу быть объективным на все сто процентов. Вот почему я предпочитаю фигурировать в фельетоне не как обиженная сторона, а как судья в другом конфликте. Это всегда лучше.

Как-то один мой товарищ напечатал фельетон о плохой работе общепита. Там подробно рассказывалось о посещении автором ресторана «Мельница». Его долго не обслуживали, вызванный к столику метрдотель нагрубил, и в довершение всего официантка обсчитала его на два рубля семьдесят копеек.

После выхода фельетона официантка и метрдотель написали опровержения в редакцию и в обком. Они указывали, что журналист был подвыпившим, вел себя вызывающе, требовал, чтобы его обслужили вне всякой очереди, стращал редакционным удостоверением, разбил тарелку. Журналист объяснял, что тарелку он разбил случайно, выпил всего две рюмки портвейна и является объектом клеветы. Но что делать? Ведь от жалобы ресторанных работников просто так не отмахнешься. Вот и приходится теперь при разборе фельетона заниматься не только качеством обслуживания в «Мельнице», но и поведением журналиста за ресторанным столиком.

— Окажись бы у меня в тот момент магнитофон, записал бы я весь разговор с официанткой, и все стало ясно, — сожалеет журналист.

Кстати, с некоторых пор немало говорят о техническом оснащении журналиста. «Нередко удобство и надежность магнитофонной записи вступают в противоречие все с тем же этическим кодексом журналиста», — пишет один мой коллега-сатирик и приводит, как ему кажется, обратный пример:

«В свое время мне привелось работать с известным грузинским писателем-сатириком, ныне покойным Я. Г. Разбирали мы одно запутанное и громоздкое дело, связанное со злоупотреблениями в торговле. В первом же магазинчике, где мы обнаружили завышение розничных цен, нас пригласили в подсобное помещение и стали предлагать взятку. Говорил продавец на грузинском языке — робко, тихо, с недомолвками. Я. Г., незаметно включивший портативный магнитофон, не возмутился, не оскорбился, а лишь утратил внезапно свой отменный слух. Он прочищал пальцем ухо и требовал, чтобы его собеседник не лепетал что-то нечленораздельное, а говорил ясно и громко. Потом он кивнул на меня, чтобы продавец все повторил на русском языке. Тот повторил. Через полчаса в кабинете прокурора он, разумеется, от всего отказывался, пока не зазвучал вдруг его собственный голос. Думается, что в данном случае правомерность скрытой камеры не может быть оспорена».

А мне кажется, что может. Прежде всего, как предугадать, когда тебе будут предлагать взятку? Неужто повсюду таскаться с магнитофоном? Мне бы пришлось, к примеру, заниматься этим делом впустую все двадцать пять лет моей газетной работы, хотя я тоже занимался не раз распутыванием крупных хищений в торговле, мне никогда не предлагали взятку. Вернемся, однако, к случаю в магазине. Нет сомнения, что корреспондентам попался мелкий, начинающий деляга. Будь он жуликом поопытнее, то никогда не предложил взятку в присутствии третьего лица и никогда бы не повторял свое предложение сначала на грузинском, а потом и на русском языках. У прокурора жулик мог бы сказать, что разговор затеяли сами журналисты, желая сорвать с него куш. А когда он, решив разоблачить вымогателей, сделал вид, что согласен, они включили аппарат. Наконец, в подобных случаях собеседник может заявить, что никакого разговора не было, налицо фальсификация. И в самом деле, пленка меняет тембр голоса, да и голоса у разных людей могут быть похожи. Кто же установит истину, какое бюро добрых услуг возьмется проводить экспертизу? Насколько мне известно, в редколлегиях и в отделениях Союза журналистов нет таких специалистов.

А главное, мне непонятны все эти детективные штучки-дрючки с магнитофоном. Если два журналиста, вскрывшие хищения в магазине, показывают, что продавец предлагал взятку, то им обязан верить без всяких лент и редактор и прокурор.

Ну, а как быть, если журналист имеет все основания предполагать, что его разговор с героем будет в дальнейшем извращен, от своих слов собеседник откажется? Очень просто. Не беседуйте с этим человеком с глазу на глаз. Если беседа происходит в редакции, договоритесь, чтоб на ней были два товарища из соседнего отдела. В командировках острую беседу можно провести в присутствии секретаря парторганизации данного предприятия, представителя администрации, домовой общественности и т. д.

Я считаю аморальным, недостойным советского журналиста любое включение магнитофона и запись разговора без ведома собеседника. Что позволено журналисту, то должно быть позволено и другим. Завтра склочник, подбив соседа на скользкий разговор, принесет вам в редакцию в качестве изобличающего документа тайно записанную пленку, из которой он предварительно вырежет свои каверзные вопросы. А послезавтра при разборе вашего фельетона незаметно для вас под столом будет запускать магнитофон ответственный секретарь редакции. Вам это понравится?

Что же касается магнитофона, то его мы должны взять на самое широкое вооружение. Он необходим, когда вы берете интервью. Вы хотите написать статью об известном музыканте, приходите на его концерт с магнитофоном. На научном симпозиуме вам незачем стараться записывать на бумаге выступления, когда у вас есть такая замечательная штука. Утром вы встали, и вдруг вам в голову пришла первая фраза фельетона, над которой вы безуспешно бились весь вчерашний день. Скорее бегите к магнитофону…

Разумеется, я не мог коснуться всех вопросов журналистской этики. Их великое множество. Но ясно одно: для достижения самых благородных целей в нашей нелегкой журналистской работе далеко не все средства хороши.

1972 г.

ОТКУДА БЕРУТСЯ РЕДАКТОРЫ

Прежде чем стать фельетонистом, я какое-то время ходил в очеркистах, а до этого работал репортером. Я писал о крановщиках и министрах, о докторах наук и смотрителях маяков, о генералах, о народных заседателях, о тигроловах… Но я так и не могу припомнить, чтобы я когда-нибудь рассказал о журналисте. Считается неудобным и вроде бы даже неприличным писать о своих собратьях по перу.

В чем тут дело? Откуда пошла такая традиция? Почему, скажем, парикмахеры, которые стригут и бреют все человечество, без всякой ложной скромности стригут и бреют членов своего цирюльного цеха? И почему журналисты, которые тоже стараются, чтобы люди выглядели свежее, лучше, красивей, не только друг друга не стригут и не бреют (с этим можно было бы легко примириться), но очень редко друг о друге пишут и говорят?

— Очерки о нашем брате особенного спроса не имеют, — с грустью сказал мне один старый газетчик. — Какой редактор их станет пропускать?

И тут я подумал, что если материалы о рядовых журналистах все же появляются раз в год в День печати, то о самих редакторах прочесть уже ничего нельзя. Может быть, именно поэтому фигура редактора окружена пеленою всеобщего неведения. Некоторые полагают, что редактор сидит лишь для того, чтобы исправлять ошибки в заметках сотрудников. Ну, а если сотрудники подобрались грамотные?

Известна еще одна сторона редакторской деятельности: он состоит в переписке чуть ли не со всем городом. Писать редактору можно о чем угодно. Можно прислать поэму, сочиненную на работе в дни отпуска своего заведующего, а можно спросить, сколько бывает волос на теле самой волосатой обезьяны. Редактор не обижается. Не обижается, должно быть, потому, что на письма за него отвечают некие литсотрудники.

Мало кому приходится видеть редактора, а вот его фамилия печатается на последней странице каждый день. Одни на это обстоятельство не обращают внимания и, даже будучи многолетними подписчиками, так и не скажут, кто редактирует газету. Другим фамилия редактора примелькалась и запомнилась. Но все равно они тоже не знают, откуда взялся этот товарищ в редакции, чем он занимался раньше, где учился, как работает. Вымарывает ли он острые места из фельетона или же, наоборот, красным редакторским карандашом вписывает разящий абзац, после которого бюрократу уже не удержаться в своем кресле? Смотрит ли он сам кинокартины, которые так расхваливает его рецензент, исполняет ли советы врача, которые регулярно печатает? Наконец, что это просто за человек?

Не знаю, убедил ли я кого-нибудь писать о редакторах, но одного товарища я все-таки убедил. Этим товарищем являюсь я сам. И вот впервые я берусь за перо, чтобы написать о журналисте, о редакторе.

В нем было всего сто шестьдесят сантиметров роста, и весил он чуть больше пятидесяти килограммов. (Что за чепуха, скажут некоторые, с каких пор редакторов стали взвешивать, как боксеров, да еще и вымерять?) Тем не менее эти данные всерьез огорчали Мамеда Бадаева. Мамеду предстояло сыграть роль генерала. Но не в театре. В жизни. Точнее, на театре военных действий. В Германии. В последние дни войны.

Рота, которой командовал лейтенант Бадаев, развивая наступление, вклинилась глубоко в оборону врага. Горстка советских солдат оказалась в окружении фашистов, у которых были и танки и самоходки…

Рота заняла оборону в картофельном поле. Немцы, заметив наших бойцов, с перепуга решили, что это авангард наступающей русской дивизии. На дороге появился офицер. Он размахивал нательной рубахой, привязанной к штыку:

— Наш генерал готов начать переговоры…

— Хорошо, мы высылаем командира взвода! — крикнул Мамед.

Немец замахал руками:

— Генерал ни за что не станет говорить с лицом ниже его по чину.

Поскольку советского генерала под рукой не оказалось, то к ответственной встрече стал готовиться лейтенант Бадаев.

— Только где же достать мундир? — забеспокоился он.

Кто-то вспомнил, что в боевой обстановке даже самого Рокоссовского видели в легкой кожаной куртке и в галифе без лампасов.

— А я встречал генерала в маскировочном халате, точно в таком, как на мне, — сказал ротный снайпер.

…Об этих переговорах на генеральском уровне теперь имеется много письменных источников, и я сошлюсь на один из них:

«Зеленый с коричневыми разводами маскировочный халат закрыл и кирзовые сапоги и погоны. Оставались открытыми только лицо и грудь Мамеда. На его груди уместились почти все ордена роты: слева — шесть орденов Красного Знамени, справа — в два ряда ордена Отечественной Войны. Для медалей места уже не осталось.

Мамед вышел на шоссе. По обеим сторонам с отступлением на один шаг стали его секунданты. Из-за дымящихся тягачей в сопровождении двух офицеров показался немецкий генерал. Он шел, далеко выкидывая вперед левую ногу. «Как на параде», — подумал Мамед.

Расстояние уменьшалось. Вскоре можно было даже различить белый шрам на лице генерала, а на груди клинообразную ленту с «железным крестом». Незаметным движением Мамед распахнул маскировочный халат, открывая ордена. Шагах в пяти друг от друга обе группы остановились. Немец гаркнул:

— Генерал Иоахим фон Шлюбке Магдебургский…

— Генерал Мамед Анауский (Анау — пригородный аул Ашхабада. — И. Ш.). — И властно добавил: — Условие одно. Безоговорочная капитуляция. Все оружие сложите вон там в кювете!»

Я цитировал здесь рассказ известного туркменского писателя Сейитнияза Атаева. Рассказ этот заканчивался так:

«Никто, конечно, не знает, что «генерал Мамед Анауский» вот уже двадцать с лишним лет пасет колхозную отару в родном ауле».

Я удивился и спросил у Сейитнияза:

— Почему же у тебя журналист превратился в пастуха?

— Я все-таки писал не документальный очерк, а литературную вещь, — ответил автор. — И имел право на домысел. Это, во-первых…

— А во-вторых?

— Если бы я указал, как было на самом деле, то мои редакторы признали бы концовку нетипичной и наверняка заставили ее переделать, — подтверждая мои собственные мысли, сказал писатель. — Ведь многие думают, что все нынешние журналисты сами не воевали, а лишь писали в газетах о тех, кто воевал. Вот таким бы неплохо посмотреть, как мы с Мамедом, преклонив колени на ашхабадском перроне, целовали расплавленный солнцем асфальт. Был у нас такой уговор: если вернемся живыми в Ашхабад, то сразу же поцелуем родную землю.

Уговор этот был заключен в сорок третьем году под Киевом. Только что появившийся на позициях стрелковый батальон, где командирами взводов были Бадаев и Атаев, бросили в наступление на деревню Сычевку.

Взвод Бадаева сосредоточивался в ходах сообщения, отбитых у врага.

— Приготовиться к атаке! — скомандовал Мамед.

Но взвод пошел в атаку уже без своего командира. Убегавший фашист швырнул в окоп гранату. Перед глазами Мамеда вспыхнул яркий до синевы огонь. Все кругом смолкло, погрузилось в небытие…

Здесь, в окопе, и отыскал своего друга лейтенант Атаев. Мамед лежал рядом с разбитым станковым пулеметом. При каждом выдохе на его губах проступала кровяная пена: осколки пробили грудь, горло, задели голову. Сейитнияз с трудом разжал зубы раненого и просунул деревяшку, чтобы тот мог свободнее дышать. Потом положил Бадаева на шинель и стал волоком тянуть по земле.

Когда Мамед открыл глаза, был уже вечер.

— Взяли Сычевку? — спросил Мамед.

— Да взяли, — ответил друг. — Ты не дошел до нее только километр.

Этот километр Мамеду удалось преодолеть лишь со второго захода одиннадцать лет спустя. Над Киевом опять вставало огненное зарево. Но это было уже не отблеском пожарищ, а гроздьями праздничного фейерверка. Украина отмечала трехсотлетие воссоединения с Россией. В составе туркменской делегации в Киев приехал и Мамед. Он раздобыл машину и помчался в Сычевку.

В помещении правления колхоза шло собрание. Едва Мамед показался в дверях, как его провели в президиум. Выступавший в прениях колхозник обернулся к нему и сказал:

— Пусть вот и товарищ из Киева знает о наших недостатках…

Мамед сообразил, что на собрании ждали представителя из центра и его, прикатившего на машине, принимают за это лицо. Председатель нагнулся к Мамеду и тихо спросил:

— Вы у нас, конечно, выступите, товарищ…

— Бадаев, — представился гость. — Только я не собирался…

— Как же так, мы вас столько ждали, — сказал председатель и громко объявил: — Слово имеет представитель из Киева товарищ Бадаев.

— Дорогие товарищи, — сказал Мамед, выходя на трибуну, — произошло недоразумение. Я совсем не из Киева. Я из Ашхабада. Я туркмен. Наша часть освобождала ваше село…

Люди вскочили с мест, бросились к Мамеду. Колхозники повели гостя к братской могиле, где вечным сном спят двести сорок четыре его однополчанина. Состоялся стихийный митинг. Выступил и Мамед. После митинга бригадир Иван Яковенко просто силком вырвал Мамеда из объятий крестьян, привел к себе домой, налил по чарке.

— Так ты что, здесь, в Сычевке, и воевать кончил?

— Нет, не кончил. Отлежался в госпитале — и снова в строй. Восемнадцать осколков так и остались сидеть в теле. Был еще три раза ранен. Воевал на Львовщине, в Польше, в Пруссии…

— Выходит, ты и сейчас в армии?

— Опять не угадал, — улыбнулся Мамед. — Я сейчас журналист.

— Журналист? — удивился Яковенко. — Как же это вышло?

Проще всего объяснить это делом слепого случая. Вернувшись с войны домой, Мамед повстречал на улице школьного товарища Ату Дурдыева. Тот демобилизовался раньше и уже работал в комсомольской газете «Яш коммунист».

— Открывается много газет, журналов, — увлеченно говорил Ата. — Нужны люди. Почему бы тебе не пойти в редакцию? Ведь ты любил литературу да и писать тебе, по-моему, приходилось.

— Приходилось, — сказал Мамед, вспоминая, как на обертках табачных пачек писал заметки в дивизионную многотиражку.

На следующий день Ата Дурдыев показал Мамеду кабинет редактора пионерской газеты «Мыдам тайяр».

— Да держись побойчее, — напутствовал Ата.

Мамеду шел тогда двадцать второй год. Но позади была целая фронтовая жизнь. Она кончилась, а другая еще не начиналась. На плечах у Мамеда лежали нелегкие заботы. Отец Бада Папуш — инвалид, стал совсем плох, а в семье еще шесть детей мал мала меньше…

— Так что вы умеете делать? — спросил редактор Беки Сейтаков, с улыбкой косясь на ордена вошедшего. — Стрельба из пулемета не в счет.

— Что умею? Учился в землеустроительном техникуме, но выпускных экзаменов не сдавал: началась война. Пока не вышли годы идти в армию, работал в геологоразведке, на свинцовом заводе. Но меня очень привлекает газетная работа, хочу писать…

Мамеда зачислили корректором.

— Но пробуйте силы как журналист, — сказал ему редактор. — Вот вам первое задание…

Задание, которое получил Мамед, показалось ему несложным. Надо было написать об утреннике в сельской школе. Мамед приехал загодя, поговорил с руководителями кружков, познакомился с юными артистами. На концерте сидел в первом ряду вместе с директором, подробно записывал в блокнот свои впечатления о каждом номере.

В редакцию вернулся веселый и довольный.

— Когда сдашь зарисовку? — спросил его ответственный секретарь.

— Часа через два, — уверенно сказал Мамед. Но прошло два часа, а бумага на столе оставалась чистой. Мамед перечитывал свои записи, макал перо в чернильницу, но первая фраза не приходила. Из, казалось бы, совершенно ясных фактов материал в целом никак не складывался. Можно было, конечно, написать просто: «В школе был утренник. Мальчик Реджеп с выражением прочитал стихи, девочка Гозель хорошо танцевала». Но кого увлечешь таким чтением? Другое дело, когда писал в дивизионной газете о штыковой атаке, о поверженных «тиграх». А может быть, это совсем не другое дело? Ведь существует прямая связь между штыковой атакой и счастливым детским утренником. Разве не за счастье ребят шла война? Как же он не догадался узнать, кто из родителей этих ребятишек был на войне, кто не вернулся назад! Нет, тема проясняется!

— Зарисовка готова? — услышал он голос секретаря.

— Сдам завтра, — ответил Мамед. — Придется, пожалуй, еще раз съездить в школу, кое-что уточнить.

За первой удачей пришла вторая, третья… Днем он бывал в пионерских дружинах, в школах, а вечером вычитывал свежий набор — это было его основной работой. Но и к заданиям он относился необычайно вдумчиво, серьезно. Мамед уже хорошо знал, что в журналистике нет мелких тем, есть лишь мелкое решение темы. Поэтому старался не столько следовать за фактом, сколько выражать свое отношение к нему, проникать в сущность явления. Через два месяца Мамед был переведен в литсотрудники, затем стал заведовать отделом.

Однажды его вызвали в ЦК комсомола Туркмении. С этого времени я уже могу писать о Мамеде, не прибегая к свидетельствам писателя Атаева, колхозного бригадира Яковенко или журналиста Дурдыева. Тогда меня тоже пригласили в ЦК, и так же, как и Мамед, я пришел в армейской гимнастерке: на гражданские костюмы мы еще не успели заработать. Мне было тогда тоже двадцать два. Я тоже вернулся с фронта и начал работать в другой газете — в «Комсомольце Туркменистана».

В ЦК мы узнали, что нас посылают учиться на газетное отделение только что открывшейся Центральной комсомольской школы.

Поезд от Ашхабада до Москвы шел тогда семь суток. Но другие добирались до столицы еще дольше нас. Люди ехали в ЦКШ со всех концов: из Иркутска и Дудинки, из Хабаровска и Южносахалинска. Среди них было немало бывших воинов, пришедших на комсомольскую работу, в молодежную печать. У них была хорошая боевая закалка, но не хватало знаний, получить образование помешала война. В этой дружной семье мы с Мамедом проходили вторую после армии школу интернационального воспитания. Вместе с нами в комнате жили два кабардинца, украинец, таджик. Напротив поселили эстонца, грузина, бурята, латыша.

С первых же дней Мамед оказался в центре внимания. Главным образом потому, что он забавно спал: ложился ухом на матрац, а на другое клал подушку.

— Эта привычка, наверное, у тебя с войны, — предположил якут Вася, которому по молодости лет в армии служить не приходилось. — Укрылся подушкой — и никаких выстрелов не слыхать.

— Не думаю, чтобы ты отгадал, — улыбнулся Мамед. — Во всяком случае, на фронте подушек не раздавали. (Спустя два года ночью во время ашхабадского землетрясения балка, сорвавшаяся с потолка спальни, упала прямо на подушку. Так эта привычка Мамеда спасла ему жизнь.)

А вскоре Мамед стал известен совсем другим. Ребята заприметили, что парень, который так странно засовывает голову под подушку, отличается необычайной сердечностью, глаза его лучатся теплотой, он готов отдать товарищу свой обеденный талон, поделиться последней папиросой. Оказывается, окопы под Воронежем и рвы под Киевом учили красивым поступкам ничуть не хуже, чем популярные лекции одной известной княгини. (Интересная деталь: недавно поэт Ата Атаджанов опубликовал стихотворение «Привет Мамеду»: «Я много езжу по стране. И в каждом городе ко мне подходят люди и, улыбаясь, говорят: «Вы из Ашхабада? Как там Мамед? Передайте привет Мамеду!» Теперь, когда я приезжаю в новый город, то уже не дожидаюсь вопросов, а сразу говорю: «Вам привет от Мамеда!»)

Впрочем, я видел Мамеда не только добрым, но и злым. Один раз он был просто взбешен. Нам прислали из дома газету, в которой была напечатана статья «Счастье Бада Папуша». Была помещена и фотография: в мягком кресле развалился Бада Папуш, окруженный детьми. Он крутит регуляторы приемника, стоящего на красивой резной тумбе.

— У нас никогда не было ни этого кресла, ни приемника, ни тумбы, — сказал Мамед, багровея. — Это же вещи соседей!

Мамед быстро пробежал текст.

— Что за чушь! Как можно писать такое? Понятно, отец ничуть не считает себя несчастным. Но зачем же писать, что в его доме полная чаша, фотографировать соседские вещи и перечислять покупки, которых он не делал! Отец все-таки не академик, не министр, а поливальщик улиц, иными словами, дворник. Смотри, они за меня сочиняют письма, которые якобы я писал отцу! Надо сойти с ума: за одну неделю они меня сводили в два театра, на выставку картин и в музей да еще на студенческий вечер в МГУ!

В театрах Мамед бывал, но не так часто, как этого хотелось ретивым писакам. Нам всегда не хватало времени. Если бы можно было сидеть за учебниками по тридцать часов в сутки, то мы так бы и поступали.

В двенадцать часов ночи по распоряжению директора во всех помещениях выключали свет. Делалось так для того, чтобы отдельные энтузиасты не засиживались до петухов, а потом не бегали в санчасть с разболевшимися головами. Но кто-то из ребят раздобыл керосиновую лампу, и мы после полуночи, соблюдая все правила светомаскировки, можно сказать, подпольно конспектировали «Капитал». Нам было тяжелее, чем другим. У многих наших однокашников за плечами было два, три, а то и четыре года обучения в вузах. Мы же до поступления в школу не имели никакого понятия о философии, о политэкономии, о теории литературы и журналистики. Тем не менее школу мы окончили неплохо.

…Наступила пора прощаться с друзьями. Расставались и мы с Мамедом. Мамед возвращался в Ашхабад, меня оставляли в Москве.

— До встречи, — сказал я, обнимая Мамеда на вокзале.

— До скорой встречи, — уточнил Мамед.

Мы встретились в Ашхабаде лишь спустя двадцать один год.

Нет, я сейчас понял, что о редакторах не пишут не только в силу особых традиций. Написать о редакторе очень трудно: его жизнь неотделима от газеты, а газета живет жизнью всей страны. Вот уже десять дней я прихожу в редакцию «Совет Туркменистаны» утром, а возвращаюсь в гостиницу к полуночи. Я сижу на летучках, на заседаниях редакционной коллегии, захожу в отделы, в секретариат, а вечером иду в типографию, чтобы присутствовать при радостном и всегда волнующем процессе подписания полос. Я прислушиваюсь: что говорят люди о своем редакторе.

— Он необычайно смел, если чувствует свою правоту, — говорит один, и я думаю, что иначе и не могло быть, потому что большой газетной армией командует бывший боевой командир бесстрашной стрелковой роты.

— Он не терпит украшательства в положительных материалах, не терпит наговора, сгущения красок в критических статьях, — говорит второй, и перед моими глазами возникает разгневанное лицо Мамеда, читающего слащавую, насквозь лживую статейку «Счастье Бада Папуша».

— Он необычайно трудолюбив, усидчив, он никогда не оставляет дело незавершенным, — говорит третий, и я вспоминаю стол, освещенный блеклым светом керосиновой лампы, и воспаленные глаза Мамеда, склонившегося над конспектом.

— Он любит людей, он внимателен и чуток ко всем работникам редакции, — говорит четвертый, и на ум мне приходят стихи Аты Атаджанова «Привет Мамеду».

«Но о чем же начать рассказ о редакторе? — все думаю я. — Может быть, с самого начала?»

Мамед Бадаевич понимающе улыбается.

— Нет, никаких особенных новшеств я не вводил. Ведь я начинал редакторствовать не на пустом месте. Газета вела борьбу за претворение в жизнь решений партийного съезда, за большой хлопок, за успешное строительство Каракумского канала, на трассе которого была наша выездная бригада, вела вопросы коммунистического воспитания в самом широком смысле. Правда, было одно дело, которое в качестве своего личного наследства передал мне прежний редактор Нурджан Аманович Аманов.

А дело было так. Как-то Аманов вместе с делегацией туркменских хлопкоробов прилетел в Душанбе. В таджикском колхозе «Победа» делегаты познакомились с бригадиром передовой хлопководческой бригады Карасач Бекназаровой. Нурджан Аманович спросил ее полушутя:

— Не побоялась бы ты, Карасач, соревноваться с нашими девушками? Ведь у нас тоже есть девушки-бригадиры.

— Почему бы побоялась? — звонко засмеялась Карасач.

Газета, в которой были опубликованы большой портрет Карасач и ее письмо «Давайте соревноваться!», была одним из последних номеров, подписанных Амановым. Его утвердили министром культуры.

— Не оставляйте без внимания призыв Карасач, — сказал он на прощание. Мамед Бадаевич и сам понимал, что начинается большое дело, значение которого трудно переоценить. Новый редактор посылает корреспондентов в женские бригады, чтобы сообща обсудить призыв таджикской подруги, выдвинуть встречные обязательства. А вскоре в газете выступают лучшие колхозницы-туркменки. Вызов принят!

Соревнование разворачивается и вглубь и вширь. Женские бригады добиваются больших успехов. На поля выходят десятки новых женских бригад. Но вот в редакцию приходит несколько писем:

«Почему соревнуются только таджички и туркменки? Мы хотим обратиться ко всем женщинам хлопкосеющих республик: «Включайтесь в соревнование!»

Письма, конечно, очень важные. Но мало напечатать их в своей газете. Надо, чтобы слово девушек-туркменок дошло до всех, к кому они обращаются. По предложению редактора члены редколлегии вылетают во Фрунзе, Душанбе, Баку и Ереван. А сам Мамед Бадаевич вылетает в Ташкент, советуется со знатными хлопкоробками, встречается с редакторами республиканских газет. Полезное дело быстро пробивает себе дорогу. Заботами Мамеда Бадаевича и его товарищей газеты Узбекистана, Таджикистана, Киргизии, Азербайджана и Армении одновременно с туркменской газетой публикуют обращение…

«Учиться друг у друга!» В этом проявляется великая сила братской дружбы советских народов… Каракумский канал вступил в строй. Большое, радостное событие! Но вот в редакцию идут тревожные сигналы: вода расходуется бестолково, неэкономно. Дело не только в безалаберности: у людей нет навыка, их надо учить. Но кто им сможет помочь? Редактор снаряжает специального корреспондента в Голодную степь. Газета посвящает целый разворот опыту узбекских друзей. В день выхода этого номера Бадаев направляет записку в ЦК КП Туркменистана. Он предлагает послать в Голодную степь для изучения передового опыта работников водного хозяйства, Академии наук, строителей Каракумского канала, тружеников полей.

Записка редактора была рассмотрена на секретариате и одобрена.

Писатель-сатирик написал фельетон «Похождения шалунишки». Некий гражданин издевался над женой, в конце концов выгнал ее из дому с детьми и женился снова. У гражданина в кармане, между прочим, лежит партийный билет. Ответ от местных организаций пришел лишь на семьдесят первый день. Наказали… новую жену. Самого феодала решили не беспокоить.

— С такими вещами надо кончать! — возмутился Бадаев и велел готовить большую редакционную статью «Так ли нужно отвечать на критику?». Статья сделала свое дело. Ответы из организаций стали содержательнее, конкретнее. Мамед Бадаевич предложил вести специальную картотеку. В ней две графы: «О чем писали», «Что сделано».

Вот выписки:

«Фельетон «Взяточник». О заведующем столовой № 14. Получил 9 лет тюрьмы». «Корреспонденция «Деньги на ветер». В колхозе «Ашхабад» транжирят общественные земли. Председатель освобожден от работы». «Рейд рабкоров «Мы с вами где-то встречались». О бесхозяйственности в «Плодовоще». Директор осужден к пяти годам»…

Уже из этого видно, что критическая корреспонденция, фельетон — частые гости на газетной полосе. И главное острие критики направлено против феодально-байских замашек, против религиозного дурмана, против вредных традиций.

Но одной критикой погоду не сделаешь. Нужны материалы, воспитывающие людей на положительных примерах, пропагандирующие новый быт, новые традиции, новый облик туркменского села.

Однажды на редколлегии во время обсуждения плана отдела культуры и быта кто-то сказал:

— Что если нам привлечь на свою сторону стариков, поднять их на борьбу с предрассудками?

— Как бы не так! — послышались возражения. — Аксакалы — ревностные приверженцы старины.

— А я думаю, надо попытаться, — сказал Мамед Бадаевич, заключая разговор. — В селах очень уважают стариков, их слово много значит. И потом, не такие уж ретрограды наши старики. Надо использовать их жизненный опыт, их влияние на молодежь…

В колхозе «Мир» состоялось необычное собрание — собрание стариков. Аксакалам понравилось, что к ним обращаются за советом и помощью.

— Дурные порядки во многом испортили нашу жизнь, нельзя допустить, чтобы они омрачали жизнь нашим детям и внукам.

Собрание избрало совет старейшин, туда вошли самые уважаемые люди.

О первых шагах совета старейшин колхоза «Мир» было рассказано в очерке. Через несколько дней в газете появилась передовая. А вскоре советы старейшин появились и в других колхозах республики.

В редакции создан внештатный женский отдел.

— Женские полосы — это единственное место в газете, куда я не вмешиваюсь, — смеется Мамед Бадаевич.

Но если даже принять шутку всерьез, то и тогда непонятно, откуда у редактора берется время на все остальное. Мамед Бадаевич — член ЦК партии республики. Депутат Верховного Совета ТССР, член постоянно действующей комиссии по народному образованию и здравоохранению. Член Всесоюзного комитета солидарности стран Азии и Африки. Заместитель председателя правления Всесоюзного общества советско-вьетнамской дружбы, председатель Туркменского правления этого общества. Член республиканского Комитета народного контроля. Заместитель председателя правления Союза журналистов ТССР.

Но у Мамеда Бадаевича есть еще одна очень важная обязанность. Он отец семерых детей. Старшая, Гульджамал, — студентка, младший, Мердан, — шестилетний карапуз. В обычные дни Мамед Бадаевич почти не видит детей. Зато в воскресенье у него — домашний день. Нужно рассказать новую сказку Мурату и Мердану, просмотреть дневники у Огульхаллы и Огулькеик, проверить сочинения у старших дочерей, Гульджамал и Акджамал. (По специальности языка и литературы Мамед Бадаевич закончил заочно еще и Туркменский пединститут.)

Днем Мамед Бадаевич помогает жене по хозяйству. Здоровье у Огульнязик неважное: во время землетрясения она получила четыре тяжелых перелома. А вечером глава семьи садится за письменный стол. Из командировок он привозит полные блокноты записей. Но вот писать некогда: разве в редакции дадут поработать над собственным материалом! Выступает Бадаев не очень часто, но капитально. Его проблемные очерки всегда вызывают сотни читательских писем. До поздней ночи сидит Мамед Бадаевич за письменным столом. А утром он снова на работе. Понедельник — тяжелый день. В 9.30 — планерка, в 10 — летучка, в 11 — прием посетителей. Затем — встречи с отделами, чтение полос…

Перед моим отъездом Мамед Бадаевич показал мне фотокопии двух газетных страниц, отпечатанных еще арабским шрифтом. Вот от этого первого номера маленькой газеты и берет начало «Совет Туркменистаны» — центральный орган Компартии республики.

Дела давно минувших дней… Читаем редакционную статью «Лежачему быку корма не дают». Газета пишет:

«Не трудятся только эксплуататоры — баи, муллы, потому что не привыкли жить своим трудом. А мы, дехкане, должны честно трудиться на пользу молодой Республики Советов».

А передовая называлась так: «Что такое газета». Будущие читатели никогда не держали газету в руках. Они были неграмотны. Поэтому журналисты брали с собою свежие газеты и шли на фабрики, ехали в аулы. Надо было прочитать людям свои заметки, донести до сознания слово партии, рассказать о событиях в стране. И было тогда журналистов всего несколько человек.

С той поры минуло больше пятидесяти лет. В редакционном коллективе теперь семьдесят человек. Им помогают выпускать газету триста внештатных сотрудников, тысячи рабочих и сельских корреспондентов. Связи с массами крепнут, растет поток читательских писем. Первый номер газеты вышел тиражом в тысячу экземпляров. Теперь он увеличился более чем в сто раз! За большие успехи газета награждена орденом Трудового Красного Знамени, многими почетными грамотами и дипломами. Это высокая честь и высокая обязанность. Вот почему у редакционного коллектива не бывает спокойных дней. Составляются планы на будущее, готовятся выступления о всенародной борьбе за выполнение светлых и грандиозных предначертаний партии.

…Я заканчиваю свои заметки о человеке, который начал работу в печати корректором небольшой пионерской газеты и стал редактором самой крупной газеты Туркменистана. Сейчас в Москве вечер, а в Ашхабаде уже ночь. Я представляю себе, как в этот час Мамед берет в руки только что вышедшую газету и садится в машину. Редакционная «Волга» идет по опустевшим улицам. А утром газета, которую он только подписал, постучится в тысячи домов — к ученым и пастухам, к нефтяникам и студентам… И завтра ровно в девять Мамед Бадаевич будет, как всегда, на своем рабочем месте. Добрых дел тебе, Мамед!

1969 г.

ИСТОРИЯ ОДНОГО ФЕЛЬЕТОНА

В этих заметках я хочу рассказать, как готовился один из моих фельетонов, проследить, как он создавался от начала до конца.

…Все началось с того, что в редакцию пришел возбужденный человек лет пятидесяти пяти.

— Разрешите представиться, — сказал он. — Инженер Иван Яковлевич Ямской, заместитель директора научно-исследовательского института.

— Очень приятно, — ответил я, поднимаясь навстречу гостю. — Присаживайтесь, пожалуйста. Чем могу быть полезен?

— Я не один, — засуетился инженер Ямской. — Со мной брат и три дочери.

Брат и три дочери показались из-за широкой спины Ивана Яковлевича и заговорили все разом.

Речь, собственно, шла об одной из дочерей заместителя директора, о самой младшей, Галине. Совсем недавно она вернулась из Сочи. Там на «диком пляже» она познакомилась с молодым человеком Костей, который работал в небольшом уральском городке. Молодой человек показался Галине серьезным и самостоятельным. Короче говоря, она решила выходить за него замуж. Галина пригласила жениха в Москву, где он был встречен Иваном Яковлевичем с распростертыми объятиями. Папа считал, что и младшей дочери давно уже пора обзаводиться своим семейством.

— Константин произвел на нас очень порядочное впечатление, — горячился теперь Иван Яковлевич. — Но он сохранил свою порядочность до тех самых пор, пока мы его не прописали. Тогда он стал приходить домой пьяным, хулиганить. Представьте, был даже случай, когда он запустил в Галочку лампой…

В связи с тем, что Иван Яковлевич не имел времени как следует познакомиться со своим зятем до свадьбы, он решил наверстывать упущенное. Вечером, когда никого не было дома, заместитель директора научно-исследовательского института залез в чемодан бездельника и на самом дне под грудой всякого тряпья обнаружил таинственный конверт.

— Смотрите, что там было! — Иван Яковлевич открыл папку и с торжествующим видом положил на стол шесть фотографий девушек. Судя по надписям, все они были подарены Константину.

— Ну и что же из этого? — отметил я. — Разве молодому человеку запрещается водить знакомство с девушками? Ничего неприличного в дарственных надписях нет. Быть может, это его одноклассницы…

— А это, по вашему мнению, тоже одноклассницы? — перебил меня Иван Яковлевич, извлекая из той же папки изрядно замусоленный блокнот.

В блокноте были записаны адреса пятидесяти девяти женщин. Многие из женских имен сопровождались короткими примечаниями: «Хорошенькая душечка», «Симпатяга», «На все пойдет», «Все может»…

— Ну, как? — злорадно усмехнулся Иван Яковлевич. — Теперь-то вам понятно, с кем мы имеем дело? Но это еще не все. О его постыдных похождениях полтора года тому назад писала областная газета. Хотите взглянуть на этот фельетон?

Что говорить, у меня создавалось впечатление, что зять Ивана Яковлевича весьма распущенный тип. Но сколько же можно писать о подобных прохвостах! К тому же мне не очень хотелось заступаться за легкомысленную Галину и за ее небрезгливого родителя, который позволяет себе шнырять но чужим чемоданам, похищать фотографии, записную книжку…

Я так и сказал Ивану Яковлевичу, что писать фельетон о его зяте не буду.

— Ах так! — вскипел инженер Ямской. — Вы не хотите разоблачить негодяя, постоять за честь девушки, обманутой в своих лучших чувствах!

Не прощаясь, Иван Яковлевич вместе со своим многочисленным семейством выбежал в коридор, и еще долго до меня доносились громкие, возмущенные голоса.

Через полчаса на моем столе зазвонил телефон. Говорил ответственный секретарь редакции:

— Послушай, Шатуновский, у меня тут сидит товарищ Ямской. Он рассказывает о возмутительном деле. Ты видел блокнот? Ведь это что-то чудовищное! Понимаешь, по семейным проблемам мы давно уже не выступали. Попробуй подготовить фельетон. А?

Некоторым товарищам, должно быть, покажется, что я мог сразу же садиться за письменный стол. В самом деле, я выслушал Галину и ее родственников. Видел фотографии. Листал этот блокнот…

И все-таки мне многое было не ясно. Я не представлял себе, как мог этот Константин обмануть большую семью во главе с таким бывалым папашей. Неужто Иван Яковлевич так и не разглядел, за кого выходит замуж его дочь?

Я написал письмо Константину Дмитриевичу Отоколенко, попросил в удобное время зайти в редакцию. А пока суть да дело, я дважды внимательно проглядел блокнот. Честно говоря, и тут мне не было все понятно. Я приблизительно представлял себе возможности среднего мужчины, но чтобы один человек имел какие-то близкие отношения сразу с пятьюдесятью девятью дамами! «Но, с другой стороны, почему все эти имена, фамилии, адреса оказались в записной книжке Константина Дмитриевича? — думал я. — Какое они к нему имеют отношение?»

И вдруг мне пришла в голову мысль написать всем пятидесяти девяти женщинам. Написать, но как? Я долго бился над текстом, стараясь выдержать его в наиболее вежливых, тактичных тонах, чтоб никого не обидеть подозрением, не поставить в неловкое положение, в случае, если мое письмо попадет к кому-нибудь из домашних. Я разработал один текст для всех корреспонденток, который в окончательном виде выглядел так:

«Уважаемая тов… (следовала очередная фамилия).

В редакцию поступило письмо, в котором говорится о Константине Дмитриевиче Отоколенко. В нем упоминается также и Ваше имя. Прежде чем печатать это письмо, нам бы хотелось узнать, где и при каких обстоятельствах Вы познакомились с Константином Дмитриевичем и какое мнение сложилось у Вас об этом человеке.

Ждем Вашего письма и заранее благодарим».

Тем временем мне позвонил Константин Дмитриевич и сказал, что сможет зайти не раньше чем дней через десять, так как сейчас вынужден срочно подыскивать себе угол.

— Хорошо, — сказал я. — Приходите, как сможете. Мы подождем.

А Ивану Яковлевичу не терпелось. Он названивал мне каждый день и все спрашивал, когда же появится фельетон. Я отвечал, что мы уточняем факты.

— Чего же еще уточнять? — недоумевал Ямской. — Неужели вы не понимаете, что этот тип — проходимец и авантюрист?

В конце концов Иван Яковлевич на меня опять обиделся и опять пожаловался нашему ответственному секретарю. Секретарь вызвал меня к себе. Я пришел и принес письмо, которое только что получил:

«Уважаемый товарищ Шатуновский! Срочно отвечаю на Ваш запрос. Он меня очень поразил и удивил. Константин Отоколенко — мой родной внук, а я его бабушка. Вот откуда наше знакомство с ним. Какого я о нем мнения? Он очень гордый. Вот что я могу сказать Вам. Мне уже 86 лет, я лежачая больная, плохо вижу и слышу. С приветом. Валентина Михайловна Г.».

Секретарь удивился.

— Что же ты теперь хочешь делать? — воскликнул он.

— Я все-таки хочу сначала разобраться, кто этому Отоколенко приходится любовницей, а кто бабушкой. Хуже, если придется разбираться в этом вопросе уже после того, когда фельетон будет напечатан.

И действительно, я мог бы попасть в глупое и нелепое положение, если бы вдруг указал, что Отоколенко находится в предосудительных связях с женщинами, в том числе и с Валентиной Михайловной. А это могло случиться, потому что именно фамилия Валентины Михайловны сопровождалось примечанием: «Хорошенькая душечка». Примечание, правда, несколько странное, но ведь никому из внуков не возбраняется называть свою бабушку ласковыми словами.

Следующий ответ пришел от гражданки Д. из города Челябинска:

«Мы с мужем были крайне удивлены, получив от Вас письмо. Мы уверены, что это ошибка или, еще хуже, клевета. Я никогда не встречалась с указанным Вами мужчиной. С ним я незнакома, а поэтому никакого о нем мнения высказать не смогу. Мне уже тридцать пять лет, из них я четырнадцать прожила с мужем, имеем троих детей, взаимоотношения в семье самые теплые и хорошие».

Это было далеко не единственное письмо, авторы которых сообщали, что никакого Отоколенко они не знают. Можно было, конечно, предположить, что некоторые по тем или иным причинам скрывают самый факт своего знакомства с Константином Дмитриевичем. Но если становиться на точку зрения инженера Ямского и считать, что все пятьдесят восемь женщин (пятьдесят девятой, как мы уже знаем, оказалась родная бабушка) являются бывшими женами или любовницами, то ведь должны были отыскаться хоть несколько, которые не захотели бы молчать.

А таких не находилось. Писали нам случайные знакомые Константина Дмитриевича, которые встретились с ним на танцах, в кино, где-то отдыхали в одном санатории. Откликнулись две соседки, четыре одноклассницы, три его бывших учительницы. Позабавило меня письмо Елены Исаевны Р.:

«О самом Константине Дмитриевиче я мало что могу рассказать редакции. А вот зубы у него совсем плохие. Несмотря на его молодые годы, у него уже три вставных зуба, недавно пришлось заказывать две коронки».

Это писала его зубной врач.

Недельки через две после нашего телефонного разговора в редакцию пожаловал сам Константин Дмитриевич.

— Что вам от меня угодно? — спросил он, небрежно развалясь в кресле и закуривая. — С кем живу — мое дело, почему расхожусь — опять же мое дело.

Разговора у нас так и не получилось. Он начисто отказался сообщить, где работает и где сейчас обитает, и ушел, ругаясь и почему-то обещая стереть меня в придорожную пыль.

У меня не осталось ни малейшего сомнения, что этот молодой человек был лживым, распущенным и циничным. Мне теперь нужно было узнать, что он представляет собою на производстве, в коллективе.

Я позвонил Ивану Яковлевичу Ямскому, спросил, где работает его зять.

— Не знаю, не знаю, — последовал ответ, — возможно, даже нигде. Ведь он тунеядец, жил за наш счет.

Тогда я связался по телефону с уральским городком и попросил помочь мне узнать прежнее место работы К. Д. Отоколенко.

— Наведите, пожалуйста, справки, — попросил я.

— Наводить справки мне не потребуется, — усмехнулся секретарь. — Этого человека я хорошо знаю. В прошлом году мы исключили его из комсомола за бытовую распущенность. О нем был написан фельетон в нашей газете. Но вот что странно. Работал он техником в радиоателье без году неделю. И вдруг один ваш московский институт срочно потребовал откомандировать его в столицу. В институт написали, что тут явная ошибка: Отоколенко никаким специалистом не является. Он халтурщик да к тому же пьяница и распутник. А институт упорствовал: «Шлите к нам Отоколенко, и все. Мы сами знаем, кто нам требуется».

Я договорился с секретарем, что он возьмет в ателье всю переписку с институтом и переправит нам в редакцию. Как я и ожидал, оба письма в ателье были подписаны заместителем директора института И. Я. Ямским.

Я сразу же поехал в институт и поднял книгу приказов. Конечно же, Отоколенко никогда в штат института не зачислялся. Да и что было делать никудышному радиотехнику в учреждении, занятом проблемами синтетических материалов? Иван Яковлевич, используя свое служебное положение, устроил зятю липовый перевод, хотя был прекрасно осведомлен, кем был на самом деле этот субъект…

Истекал четвертый месяц, как я занимался семейным конфликтом, и можно было уже говорить, что материал в достаточной степени изучен и проверен. Теперь я имел полное моральное право писать. Но о чем, собственно, писать? О легкомысленных знакомствах на курорте? О должностном преступлении тестя? О неблагодарности зятя?

Словом, был материал, была история, в которой каждый участник был по-своему виноват. Что же делать? Воздать должное каждому. Но фельетон не терпит половинчатости. Он должен быть целеустремленным, целенаправленным. Фельетон должен быть озарен какой-то большой, глубокой идеей.

А вот идеи-то и не было…

Материал пролежал у меня в папке еще два месяца, и, возможно, фельетон о хитром инженере Ямском, легкомысленной Галине и откровенном пошляке Константине Дмитриевиче никогда бы не увидел света, если бы в редакцию не обратилась с жалобой на своего мужа Лидия Ивановна Раззуваева. С ее слов выходило, что гражданин Раззуваев — отпетый тунеядец, валютчик, прохвост и просто бандит с большой дороги. Лидия Ивановна долго перечисляла всякие другие пороки своего мужа, которых с лихвой хватило бы на всех обитателей большой уголовной тюрьмы.

— Надеюсь, вам теперь все ясно? — спросила она, когда закончила свой рассказ.

— Нет, не все, — ответил я. — Не ясно, почему об этом вы решили рассказать только сейчас.

Лидия Ивановна от души рассмеялась.

— Какой же вы, право, странный! Зачем же мне было идти в редакцию, когда Вадим Борисович жил со мной?..

И вот в беседе с Лидией Ивановной Раззуваевой у меня и родилась идея, которой мне не хватало. Эта идея нашла свое выражение в заголовке моего фельетона, который назывался:

КАМЕНЬ ЗА ПАЗУХОЙ

Дверь шумно отворилась, и на пороге появилась полная, пестро одетая женщина. Она топнула ногой и строго спросила:

— Чего же вы ждете? Почему до сих пор не опубликован материал об этом прохвосте Раззуваеве?

«Об этом прохвосте Раззуваеве» мы слышали первый раз в жизни.

— Очень мило! — всплеснула руками посетительница. — Так вы, значит, не знаете, что этот Раззуваев собрался упрятать в психиатрическую больницу родную мамашу? Значит, вам не известно, что он поклялся уморить голодом свою дочь?

— Представьте, не известно. А вы, собственно, откуда все это узнали?

— Гражданин Раззуваев — мой третий муж. Как вы думаете, должна ли я знать своих мужей или нет?

Она извлекла из сумки толстую рукопись и, опуская сведения о двух предыдущих мужьях, стала оглашать текст со страницы девятой:

«12 мая прошлого года гражданин Раззуваев при помощи моего двоюродного брата Лаптяева Олега Зиновьевича незаконно получил диплом зубного техника. Помимо брата, этот факт могут удостоверить посторонние лица Задверняк, Братушкин и Спицина-Блюменфельд, проживающие по следующим адресам… Через три дня тот же Раззуваев по спекулятивным ценам продал семь граммов желтого металла для протезирования зубов.

Это легко может установить милиция, разыскав покупателя, приметы которого таковы: блондин, средних лет, с виду русский, ходит без очков…»

Лидия Ивановна закончила чтение и торжествующе спросила:

— Надеюсь, вам теперь все ясно?

— Нет, не все. Не ясно, например, почему об этом вы решили рассказать не в прошлом году, а только сейчас?

— Если вас интересуют несущественные детали, то извольте, — ответила Раззуваева, нервно сбрасывая перчатки. — Раньше гражданин Раззуваев жил при мне. Разрыв произошел недавно. И вот теперь я ничего не могу получить по исполнительному листу, потому что этот Раззуваев нигде не служит. Но он же на что-то ест и пьет! Нужно вскрыть источники его нетрудовых доходов, изолировать бездельника от общества. Тунеядцам не место среди честных людей! Или вы думаете, что я должна по-прежнему молчать?

Молчать Раззуваева теперь ни в коем случае не хотела. Она требовала немедленно опросить ее двоюродного брата, немедля вызвать служебную собаку, чтобы прямо от редакционного подъезда начать поиски с виду русского блондина без очков.

— Раззуваев еще будет стоять у меня на коленях! — кипятилась посетительница. — Я не прекращу дела, пока он не станет платить мне по тридцать рублей в месяц.

— Из нетрудовых доходов? — спросили мы. — Странная, однако, у вас логика…

— Ничуть! — вспыхнула Раззуваева. — Если он согласится платить, значит, у него осталась совесть. И это дает возможность надеяться на его исправление без вмешательства третьих сил.

Раззуваевой между тем руководили отнюдь не надежды на исправление ее третьего мужа. Нетрудно было догадаться, что всю эту историю она подняла для того, чтобы под угрозой разоблачения заставить бастующего супруга платить по тридцать рублей в месяц. И мы разъяснили Лидии Ивановне, как могли, что газетные страницы — совсем не подходящее место для сведения личных счетов и шантажа.

Встреча с этой экспансивной гражданкой напомнила нам еще об одном странном визите в редакцию. Тогда к нам пришли студентка Галина Ямская, ее папа Иван Яковлевич, дядя Федор Яковлевич, старшие сестры Лиля и Ляля. Дополняя и перебивая друг друга, они рассказали, что Галина вышла замуж за некоего Константина Отоколенко и вышла неудачно.

— Этот совершенно бездарный специалист обманным путем перебрался в Москву, — доложил Иван Яковлевич.

— Я далеко не первая его жертва, — покраснела Галина.

— Полюбуйтесь, чем занимался этот тип! — с гневом воскликнул Федор Яковлевич, выкладывая на стол толстую пачку перехваченных писем.

— Он ругал Галю последними словами, хотел ее побить, — дуэтом сообщили Лиля и Ляля.

— О нем уже был фельетон в городской газете, — добавил Иван Яковлевич.

Мы прочли фельетон и узнали, что Отоколенко — пьяница и беспутник. Мы полистали его «литературные труды», в которых он излагал свои взгляды на жизнь. И, наконец, мы беседовали с самим Отоколенко.

Этот Отоколенко был из разряда тех молодых людей, которые удивленно поднимают брови, когда им говорят, что повадки обезьяньего стада вовсе не подходят для человеческого общежития. Он ни капельки не скрывал своей подлости. Наоборот, он бравировал ею.

— История неприятная, — усмехнулся он. — Но что поделаешь: легче семь женщин покорить, чем избавиться от одной. За то и страдаю. Но не в моем, представьте, обычае оставаться завтракать там, где я ужинаю. Ах, вас интересует Галина! Что ж, познакомился с ней на юге, записал адресок. Через два дня приехал в Москву, позвонил. Пригласил Галину в одно место, к приятелю…

— Да, я сразу поняла, что он испорченный, — краснеет Галина. — Но ведь он обещал на мне жениться!

Проезжий пижон и в самом деле надумал жениться. Причин к этому было по крайней мере две. Во-первых, он узнал, что отец Галины работает заместителем директора научно-исследовательского института, а во-вторых, хотел переехать в Москву.

Истину говорит Иван Яковлевич: нечестными путями перевелся Константин Отоколенко в Москву. Но как? Кто ему помог? Да тот самый человек, который сейчас больше всех возмущается этим, — Иван Яковлевич. Именно он послал запрос на Урал, а в том запросе говорилось, что столичному институту позарез нужен инженер Отоколенко. Он получил ответ, что Отоколенко никогда не был инженером, он очень плохой техник, к тому же пьяница и скандалист.

Тогда Ивану Яковлевичу все это, собственно, было неважно. Уж очень он хотел выдать замуж свою третью дочь. Приближалась свадьба, и Ивана Яковлевича тяготили новые заботы: он хлопотал о прописке будущего зятя.

А в это время добрые люди показали Галине фельетон об избраннике ее сердца. Но даже эта новость не поколебала желания Галины сочетаться браком.

— Мне-то чего беспокоиться! Пусть беспокоятся те, которых он обманул. А меня не обманет. Папа не допустит. Я буду его законной женой.

Увы, законной женой Галина была всего три недели. После того, как молодой муж обрел постоянную московскую прописку, он поразмыслил и решил, что надобность в Галине уже отпала. Теперь он претендует на комнату Галины, но без Галины.

Если бы он жил с Галиной в мире и согласии, то Ивана Яковлевича, конечно, совсем не беспокоило бы, что муж дочери обманывал других девушек и был исключен из комсомола как распутник и лоботряс. А вот теперь этого он простить ему никак не может.

— Подлец! — возмущается заместитель директора института и в который уж раз потрясает перехваченной перепиской.

Но нас вовсе не нужно убеждать в том, кто таков К. Д. Отоколенко. Мы знаем. Да и сама Галина увидела пороки Константина Дмитриевича отнюдь не сегодня. Но тогда он был для нее вполне подходящим, а теперь стал скверным. И Галина Ямская вместе со своими родственниками рассуждает точь-в-точь, как Лидия Ивановна Раззуваева:

— Как же мы могли заявить об этом прохвосте раньше! Он ведь собирался жить с нами и лично нам ничего плохого не делал. Но раз он и нас хотел обмануть, то его надо примерно наказать. Пусть знает! Или вы думаете, что он должен спокойно жить и творить свои грязные делишки?

Нет, мы так не думаем. Мы уверены, что общественность воздаст должное и спекулянту Вадиму Борисовичу Раззуваеву и пошляку Константину Дмитриевичу Отоколенко. Но мы решили посвятить фельетон не только им, но и Лидии Ивановне Раззуваевой, Галине и Ивану Яковлевичу Ямским. Всем тем, кто прощает человеку любую подлость, проявленную к другим, и кто покрывает ее до тех пор, пока эта подлость не обернется против них самих. Тогда они принимают позу весьма строгих блюстителей морали и достают камень, который доселе у них на всякий случай хранился за пазухой.

— Тащите их на собрания и на заседания! Исключайте, увольняйте, сажайте! Раз он и нам напакостил, то мы расскажем о нем все, что знаем. Мы ему отомстим!

Но месть — плохой помощник в борьбе с пороком.

* * *

Этот фельетон был опубликован в газете «Комсомольская правда». Как видите, самая трудоемкая часть работы фельетониста — переписка с пятьюдесятью девятью женщинами — не нашла никакого отражения в материале. Но она помогла автору избежать крупных ошибок: не назвать в фельетоне целый ряд лиц, которые так и просились на перо после беседы с И. Я. Ямским и которые, как оказалось, не имели отношения к проделкам Константина Отоколенко.

Несколько слов о дальнейших событиях. Фельетон «Камень за пазухой» не пришелся по вкусу никому из действующих лиц. Целый год И. Я. Ямской и К. Д. Отоколенко писали длинные жалобы на фельетониста.

И. Я. Ямской писал, что фельетонист встал на сторону проходимца Отоколенко и оклеветал честную семью, воспитанную на традициях правды и принципиальности.

К. Д. Отоколенко указывал, что фельетонист встал на сторону проходимца Ямского и его дочери-авантюристки и оклеветал честного человека Отоколенко.

Сложнее обстояло дело с Л. И. Раззуваевой. В день опубликования фельетона Лидия Ивановна позвонила в редакцию и сказала, что думает сегодня же броситься под поезд. На следующий день она сообщила, что, по всей вероятности, ей придется принять яд. Дней через восемь она проинформировала редакционную коллегию, что к вечеру решила повеситься в ванной комнате.

На том переговоры с Л. И. Раззуваевой внезапно прекратились. Но нам не пришлось искать ее по больницам и моргам. Просто Лидии Ивановне было уже некогда звонить в редакцию: она собралась замуж в четвертый раз.

Об этом счастливом событии в жизни Л. И. Раззуваевой мы узнали от посторонних людей, поскольку фельетонист, как вы догадываетесь, не получил пригласительного билета на свадьбу.

1953 г.

НАЗОВЕМ ПО ФАМИЛИИ

Многие литераторы имеют обыкновение на время как бы перевоплощаться. Они надевают фрак официанта, поступают матросами на торговое судно или садятся в киоск торговать периодикой. Это помогает им лучше узнать и понять людей, о которых они собираются писать. А потом в газетах появляются очерки и репортажи под броскими заголовками: «Шесть недель в дальнем рейсе», «Месяц в книжном киоске», «Девять дней с подносом».

Данные записки тоже родились в результате перевоплощения автора. Их смело можно было печатать под заголовком «Три часа в роли ответчика», если б не одно обстоятельство. Я сменил кресло редакционного кабинета на жесткую дубовую скамью не по своей охоте, а благодаря стараниям одного весьма энергичного человека. А это уже меняет дело.

Не так давно я напечатал фельетон, который назывался «Прощальный карамболь». В нем отмечалось, что некоторые гости нашей столицы ведут себя далеко не самым достойным образом. В числе прочих примеров приводился и такой факт:

«Два химика из города Волгодонска в номере гостиницы «Метрополь» устроили прием, на который пригласили приезжую даму Виолетту, чтобы распить с ней разгонную бутылку и сделать прощальный карамболь. В отчете об этом приеме уже никак не напишешь, что он протекал в обстановке дружбы и взаимопонимания. В процессе ужина химики повздорили, подрались. Одного отправили в больницу, а другого — в милицию. В конечном счете оба, как ни странно, оказались стороной пострадавшей, так как малознакомая Виолетта, воспользовавшись суматохой, унесла из номера их вещи, не оставив своей визитной карточки».

Больше о химиках в фельетоне не было сказано ни слова. По соображениям чрезмерной гуманности автора их имена не назывались. Но сразу же после опубликования фельетона редакция получает телеграмму:

«Фельетоне прощальный карамболь напечатано двух химиков которыми являемся мы тчк избежание незаслуженных наказаний убедительно просим телеграфировать Волгодонский горком партии».

Фельетонист — это прежде всего человек, и, когда к нему взывают о помощи, он не проходит мимо. Автор тут же отправляет письма в горком. Излагая обстоятельства дела, он старается обойти пикантные детали и выбирает наиболее мягкие выражения. В заключение он пишет:

«Публикуя фельетон, редакция учла, что товарищи достаточно пострадали за свое легкомыслие, и нашла возможным их фамилий не упоминать. Просим вас принять это обстоятельство во внимание при рассмотрении персонального дела сотрудников вашего комбината».

Вскоре выясняется, что второй химик сделал правильные выводы из критики, телеграммы в редакцию не посылал, а первый химик самочинно использует его имя в своих целях. А этот первый химик в партии не состоит, никакого персонального дела против него, естественно, не возбуждается. Зачем он просил редакцию посылать ходатайство в горком, совсем уж непонятно.

Выясняется и другое. Одновременно со слезными просьбами о помощи, адресованными в редакцию, химик писал злобные кляузы на фельетониста уже по другим адресам.

Спустя год химик неожиданно появляется в редакции:

— Помогайте, граждане! Увольняют с работы. Я был нехорошим, я жаловался на вас зря. Но войдите в мое положение…

Фельетонист входит в положение химика. Он связывается с заместителем министра и просит его не применять к химику таких крайних мер. Заместитель министра обещает разобраться, позвонить на комбинат.

Автор фельетона вешает трубку и говорит своему герою:

— Поезжайте домой, спокойно работайте.

Но химик прямо из редакции отправляется в пять других мест и в каждом оставляет по новой жалобе.

Без малого два года кляузничал химик из Волгодонска. За два года можно защитить кандидатскую диссертацию. Построить большой дом. Написать роман с продолжением. Пройти пешком от Владивостока до Бердичева. За два года наш герой извел пуд бумаги и несколько пузырьков чернил. Все инстанции, которые разбирали жалобы, признали их вздорными. И тогда сутяга решился на самый крайний шаг. Он подал в суд на редакцию и на фельетониста, обвинив их в… оскорблении его чести и достоинства!

И вот автор фельетона встретился со своим героем перед лицом закона в зале народного суда.

— В фельетоне ваша фамилия не названа, — обращается к истцу народный судья. — Вы настаиваете, что это вы?

— Да, настаиваю, — подтверждает истец. — В фельетоне фигурируют химики и совпадают отдельные факты. Мы, химики, действительно гуляли возле гостиницы, и мой приятель познакомился с приезжей дамой Виолеттой, которая сидела на ступеньках…

— А вы лично чем были заняты в это время?

— Я тоже познакомился, но мой приятель все-таки познакомился вперед. Потом он с дамой сидел в кафе «Прохлада», пил вино.

— А вы?

— Я тоже сидел с ними за столиком и пил вино. Мой приятель пригласил даму Виолетту в свой номер в гостинице «Метрополь». Я подумал и тоже пошел с ними.

— Против чего же вы возражаете?

— Вот дальше и начинаются выдумки фельетониста, — возмущается истец. — В фельетоне есть выражение: «В процессе ужина». Да будет вам известно, что никакого ужина не было. Мы просто пили вино и закусывали тремя леденцами, которые случайно оказались в кармане…

— Это уж дело хозяйское, — подает скорбный голос ответчик. — Одни на ужин кушают шашлык по-карски, другие съедают по маслине, третьи, как это было в вашей компании, предпочитают вино с леденцами.

— Но самое главное, — возмущается химик, — в фельетоне сказано, что я подрался со своим товарищем. Я заявляю: это ложь!

Судья обращается к тексту:

— Здесь написано так: «В процессе ужина химики повздорили, подрались». А с кем подрались, не говорится.

— Все равно автор подразумевает, что я подрался с приятелем.

— Есть ли у вас еще претензии к тексту?

— Да, есть. Меня уволили с работы.

— А вы сейчас работаете?

— Да, работаю.

Тут же выясняется, что истец никак не ущемлен материально. Раньше он получал 180 рублей в месяц, сейчас — 220…

Выслушав объяснения истца и ответчика, а также представителя редакции, суд вынес решение:

«В иске к редакции об опровержении ложных сведений, содержащихся в фельетоне «Прощальный карамболь», отказать».

Поскольку это дело получило теперь такую широкую судебную огласку (и не по моей вине), то мне уже никак не удастся в дальнейшем скрывать имя моего героя. Лицом, добивавшимся сатисфакции, является Петр Иванович Мартюшов. Дабы избежать последующих административных и судебных разбирательств и отвести от Петра Ивановича возможные подозрения в нетоварищеском поступке, что его особенно мучает и тяготит, я считаю своим долгом внести ясность: Петр Иванович Мартюшов в гостинице «Метрополь» со своим приятелем не ссорился. Действуя в рамках истинного джентльменства, он подрался с приглашенной дамой Виолеттой.

1968 г.

О ТОМ, КАК ДЕЛАЕТСЯ «Н.Р.С.»

На днях в своем почтовом ящике я обнаружил конверт со штемпелем Нью-Йорка. Из этого города я письма получаю чрезвычайно редко, а если говорить точнее, то не получаю совсем. Я тотчас же вскрыл конверт и увидел газету и записку, исполненную от руки. Как бы упреждая мое удивление, неизвестный корреспондент писал:

«Не могу лишить себя удовольствия доставить Вам несколько веселых минут. Посылаю статью Леонарда Гендлина «О том, как делается советская печать», опубликованную в американской газете «Новое русское слово».

Автор письма не ошибся. Я прочитал статью и хохотал до колик в желудке. Нечто подобное было и с моими друзьями. Читая газету, они чуть не попадали со своих стульев.

Может быть, мистер Леонард Гендлин, предложивший свои услуги «Новому русскому слову», именно задался целью оживить тусклые страницы этой газетенки и сочинить что-нибудь эдакое из ряда вон, чтобы потешить честную публику? Нет, выясняется, мистер Гендлин вовсе не хочет казаться смешным. Он взялся за перо, чтобы единым махом расправиться со всей советской печатью вообще и с «Правдой» в частности.

Если верить мистеру Гендлину, то он многие годы занимал ключевые позиции в советской журналистике, поэтому все столичные издания почитали для себя за высокую честь пригласить его к сотрудничеству. Вот в Москву приезжает известный американский артист. Кто же лучше всех сделает ударный материал в номер? Конечно, Л. Гендлин. А кому заказать очерки о других гостях столицы: о знаменитом норвежском путешественнике и о прославленных чехословацких спортсменах? Тому же Л. Гендлину, вне всякого сомнения.

Мистер Леонард, оказывается, не только репортер, но и вообще мастер на все руки. Как говорится, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Когда толстому журналу потребовались материалы о крупнейших деятелях кино, то он, естественно, обратил свой взор на мистера Гендлина. Ответственный секретарь редакции лично приехал к нему на квартиру и слезно просил осчастливить журнал. В качестве задатка секретарь предлагал тысячу рублей.

Словом, от заказчиков у мистера Леонарда просто не было отбоя.

«Мне предложили, — пишет он, — сделать несколько репортажей из зала суда на процессе Юлия Даниеля и Андрея Синявского».

На этот раз мистер Гендлин писать не стал. Чего-то он там заартачился. Газету выручила из беды «оперативная работоспособность» одного писателя. За несколько репортажей этот писатель, как бы между прочим сообщает Л. Гендлин, заработал 112 тысяч рублей. Но что для Гендлина такая мелочь, когда у него головокружительные знакомства, небывалый литературный успех, самые заманчивые заказы.

Впрочем, к нашему герою обращались и с предложениями совсем иного рода. Вот свидетельства самого мистера Леонарда:

«Старик, у меня к тебе просьба. Хочешь печататься по моему отделу каждую неделю? Ты знаешь Москву, — сказал мне заведующий отделом литературы, — познакомь меня с хорошими, красивыми, рослыми молодыми девками».

Цитируем дальше:

«С хорошенькими актрисами знаком. Я ведь тоже разные водевильчики… Литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: «Ну что, брат Пушкин?» — «Да, так, брат, — отвечает бывало, — так как-то все». Большой оригинал».

Извиняемся, здесь мы не в тот текст заглянули. Это говорит уже не Леонард Гендлин, а Иван Хлестаков, герой бессмертного гоголевского «Ревизора».

«На столе, например, арбуз — в семьсот рублей арбуз… Я всякий день на балах. Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я… А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся и жужжат там, как шмели, только и слышно: ж… ж… ж… Иной раз и министр…»

А вот что говорит уже не Иван Александрович Хлестаков, а мистер Леонард Гендлин:

«Правда» заказала министру рыбной промышленности статью размером в шесть тысяч слов. Срок исполнения три дня. Мне звонит по телефону референт, чтобы я срочно приехал в министерство. В общих чертах он передает смысл статьи… Целый день меня возят по московским рыбоконсервным заводам (?!), складам, холодильникам. Делается бесчисленное множество снимков… Мне предоставляется отдельный кабинет. Со мной работают две машинистки и две стенографистки».

И еще тридцать пять тысяч курьеров, которые ввиду такого срочного задания обслуживают в этот день не Хлестакова, а Гендлина.

Конечно же, в самой «Правде» нет и не может быть таких знатоков рыбного дела, как Гендлин, вот и приходится идти к нему на поклон. Разумеется, министерство и «Правда» в неописуемом восторге от творений Гендлина. Затем следует и вознаграждение.

«Через знакомых узнаю домашний телефон министра. Трубку снимает его жена. Говорю ей о статье.

— Голубчик, срочно приезжайте ко мне домой».

А дальше рыбные приключения мистера Леонарда переходят прямо-таки в детективные штучки-дрючки. На такси он мчится к министру на дом. Но министр уехал в командировку. Знаменитого автора приветливо встречает хозяйка дома. Улыбаясь, она протягивает конверт с деньгами. В лифте автор считает бумажки: семьсот восемьдесят четыре рубля!

Сумма, скажем прямо, нереальная, несуразная, однако вполне достаточная для покупки хлестаковского арбуза, который, как мы знаем, стоил всего семьсот рублей.

И вот этот хлестаковский арбуз не дает покоя мистеру Леонарду Гендлину. «Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш…» Ну, как, скажите, не позавидовать заокеанскому писаке вдохновенному вранью Ивана Александровича! Впрочем, и мистер Гендлин тоже «везде, везде». Он всегда в курсе тех дел, о которых говорят «в узком правительственном кругу». Он во всех издательствах самый почетный гость, с ним любой редактор сочтет за счастье пропустить стаканчик.

С немалым удивлением я вычитал в статье о том, что этот Гендлин и со мной был за панибрата. «Илюша, — пишет он, — частый завсегдатай московских кабаков». (Замечу в скобках, что кабаков в Москве давно нет, а «частый завсегдатай» сказано коряво, не по-русски.) «За себя, — продолжает автор, он (то есть я. — И. Ш.) никогда не платит». Кто же, интересно, за меня платит? Ах, ведь я забыл, платит за меня сам мистер Гендлин, который уверяет, что много раз сиживал со мной за одним столиком.

Но вот беда, ни я, ни мои коллеги никогда не слышали о таком короле репортеров и публицистов, как Леонард Гендлин (или о той личности, которая скрылась за этой подписью). Личность эта сугубо безграмотна, он не знает элементарных газетных азов и пользуется для своих писаний всякими слухами, сплетнями и прямым вымыслом.

Впрочем, кое в чем мистер Гендлин является и в самом деле специалистом, знатоком. С необычайными подробностями он живописует, кто с кем состоял в интимных связях в коллективе молодежной редакции. Для достоверности он называет девичью фамилию героини описываемой им любовной интриги. Затем указывает ее фамилию в замужестве. Затем утверждает, что она родила ребенка не от мужа, а от любовника… Что уж тут скажешь? Разве лишь то, что, перебравшись в Соединенные Штаты, мистер Гендлин отнюдь не стал джентльменом.

Какое уж там джентльменство! В своей неистовой злобе к стране, где он, надо полагать, родился, пустобрех пыжится, кликушествует, не стыдясь гнусной и грязной клеветы.

В «Правде» мистеру Л. Гендлину особенно не по нутру фельетон. К нему он, как и многие другие буржуазные писаки, питает лютую ненависть. Еще бы, всей этой пошлой братии хотелось бы, чтобы фельетонисты «Правды» нападали на советский строй, на честных советских людей. А они защищают советский строй, изничтожают все, что мешает нашему делу. Это и приводит мистера Гендлина в бешенство.

«Отделом фельетонов, — сообщает злопыхатель, — заведует Илья Шатуновский. До «Правды» он работал в той же должности в «Комсомольской правде». Со страстью матерого волка Шатуновский борется с бракоделами, спекулянтами, евреями, желающими выехать в Израиль.

По деяниям Илья Шатуновский — международный преступник. На его личном счету аресты и уголовные процессы»… (следуют фамилии неизвестных мне уголовников. — И. Ш.).

Об этих подонках и отщепенцах «Правда» вообще не написала ни строчки. Но что до этого клеветнику из-за океана! «Разгромив» заведующего отделом, мистер Гендлин принимается за его заместителя.

«Фельетонист Суконцев в одном из фельетонов предложил «всем инакомыслящим русским, евреям, украинцам, литовцам раз и навсегда закрыть глаза и отправить их в страну праотцов».

Видите, какой жук этот Гендлин: даже для достоверности цитату высосанную из пальца в кавычки взял! Какому советскому человеку придет в голову такая чушь и какой советский редактор станет эту чушь печатать!

Мистер Гендлин врет чище сивого мерина, полагая, что читатели «Нового русского слова» не узнают правды и не смогут уличить его во лжи…

Но стоит ли нам дальше разоблачать клеветнические бредни мистера Гендлина! Судя по всему, краснеть он не научился. И без того уже ясно, что с поставленной задачей — рассказать, как делается советская печать и газета «Правда», — он не справился ввиду полного незнания вопроса.

А вот про то, как делается газетенка «Новое русское слово», печатающая вздорные измышления мерзкого клеветника, мистер Леонард Гендлин рассказал нам во всем своем блеске и великолепии.

1973 г.

РУКОПИСИ НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ…

Давным-давно, когда я еще не думал, что стану журналистом, меня всякий раз озадачивали объявления на последних страницах разных печатных органов: «Рукописи не возвращаются»…

«Почему не возвращаются? — удивлялся я. — Что это за порядок: человек принес в редакцию статью, она не понравилась, стало быть, не нужна. Но нельзя, оказывается, получить ее обратно!»

Теперь я отработал в печати много лет, а толком так и не узнал, для чего пишут это самое: «Рукописи не возвращаются»… Может быть, для того, чтобы придать изданию солидный вид. Или, чтоб автор, отправляя рукопись в редакцию, осознавал всю ответственность такого шага. Или тут вступают соображения финансового порядка, продиктованные заботой главного бухгалтера о снижении почтовых расходов…

Впрочем, это имеет, можно сказать, лишь сугубо теоретический интерес. На практике дело обстоит иначе. За всю свою газетную жизнь я не припомню случая, чтоб кому-нибудь отказались вернуть назад материал, сославшись на принятый порядок: «Рукописи не возвращаются»…

Авторам отвергнутых вещей с легким сердцем высылают их неудачные творения, и они с надеждой волокут их в другие издания. Счастливцам, у которых статьи напечатали, отдают документальные материалы, которые те представляли для сверки и уточнений. Возвращают читателям присланную ими переписку, а такая переписка, например, по пенсионным, жилищным делам, по трудовым спорам, иногда составляет целый том.

Словом, старые рукописи редакциям не нужны. Утром, идя на работу, я часто встречаю наших экспедиторов, которые грузят в лифт несколько больших бумажных мешков. Это ежедневная порция читательских писем в «Правду». Чтобы хранить одни только письма, нашему издательству пришлось бы построить гигантские хранилища и каждый год пристраивать к ним все новые и новые.

Невозможно хранить не только читательские письма, но и другие документы: рукописи, переписку с организациями и собственными корреспондентами, недельные заявки и квартальные планы, все эти тонны и кубометры исписанных бумаг, оседающих в ящиках столов и на полках шкафов. Поэтому редакции ежегодно уничтожают очередную часть своего архива. Уничтожают по описям и актам весьма авторитетной комиссии.

Такая картина открывается нам, если брать вопрос в целом. Но есть и исключения. В отличие от других редакционных служб в нашем отделе фельетонов архивы хранятся десятилетия. На то есть свои причины.

Недавно ко мне пришел человек, который принес старый номер «Правды» с фельетоном Ивана Рябова «Святоши на Торгоше». Я помню этот фельетон: в нем шла речь о группе шарлатанов, которые, используя невежество людей, «врачевали» у «святого источника».

— И в чем же теперь дело? — спросил я.

— Вы еще спрашиваете! Посмотрите, что написал обо мне ваш фельетонист, — сказал посетитель, протягивая мне отчеркнутый в фельетоне абзац:

«Этот молодой рыжий мужчина, отпустивший апостольскую бороду и взявший в руки страннический посох, собирает вокруг себя аудиторию и, опираясь на слово божье, угадывает у того или иного человека ту или иную хворь. Найдя боль, «лекарь» жезлом своим указывает и омуток, в который должен погрузиться хворый субъект».

— А что же вы думали раньше? — спросил я, возвращая газету. — Фельетон-то написан четырнадцать лет назад.

— Представьте себе, я только сейчас узнал, что про меня писала «Правда», — объяснил посетитель. — Я-то все время гадал, почему это на меня со всех сторон сыплются тумаки: не дает покоя милиция, увольняют с работы, отказывают в новом жилье. А ведь все, что написано, ложь! Я не только никогда не был у этого «святого» ручья, но даже не имею представления, где он находится. Как же это у вас получилось? В чем тут дело?

В чем тут дело, мог бы лучше всех объяснить сам автор. Но Иван Афанасьевич скончался более десяти лет тому назад. С той поры в отделе сменилось три заведующих, а в газете — четыре главных редактора. Как же тут быть? Конечно, проще всего сказать посетителю, что никто из нас в ту пору не работал в редакции, и сейчас за давностью лет никаких претензий мы принять не можем. Ну, а если хоть на минутку предположить, что посетитель говорит правду и он ни в чем не повинен? Ведь тогда нужно восстановить справедливость, снять с человека пятно.

Пока наш гость сидит и громко возмущается, я достаю из нашего архива толстую папку, на которой рукою Ивана Афанасьевича написано: «Материалы к фельетону И. Рябова «Святоши на Торгоше». Открываю и перехватываю несколько удивленный взгляд посетителя. Сначала идут полустершиеся листочки, на которых еще можно разобрать записи: чьи-то фамилии, адреса, номера телефонов. Потом я вынимаю конверт. В нем пачка фотографий. На них запечатлены разные эпизоды всех этих молений, происходивших у «святых» источников. Толпы фанатиков направляются к берегам Торгоши. Жаждущие исцеления женщины, сбросив свои одежды прямо на снег, остервенело лезут в прорубь. А вот здоровенный детина с окладистой бородой, собрав вокруг себя кликуш и сжимая в руках посох, что-то оживленно говорит.

— Вы? — спрашиваю я у посетителя и протягиваю ему фотографию. — И сам же отвечаю: — Конечно же, вы! Только бородка у вас тогда была погуще!

У посетителя леденеет взгляд, вытягивается лицо. Разве этот проходимец, надеявшийся найти в редакции простаков, мог предположить, что Рябов, работая над фельетоном, располагал неопровержимыми документами и эти документы целы и невредимы до сих пор!

Бородач что-то беспомощно лепечет себе под нос и вдруг стремглав бросается к двери…

Нет, документы к опубликованным фельетонам ни в коем случае нельзя сдавать в макулатуру. Как видим, они нужны фельетонисту не только для того, чтобы реабилитировать себя при жизни, но и для того, чтобы и после смерти отбиваться от опровергателей. Вряд ли кто-нибудь спустя пятнадцать лет возьмется с серьезным видом оспаривать те или иные положения передовой статьи, корреспонденции, репортажа. Срок же ответственности фельетониста за то, что он написал, не имеет давности.

И все-таки архивы таких мастеров, как Рябов, нужны нам не только и не столько ради этого. Я лично мало знал Ивана Афанасьевича и совсем не был знаком с его творческой лабораторией. Давно уже нет среди нас Алексея Колосова, Давида Заславского, Юрия Чаплыгина, Аркадия Васильева и многих других, кто часто встречался с Иваном Афанасьевичем в отделе фельетонов «Правды». Кто же может сейчас рассказать, как работал Иван Рябов, как он собирал материал для фельетона, долго ли изучал предмет, брал ли рассказы очевидцев на веру или требовал документов, выезжал ли на место действия или, быть может, ограничивался телефонным звонком?

После работы я второй раз за день открываю папку «Материалы к фельетону И. Рябова «Святоши на Торгоше». «Почему она такая объемистая? — думаю я. — Разве восемнадцать фотографий, которыми располагал автор, не подтверждают со всей наглядностью каждый абзац фельетона?»

Я еще раз беру в руки фотографию, на которой запечатлено, как старые, больные женщины, раздевшись донага, купаются в ледяной проруби. Кому еще надо доказывать, как пагубно такое «лечение?» Доказывать надо тем самым людям, которые верят во всякие чудеса. Рябов обращается в научные учреждения с просьбой дать отзыв о химическом составе воды в источнике. Может быть, она обладает какими-нибудь лечебными свойствами? И вскоре получает документ, который ложится в папку:

«Центральный институт курортологии препровождает при сем результат физико-химического анализа присланной Вами пробы воды из так называемого «святого» источника. Из данных анализа видно, что вода является пресной, очень слабо минерализованной, содержащей незначительное количество двууглекислых солей кальция и магния. Содержание железа и кремниевой кислоты также незначительно. Серебро и борная кислота не обнаружены. По данным анализа радиологической лаборатории, радиоактивность источника не превышает радиоактивности обычной водопроводной воды. В бальнеологическом отношении вода источника никакого интереса не представляет».

Но Рябов на этом не успокаивается. Его интересует, что сталось с женщинами, которые купались в ледяном источнике. А вдруг купание пошло им на пользу? Ведь купаются зимой «моржи»!

Рябов обращается в разные медицинские учреждения. Он узнает: некоторые фанатички докупались до того, что отдали богу душу. Другие стали калеками. Третьи все еще лежат в больнице. В райздравотделе журналист знакомится с письмами. Обезумевшая от горя мать пишет:

«Две моих дочери купались зимой в реке Торгоше. Одна простудилась и умерла, другая получила туберкулез костей. Товарищи доктора, спасите дочь Клаву!..»

…Тихо шелестят давно нетревоженные страницы. И кажется мне, что я осторожно открываю дверь и вхожу в кабинет, где над письменным столом склонился над своей рукописью сам Иван Рябов…

Кропотливая, вдумчивая, поистине титаническая работа над фельетоном отличает почерк и других выдающихся мастеров.

С соседней полки я достаю архив фельетона Семена Давыдовича Нариньяни «Теплообман по-приятельски», опубликованного в свое время в «Правде». В нем рассказывалось, как три ученых мужа написали докторскую диссертацию за своего начальника, заместителя директора института. В фельетоне — четыре с половиной странички текста. В папке — семьдесят восемь различных документов общим объемом в шестьсот восемьдесят четыре листа. Может быть, автору в этот раз просто посчастливилось и он обнаружил массу материалов по заинтересовавшей его теме? Нет, архивные папки к фельетонам Нариньяни всегда поражают своими размерами.

В отличие от многих молодых сатириков Семен Давыдович избегал и избегает писать свои вещи по следственным и судебным делам, по материалам административных и общественных разбирательств. Он считает, что фельетонисту не пристало выступать в роли регистратора событий, будоражить общественное мнение, указывая на опасность, которая на самом деле уже ликвидирована и все необходимые меры приняты.

Семен Давыдович Нариньяни всегда предстает в своих фельетонах не только как писатель-сатирик, но и как непосредственный участник событий, как активный борец со злом.

В редакцию пришло письмо от врачей районной больницы. Они пишут, что несколько месяцев тому назад к ним поступила больная старушка. Ее привезла родная дочь. А когда старушке стало полегче, дочь отказалась забрать ее из больницы.

— Почему я одна должна с ней возиться? Кроме меня, у нее еще две дочери и три сына. Пусть теперь берет к себе мать кто-нибудь из них.

«Так и живет старушка в нашей больнице, — пишут врачи. — Живет, брошенная всеми своими шестерыми детьми. Хоть бы вы пристыдили этих бессердечных людей, товарищи из редакции!»

Если взглянуть на это дело с профессиональной точки зрения, то, кажется, оно не требует особой проверки. Садись и пиши! Но Семен Давыдович подходит к этой истории не только как журналист. Дикий, жестокий поступок взрослых людей по отношению к своей беспомощной матери глубоко волнует Нариньяни, коммуниста и гражданина, Семен Давыдович не думает пока о фельетоне. Он хочет прежде всего понять, как в наше время может случиться такое.

Начинается длинная, кропотливая исследовательская работа. Журналист пишет письма все шестерым детям, просит их объяснить свои поступки. Он обращается в партийные и профсоюзные комитеты тех организаций, где работают сыновья и дочери старой женщины. Журналисту важно узнать, что представляют они собой на производстве, как ведут себя в коллективе, дома. Нариньяни отыскивает людей, которые хорошо помнят, как нелегко было рано овдовевшей женщине растить детей, дать им всем образование…

Семен Давыдович рассылает десятки запросов, и вот со всех концов страны в редакцию начинают приходить ответы. Все больше накапливается фактического материала, все четче вырисовывается тема. Наконец наступает пора садиться за письменный стол. Предстоит нелегкая работа. То, что рассказали ему десятки людей на сотнях страниц, он должен уместить в двухстах пятидесяти строках.

Местные фельетонисты мне рассказывали, что перечитывают работы Нариньяни по нескольку раз. Пытаются понять законы, по которым он строит сюжет, отливает образ, чеканит фразу. Я думаю, что и сам автор не смог бы объяснить, как в его голове рождается сатирический ход, откуда берутся нужные слова, как приходит заголовок. Но все-таки нам очень многое станет понятно, если раскроем архивную папку любого из фельетонов Семена Давыдовича. Какая правка, какая жестокая самокритика! Наверное, первый вариант его фельетона мало чем отличается от фельетона иного сатирика областной газеты. Но этот областной сатирик сразу же публикует написанное, а Семен Давыдович свой вариант переписывает заново. Он убирает длинноты, оттачивает литературные детали, шлифует мысль. Чувство собственной неудовлетворенности не оставляет Нариньяни и тогда, когда из типографии приходят гранки. Я знаю, что многие редакторы на чем свет кляли Нариньяни за то, что он до самой подписной полосы что-то вписывал и вычеркивал, восстанавливал и менял. Но зато наутро появлялись фельетоны, которые читали и горячо обсуждали сотни тысяч людей: «Диамара», «Дама с Нарциссом», «Растиньяк из Таганрога»…

Суровая требовательность к себе — показатель подлинной зрелости мастера. Не могу здесь не рассказать о том, как работал над своими сатирическими произведениями для «Правды» Самуил Яковлевич Маршак. В одном из первомайских номеров газеты были опубликованы стихи Маршака как подпись под большим рисунком художников Кукрыниксы.

Я поднимаю из архива папку этого стихотворения и прежде всего вижу записку Самуила Яковлевича работникам отдела:

«Посылаю на всякий случай два варианта стихотворения. Один помечен синим, другой красным карандашом.

После окончательной отделки и проверки я убедился в том, что значительно лучше тот вариант без главок, который помечен синим. Он острее и многое прибавляет к рисунку, а другой только поясняет. Поэтому дайте в печать «синий вариант». А другой я посылаю только для сравнения.

Жму руки.

С. Маршак».

В папке сохранились оба варианта, написанные крупным четким почерком Самуила Яковлевича. Вот они:

СИНИЙ ВАРИАНТ

Для печати

За американским железным занавесом

Непроницаемой стеной

Закрыл дорогу к Штатам

Железный занавес оплошной,

Украшенный плакатом.

Плакат повесил Вашингтон.

— Отныне доступ воспрещен

В Америку ученым,

Спортсменам-чемпионам,

Крестьянам и рабочим

И прочим, прочим, прочим.

Стоит у входа дюжий Сам,

Недвижный, словно тумба.

Он не пустил бы к берегам

Америки Колумба.

И если б жил на свете он

Еще во время оно,

Он не пустил бы в Вашингтон

Живого Вашингтона.

Берет он в крепкие тиски

Людей, что мыслят вольно.

Он взял бы оттиски руки

У самого Линкольна.

Зато увидеться он рад,

Как с другом самым близким,

С тем, кто был много лет подряд

Преступником фашистским.

В огонь бросает он роман

Золя и Льва Толстого.

Горит старик Аристофан,

Старуха Бичер-Стоу.

Когда же кукурузный штат,

Свой мирный штат Айова,

Запретным сделал, говорят,

Смеялась и корова.

Затем (последняя ступень

Душевной ненормальности!)

Он приказал, чтоб Майский день

Считали «днем Лояльности».

И все ж американский край,

Где зародился Первомай,

Знамена поднимая,

Идет на праздник Мая!

КРАСНЫЙ ВАРИАНТ

Для сравнения

За американским железным занавесом

1

Американский занавес железный

Страну от мира отделяет бездной.

Он закрывает доступ в Новый свет

Редакторам студенческих газет,

Ученым, балеринам и рабочим,

Гроссмейстерам, художникам и прочим.

2

Как видите, Америка закрыта.

Зато она открыта для визита

Мантейфеля, фашистского бандита.

В тюрьме он погостил короткий срок.

И получает лавровый венок.

3

Но что скрывает занавес от глаз?

Ну, атомные бомбы. Это раз.

Еще недавно, накануне Мая,

Вояки упражнялись, их взрывая.

И в этот день не первый майский гром,

А грохот бомбы слышался кругом!

4

А вот костер, который сжег и выжег

Страницы многих знаменитых книжек.

Горит поэма, повесть и роман,

А там горит старик Аристофан.

5

Вот кукуруза. Видите, она

Оградою сплошной обнесена:

Запретной зоной сделан штат Айова,

Чтобы смеялась каждая корова.

6

А это федеральные шпики

В бюро снимают оттиски руки

У президента старого Линкольна

За то, что он когда-то мыслил вольно.

7

Вот что скрывает занавес железный.

От мира Штаты отделяя бездной.

Но встретит Первомай и в этот год

Американский трудовой народ.

Он помнит, что земля его родная

Была и есть отчизна Первомая.

В связи с пожеланием Самуила Яковлевича «Правда» опубликовала «синий вариант». А «красный вариант», который бы сделал честь иному поэту, остался в архиве, как выразился Самуил Яковлевич, для сравнения. Впрочем, перед нами вовсе не два варианта одного стихотворения. Самуил Яковлевич написал два стихотворения на одну тему и выбрал из них лучшее.

Так работал для «Правды» большой советский поэт.

…Недавно, роясь в своей домашней библиотечке, я нашел книжку фельетонов Д. И. Заславского «Ослы дедушки Варлаама», которую автор когда-то подарил мне. Я с грустью подумал о том, что эта книжка была последней, которая вышла при жизни выдающегося журналиста-правдиста.

Давид Иосифович Заславский оставил заметный след в истории нашей журналистики. Многообразно творческое лицо Заславского, необычайно широк его диапазон.

Историк Заславский написал книгу очерков по истории гражданской войны в США. Работы литературоведа Заславского о Салтыкове-Щедрине и Достоевском хорошо известны любителям родной литературы. Большими вступительными статьями критика Заславского открываются тома И. Ильфа и Е. Петрова, М. Кольцова, Я. Гашека. Лекции профессора Заславского по журналистике, прочитанные им в Высшей партийной школе, являются признанным учебником молодых газетных работников.

За плечами Заславского лежала большая, нелегкая жизнь. В 1928 году Заславский по приглашению Марии Ильиничны Ульяновой начал свою работу в «Правде». Его перо — перо выдающегося публициста-международника — разило наших злейших врагов, тех, кто мечтал задушить молодую Советскую республику. Одна из заграничных командировок привела его в Шанхай в дни, когда белогвардейцы и белокитайцы предприняли вероломное нападение на Советское представительство. Заславский вместе с другими нашими работниками с оружием в руках занял круговую оборону…

Когда началась Великая Отечественная война, Заславскому было уже за шестьдесят. Но он почувствовал себя мобилизованным в армию. Как солдат, он стоял на своем боевом посту. Днем и ночью он находился в редакции, диктовал передовые в номер, редактировал материалы фронтовых корреспондентов, разбирал солдатскую почту. Как солдат, он был награжден боевым орденом Отечественной войны I степени. За журналистскую работу он был удостоен также ордена Ленина.

Но, конечно же, Заславский — это прежде всего сатирик, мастер острого фельетона, памфлета, реплики на злобу дня. В предисловии к своей последней книжке Давид Иосифович с улыбкой писал о себе:

«Молодой черногорец Н. С. Коджебаш в конце прошлого века приехал из своей горной страны в Россию, чтобы обучать детей русскому языку и литературе. В гимназической тетради Заславского Давида, ученика 4-го класса киевской второй гимназии, он вывел красивую круглую пятерку и написал красными чернилами: «Вам угрожает опасный путь фельетониста».

Это было первое благочестивое предостережение в моей жизни. Увы, оно не имело успеха. Мне было тогда 14 лет. Впоследствии я слышал много таких предостережений, имевших общий смысл: пора заняться и серьезным делом.

Я и сам говорил себе так. Меня привлекали всего больше исторические исследования. Я написал ряд этюдов и монографий по вопросам истории и литературы. Вышли даже отдельными изданиями мои книги. Но неизменно я соскальзывал на «опасный путь».

Мне нравилось писать фельетоны… Я никогда не изменял фельетону».

Бережно храним мы в архивах нашего отдела фельетонов журналистский архив Давида Иосифовича Заславского. Его рукописи почти не несут на себе следов авторской правки. Листаю страницу за страницей. Вот рукой Заславского исправлена описка машинистки, вставлена пропущенная запятая…

Создается даже впечатление, что перед нами последний, окончательно отработанный вариант для набора. Но это не так. Дело в том, что большинство рукописей Д. И. Заславского существовали в единственном варианте. Этот вариант был и первым и последним. Человек поистине энциклопедических знаний и исключительной эрудиции Заславский обладал еще одним редким даром. Пожалуй, как никто из журналистов, он мог сразу же четко и завершение выразить на бумаге мысль, отлитую в строго законченную форму.

— Всю свою жизнь я был сам себе очень плохим редактором, — рассказывал мне как-то Давид Иосифович. — Большинство своих вещей я не писал, а диктовал машинисткам. Беру потом отпечатанный текст, читаю и ничего не могу поправить. Мне кажется, что все слова стоят на своих местах и ни в каких перестановках не нуждаются.

Вот это замечательное качество — писать сразу набело — и помогло Заславскому в последние годы жизни, когда он ослеп и должен был работать, уже не видя текста.

В день юбилея Заславского, оказавшегося, к сожалению последним, я писал в «Правде»:

«У многих людей есть к Заславскому самые неотложные дела. Ему пишут, звонят, к нему идут. Одни ищут совета, другие просят помочь разобраться, приехать и обязательно написать фельетон. В представлении очень многих читателей — это молодой, оперативный человек, который всегда в пути, для которого ничего не стоит пролететь на самолете всю страну или, спрыгнув с поезда на маленьком полустанке, запросто прошагать десять — пятнадцать километров.

Да, именно таким — молодым, мобильным — предстает Заславский со страниц газеты в своих фельетонах, публицистических статьях, международных памфлетах.

Между тем Давиду Иосифовичу сегодня исполняется восемьдесят пять лет».

Последние шестнадцать правдинских фельетонов Заславского были созданы на моих глазах. Я и другой сотрудник нашего отдела, ныне покойный, Георгий Маркович Крытов, приносили Давиду Иосифовичу наиболее интересные письма, фактическая сторона которых была уже нами проверена. Мы читали письма, а Давид Иосифович внимательно слушал, полулежа в глубоком кресле и поглаживая Антона — маленькую комнатную собачонку.

— Ну как? — спрашивали мы, когда письмо было прочитано.

— Пустое дело, ничего здесь нет, — заключал Заславский. — Случайное нагромождение фактов, за ними ничего не стоит. Недоразумение, которое можно уладить с помощью уличного комитета. Давайте пойдем дальше.

Дальше шло письмо с завода, который выпускает агрегаты для обезволошивания шкур. Группа сотрудников переслала нам пачку рекламаций, поступивших с различных кожевенных предприятий страны. Оказывается, агрегаты проходили контрольные испытания на холостом ходу и были приняты комиссией с оценкой «отлично». Но вот их развезли по заводам, поставили под нагрузку, и они начали барахлить.

— Это смешно, — сказал Заславский. — Когда агрегаты были холостяками, они выглядели эдакими молодцами. А когда их заставили работать, это привело к тяжелому браку. Пожалуй, стоит написать. Вот придет жена с работы, и я ей продиктую.

Наутро Заславский прислал нам фельетон. Он так и назывался: «От холостого хода — к тяжелому браку».

Может быть, кто-то подумает, что Давиду Иосифовичу очень легко давались фельетоны. Нет, это не так. Заславский долго и тщательно обдумывал каждое свое будущее произведение. Он сначала писал фельетон не на бумаге, а в голове. И вот когда фельетон в голове был готов, он диктовал его. Диктовал его легко и свободно.

К сожалению, рукописей Заславского в отделе сохранилось не так уж много. В день выхода его фельетона к тогдашнему секретарю отдела Галине Гавриловне Бойченко обычно подходил Иван Рябов.

— Отдайте мне, пожалуйста, рукопись. Вам она теперь не нужна, а я собираю.

Рябов считал Заславского своим учителем, любил его горячей сыновней любовью. Он замышлял написать о Заславском книгу. Судьбе, однако, было угодно распорядиться по-иному. Старик Заславский пережил своего самого талантливого ученика…

Давид Иосифович Заславский был первым редактором отдела фельетонов «Правды», образованного постановлением редакционной коллегии 12 апреля 1946 года. За первые восемь месяцев было опубликовано тридцать шесть фельетонов на внутренние и международные темы. Не нашли места на страницах газеты девятнадцать фельетонов, подготовленных отделом.

Все эти сведения мы черпаем также в наших архивах. Спустя год Д. И. Заславский сделал доклад на редколлегии о первых шагах нового отдела. Отмечая, что фельетон является действенным оружием критики и находит большой отклик у читателей. Заславский с тревогой говорил:

«Есть основание говорить о судьбе этого жанра. Есть основание говорить о том, что на судьбе этого жанра отрицательно сказывается настроение и вкусы отдельных работников…

Хотелось, чтобы было сокращено количество «рецензентов» и «критиков» на пути гранки фельетона от заведующего отделом до ответственного секретаря и главного редактора… Надо в интересах газеты и ее читателя умерить пыл всякого рода «болельщиков» и «добровольцев», кои, не написав в жизни ни одной фельетонной строчки, позволяют себе очень часто слишком вольное, нигилистическое отношение к фельетону и вытравляют его из газеты.

Очень трудно угодить на подобного рода товарищей.

Для них (следует фамилия. — И. Ш.) «устарел уже», «исписался». Для них (следует другая фамилия. — И. Ш.) «молодой еще», «не умеет писать». Поэтому из газеты выпадают старые фельетонисты и в газете не появляются новые авторы».

Я вспоминаю эти слова Заславского, когда слышу и читаю высказывания нынешних «рецензентов и критиков», которые, не написав ни одной фельетонной строчки, берутся судить о вещах, в которых ровным счетом ничего не смыслят. Я думаю о том, как же трудно пробиться фельетону на страницы иных изданий, если даже фельетоны, подготовленные таким выдающимся мастером, как Заславский, встречались в штыки «болельщиками» и «добровольцами». Судя по приложенному списку к докладу, в течение первых восьми месяцев не увидели света три фельетона И. Рябова, фельетоны Г. Рыклина, Арк. Васильева, В. Лебедева-Кумача…

А ведь наша фельетонная молодежь не обладает опытом Рыклина, железной логикой доказательств Рябова, поэтической зрелостью Лебедева-Кумача, мудростью Заславского. Какую же медвежью услугу оказывают нашей сатире все эти «рецензенты» и «болельщики»…

Впрочем, я уже затрагиваю проблемы сегодняшнего дня, а это предмет совсем другого разговора. Как говорил один мой коллега после часовой речи, «я совсем не об этом хотел сказать».

А хотел я сказать о том, что мы должны беречь журналистские архивы наших мастеров, а такие ведь есть не только среди сатириков, но и среди публицистов, очеркистов, репортеров.

Пусть же не все рукописи будут возвращаться, уходить из редакций. Опыт выдающихся журналистов должен быть взят в полной мере на вооружение нами и передан тем, кто придет в редакции после нас.

1968 г.

Примечания

1

Фельетон написан в соавторстве с Б. С. Протопоповым.

2

По приговору суда Рокотов и Файбишенко были расстреляны. Остальные преступники приговорены к различным срокам наказания.

Content

Секретов не будет

ПЕШКОМ ПО ВОЙНЕ

МАРИЯ ФЕДОРОВНА

В ЭШЕЛОНЕ

ГИБЕЛЬ ШТУРМОВИКА

БОЙЦЫ ВСТРЕЧАЮТСЯ СНОВА

ЗА ПОРОГОМ НАШЕГО ДОМА

ЗНАМЕНИТАЯ ДИНАСТИЯ

ОСТРОВ СОКРОВИЩ

ТВЕРЖЕ КАМНЯ

НА ПАРУСАХ В АТЛАНТИКУ

ЕСЛИ ЗАГЛЯНУТЬ ЗА ПИРЕНЕИ

ЧУГУННАЯ ЛАПА

МАДАМ ДЮПОН ИЗ МАРЬИНОЙ РОЩИ

ОПРОКИНУТАЯ ТУМБА

ДЕДУШКИНО НАСЛЕДСТВО

СОЛНЦЕ, ВОЗДУХ И БЕДА…

ТРУДЯЩИЙСЯ ТУНЕЯДЕЦ

ЧУГУННАЯ ЛАПА

БРИЛЛИАНТОВОЕ ПОЛЕНО

СУТКИ С ПРИПУСКОМ

ОТ ИМЕНИ И ПО ПОРУЧЕНИЮ…

ВОТ ТАКИЕ ЧУДЕСА

ФУТБОЛЬНЫЙ ДЕТЕКТИВ

ПРЕДЪЯВЛЯЙТЕ БИЛЕТЫ!

ДВА ПРИГОВОРА

ПЕРЧАТКИ НА ПЯТКАХ

ВОСЕМЬ ПАПОК КЛЯУЗ

В КРУГУ СЕМЬИ

С ЧЕРНОЙ ЛЕСТНИЦЫ

ТЕЩА НА «ВОЛГЕ»

ГУСИНОЕ ПЕРО

БЕЗРАЗМЕРНАЯ ДОБРОТА

ГДЕ БЫ НИ РАБОТАТЬ

ПАРАДНЫЙ МАРШ ДЛЯ НАШЕЙ СТОЛОВОЙ

ПРОХОДИТЕ МИМО!

ИСПОРЧЕННЫЙ ТЕЛЕФОН

ПЛЕСЕНЬ

ОТ КАЗЕННОГО КАЛАЧА

С ОГЛЯДКОЙ НА ДЯДЮ ВАСЮ

ДИРЕКТИВНАЯ ЧУТКОСТЬ

ХИЩНЫЕ ВЕЩИ

ЧУЖОЕ ГОРЕ

СТЕРВЯТНИКИ

ЧТОБЫ БЫЛО НЕУДОБНО

ПОВЕСТЬ О ВЕЧНОМ СТУДЕНТЕ

ГИБЛОЕ ДЕЛО

ОБМАН С ГАРАНТИЕЙ

ЕСТЬ ПОВОД…

ПАПЕНЬКИН СЫНОК

СЕКРЕТОВ НЕ БУДЕТ

ВСТРЕЧА С ГЕРОЕМ

ОТКУДА БЕРУТСЯ РЕДАКТОРЫ

ИСТОРИЯ ОДНОГО ФЕЛЬЕТОНА

НАЗОВЕМ ПО ФАМИЛИИ

О ТОМ, КАК ДЕЛАЕТСЯ «Н.Р.С.»

РУКОПИСИ НЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ…

Примечания