Горская Ася Борисовна

Инка + Дик = ?

АСЯ ГОРСКАЯ

ИНКА+ДИК=?

ПОВЕСТЬ

Челябинск

Южно-Уральское книжное издательство

1982

ББК 84Р7

Р2

ББК 84Р7

Г70

© Южно-Уральское книжное издательство, 1982.

ИНКА

(Первый голубой конверт)

«Здравствуй, Дик! Ты хочешь быть моим другом? И я согласна дружить с тобой. Только, чур, это тайна. Никому, ладно?

Меня зовут Октябриной. Почему такое торжественное имя? А история совсем-совсем простая...

Пятнадцать лет назад жили-были на свете Он и Она. Были они счастливы потому, что любили друг друга, и еще потому, что бережно несли на руках Человека, который недавно появился на свет. Они бродили по осеннему городу и думали: как назвать Человека?

Шуршали под ногами кленовые листья, кружились в воздухе и маленькими солнышками ложились на белый накрахмаленный сверток, в котором беззаботно посапывал маленький человек. Им хотелось придумать необыкновенное имя. Вдруг Он остановился.

— Отвечай, Анюта, какой сейчас месяц?

— Октябрь, Дима, что за вопрос?

— Назовем нашу дочь Октябриной!

Впрочем, Октябрина — это имя «выходное», и у меня есть еще одно, «для повседневной носки», коротенькое, как школьная форма. Для этого от моего полного имени надо отделить ровно одну треть — и получится просто Ина. Все зовут меня Ина или Инка.

Я обещаю, Дик, быть с тобой откровенной. Иначе зачем нам дружба эта? И вообще «ты» и «я» для чего, Дик?

Для чего лепестки

Образуют венчик?

Почему из яйца

Вылупился птенчик?

Отчего у нас в лесу

Не растут тюльпаны?

И зачем муравью

Ноша великана?

Тайны есть на всех тропинках,

Возле каждого листка:

У личинки и былинки,

У цветка и мотылька.

Призадумайся, мой друг,

Все таинственно вокруг.

Интересно, «ты» и «я»

Тоже со значением?

Или так себе стоят,

Как местоимения?»

Инка написала традиционное «До свидания», потом, подумав, зачеркнула, заменив словами «Ну, пока, Дик. До следующей встречи». Сложила вчетверо светлый, почти прозрачный листок и сунула в почтовый голубой конверт. Уже засыпая, Инка услышала звонок, легкие мамины шаги, шум в прихожей (ура, папка приехал!), потом стало тихо-тихо...

И опять звонок — длинный, настойчивый. Ощутив в себе что-то новое: «Ах, да, это Дик»,— Инка окончательно проснулась. Звонил будильник.

БОРИС

Борис набросал чертеж, а расписывать задачу не стал, потому что четко представлял ее решение и был готов в любую минуту ответить у доски.

Учитель математики, Антон Семенович, имел привычку по ходу решения задачи опрашивать сразу несколько учеников: один начинал объяснение, продолжал другой, третий, так что весь класс был в напряжении, или «мыслил» (Антон Семенович любил это слово). И все же Борис находил время, чтобы расслабиться или просто помечтать (он занимал в классе удобную позицию на последней парте у окна).

В такие минуты скованность покидала его. Не мешали длинные ноги под партой. Не казались нелепыми большие руки. Он забывал про свои непослушные волосы, которые, как наэлектризованные, распадались от прикосновения руки. Глаза его, серовато-дымчатые, смотрели спокойно, даже равнодушно.

Думал Борис, в основном, о себе. Реже, по мере необходимости, о классе. И еще — об одном человеке, которому подражал и верил.

Класс он делил на математиков и всех остальных, а жизнь свою — на жизнь до Антона Семеновича и с Антоном Семеновичем.

Рос Борис раздраженным и замкнутым. Никому не верил, не имел друзей, был скучным и неуживчивым. Как можно было дружить с ним, если удачи и горести товарищей его совершенно не трогали? Он не умел радоваться за других, потому что самым несчастным считал себя. Завидовал всем ребятам, у кого были отцы, даже Топоркову, который ходил часто битый, с синяками («Ну, и поддал мне батя!»); и тем, у кого совсем не было отцов. Потому что у него и был отец, и не было отца.

Бориса никогда не били, на него даже не кричали. Отец, красивый и щедрый, приезжал на зеленых «Жигулях», привозил дорогие подарки, гладил Бориса по голове и уезжал в другую семью, где, наверное, делал то же самое: и дарил, и гладил. Мальчишки обступали «Жигули», просили прокатить, но отец всегда торопился: он был большим начальником.

— Ну и жмот,— выговаривали мальчишки, когда «Жигули» скрывались за поворотом. Борису казалось, что это относится и к нему. Тогда он выносил из дома и раздавал мальчишкам отцовские подарки, но они все равно не дружили с ним.

Мама приходила с работы всегда чистая, улыбающаяся, но Борис морщился: отказывался есть свежее, горячее; просил, требовал и возможное, и невозможное. Мама не отказывала ему ни в чем.

— Егоров, как ты мыслишь?

Борис отлично переключался. У доски новенькая (Климова, кажется). Он не знал пока, к какой части человечества ее отнести, но сразу увидел, что помешало ей доказать теорему. И еще заметил мельком, что волнистые концы каштановых косичек, параллельно сбегающих по плечам, испачканы мелом. «Бедная, так трудилась, а решить не могла»,— с иронией подумал Борис и тут же забыл обо всем, кроме задачи. Взял мел и приступил к работе. Нравилось Борису Егорову решать эти задачи: с острыми, тупыми — любыми углами.

Может, он будет математиком. Как Антон Семенович. Но учитель любил не только математику, он любит школу, людей. А у Бориса это чувство любви стало «прорезаться» совсем недавно, даже по отношению к самому близкому человеку... И опять Борис «покидает» класс, попадая в тот незабываемый день.

...Мама стояла у окна, на голубую кофточку капали слезы, и в тех местах, куда они падали, появлялись синие горошины. Борис удивленно смотрел на эти горошины. Нет, он не расстроился, просто непривычно было видеть маму такой, и он слегка прижался к ней, разглядывая «синие слезы».

— Боренька, понимаешь, нет больше папы у нас. В воскресенье... разбился...

Мама еще что-то говорила, гладя Бориса по голове, но он плохо слышал: только понял, что отец разбился, что больше никогда не приедет, и «Жигули», значит, тоже погибли. Ему даже не было жалко отца, и Борис не смог удержать в себе злой крик:

— И хорошо, что погиб! Теперь я буду такой, как все!

Мама вздрогнула, отдернула руку, словно обожглась о русую голову сына, выпрямилась, в ее потемневших глазах застыл ужас, лицо стало белым, а губы — некрасивыми, лиловыми. Борису сделалось страшно. Ему захотелось снова прижаться к маме, но в этот момент он получил пощечину.

Нет, ему не было больно, скорее обидно и жалко себя: никто на свете его не любил. Борис выскочил на улицу с решением больше не жить. Хорошо бы утонуть, но не насовсем, или с крыши прыгнуть, но не разбиться. Он присел на холодный гранит набережной и задумался.

— О чем мыслишь, Егоров?

Перед ним стоял учитель.

До него у них была математичка. Свой предмет она считала самым главным и любила повторять: «Математика — царица всех наук, понимаете, ца-рица!» Ребята так и прозвали ее — Царица. Молодая, веселая, красивая, и все в классе, особенно девчонки, полюбили ее. Но вскоре Царица вышла замуж и рассталась со школой.

А этого, нового, еще не узнали толком. Строгий, требовательный. Всех по фамилиям называет. Побаиваются его ребята.

— Здесь холодно, Егоров, простудишься.

«Вот и хорошо, что простужусь — ему-то какое дело?» Но оставаться одному не хотелось, он встал и послушно поплелся за учителем в сквер.

Сидели на скамейке. Молчали. Но когда учитель положил на плечи Бориса свою руку, это прикосновение напомнило вдруг, как он, малолетний, скачет по квартире, сидя на широких плечах отца, и весело погоняет: «Но-о, лошадка!» Одно воспоминание потянуло за собой другие... Оказалось, что с отцом связано и много хорошего. Только теперь случившееся дошло до сознания Бориса. Он сжался в комок, чтобы не выдать своего состояния,— и все же не выдержал: зашмыгал носом, всхлипнул, как маленький... А немного погодя, все рассказал сам. Про отца. Про зеленые «Жигули». Про ребят во дворе. Про пощечину.

Выговорился — и вроде бы полегчало. Они погуляли еще. Потом учитель проводил его до самого подъезда. На прощанье по-взрослому пожал руку:

— До встречи, друг мой Егоров,— и, как бы между прочим, добавил: — Перед матерью-то извинись. Плохо ей сейчас.

У Бориса клокотнуло в груди: никто еще не называл его другом.

Он открыл дверь своим ключом, тихонько разделся и на цыпочках вошел в комнату. Мама лежала на диване, но не спала. Видимо, ей было, действительно, плохо. И впервые Борис пожалел не себя, а свою голубую маму, от которой так хорошо всегда пахнет лекарствами.

Говорить ничего не пришлось... Она погладила его по волосам. А он так и проспал эту ночь на диване, не раздевшись, ее чуточку повзрослевший сын.

Знакомый голос возвращает Бориса в класс:

— Дома решите следующие задачи...

Ох, сколько их перерешал Борис за два года, как подружился с учителем. Математика и в самом деле — «царица наук». Понял это Борис благодаря Антону Семеновичу. Если он, Борис Егоров, сделает в жизни что-нибудь значительное, например, откроет новый закон, то непременно назовет его законом Антона Семеновича.

ОДНОКЛАССНИКИ

Инка попала в класс Антона Семеновича, о котором много знала с детства от своих родителей: по письмам, фотографиям, рассказам. Все они воспитывались в одном детском доме, а папа и Антон даже поступали в одно военное училище. Но Антон не стал военным, задумал получить «самую мирную профессию» и уехал в другой город, где был учительский институт. На расспросы товарищей отвечал шутливо:

— Имя-отчество обязывают...

— Так что же, все Михаилы Юрьевичи должны стать поэтами? — сомневались друзья.

А он свое:

— Поэты тоже нужны, но они — роскошь. А учителя — необходимость.

Шутки шутками, но отговаривать не стали. Так разошлись их жизненные дороги.

Когда папа рассказывал про Антона Семеновича, он говорил и про себя, и про маму, и про сотни других своих сверстников, бывших тогда, во время и после войны, моложе Инки и ее друзей. Мама — ленинградка. Она пережила блокаду. Погибли все ее родные. Перед тем, как попасть в детский дом, она долго лежала в больнице, слабая была очень.

И у папы погибла вся семья. Много лет разыскивал Андрейку, младшего брата, по слухам, уцелевшего в партизанском отряде, но не нашел. Тридцать лет уже, как война кончилась, а папа все равно ищет, все равно надеется.

Мама сейчас работает программистом, и Инка знает, что больше всего на свете ей бы хотелось запрограммировать встречу с папиным братом. Если бы это было возможно...

— Ин, здравствуй! Ты чего так торопишься? Рано еще,— Инку догнала Катя Долганова, соседка по парте, худенькая, бледная, миловидная девочка с серьезными глазами. В классе называли ее ласково — Катюня, за мягкий, уступчивый характер. Девочки подружились в первые же дни Инкиного пребывания в новой школе. Катя частенько забегала к Инке, хотя к себе ни разу не пригласила.

— Я заходила за тобой, а ты уже умчалась. В такую-то рань.

— Прости, Катюня. Я всегда мчусь, если о чем-то думаю. Должно быть наоборот: думаешь — идешь медленнее, а я бегу почему-то. Пойдем сквером, поболтаем.

Утро было безветренным, дышалось легко, И шагалось тоже легко. Снег похрустывал под ногами, как морковка на зубах. Девочки шли молча, прислушиваясь к этому размеренному хрусту. Немного погодя, Катя спросила:

— Ин, ты о чем думала?

— Когда, сейчас? О сочинении.

— Нет, раньше, когда бежала.

— О разном,— уклончиво ответила Инка.

— А тему сочинения выбрала?

— Свободную... Только раскрыть ее хочу не в общем, а на судьбе одного человека, понимаешь?

— А-а-а,— протянула Катя,— это у тебя после вчерашнего фильма. Я, когда прочла дневник Анны Франк, неделю ни о чем другом думать не могла. Она все перед глазами стояла...

— А мы бы выдержали, как ты думаешь, Катя?

— Я — нет. Я слабая. Чуть что — слезки на колесках, даже самой стыдно.

— И я не знаю. Когда все хорошо, трудно представить, что может быть иначе. И те ребята не думали, что им выпадет такое испытание.

Девочек догнали одноклассники.

— Привет, подружки! В обществе секретов нет,— это представился Валерка Топорков, широкоплечий, скуластый, с игриво-насмешливым выражением темных, широко поставленных глаз.

— А ты чего не здороваешься? Пожелай девочкам доброго утра и хороших отметок,— бравым голосом, не допускающим возражений, посоветовал он товарищу.

Второй, Костя Кочубей, прозванный мальчишками сокращенно Ко-ко, красивый, высокий мальчик, с нежным девичьим лицом и яркими, как вишни, глазами, молча шел рядом. После Валеркиных слов стеснительный Костя покраснел и пробормотал:

— Пойдем скорей. Опоздаем. Первый — математика.

— Не опоздаем. Еще списать успеем. Вон Вундер в школу заходит,— Валерка издали увидел долговязого Бориса Егорова.

— Итак, математика «забита». А сочинение? Девочки, как только возьмете тему «Никто не забыт», вспомните про меня и старайтесь писать поразборчивей...

Ни девочки, ни молчаливый Костя так и не проронили больше ни слова. Весь оставшийся путь до школы ораторствовал Валерка.

ЗАБОТЫ УЧИТЕЛЯ

После уроков Инку задержал Антон Семенович: — «Пойдем, Климова, с классом знакомиться пора: ты уже месяц в нашей школе».

Инка заулыбалась удивленно: она сразу подружилась с ребятами, да и как знакомиться, если сам он только что их отпустил?

Но Антон Семенович продолжал:

— Что ты знаешь о ребятах? Кто с кем сидит и как учится — этого мало, Климова. Вот скажи: куда спешит по субботам Кочубей? О чем грустит Долганова? Почему хитрит Топорков? Не знаешь? Не знаешь...

Инкины глаза округлились. Она слушала и уже понимала учителя. Одевшись, они вышли на улицу и направились к одноклассникам.

У Кочубеев было шумно и весело. Четверо круглолицых, чернобровых, еще румяных от мороза малышей (Костя только что привел братишек из детского сада — вот, значит, куда он торопился по субботам) облепили Антона Семеновича: двое повисли на руках, двое держались за ноги.

— Боже мой, дайте человеку раздеться. Волик, Толик, Игорь, Славик...— мать Кости, опрятная, ласковая, такая домашняя, суетилась вокруг компании.

Когда малыши нарадовались встрече, Антон Семенович дал каждому по новой игрушке и усадил всех за стол, на котором уже румянились вкусные коржики.

— А у нас, Оксана Даниловна, новенькая. Знакомьтесь. Кстати, дочь моего давнего друга!

— Очень хорошо, девочка. Тебе понравится наш класс,— разговаривая, хозяйка разливала чай и подсовывала гостям хрустящие коржики.— Да, Антон Семенович, отец наш на следующей неделе обязательно сводит ребят в цех, а сейчас делегация на заводе из-за рубежа, занят очень.

В это время на пороге появился сам хозяин, широкобровый, крупный, улыбчивый.

— Кто сказал, что я занят? — пробасил он.— Оксана Даниловна? Ну, ей прощается, она ведь единственная дивчина в нашей семье...

Он протянул руку учителю, как старому знакомому, потрепал малышей и, попивая чай, стал рассказывать, «як хлопцы его бригады» согласились взять шефство над школьниками. Рассказывал Кочубей с юмором, пересыпая русскую речь украинскими словечками. Инка заметила, что Костя несколько раз во время чаепития выходил на кухню помогать матери, хотя она не звала его. Да, с такой детворой нужен надежный помощник.

— Уж не думаешь ли ты, что мы в каждом доме будем угощаться? — спросил Антон Семенович, когда они вышли от гостей.

— Что вы, я больше не хочу,— весело отозвалась Инка.

У Долгановых дверь открыла сама Катюня. Она стояла такая растерянная и виноватая, словно ее уличили в чем-то постыдном. После прогулки на свежем воздухе был особенно удушлив запах табака и водки, царивший в квартире Долгановых. У Инки даже заслезились глаза. Вот почему такая бледная Катюня.

Антон Семенович взглянул на приоткрытую в спальню дверь. Катя поняла этот взгляд:

— Спит она. А с ним бесполезно разговаривать.

Только теперь Инка заметила, что у косяка двери, лицом к стене, стоит сам Долганов. Видимо, стоит давно, в пьяном полусне, и инстинктивно, чтобы не упасть, держится за косяк руками. Когда руки слабнут, он вздрагивает сначала головой, потом всем телом и снова напрягает их, растопырив пальцы, как щупальцы. Инке делается жутко, к горлу подкатывает тошнота.

Антон Семенович привлекает к себе Катюню.

— Вот что, Долганова, скажу тебе: хватит! Хватит с ними нянчиться. Надо о себе подумать, в интернат пойдешь.

— Хорошо, Антон Семенович, я, наверное, соглашусь. Только вы еще разок с мамой, пожалуйста...

— Поговорю. А сейчас пойдем на воздух, погуляем.

— Обязательно погуляю, Антон Семенович. Только квартиру приберу. И они пускай заснут...

— Заходи завтра пораньше,— шепнула Инка, чувствуя свою вину перед подружкой.

Расстроенные, они вышли на улицу.

Так вот почему Катя не приглашала к себе домой. Ей бывает, наверное, совсем плохо. Но она никогда не жалуется, наоборот, всегда готова прийти кому-то на помощь. Инке сделалось совестно за свое благополучие. Она сказала об этом учителю.

— Еще что придумала! — возмутился Антон Семенович.— Слово-то какое нашла: благополучие... Счастье это, и за него дорого заплачено, ты это знаешь, Климова.

— А Катюня... разве она виновата? Разве она в ответе за отца?

Когда Антон Семенович нервничал, он начинал искать в карманах сигареты, хотя давно не курил и в карманах пусто. Но, видимо, мужчин успокаивают даже эти движения. У Инкиного отца тоже такая же привычка.

— Конечно, в интернат Катя не пойдет... Зря я с ней так категорично. А вот если отца принудительно устроить в лечебницу, мать еще можно спасти, она с горя запила. Ладно, что-нибудь придумаем!— заключил он, чтобы поднять Инке настроение.

— И много у нас в классе...— Инка не решилась употребить слово «таких».

— Есть еще один. Другого типа. Пьет, но не напивается. Лжет. Скандалит. «Дергает» семью.

Инка догадалась, что речь идет об отце Топоркова.

Валерка жил на Переселенке. Так называлась небольшая улица на окраине города. Когда-то здесь был переселенческий пункт. Его давно нет, а название сохранилось.

Постучали. Вышла мать Валерки, худая, встревоженная женщина: «Опять что-нибудь натворил?»

— Да нет, просто так зашли.

— Папка! Антон Семенович пришел,— заорал, ничуть не смутившись, Валерка, перекрикивая шум футбольного матча.

В просторной комнате перед телевизором сидел сам Топорков, полураздетый, в одних брюках, без майки, босиком, маленький, широкий, мускулистый. Он даже ухом не повел.

— Папка, ты что, оглох? — снова крикнул Валерка.

Антон Семенович знал уже все фокусы сумасбродного хозяина. Минут через пять Топорков резко повернулся вместе со стулом и нервно выпалил:

— Перевоспитывать пришли? Поздно. Вышел из школьного возраста. Выпил — не за ваши. За свои собственные. Не из получки.

— Куда уж не из получки, где ж она? — заискивающе запричитала Валеркина мать.— Не верьте, Антон Семенович, если бы сама из кармана не вытащила, не дал бы.

— Так это ты вытащила? — Топорков опять сделал разворот, давая понять, что разговор закончен и теперь никакая сила не повернет его обратно.

После этих слов Валеркина сестренка, маленькая, тоже чернявая, стала медленно натягивать гамаши. Валерка, снимая с вешалки кепку, пояснил:

— Гонять будет. Лучше заблаговременно к бабке смотаться.

Антон Семенович вопросительно смотрел на Валеркину мать. Та покраснела, стала теребить носовой платок:

— Может, одумается, Антон Семенович?.. Такая уж я нерешительная. Какой есть, да отец все же...

Антон Семенович подозвал Валерку и громко, так, чтобы слышал Топорков-отец, сказал:

— Никуда не ходите, понял? Он вас не тронет, только грозит, поверь мне. А если что — беги тут же за мной, в любое время!

Валерка хитро заулыбался, показывая крупные, широкие зубы: — Понял вас, Антон Семеныч,— и стал приказывать:

— Мамка, никуда не пойдем! Людка, раздевайся, спать ложись! Я за все отвечаю!

Когда вышли от Топорковых, уже совсем стемнело и над Переселенкой зажглись звезды. Они показались Инке как никогда яркими и... равнодушными. И вдруг одна из них отделилась от черного купола и полетела к Земле.

«Чтобы все у всех хорошо было»,— коротко успела загадать Инка. В ту же секунду где-то справа, совсем близко от Валеркиного дома, они увидели еще одну вспышку, сопровождавшуюся легким щелчком.

— Кто-то успел заснять,— грустно сказал Антон Семенович,— а я не успел загадать желание. Опять засмотрелся. Как это таинственно: падающая звезда...

— А я первый раз увидела такое,— тихо произнесла Инка,— и желание успела загадать. Общее, для всех,— Инка почувствовала, что краснеет: вдруг Антон Семенович не так поймет ее?

— Это хорошо, Климова, что общее. Значит, и мое... Смотри, окна «наши» зажглись.

Они были так похожи, все окна домов, но Антон Семенович безошибочно различал «свои» и вел Инку на их огонек. Они побывали еще в нескольких семьях.

ЛКС

«Добрый вечер, Дик. Давно ли мы подружились с тобой, а я так привыкла к тебе, словно знала всегда. Я обещала рассказать тебе о самом интересном, но что делать, если вокруг столько интересного, и все — самое, самое. Вот сегодня — опять новость: в школе есть ЛКС (литературный клуб старшеклассников). Ты, верно, догадался: мне не терпелось заглянуть туда, едва дождалась третьей «литературной» субботы. Пошла одна, даже не сказав Катюне. Я никогда не была в литературных клубах и ожидала увидеть что-то необыкновенное: полутемный зал, опущенные шторы, мерцающие свечи в бронзовых канделябрах...

Вопреки моему воображению, сначала все казалось совсем обычным. В актовом зале, освещенном стандартными электрическими лампочками, стояли полукругом школьные стулья. И все-таки я не ошиблась, Дик. Многое было для меня необыкновенным!

Итак, на стульях удобно устроились старшеклассники. Здесь же, среди ребят,— руководитель ЛКС, местный писатель. Председательствующий (сегодня это был парень-девятиклассник) вышел на середину и объявил тему занятия. Планировался диспут: «Поговорим о Наташе Ростовой» (хорошо, что я читала «Войну и мир») и «крещение» в члены клуба кого-то из ребят.

До Наташи добрались не сразу. Вначале говорили о Толстом, о Ясной Поляне, о том, как писалось произведение. «Ораторы» выступали свободно, без всяких шпаргалок. Незаметно перешли к образу Наташи Ростовой.

Простая, милая Наташа... Ее не просто любили, ее обожали, и каждому, особенно девочкам, хотелось сказать, чем привлекательна для него эта героиня. Но тут вышел на круг Алик Чолмоныев из параллельного восьмого класса и виновато сказал:

— А мне не нравится Ростова. У нее все одна любовь на уме. А больше ничего она не делает.

Некоторое время в зале было тихо. Потом кто-то возмутился:

— А время? Время какое было... Что делать, особенно женщине?

— Что делать? — не растерялся Алик.— Спроси у Чернышевского. У Тургенева спроси: Елена продолжает дело Инсарова.

Высказался — и ушел на свое место. И тут... что тут началось! Ребята один за другим выскакивали на круг: одни ругали Наташу за бездеятельность, безыдейность, ветреность и даже неверность; другие защищали за доброту, искренность, любовь к людям,— равнодушных не было! Вот, оказывается, ради чего был задуман диспут, именно диспут, а не разговор. И я увлеклась проблемой, которая час назад для меня не существовала. Мне понравилась литературная игра в «обвинителей» и «защитников».

Когда все высказались и страсти улеглись, председатель объявил: «Прошу встать Александра Чолмоныева»...

Началось самое интересное. «Поэта» могли разбить в пух и прах, не делая скидки на возраст. Это и было «боевое крещение». Если он выдерживал и приходил на следующее занятие, его торжественно принимали в члены клуба. До этого считали просто вольнослушателем. Так записано в уставе ЛКС.

Так вот, Алик вышел на круг, маленький и решительный, обвел зал чуть раскосыми глазами, закатал трубочкой тетрадку, облизнул сухие губы и начал читать.

У него своеобразные стихи. Каждая четвертая строка кончается так, как начинается первая. Читает он монотонно, как все поэты, чуточку нараспев. Слушать его приятно, хотя и есть в речи характерный для алтайцев акцент. Критиковали его безжалостно, а он все равно читал о девушке, нежной, словно рассвет в горах, и о бледнолицых ирисах Алтая, и о белой черемухе, которая в горах почему-то не пахнет, и о родном Горно-Алтайске.

Мне просто повезло, Дик, что я могу раз в месяц приходить сюда и слушать, слушать... А может, и самой выдержать «боевое крещение»?

Я не заметила, как пролетели два часа. Только об этом завтра. У меня слипаются глаза, Дик. Спокойной ночи.

Инка».

ПОКА ШЛО ЗАНЯТИЕ КЛУБА...

Борис только дома вспомнил, что он сегодня дежурный, а класс не убрал. И он даже обрадовался возможности вернуться в школу: может, Антон Семенович еще не ушел.

Ему повезло. Учитель составлял карточки контрольного опроса. Одобрительно кивнув Борису, он продолжал работу, а дежурный приступил к своим обязанностям: поднял стулья, набрал полное ведро воды и начал вдохновенно тереть шваброй пол, предвкушая прогулку с учителем.

Но по коридору вдруг пронесся топот ног, послышалась возня за дверью, и на пороге появились Валерка и Костя, тянувшие в класс упирающуюся Катю. Та в чем-то сомневалась:

— Может, не надо, а, мальчики? Вдруг опять напрасно?

Учитель обрадовался ребятам:

— Ну, проходите, проходите в класс. Чего всполошились?

Валерка подтолкнул к учительскому столу Катю и сообщил:

— Антон Семеныч, у нас открытие!

— Да не открытие, а пока только гипотеза,— поправил Костя.

— Подумаешь, не так выразился. Долганова же сказала, у нее ин-ту-иция!..

Говоря это, Валерка «нечаянно» споткнулся о ведро. Вода выплеснулась на ботинки Борису (он отжимал в это время тряпку), а прислоненная к ведру швабра упала, стукнув самого Валерку по лбу. Все засмеялись, а Борис посочувствовал:

— Больно? Не швабра, а бумеранг, правда, Топорков?

Задетый за живое, Валерка готов был обрушить на Бориса оскорбления из другого «словаря», но помешала Катя:

— Ой, мальчики, как вы смешно тряпку выкручиваете! Слева направо... Да это же неудобно. И вода остается. Вот, смотрите, как надо,— и она легко прополоскала взятую у Бориса тряпку, отжала, набросила на швабру и быстро вытерла воду, продолжая командовать:

— Мальчики, ставьте парты скорей, а то сесть некуда.

Валерка и Костя поставили на вымытую часть класса парты и сели за них. Борис уже без всякого энтузиазма заканчивал уборку, прислушиваясь к разговору одноклассников, но не вникая в него.

— Ну, рассказывайте,— обратился учитель к мальчикам, но те отказались:

— Пусть лучше Катя, это ее исследования...

Катя уже успокоилась и говорила обстоятельно, как отвечала урок. Лишь глаза выдавали ее волнение:

— Все началось так. Однажды Косте надо было на секцию и он попросил меня забрать из детского сада братьев. И там понравился мне один малыш. Не знаю, почему именно он, может, правда, интуиция... Я спросила, как его зовут.

— Юррарогачев,— скороговоркой выпалил малыш.

— А ты не бодаешься, Юра Рогачев? — опять спросила я.

— Не-ет... А кто бодается? — мальчик подбежал ко мне, встал рядом и стал ждать сказку.

Но в это время подошла мама мальчика:

— Вот скажи правильно фамилию, тогда девочка расскажет сказку.

— Ррогачев,— твердо повторил мальчик. Его мама поделилась со мной:

— Да не Рогачев он, а Логачев. Научился недавно «р» выговаривать, и теперь вставляет его, где надо и где не надо,— и продолжала наставлять сына: — Вот потеряешься — будут искать Рогачевых, а не Логачевых. И не найдет Юрочка маму. Так как же твоя фамилия?

У малыша глаза наполнились слезами, и он четко, по слогам протянул:

— Рра-га-чев.

Катя замолчала. Все-таки она заметно волновалась.

Борис подумал, зачем учителю эти детсадовские истории, но Антон Семенович был весь во внимании, и мальчишки очень серьезны.

— Назавтра я опять пришла в детский сад, сказку рассказала, разные слова спрашивала, а «эти» боялась. А потом решилась. Скажи, говорю, Юре Логачеву: «Климов. Андрей». А он: «Крымов. Андрей». И вот тогда я с Валерой и Костей стала советоваться.

Антон Семенович глубоко задумался. Его обычно быстрый, цепкий взгляд отвлеченно скользнул по лицам ребят. Он был сейчас где-то далеко-далеко. Но вот «вернулся».

— Молодец, Долганова. Может быть, это как раз то, чего недостает в нашей информации о розыске Андрея Владимировича.

Похвалил сдержанно и сразу перешел к делу:

— Записывайте. Первое. Надо срочно собрать всю поисковую группу. Послать запросы по тем же адресам на фамилию Крымов. Ответственный Кочубей. Второе. Еще раз уточнить у родственников, действительно ли ребенок имел подобный дефект речи. Это я беру на себя. Третье. Срочно найти номер «Пионерской правды» за 1946 год, где было опубликовано...

Борис вышел из класса. Никто не пытался задерживать его. Возле актового зала Борис остановился. Похоже, там шло какое-то собрание. Чуть приоткрыл дверь, и до него донесся высокий, вздрагивающий голос:

— Скажите, мама. Он мил?.. Ну, не выйду замуж, так пускай ездит, коли ему весело и мне весело... И очень мил, очень, очень мил! Только не совсем в моем вкусе — он узкий такой, как часы столовые... Вы не понимаете?.. Узкий, знаете, серый, светлый...

— Фу, ерунда какая! — невольно вырвалось у Бориса, и он поспешил закрыть поплотнее дверь.

Но тут его остановил глуховатый сторож Иваныч, который уже сменил дневную техничку:

— Я вот што тебя, сынок, попрошу. Почитай, что нового тут на стенде прописано.

Пришлось подойти к стенду и громко читать:

— Вниманию следопытов, ведущих поисковую работу. 15 мая в нашей школе соберутся ветераны Витебской Краснознаменной орденов Суворова и Кутузова 371-й стрелковой дивизии. На встречу приедут...

Сторож не прочь был потолковать:

— Во, видал? Это Семеныч отыскивает. Ты у них учишься? Повезло тебе, парень. Вот што скажу: душевные они очень,— Иваныч говорил почему-то об учителе во множественном числе,— душевные и уважительные к людям.

Борис насилу отвязался от словоохотливого старика.

АЛИК

Только я оделась и вышла на улицу, как меня догнал Алик Чолмоныев.

— Октябрина, пойдем вместе.

— Пойдем,— обрадовалась я.— А ты откуда меня знаешь? Я ведь новенькая.

— Валерка рассказывал, мы соседи с ним, живем рядышком. А я второй год уже в этой школе, с Алтая приехал.

Говорить с Аликом оказалось удивительно легко, несмотря на то что мы были с ним незнакомы. Мне понравились непринужденность будущего поэта, его горячность в споре, едва уловимый акцент речи и даже привычка называть людей только полными именами. Он говорил: «Октябрина», четко выделяя «О», и мне это обращение было непривычно, но приятно: я почувствовала себя взрослой.

— Скажи, Октябрина, ты в клуб зачем пришла? Просто так или писать пробуешь?

— Интересно, потому и пришла. Пока просто так. А если захочется самой что-нибудь написать — попробую.

— Зачем? Не надо писать, Октябрина,— почти испуганно стал убеждать меня Алик.— Не женская это работа. Это... понимаешь, тяжелый, мужской труд.

Я думала, он шутит, этот странный, смешной Алик, но надо было видеть его лицо, чтобы понять: говорит он вполне серьезно.

— А что же, по-твоему, должна делать женщина?

— Шить. Вязать. Готовить,— убежденно продолжал Алик.— Женщина должна...

Тут я не выдержала и рассмеялась над его непоследовательностью.

— Ты же... Ты же...— я не могла говорить от смеха,— ты сам ругал за это Наташу...

— Ой, как хорошо ты смеешься, Октябрина,— так непосредственно обрадовался Алик, что я смутилась.— Мой друг так смеется. Как зальется — птицы вокруг него собираются. Не веришь? Клянусь горами... А что касается Ростовой... зачем снова о ней? Давай о другом.

Чтобы изменить направление разговора, я спросила Алика, может ли он что-нибудь почитать мне. Он охотно согласился. Это были хорошие стихи, Дик.

Мальчишка-алтаец читал мне стихи.

Были они то прозрачно тихи,

То свежий ветер над ними кружил.

— Нравятся? — говорил он.— Скажи!

— Скажи,— говорил, а ответа не ждал,

И снова стихи мальчишка читал

О том, как приходит в горы рассвет,

О друге, вернее которого нет,

О том, как жизнь в горах хороша...

Пела мальчишеская душа.

Пела душа... и мальчишку за это

Я не могла не назвать поэтом.

Я так и сказала:

— Алик, ты будешь поэтом. Ты уже сейчас поэт.

Алик изумился:

— Зачем, Октябрина? Настоящий поэт... это... когда каждая строчка — открытие. А я ничего нового не открываю.

Я даже пошла быстрее: это он хорошо сказал. Почему я никогда не задумывалась над смыслом стихов? Алик, не зная моей привычки, понял все по-другому.

— Ты торопишься, Октябрина? Я надоел тебе своей болтовней?

— Ну что ты, Алик? Мне интересно очень. Расскажи, пожалуйста, о себе.

— Спасибо, только в другой раз. А ты о себе, ладно? А то все расскажем сразу — и говорить будет не о чем. До свиданья, Октябрина,— Алик протянул мне твердую смуглую ладонь, и я с удовольствием ответила на его рукопожатие. Ему, видимо, тоже хотелось побыть одному. А мне было просто необходимо встретиться с моим Диком.

СМЯТЕНИЕ

Могут ли дружить учитель и ученик? По этому вопросу в восьмом «А» не было разногласий, наоборот, мнение было единым: нет, не могут! Одни — стеснялись, другие — боялись, третьи — считали себя недостойными такой дружбы, четвертые — просто не верили. Но ребята все же завидовали Борису, когда видели его рядом с Антоном Семеновичем где-нибудь вне школы, гуляющим «на равных».

В последнее время учитель явно озабочен: меньше шутит, обычно шумный, общительный, стремится к уединению. Это заметили ребята:

— Что с ним, Борька? — Борису и радостно, и тревожно, что спрашивают именно у него, но сам он уже около месяца «не видит» Антона Семеновича, то есть видит его только в школе.

Антон Семенович словно забыл про существование Бориса, а Борису так трудно одному. Вот и сейчас он думает: зайти или не зайти к учителю? Что, собственно говоря, случилось? Стал меньше обращать внимания, не приглашает к себе. Ну и что? Друзья сами заходят. Борис ухватился за эту мысль и направился к школе: свет в кабинете математики, наверное, Антон Семенович контрольные проверяет. Сейчас Борис поможет ему, они часто это делали вместе. Интересно наблюдать за учителем в такие минуты. Словно не листочки с контрольными перед ним, а живые люди, с которыми он разговаривает, хмурится, огорчается, радуется.

— Ах, Топорков, Топорков! Списывать с головой надо...

— Ну, Долганова... уверенней будь в себе, девочка.

— Верно, Кочубей. Так тоже можно решить. Пожалуй, даже интересней!

Борис всегда с нетерпением ждал, когда Антон Семенович возьмет в руки его работу.

— Самая заурядная пятерка, Егоров. Никакого риска, понимаешь?

И они начинали «рисковать». Только постукивал мел по доске. Обычно сдержанный, немногословный, учитель возбуждался. Оба увлеченно спорили, доказывая преимущества своего варианта. Хорошо бывает Борису в такие минуты!

Не доходя до двери, он понял, что учитель не один. Остановился. Прислушался.

— Сама-то, как думаешь, Аня?

Молчание.

Через некоторое время:

— Ох, не знаю, Антон. Сколько раз соблазняла нас эта переменчивая надежда. Прошу тебя, ничего не говори ему пока. Не надо бередить его душу.

— Хорошо, не буду говорить до полной ясности. И все же я верю.

Борису неудобно было подслушивать. Он попятился назад тихонько, как вор, оступился и чуть не свалился с лестницы. Стремглав пролетел по коридору и выскочил на улицу. Возле школы едва не сшиб девчонку, которая перебирала ногами в валенках и дышала на озябшие руки через варежки: ее волосы, брови, ресницы — все покрылось инеем. Борис не сразу узнал новенькую.

— Ты чего? — вместо извинения выдавил он.

— Ничего. Маму жду,— взлетели белыми крылышками ресницы.— А ты чего?

— Позвонить зашел,— соврал Борис и поспешил покинуть школьный двор.

Но не успел пройти и десяти шагов, как встретил группу одноклассников во главе с Топорковым.

— Ты что, в школе околачивался? «Шефа» не видел? — Валерка, как показалось Борису, уставился на него своими наглыми глазищами.

— Я что, слежу за ним, что ли? — в тон ответил Борис.

Ребята, в общем-то дружелюбно относившиеся к Егорову, стали расспрашивать, решил ли он «звездочку». Звездочкой они помечали задачи повышенной трудности.

— Это где неравенство с двумя переменными?

Борис подобрал хворостинку и при свете фонаря набросал чертеж на снегу:

— Вот, смотрите. График уравнения х^2+у^2 = 25 есть окружность с центром в начале координат и радиусом, равным 5 единицам...

Борис с готовностью разъяснял несложную, по его мнению, задачу. Этот разговор сближал его с ребятами.

Когда все поняли, добродушный Костя Кочубей изумился:

— Здорово ты... Я три часа голову ломал, а все, оказывается, просто.

Постояли. Потолкались. Борис ждал, что его позовут с собой. Но никто не позвал.

Бросив Борису «До завтра», все ринулись за Валеркой, который успел забраться на школьный забор и, размахивая шапкой, призывал:

— Парни, вперед! На штурм храма науки, за мной! — и, перелетев через сугроб, первым достиг школьного крыльца.

Его лидерство в классе было бесспорно.

Дома Борис долго не мог успокоиться. Глухое волнение томило его, в голове все перемешалось: новенькая, ее мама, Антон Семенович... О чем они разговаривали? Какая тайна? Во что верит Антон Семенович и не верит мать новенькой?

У мамы было ночное дежурство, а Бориса мучило одиночество. Ему не спалось: навязчивым видением стояла перед ним заиндевевшая «снегурочка» с неожиданно теплыми, золотисто-карими глазами.

ВСЯКИЕ „РАЗНОСТИ“

«Подсолнух кто-то с Солнышком сравнил

И о себе Подсолнух возомнил,

Что он и в самом деле — Солнце.

Но желтый цвет — он скоро облетел,

Подсолнух от досады потемнел

И поделом... Пускай не зазнается!

Друг мой Дик!

Возомнила и я, что могу при каждой встрече с тобой говорить стихами. Это, оказывается, совсем не просто. Раньше, когда я не задумывалась над смыслом, было все по-другому: могла за вечер тетрадку исписать. Но как это Алик сказал: каждая строчка — открытие.

Перечитала сейчас все старое — сплошная описательность. Пробую смысл искать — еще хуже. Одна мораль получается, как видишь.

Что-то происходит со мной. Труднее писать — всю неделю вынашиваю шесть строчек. Труднее учиться — не могу сосредоточиться.

На днях спросили по математике. Пока я раздумывала, с какого конца подступиться к теореме, Вундер легко доказал ее. Хорошо ему — ничего его не интересует, кроме задач. Противный! Хотя... честно если, красиво решает, независимо.

А Катюня — хорошая. Она теперь не стесняется, и я тоже бываю у нее дома. Вчера, когда шла к Кате, по дороге привязались Ко-Ко (Кочубей Костя) и Валерка Топорков, которого, по-моему, зря в классе прозвали Топор. Он хитрый. А Ко-Ко у него в подчинении. Друзья проводили меня до самого Катиного подъезда, и я их тоже пригласила зайти к Кате, а у них — такие ухмылочки. Костя заалел, Валерка хихикнул и двусмысленно посмотрел на Костю, будто я предложила что-то постыдное. У меня на весь день остался неприятный осадок, и вечером я рассказала об этом папе. У папки моего удивительная для взрослого черта: серьезно относиться ко всяким моим «разностям». И на этот раз он внимательно выслушал меня, переспросил некоторые подробности и пришел к такому неожиданному для меня выводу:

— По-моему, кому-то из них, не знаю, Косте или Валерке, просто нравится эта девочка.

Вначале я опешила от папкиного открытия, а потом подумала, и мальчишки уже не казались мне такими противными. Видишь, Дик, какие происходят в моей голове перевертыши. Я вспомнила, что при Кате Валерка меньше острит, а Костя сильно краснеет; что я уже не первый раз встречаю их возле ее дома.

И кому из них все-таки нравится Катюня?

А Антон Семенович вчера вызвал маму в школу. Прямо так официально и вызвал. Зачем? Они так долго разговаривали. Я, пока ждала маму возле школы, совсем заледенела, да Вундер расшевелил: вылетел из школы как угорелый, толкнул и даже не извинился. Наверное, торопился какие-нибудь сверхзадачи решать. И что это я опять о нем — зазнайка он, не то, что Алик.

А Алик подарил мне открытку: на темном фоне — яркий огонек падающей звезды. Мне показалось, что совсем недавно я видела это наяву. А когда пригляделась, то поняла, что в руках у меня не открытка, фотография, сделанная самим Аликом. Так вот кто щелкнул тогда затвором фотоаппарата недалеко от Валеркиного дома! (Наконец, я могу поставить не вопросительный, а восклицательный знак.)»

БЕДА

В субботу Инка пришла из школы пораньше. Протерла пол, схватила авоську и, напевая, помчалась в магазин. В ближайшем уже не было молока, и она свернула на проспект к гастроному. Проходя мимо кинотеатра «Урал», Инка вскользь отметила, что какой-то майор порывисто обнял женщину в голубой шапочке и теперь, стоя напротив, держит ее за руки. Инка подумала, что майор похож на папу, и еще раз, просто так, бросила взгляд на него. Нет, Инке не показалось: это был он, ее любимый папка, самый лучший, самый красивый и самый честный человек на свете. Крадучись, Инка прошла между колоннами и притаилась за одной из них. Бешено колотилось сердце, жар прилил к щекам — ей было стыдно, но она решила, что должна знать все до конца.

Вон какой радостный отец... Таким он бывает, когда возвращается из командировки и вот так же, за руки, держит маму. Инка разглядела обоих. Отец казался еще красивее. А женщина... «Крашеная уродина»,— подумала Инка. В это время прошли двое мальчишек и подозрительно посмотрели на нее. Пришлось сделать равнодушное лицо и перейти к следующей колонне. Отсюда было и все слышно, но Инка застала конец разговора:

— Ах, я же за билетами шел, для дочки. Ты обожди меня минуточку. Я провожу тебя.

Билеты отец покупал ей каждую субботу, чтобы она могла пойти в воскресенье в кино и пригласить кого-нибудь из подруг.

И напрасно говорят, что она похожа на него, совсем не похожа. Глаза у нее, как у мамы, и нос тоже. Правда, волосы... Маме так нравится, что у дочери вьющиеся каштановые волосы, как у отца. Теперь мысли Инки переключились на маму. Мама так верит ему. И Инка верила тоже. А он, может, обманывал их всю жизнь. Бедная мама...

Перед глазами девочки поплыли радужные круги, и Инка почувствовала, что мраморная колонна становится невесомой... Очнулась она от голосов:

— Тебе плохо, девочка?

— Или деньги потеряла?

Инка с трудом посмотрела туда, где только что стоял отец с незнакомой женщиной,— там уже никого не было. В магазин идти расхотелось, ее почему-то потянуло к Долгановым. После того, как она побывала у них с Антоном Семеновичем, в отношениях между девочками произошла перемена: Катюня перестала стесняться перед подружкой своей семьи, и они еще больше сблизились.

Катя была дома одна. Ее обычно бледное личико сдержанно улыбалось:

— Как хорошо, что ты пришла, Инка. Новость у нас.

Девочки уселись на диване, и Катя стала рассказывать, что Антон Семенович все же добился для отца принудительного стационарного лечения. Соседи ни за что не хотели подписывать протокол: — Не буянит, нас не обижает, какое нам дело?

Убедил Антон Семенович все-таки. И с мамой поговорил, устроил ее на другую работу.

— Может, все наладится у нас, правда, Ин?..

Инка слушала невнимательно. Катя почувствовала состояние подруги. Сразу поникла, спросила виновато:

— У тебя что-нибудь случилось?

Инка словно ждала этого вопроса. То, что до сих пор молчало в ней, выплеснулось наружу, и она заплакала.

Катя, сама много пережившая для своих лет, знала, что в таких случаях лучше не успокаивать. Поплачет — легче станет. И действительно, Инка постепенно успокоилась, ей стало легче. Катя спросила осторожно:

— Я не могу помочь тебе?

Инка отрицательно покачала головой.

— Не хочешь — не рассказывай. Давай чай пить.

Они напились чаю с карамелью, и Катя, проводив Инку до самого дома, дождалась в подъезде, пока хлопнет дверь в квартире Климовых.

ЛИЧНОЕ СЧАСТЬЕ

Валерка и Костя гоняли шайбу среди «мелюзги» недалеко от дома, где жила Катя Долганова. Она нравилась им обоим, но это не только не мешало их дружбе, наоборот, еще больше сближало. Может, потому, что никого из друзей она не выделяла, относилась к обоим дружелюбно, как ко всем одноклассникам. Ребята знали, что в это время, выучив уроки, Катя шла обычно к своей подруге Климовой. Но сегодня она долго не выходила.

Играть надоело. Мальчики отдали шайбы и клюшки «муравьям», отряхнулись и стали ждать.

Наконец, они увидели Катю, но не одну, а с новенькой. Девочки не обратили внимания на ребят, но дальнозоркий Валерка разглядел, что обе подружки зареваны.

Мальчишки решили вести наблюдение за Инкиным домом, но долго ждать не пришлось: Катя тут же, задумчивая, вернулась домой.

Друзья отправились к Борису: не знает ли он, что стряслось у девчонок, может, ему Антон Семенович говорил? Тетя Зоя, мать Бориса, угостила ребят вкусными пирожками, которые обжигали пальцы и таяли во рту.

Но Борис ничего не знал. От Егоровых вышли втроем. По дороге Валерка, дожевывая прихваченный с собой пирожок, сказал улыбаясь — рот до ушей:

— Какая мать у тебя... ласковая, будто довольная всем.

Борис насторожился:

— А чем же ей быть недовольной? У нас все хорошо.

Валерка не любил, когда ему возражали, и уже без улыбки, со знанием дела добавил:

— Знаю это «хорошо». Моя мать тоже говорит: «Хорошо», а потом ревет. Слабые они, эти бабы!

Борис по-своему понял Валерку, он принял его слова за вызов и про себя подумал: «Удивительно умеет этот «ушастик» испортить настроение»,— и пошел в наступление:

— Выходит, моя мать слабая? Да что ты знаешь о ней?

— А что, она из другого теста, что ли? — теперь уже ехидно оскалился Валерка.— Им всем личное счастье подавай, а где оно? Где?! — почти заорал он.

— Что же, по-твоему, все люди несчастливые? — не унимался Борис.

— Кончайте, ребята. Ну, чего завели пластинку? У нас дело есть или нет? — пробовал вмешаться в разговор до сих пор молчавший Костя, но Валерка не дал и ему говорить:

— А ты не встревай, Ко-Ко. Тебя это не касается. Ты и твои «предки» — исключение. Я уважаю вас. У твоего отца честные глаза.

— А у тебя какие глаза? — некстати сунулся Борис и тут же пожалел об этом.

— Болван ты, хоть и Вундер. Вундер-болван. При чем тут я? Речь идет о хороших людях. А у меня глаза, как у бати моего: не схитришь — не проживешь.

Откровенность Валерки положила конец разговору. Дальше пошли молча. Борис чувствовал себя отвратительно: в чем-то он видел сходство между собой и Валеркой — и поэтому злился. Больше всего ему хотелось ударить Валерку по нахальной физиономии, но бить фактически было не за что, и драки он презирал.

Неловкое молчание ребят нарушил зычный голос отца Кости, возвращавшегося с работы:

— Привет, хлопцы! К нам в гости прошу. Мать самовар поставит.

Ребята повеселели.

— Нас только что у Бориса угощали,— сказал Валерка и толкнул локтем Костю. Тот понял, чего хочет Валерка. Кочубей-старший как председатель родительского комитета мог что-нибудь знать.

— Пап, ты скажи, что у Долгановых? А то Катя расстроена сильно.— Костя покраснел до бровей, но отец будто не заметил.

— Порядок у Долгановых. Полный порядок. А расстроена отчего? Так мало ли отчего может загрустить дивчина? Это ее личное дело,— сказал и, пожав каждому хлопцу руку, пошел домой.

— Ну что ж, личное так личное,— криво усмехнулся Валерка.— Идемте, парни, шайбу погоняем.

Борису гонять шайбу не хотелось. Он пошел домой самой длинной дорогой.

На углу в киоске продавали фиалки. Они голубели за стеклом, боясь высунуть на мороз свои нежные головки. Зато высунулась из киоска розовощекая девушка-продавец и завлекала прохожих:

— Фиалки, пожалуйста, купите.

К киоску подошел офицер, купил букетик и осторожно спрятал под шинель. Борис подошел поближе и узнал отца новенькой, он видел его на родительском собрании и запомнил. Что-то, похожее на зависть, шевельнулось в груди Бориса. Ему тоже захотелось купить маме цветы, но он постеснялся.

Дома, как всегда, было свежо и уютно. Мама примеряла свои старые наряды, новых она давно не шила.

— Ты собираешься куда-то? — удивился Борис, привыкший к тому, что, кроме работы, его мама нигде не бывает. Она спешила всегда или к нему, или к своим больным.

— Да, собираемся. Завтра идем в гости, сынок, к моей подруге. Ей будет интересно увидеть тебя.

«А мне будет ли интересно увидеть ее?» — подумал Борис, но ничего не сказал.

В другой раз он бы, конечно, отказался, мало ли кто пожелает его видеть, но сейчас под впечатлением разговора с Валеркой согласился.

В кухне на белоснежном столике стояли знакомые синие фиалки.

— Ой, и ты тоже купила? — с недоумением вырвалось у Бориса.

— Почему тоже? — теперь недоумевала мама.

— Я их видел в киоске,— виновато сказал Борис.

— А-а-а,— нараспев протянула мама,— я не себе, Анечке отнесу завтра, она любит цветы.

Борис взмолился:

— Оставь их себе, мам... Честное слово, я думал купить, пусть тебе от меня, ладно? А твоя старушка-подружка перебьется. Ну, пожалуйста...

— Хорошо, сынок, пусть будет по-твоему,— легко согласилась мама. Он перенес букетик в комнату и поставил на мамину тумбочку. Засыпая, думал о Валерке. Оказывается, он совсем не Топор, как его считают в классе.

ТАЙНОЙ ВОЙНЫ НЕ БУДЕТ!

«У меня отличное настроение, Дик. Обожаю зиму и снег! Я бы еще столько же играла в снежки, если бы не вспомнила о тебе. Вспомнила — и совестно стало: мой Дик скучает. Ты уже понял, что светло у меня на душе не только из-за белого снега. Светло потому, что мой любимый папка был и остается самым лучшим, самым красивым и самым честным человеком на земле. А дочь его ненормальная, если могла подумать такое... Впрочем, все расскажу по порядку.

В тот несчастный вечер дома уже беспокоились. Папа и мама были чем-то возбуждены, хотели поговорить со мной, но я-то знала, что отец притворяется. Чтобы не выдать себя, я сослалась на головную боль и бухнулась в постель. Конечно, не спала. Думала. Решила пока молчать, не разочаровывать маму. Дальше — видно будет. Билеты (их положил отец, как всегда, на письменный стол) я порвала мелко-мелко и выбросила в форточку. Так началась тайная война. Я долго не могла заснуть, а под утро мне снились кошмары.

Назавтра был жуткий день. Все мужчины мне казались ТАКИМИ. Сосед, кивнувший мне на лестнице. Дворник, чистивший снег. Сослуживцы отца. Знакомые. Даже учителя. Физик (может, и он ТАКОЙ) хотел поставить мне двойку, но почему-то раздумал. Пусть бы ставил, мне было все равно. Антон Семенович (неужели и он ТАКОЙ?) спросил, не больна ли я.

Катюня жалела меня, не зная за что. Это было видно по ее глазам. Но даже с ней мне не хотелось разговаривать. Не знаю, как дожила я до воскресенья, до счастливого сегодняшнего дня. Никакой войны не будет!

Гости — не редкость в нашей семье. И сегодня с утра ждали гостей. И вот пришли они... Дик, умный, догадливый Дик, ты знаешь, кто пришел? Ни за что не догадаешься! Та самая «уродина», с которой обнимался и любезничал папа и... Вундер-математик из нашего класса, оказавшийся ее сыном. Дальше все было, как в кино. Моя голова едва успевала осмысливать происходящее.

Мама обнималась с папиной знакомой (она, оказывается, совсем не уродина, а очень даже симпатичная), называла ее Зайкой-зазнайкой, обе смеялись и плакали, благодарили случай за встречу.

— Ты не случай благодари, Анюта, а Димку своего...

Мама обнимала папу, обнимала Зайку, потом обе обнимали папу, в общем, сплошные объятия. Вундер-математик стоял растерянный, не зная, куда девать длинные руки и вообще что делать. Может, и нас заставят обниматься? Нас не заставили, но о нас, спасибо, вспомнили. Папка вспомнил:

— Здравствуй, племя младое, незнакомое! — он взял нас за руки, поставил напротив друг друга: — Знакомьтесь, дети.

Вундер молчал. Потом первый протянул руку.

— Борис.

Это вышло смешно и глупо, мы знакомились, хотя давно знали друг друга.

А потом было шумно, весело, чудесно! Оказывается, наши родители — друзья детства. Им было что вспомнить и о чем поговорить. Когда волнение улеглось и взрослым захотелось побыть одним, папа вспомнил про билеты в кино.

— Инка, пригласи Бориса.

— Хорошо, папа, мы пойдем в кино, если Боря хочет,— я покраснела, потому что билетов у меня не было и мне хотелось, чтобы Борис отказался.

Он тоже покраснел, но от кино не отказался:

— Конечно, пойду. Спасибо.

Мы вышли на улицу. Искрился чистый, только что выпавший снег. Я сказала Борису, что в такую погоду лучше не в кино ходить, а в снежки поиграть. Он согласился. Мы сели на «пятерку» и поехали в парк Победы. Я чувствовала себя неловко, потому что никогда раньше не гуляла вот так с мальчишкой. Видимо, и он чувствовал то же самое. Но постепенно эта неловкость прошла. Мы разговорились. Борис оказался совсем не таким, как я думала. И совсем не задавакой.

Я бы гуляла еще столько же, но боялась забыть строчки, которые кружились в голове моей, как снежинки в парке, и мне не терпелось сказать их тебе.

Ну, вот и все. Дик! До следующей встречи.

Берусь за черчение.

Инка».

МОРОЗНЫЙ ВЕЧЕР

Инка идет по улице Школьной, которая тянется ровной лентой по меридиану с севера на юг. Сейчас вся она белая-белая и только чуть искрится в свете фонарей. Красиво-то как: светло и тихо...

Инка идет в валенках, дубленке, перешитой из старой, отцовской, и серой шапке-ушанке. В таком наряде она никогда не ходит днем, а вечером, в мороз — одно удовольствие. Папка называет этот наряд БУ (бывший в употреблении). Когда Инка надевает его, он улыбается как-то особенно, может, себя вспоминает подростком, а может, братишку, которого все еще надеется найти. А сейчас папка в Москве, в командировке, и Инка шагает на почту, чтобы опустить ему письмо. Правда, можно было это сделать раньше, но ей интересно опустить письмо именно на почте, словно это приближает ее к встрече с отцом. Инка думает про отца и постепенно ускоряет шаги, и ей ничуть не холодно. Еще бы! В БУ никакой мороз не страшен.

Вот и почта. Опустила конверт и назад пошла медленно. Редкие прохожие обгоняли ее.

Хруп-хруп-хруп... Инка представила, что идет по меридиану в царство Снежной королевы, хотя там, на северном конце,— ее дом. В противоположной стороне, на другом конце улицы, живет Борис, ее одноклассник. А в центре меридиана — школа. Интересно... Значит, она и Борис или идут навстречу друг другу или расходятся в разные стороны. И никогда им не бывает по пути...

Инка зашагала быстрее, но вдруг остановилась, услышав громкий детский плач: «Ой, боюсь, ой, боюсь, мама!» Инка бросилась на крик ребенка и обомлела: мальчик, лет трех-четырех в одной пижамке и домашних тапочках, стоял на снегу, дрожа от холода, и смотрел на нее глазами, полными ужаса. Инка растерялась только на мгновение. В следующий момент она уже скинула с себя полушубок. Малыш вошел в него целиком, с руками и с ногами. Полушубок еще хранил тепло Инкиного тела, и ребенок на руках у девочки быстро успокоился.

— Ну, покажи, маленький, где ты живешь, и я отнесу тебя к маме,— ласково сказала Инка.

Может быть, дом совсем рядом. Но где? Одинаковые дома и одинаковые подъезды, и на все вопросы ребенок отвечает одинаково — «да». Инка постояла несколько минут, ожидая, что вот-вот родители хватятся ребенка и выбегут за ним на улицу.

Потом решительно направилась к школе. Конечно же, из школы можно сообщить по телефону в ближайшее отделение милиции. Только теперь она почувствовала, как ей тяжело и холодно, но заставила себя идти быстро, потом еще быстрее, бегом. Руки немели от холода, тяжести и непривычного положения.

— Ты кто? — спросил малыш. Ему правилось, что девочка везет его быстро, как лошадка.

— Я — Герда. А ты — Кей, мой маленький брат. Я отогрею твое сердце, Кей,— шептала Инка.

— Я — Леса,— отвечал ей мальчик.

— Все равно, Леша, я никому не дам тебя в обиду. Каким долгим показался ей путь до школы. Наконец, она забарабанила валенками в двери, да так сильно, что испугала старенького, подслеповатого, но подвижного не по годам ночного сторожа Иваныча. Иваныч живо смекнул, в чем дело, но прежде чем звонить, «наперво» напоил Инку и «пацана» горячим чаем из термоса.

— Пей, пей, внучка, и к батарее садись поближе, согрейся сама, а он, вишь, как огурчик, видать, живет недалече, постреленок.

Между тем Леша, удобно устроившись на диване, не вылезал из полушубка и требовал сказку. Инка начала рассказывать про Снежную королеву, и Леша задремал. Через несколько минут он уже спал на раскинутом по дивану полушубке. Инка могла уходить, за ребенком вот-вот придут родители, да жаль было тревожить мальчика. Да и Иваныч, обрадовавшись собеседнику, разговорился про былые времена. Оказывается, он участник трех войн, кавалер семи орденов, а она бы и не узнала об этом, если бы не случай. Иваныч помолчал, налил еще чаю Инке.

— Вишь, как спит, ручонки раскинул. А ты молодец. Даром что девчонка, не растерялась. Геройская была бы разведчица.

— Да что вы, дедуня? Почему именно разведчица? — смутилась Инка.

— Ну, это уж мне известно. Насквозь вижу. И скромная — хорошо это. В каком классе учишься? Что-то не примечал я тебя.

— Я не из этой школы,— почему-то соврала Инка и смутилась еще больше.

— То-то и не примечал. Ну, а звать как?

Ее выручил телефонный звонок, который отвлек Иваныча от разговора, а еще через несколько минут молоденькая заплаканная женщина обнимала сонного Алешу. Под шумок Инка стянула с дивана свой полушубок и незаметно покинула школу. Теперь полушубок хранил тепло Алешиного тела. Она подумала, что мама уже беспокоится, и ускорила шаги.

ТЕЛЕГРАММА

И все же Инка заболела. Ночью она не могла согреться, ее сильно знобило, болела голова. Утром врач, миловидная женщина, поставив диагноз, велела чаще полоскать горло и ушла. Мама всегда терялась без папы, становилась беспомощной и не уверенной в себе. Даже такой вопрос, какое полоскание лучше, содовое или эвкалиптовое, она не могла решить самостоятельно.

— Дима, как ты думаешь? — вслух сказала мама, будто папа был в комнате.

— Я думаю, Анюта, чередовать соду и эвкалипт,— немедленно отозвалась Инка папиным голосом.

— Верно. Вы с папой думаете одинаково,— обрадовалась мама.

Она оставила Инке много ЦУ и ушла на работу. Инка скучала, мечтала, глотала таблетки,— в общем, бездельничала.

Но к вечеру ей стало плохо. Поднялась высокая температура, появился резкий лающий кашель, хрипы в горле напоминали звуки расстроенного рояля. Дышать становилось все труднее. Но Инка не растерялась, выручил папкин характер. Видя, что с ней происходит что-то неладное, она сняла телефонную трубку и вызвала «неотложку». Как раз в этот момент вошла отпросившаяся с работы мама. Стараясь казаться спокойной и дышать ровнее, Инка сказала:

— Мама, не волнуйся. Я вызвала себе врача.

У мамы закапали слезы, затряслись руки, не снимая пальто, она села в Инкину постель, а когда требовательно зазвонил звонок, бросилась к двери:

— Может, Дима приехал?

Строгий седой доктор даже не стал осматривать больную, только бросил отрывисто:

— Подсвязочный. Немедленно госпитализировать,— и стал помогать укутывать Инку, которая держалась молодцом, но почти теряла сознание. Воздух, тот самый воздух, которым она дышала всегда и почти не замечала этого, теперь со свистом и хрипом рвался в легкие, но что-то в горле мешало ему пройти. А в машине воздуха вдруг не стало. Она хотела крикнуть, чтобы открыли двери, но не смогла. А мама все равно догадалась, открыла дверь и... дзи-нь...— что-то звякнуло об асфальт. Это воздух превратился в лед и раскололся об асфальт: дзинь...

Когда Антон Семенович отмечал на уроке, кого нет в классе, Борис, пока дежурная оглядывала парты, неосторожно выпалил:

— Климовой.

Конечно, это не осталось незамеченным, кое-кто уже шушукался: Вундер-математик обычно не замечал даже присутствующих, не то что отсутствующих. Антон Семенович уловил настроение класса, оценил обстановку и, чтобы утвердить Бориса в новом для него положении, сказал:

— Егоров, непременно побывай у Климовой, объясни новый материал.

Борис принял поддержку и незамедлительно ответил:

— Хорошо, Антон Семенович. Я все равно буду сегодня у Климовых...

Вот и все. Теперь не станут смаковать новость по частям. Пусть «переваривают» сразу.

Борис едва дождался конца уроков. Ему надо было побыть одному, кое в чем разобраться. Что произошло сегодня? Просто он заметил первым, что в среднем ряду на третьей парте слева пустовало место. С некоторого времени он чувствовал ее присутствие в классе — и все. А сегодня она не пришла, вот и вырвалось вслух ее имя.

После той чудесной прогулки в парке Инка, одноклассница, веселая девчонка, игравшая с ним в снежки, сделалась для него вдруг недоступной. Как он пойдет к ней?

Погруженный в свои мысли, Борис приближался к знакомому дому. Возле подъезда, где жили Климовы, стояла машина. Хлопнула дверца, загорелся свет, и Борис увидел красный крест и красный полумесяц. Интуитивно он бросился за «Волгой», ему даже показалось, что кто-то позвал его. Действительно, боковая дверца приоткрылась, и он увидел растерянную, заплаканную Анну Семеновну. Чтобы услышать ее, ему пришлось бежать, пока машина медленно набирала скорость.

— Боренька, немедленно беги на почту. Вот адрес Дмитрия Ильича. И ключи на всякий случай...

Записную книжку он успел взять из рук Анны Семеновны, а ключи звякнули об асфальт, машина газанула и выехала на мостовую. Анна Семеновна еще что-то крикнула, но Борис не расслышал.

Подобрав ключи, Борис открыл записную книжку, нашел московский адрес Климова и текст телеграммы: «Немедленно выезжай, Инка тяжело заболела».

Ближайшее почтовое отделение закроется через полчаса, а центральный телеграф работает круглосуточно. Сунув в карман ключи и спрятав записную книжку, он помчался к Антону Семеновичу.

Учитель был дома. Когда он увидел бледного, запыхавшегося Бориса, вдруг растерялся и неожиданно спросил:

— Мама?! Что с ней, Егоров?

Борис, еще не отдышавшись, проговорил отрывисто:

— Мама? При чем тут мама, Антон Семенович?

Как ни взволнован был Борис, он не мог не заметить перемены в лице учителя. Теперь побледнел Антон Семенович, на высоком лбу выступили капельки пота, чуть трусили руки, виновато улыбаясь, он приглаживал непослушные волосы.

Постепенно оба успокаивались. У Бориса появилась уверенность, что Инка выздоровеет и все будет хорошо. Антон Семенович окончательно оправился от волнения:

— Рассказывай, Егоров, все по порядку.

Борис достал записную книжку с адресом:

— Вот, читайте.

Антон Семенович моментально пробежал глазами текст телеграммы. Ему не терпелось узнать главное:

— Ну, и ты отправил уже телеграмму? Отправил или нет?

— Нет, Антон Семенович, я к вам прибежал. Подумал, вдруг у Климова важное дело в Москве, а тут телеграмма такая.

Учитель легонько обнял Бориса и с улыбкой сказал:

— Правильно, не надо спешить. Сейчас мы начнем с тобой действовать и наведем в этом мире равновесие.

ДОКТОР ЕГОРОВА

Прежде всего, они пошли звонить в «Скорую», чтобы узнать, в какой больнице находится Инка. Оказалось, в той самой, где работала мама Бориса. Больница располагалась в сосновом бору, на окраине города, но Борис знал короткий путь, так как ему нередко приходилось встречать маму. Не прошло и часа, как они уже наводили справку о состоянии больной Климовой Октябрины, пятнадцати лет. Совсем юная регистраторша приоткрыла окошечко и бесстрастным голосом сообщила: состояние средней тяжести, температура 38,8°. И окошечко с белоснежной шторкой захлопнулось. Больше ничего узнать не удалось.

Тогда Борис предложил:

— Идемте, Антон Семенович, к маме, здесь недалеко, через отделение. Там все знают меня. Ее быстро вызовут.

Но Зою Михайловну пришлось ждать — была занята. Наконец, она появилась в конце коридора. На ней было все белое: халат, шапочка, лодочки-туфли,— шел строгий доктор Егорова, и Борис втайне побаивался ее. У него возникло такое чувство, которое испытывают все дети при виде белого халата. Но вот доктор Егорова подошла, улыбнулась и сделалась опять его голубой мамой. Она не смутилась и не удивилась, увидев сына с Антоном Семеновичем. Она, может быть, даже ждала их прихода и, усадив в мягкие кресла, стала рассказывать.

У Инки оказались застуженными голосовые связки, это опасно, состояние было тяжелое, готовили операционную, но обошлось. Теперь состояние средней тяжести.

— А что Анна Семеновна? — осведомился учитель.

— Анечку оставили пока дежурить. Впрочем, вы можете увидеть ее.

Пока шел разговор, непонятное беспокойство не покидало Бориса. Он наблюдал украдкой за Антоном Семеновичем, стараясь уловить перемены в его лице. Учитель был спокоен, внимателен, обходителен. Но ведь только недавно — такое волнение: «Что с мамой?»

А между тем мама накинула на плечи пальто и прямо в туфельках повела их к корпусу, где лежит Инка. Мама шла легко и быстро, почти бегом. Антон Семенович и Борис едва успевали за ней.

Вот и служебный вход. Доктор Егорова сказала:

— Ожидайте. А я побуду возле девочки,— и ушла, неслышно ступая по коридору, даже не верилось, что эти самые каблучки только что звонко цокали по асфальту.

Инкина мама была в полосатом больничном халате, широком и длинном не по росту, в шлепанцах. Растерянная и простоволосая, больше походила на девочку-подростка, чем на ту элегантную маленькую женщину, какой видел ее Борис однажды в воскресенье. Она заговорила быстро.

— Боренька, отправил телеграмму? Нет? Ну и хорошо. Я погорячилась, конечно. Антон, подежурь у нас, пожалуйста. Дима должен попозднее позвонить. Придумай что-нибудь. Только мне так страшно без него.

Антон Семенович успокаивал Анну Семеновну, даже улыбнуться заставил: «Ох, и набаловал тебя мой друг, Анюта». Анна Семеновна, наскоро поблагодарив, ушла снова к дочери, а минут через десять вышла Зоя Михайловна. Они опять были втроем в маленькой служебной комнатке. Неожиданно для себя Борис сказал:

— Мам, можно, мы обождем тебя? Скоро твое дежурство кончается,— и понял по маминому взгляду: нелепость сказал. Ей, видимо, стало неловко за своего взрослого сына, голос у нее чуть виноватый, но твердый:

— Во-первых, Борис, ты не вправе распоряжаться временем своего учителя. Во-вторых, за полтора часа ты должен выучить уроки. И, в-третьих, Боренька, я, видимо, не приду ночевать.— Мама перехватила встревоженный взгляд Антона Семеновича:

— Да, из-за девочки. Ночь будет трудная. Я сейчас слушала ее. Хрипы в легких, подключается пневмония. Не понимаю, где она могла так застудиться.

Мама рассуждала серьезно и спокойно. То, что было сказано «во-первых» и «во-вторых», отступило сразу и сделалось несущественным. Осталось только «в-третьих».

— Так, может, вызвать все же Дмитрия Ильича? — неуверенно спросил Антон Семенович.— Анечка так теряется, совсем не умеет переносить трудностей.

— Потому я и останусь с ней,— категорично сказала мама и уже мягче добавила:

— Не беспокойтесь. Все будет в порядке.

И Борис вдруг, словно впервые, увидел полоску голубой кофточки из-под халата, и крошечные под цвет глаз сережки, и затаенную улыбку в глазах мамы. Ему вдруг страстно захотелось, чтобы все это увидел Антон Семенович.

Возвращались автобусом. Было тесно и душно, их разъединили, и Борису не пришлось поговорить с Антоном Семеновичем. Расставаться с учителем не хотелось, и, когда вышли, наконец, из автобуса, Борис попросил:

— Разрешите не ходить домой. Если можно, я с вами побуду вечер.

Ответ был положительным:

— Да и мне не хочется быть одному, дружище. Беги домой за книгами — и к Климовым. Пока буду ждать звонка, уроки выучишь.

— Спасибо! Я мигом! — обрадовался Борис.

КТО ТАКОЙ ДИК?

Борис сидел в маленькой Инкиной комнате за строгим письменным столом и никак не мог сосредоточиться. В прошлый свой приход он только мельком заглянул сюда: карта полушарий над кроватью вместо коврика, маленькие наушники (зачем они в век телевизора?), на книжной полке — Светлов, Маршак, Чекмарев, Евтушенко, Вознесенский. Читает она все это или просто коллекционирует? Раздражение вспыхнуло в нем и тут же погасло, не разгоревшись. Стыдно стало: завидуешь; хочешь быть умнее других; завидуешь даже девочке, которая тебе нравится. У Бориса запылало лицо: может, ей плохо сейчас?

Нет, раз его мама возле нее — значит, все будет в порядке. Маму он считал за бога номер один, или бога Доброты, который умеет отводить все беды. А в соседней комнате возле телефона сидел бог номер два, или бог Мудрости, которому поклонялся Борис.

Вполне доверяя своим богам, Борис постепенно успокоился и заставил себя сосредоточиться на уроках. Это ему удалось, и спустя некоторое время он так увлекся, что забыл, где находится. Задача ему, явно, пришлась по душе. Он нашел оригинальное решение и торопился записать его, испещряя формулами черновик, а когда листок исписался с двух сторон, привычным движением потянулся за другим в ящик письменного стола. Знакомых листков под рукой не оказалось, и он вспомнил, что не дома. В ящике лежала стопка голубых конвертов, и Борис машинально стал доставать из конверта листок почтовой бумаги. Вот досада — он оказался исписанным. Еще находясь во власти недорешенной задачи, совершенно механически пробежал глазами листок.

— Здравствуй, Дик. Меня зовут Инка...

«При чем тут Дик?»

— Меня зовут Инка. Я согласна дружить с тобой.

И вдруг смысл происходящего дошел до сознания Бориса. Стыд ожег лицо и руки Бориса: он чуть не прочитал чужое письмо. Борис вкладывал его в конверт вспотевшими от волнения руками, и ему казалось, что пальцы оставляют грубые следы на нежном голубом листке почтовой бумаги. Наконец, Борис закрыл ящик письменного стола. Руки тряслись, словно он что-то своровал. Положил их на прохладное стекло, чтобы успокоиться, опустил голову и задумался. Жгучее чувство стыда сменилось томительной болью внутри, отчего хотелось заплакать, как когда-то в парке.

— Здравствуй, Дик... Я согласна дружить с тобой,— вот откуда исходила эта боль. Она была сильнее давней маминой пощечины. Инке нравится другой человек. Не он, Борис, а кто-то другой.

— Я согласна дружить с тобой...— он сразу ощутил Климову как личность, сильную, независимую, вольную в выборе друзей. А себя увидел жалким, ограниченным фанатиком, носящимся со своими формулами. Он в сердцах рванул черновики, смял, швырнул на пол и тут же пожалел об этом: в комнату вошел Антон Семенович.

— Ты чего злишься? Не получается — отложи в сторону, пока не выносишь в себе. Высшая математика — вузовская программа.

— Извините... Не звонил еще Дмитрий Ильич? — смешался Борис.

— Да что с тобой, Егоров? Ты и впрямь ничего не слышал. Я с ним поговорил уже, и мама твоя звонила — жива наша Инка! — От последних слов учителя у Бориса защипало в глазах, и комок застрял в горле.

Уже совсем стемнело, когда, закрыв квартиру Климовых, они вышли на улицу.

ЛУЧШЕЕ ЛЕКАРСТВО

Оказалось, что за три месяца пребывания в школе новенькая заняла в ней более важное место, чем он, Борис Егоров, проучившийся здесь с первого класса и уже два года приносивший школе первенство в математической олимпиаде. Вот уже несколько дней Инки не было в школе, и каждый день она была кому-то нужна, ее кто-нибудь да спрашивал. Заглядывали пионеры из подшефного класса («Мы Маршака инсценируем с вашей Октябриной»), разыскивал какой-то очкарик из редколлегии («Смешинки» редактировать некому), парень из восьмого «Б» просил напомнить ей про какой-то ЛКС (Борис и не знал о существовании в школе такого клуба). Об одноклассниках и говорить нечего: они каждое утро приставали к Кате и Борису:

— Что, скоро будут пускать к Инке?

— Я же сказал: через две недели. Сколько можно спрашивать? — увертывался Борис.

— А ты не злись,— надоедали девчонки,— не тебе одному хочется проведать ее.

Борис злился потому, что оказался в «дурацком» положении. Все думали, что они дружат, в то время как Климовой наплевать на него. Вон, оказывается, сколько друзей заимела: ходят, спрашивают. Общественница! А притворялась тихоней. И способности так себе, серенькие.

Через некоторое время Борису становилось стыдно, и он развенчивал себя как «бездарного эгоиста», потом снова защищал себя и нападал на Климову. В общем, Борис маялся, и только Антон Семенович мог бы помочь ему. После занятий они вместе вышли из школы. По кислому выражению лица Бориса нетрудно было догадаться о мучивших его сомнениях.

— Что, друг Егоров? Все сам с собой воюешь? Лучшее лекарство в таких случаях — подумать о других. Сходил бы к Топоркову, узнал, почему он в школе не был.— И уже теплее добавил: — А завтра жду к себе, потолкуем. У меня кое-что есть для тебя интересное.

Валерка домовничал один. Видимо, накануне в семье опять была драка: об этом красноречиво свидетельствовали здоровый синяк у него под глазом и беспорядок в доме. Борис поздоровался и стал доставать из портфеля дневник с домашним заданием.

— Привет, самородок,— сразу начал язвить Валерка.— Задач решать не буду. В школу не пойду. Куда мне с таким фингалом? Давай врубим «телек», сейчас «Клуб кинопутешествий» начнется.

— Давай,— согласился Борис.

Но телевизор не «врубался», и Валерка выругался:

— У, гад, видать, и по «телеку» долбанул.

Пришел Костя, принес Валерке подкрепление: несколько беляшей и бутылку кефира. Потом постучала Катя. Борис удивился, но Валерка не смутился:

— Сестра милосердия. Лечить будет.

И правда, Катя достала флакончик бодяги и сделала Валерке примочку. Она «гарантировала», что через день-другой и следа не останется. Заговорили про экзамены, которые предстояло ребятам сдавать этой весной впервые.

Валерка кривлялся:

— А мне все равно. Вытолкнут как-нибудь, раз восемь лет учили. А там в ГПТУ. Ребята, вы знаете, как расшифровывается ГПТУ?

— Государственное профессионально-техническое училище,— Катя наивно полагала, что Валерка не знает этого. А он захохотал, его подбитый глаз кроваво загорелся, крупные зубы сверкнули белизной:

— Ха-ха-ха, необразованные! Это обозначает: господи, помоги тупому устроиться... Ха-ха-ха...

Никто не засмеялся. Костя покраснел. А Катя до слез негодовала глазами. Когда, наконец, Валерка утих, она начала первая:

— Это злость в тебе говорит. И обида. Ты знаешь: ГПТУ закончил Гагарин! Ты знаешь: там труднее, чем в школе! Ты знаешь: там одновременно с освоением профессии надо пройти программу средней школы! — Катя посмотрела на Бориса, ожидая поддержки.

— А среднее образование сейчас обязательно для всех,— вступил он в разговор, но Валерка перебил его:

— Вот и учись. Ты — вундер, а я серость.

— А если серость — тебе в ГПТУ делать нечего,— это заговорил тихоня Костя.— Там чертежи надо читать, как азбуку. Отец мой каждый шумок в станке своем чувствует. Если хочешь знать — и я пойду в ГПТУ, вот кончу десять — и пойду. А ты... ты просто легкой жизни хочешь.— Костя замолчал, сам смущенный своей смелостью, а Валерка зло сверкнул глазом:

— Вот это друг! Спасибо, уважил...

Разгорелся такой сыр-бор, в котором Борис чувствовал себя лишним. Ему хотелось уйти скорее, но Катя прекратила спор и увела с собой Костю, а Борису велела заниматься с Валеркой. Валерка не посмел ослушаться. Он вытер стол, достал учебники и, как бы делая Борису одолжение, согласился:

— Начнем, что ли?

Постепенно недовольство прошло у обоих. Борис объяснял хорошо, и они так увлеклись, что Борис к концу занятий почувствовал удовлетворение. Валерка тоже был доволен.

— Ты сам пришел или «шеф» прислал? — вдруг некстати спросил он.

— А тебе не все равно, что ли? — Борис попытался грубостью прикрыть неловкость.

— Значит, Антон Семеныч,— вздохнул Валерка.

Борис не знал, как загладить свою вину перед Валеркой, но тот весь обмяк и не думал злиться:

— Что, здорово я орал? Перед Катей стыдно. Сейчас стыдно, а при ней — черт знает что такое! И всякий раз так,— это был вызов к откровенному разговору на личную тему.

— Ничего. Она тебя понимает, а это самое главное, когда понимают тебя,— принял вызов Борис.

— А Климова тебя понимает?

— У нее другой есть. А я так, родители дружат,— честно признался Борис.

— А-а-а,— посочувствовал Валерка,— а в классе все думают, что у вас, это самое... по-настоящему.

Когда Борис вышел от Валерки, утренние сомнения уже не терзали его, они отступили сами собой, под впечатлениями прожитого дня. Оказывается, когда помогаешь другим — себе тоже что-то берешь. А главное, с Валеркой, наконец, установлен мир.

РЯДОМ С ПОИСКОМ

На другой день Борис отправился к Антону Семеновичу. Но ему опять не повезло: у того было много ребят, в том числе Костя, Валерка с цветущим синяком и сосед Валерки, чудаковатый, по мнению Бориса, Алик Чолмоныев.

Ребята, как видно, только что пришли, потому что говорили азартно, все сразу. Они кого-то нашли и наперебой доказывали, что это именно тот, кого искали, и никто другой. Борис догадался, что это поисковая группа и что сейчас учителю будет не до него.

— Раздевайтесь, ребята,— пригласил Антон Семенович.— Все раздевайтесь. Материалы, документы с собой?

— С собой,— дружно ответила группа.

— Вот и хорошо. Заседание срочное. Проведем его у меня. Молодцы, дружно организовались, а главное — сами.

— Это Алик у нас организатор,— сказал Костя, снимая куртку.— Он такое говорит, такое...

— Молодец, Алик, широкая у тебя душа,— похвалил учитель.

«Зато глаза узкие»,— недобро подумал Борис, разозленный неудачным своим визитом. Он чувствовал себя лишним, а уйти было неудобно.

— Чего не раздеваешься? — мимоходом заметил Антон Семенович.— Ты ведь не гость у меня, за тобой не надо ухаживать. Можешь с нами поработать.

Такое обращение льстило самолюбию Бориса, пусть все слышат, как разговаривают друзья, и, чтобы еще больше подчеркнуть свою независимость, он отказался от предложения учителя.

— Спасибо. Я лучше почитаю в другой комнате.

— Твое дело. Читай,— согласился Антон Семенович.— Только не забудь заодно чайник для нас включить.

Борис полистал снятую с полки книгу, равнодушно пробежал глазами по строчкам — он пожалел, что отказался остаться с ребятами. Всегда у него так получается: в самое дурацкое положение ставит себя сам. Вот сейчас рядом, в другой комнате, горячатся ребята, он слышит их голоса, представляет выражение лиц каждого, но он не с ними.

— Нет, ребята, не ошибаюсь. Горами клянусь, эту карточку я сразу признал, когда увидел у Валерия. («Надо же, Валерку кличет «Валерием»,— опять с раздражением подумал Борис про Алика.)

— Рассказывай! Рассказывай скорее все, что знаешь,— торопили ребята,— все, что нам говорил.

— Не торопись, Алик. Спокойно,— советовал Антон Семенович, но и в голосе учителя Борис уловил нетерпение.

Алик сильно волновался. Говорил с большим акцентом, чем всегда.

— Не так я сказал. По-другому скажу. Карточка — другая. Мальчик — тот самый. Здесь ребенок как ребенок, в костюмчике. А на той — солдат маленький, во все военное одет. У нас на Алтае живет. Звезды любит. Стихи любит. Мой большой друг. Я спросил, кто на фотографии. Он и рассказал, что сыном полка был. А потом в школу мы его пригласили. Приходил... Здорово рассказывал!— Алик замолчал. Борис словно увидел, как заблестели его раскосые глаза. Но ребята торопили:

— Не отвлекайся, Алик. Говори. Кто он? Где сейчас? Что делает?

— То же, что и делал. Работает. Погоду предсказывает. Дома у него карт синоптических — уйма! Про него даже по телевизору показывали. Не верите? Клянусь горами! — Ребята засмеялись.

— Ладно, не клянись, верим. А живет он с кем, один?

— Зачем один? — простодушно возразил Алик, словно жить одному — это неприлично.— Семья у него, дети. Все, как положено. Жену с юга привез. Коса — во! Краси-и-вая... Звонкая, как ручей! Гибкая, как лоза! По-русски не очень говорит, но друг мой все понимает.

Дальше Алик так же восторженно рассказал, как она, то есть чья-то жена, решила в горах сад растить, как на юге, целыми днями в питомнике пропадала. Ох, и полюбили ее на Алтае!

Борис чувствовал, что рассказ Алика подходит к концу, и пошел в кухню готовить чай. А когда вернулся, то понял, что ошибся. Алика заставили рассказывать все сначала, со всеми подробностями: про карточки, про синоптика, про его жену, про выступление в школе и т. д. Шелестели странички записных книжек, ребята записывали. Потом зашуршали бумаги, задвигались стулья и все стихло.

«Неужели все так увлечены, что не вспомнят про меня? Даже Антон Семенович?»

Борису стало скучно без дела, он подошел к открытой двери. Все что-то рассматривали, склонив головы над круглым столом так близко, что образовалась куча мала. Со стульев свисали ноги в разноцветных носках, в том числе и ноги учителя в домашних шлепанцах.

«Это уже несерьезно»,— подумал про учителя Борис.

В прихожей тоже была куча мала из пальто, курток, шапок и валенок. Борис оделся, открыл дверь и вышел на улицу. Никто не оглянулся, не окликнул его.

МНОГО ШУМА ИЗ НИЧЕГО

Когда Антон Семенович объявил, что можно навестить Климову, Борис уже не удивился, что на свидание пришел почти весь класс.

Инка, похудевшая, побледневшая, вышла к ребятам такая смущенная, словно она в чем-то провинилась. А тут еще Топорков начал одолевать ее своим фразерством:

— Ну, как отдыхается? Спим, едим, ничего не делаем? Эх, не заведение, а мечта поэта. А мы вкалываем почем зря...

— Особенно ты! — хихикнули девочки.

— И я тоже, только скромно вкалываю, незаметно, как героиня, что в газете пропечатана.

Тут оживились все ребята, особенно девочки, и наперебой стали рассказывать Инке о том, как одна школьница в мороз спасла малыша, в общем, историю, которую она знала «от» и «до». Стало шумно, как на большой перемене, потом заспорили. «Вулкан», который, видимо, дымился еще в классе, теперь стал извергаться с новой силой. Каждому хотелось высказать свое мнение.

— Во, девчонка! Подвиг в мирное время!

— Да какой же это подвиг? Просто благородный поступок.

— Зачем тогда сторож на линейке выступал? Хоть говорил, не из нашей школы, а все равно приятно: из «нонешнего» поколения.

— Доброе дело — пусть все знают!

— Выходит, права девчонка, что не откликается?

— Конечно! Зачем афишировать хороший поступок?

— И нельзя матери спасительницу сына поблагодарить?

— Поблагодарила через газету — и достаточно.

— А по-моему, не откликнуться — все равно, что не пожать протянутую руку...

Инка сама чувствовала себя, как на вулкане. Она утомилась, хотелось послушать совсем о другом. Наконец, дежурная сестра объявила, что время свидания закончено, больной пора пить лекарство. Инка поблагодарила ребят, сунула в карман халата газету, которую они ей оставили, и поднялась в палату. Оттуда, стоя у окна, еще раз помахала ребятам. Они стояли дружной стайкой, ее одноклассники, и тоже махали ей руками. Среди них... Борис и Катюня, славная ее подружка. Инке так хотелось переброситься хоть словом с Борисом, посекретничать с Катей, но пришел класс, и она не могла их выделить во время свидания, да и некогда было. Поймут ли они это? Катя поймет, а вот Борис может понять по-другому. Инка залезла под одеяло и заплакала. Она была еще очень слаба, а тут столько впечатлений. Чтобы успокоиться, надела свои наушники, принесенные по ее просьбе из дома. Но и это не успокаивало. Тогда она тихонько, словно за ней подглядывали, развернула газету. Письмо в газете, которое называлось «Спасибо, девочка в полушубке!», было взволнованным, полным благодарности к незнакомой девочке.

Больше месяца прошло с того дня, который Инка не забыла, конечно, но и не задумывалась о нем. Она и не думала превращать это в нечто таинственное, рассказала бы кому-то из близких, Кате, например, если бы не заболела. А теперь, конечно, молчать будет, потому что простое вдруг сделалось сложным, ясное — непонятным.

Инка так и уснула с тягостным ощущением неясной вины своей, а когда проснулась — этот вопрос больше не волновал ее.

Все прошло. Она снова потянулась к наушникам и загадала: «Если музыка — скоро выпишут». Шел урок утренней гимнастики под мазурку Чайковского. Инка радостно улыбнулась. Она выздоравливала.

СНОВА ДОМА

«Здравствуй, здравствуй, Дик!

Наконец-то, я дома. Как жил ты без меня, о чем думал? А мне в больнице часто вспоминалось детство.

Городок, в котором мы жили, был окружен лесом. Мне нравилась одна полянка, куда наш детский сад выводили на прогулку. Было там много ромашек, из-за которых полянка казалась белой. И вот однажды, к великому удивлению всех, я нашла розовую, почти красную ромашку. Сейчас я думаю, что, может, это был другой цветок, просто очень похожий на ромашку, но тогда воспитательница взяла его у меня из рук и сказала:

— Дети, здесь, где вы сейчас гуляете, шел когда-то тяжелый бой. Многие бойцы погибли от ран, но не отдали врагу эту полянку...

Столько всего было за десять лет! Но не пропала, не затерялась в памяти эта красная ромашка. Я вспомнила про нее, Дик.

И еще я вспомнила наш дом в том же городке, где были окна с низкими широкими подоконниками и стоящими на них цветами в глиняных горшках. Я забиралась на подоконник с ногами и, усевшись поудобнее, смотрела на бутоны, которые к вечеру всегда закрывались.

Однажды мне посчастливилось увидеть, как дрогнули лепестки и мгновенно раскрылся бутон. А я думала, что цветы раскрываются постепенно.

Потом вспоминалось и другое, и странным казалось, что там не было тебя, Дик.

Я так соскучилась по дому и по тебе. Почему-то, когда живешь дома — не замечаешь, какое это нужное, такое маленькое и такое емкое слово: дом. Где бы и как долго ни был человек, он должен знать, что его ждут дома. И меня ждали мама, папа и ты, Дик. Целый день мы не отходили друг от друга и не могли наговориться. Особенно с мамой.

Я понимаю, родителей не выбирают, но мне очень повезло, Дик, потому что они любят друг друга. Да, именно любят. Иногда я наблюдаю за ними: мама горячится, нервничает, доказывает, а папка смотрит на нее так хорошо, по-мужски снисходительно и нежно — вот-вот уступит, а мама перехватит этот взгляд, и раздражения как не бывало:

— Я не права, Дима? Ну, давай говорить сначала.

— Давай,— улыбается папка,— только я не помню, с чего все началось.— Выясняется, что и мама забыла. Да они и не пытаются вспомнить.

Сейчас они думают, что я сплю уже, потому что не знают про моего друга. Но разве я усну, не поговорив с тобой, Дик? Я весь день об этом думала: и как ночник включу, и шелест листков услышу, и строчки, что лягут на них, увижу.

Все казалось без перемен,

И Земля от холода стыла.

А у нас расцвел цикламен,

Бело-розовый, пятикрылый,

За ночь крылья расправил он

И легко взлетел на рассвете.

Может быть, ему снился сон,

Что зима надоела детям?

Ну вот, сегодняшний день прожит не зря. А завтра будет новый. Ко мне ребята придут: Катюня, Алик, может, Борис... Мне не терпится узнать, как дела в ЛКС, Алик расскажет подробно, или, как он выражается, сюжетно. Славный Алик. Такое напридумает — лишь бы развеселить, если грустно другому. А иногда — такой серьезный, если разговор идет о звездах, например, или о других планетах. Ребята говорят, что он сам смастерил телескоп; они смотрели в него: все видно, как в планетарии. Я, правда, еще не смотрела, но верю, что это так. Мне кажется, я знаю Алика давным-давно, хотя подружилась с ним позднее, чем с нашими ребятами. Он такой простой и открытый, весь светится, как хрусталик на ладошке.

А Борис не такой. Совсем не такой... Интересно, придет он завтра или не придет? Может, мне помощь по математике нужна, как ты думаешь, Дик? Сама справлюсь! Мне надо немедленно класс догонять, ох, и отстала я. Хорошо, что каникулы начинаются. Попытаемся за неделю кое-что наверстать! Думаешь, не по силам?

Скорее бы наступило завтра!

Инка».

СЮРПРИЗ

Наступили мартовские каникулы, а с ними вернулось к Борису одиночество. Он вообще не любил каникул. В школе пусто и тихо, только слышно, как терзают пацаны мяч в спортзале. Тишина классов и коридоров тяготит. Среди шума и толкотни не замечаешь одиночества, а теперь оно напоминает о себе томительным пощипыванием где-то внутри. Даже Антону Семеновичу не понять этого состояния. Недавно он довольно сухо отрезал:

— Поменьше о себе думай. Копаешься в самом себе, а что вокруг делается — не замечаешь. Хандра, друг мой,— неизменная спутница слабых натур.

За такие слова Борис любого посчитал бы врагом (он не относил себя к слабым личностям), но на учителя не обижался: они условились когда-то говорить только то, что думают, и слова Антона Семеновича послужили только поводом к размышлению. Но на этот раз не о себе. Он задумался, почему не скучно ребятам. Долганова и ее подружки возятся с октябрятами, таскают их в различные культпоходы и сияют от удовольствия. Валерка с Костей тоже куда-то лезут, в какой-то поиск. Антон Семенович агитировал Бориса в поисковую группу, но тот не пошел: ищи кого-то годами, да еще секретно, и неизвестно при этом, найдешь или нет.

Но главная причина хандры Бориса была не в этом. Главной причиной с некоторых пор стала Инка Климова. После выписки из больницы Борис ни разу не был у нее, а думал постоянно. Да, если бы Инка стала с ним дружить, все в мире стало бы по-другому. Но у нее есть какой-то иностранец, она «согласна быть его другом».

Борис не заметил, как оказался возле дома Климовых. Нет, зайти, пожалуй, одному неудобно. Лучше ребят пригласить. А вчера и с ребятами не пошел, улизнул под каким-то предлогом, а на самом деле — просто не осмелился.

Борис и сейчас прибавил шагу в противоположную сторону. За углом чуть не столкнулся с учителем.

— Ой, простите. Здравствуйте, Антон Семенович,— обрадовался встрече Борис.

— Добрый день, Егоров. Далеко ли путь держишь?

Борис хотел сказать, что ему очень некогда, что он очень спешит куда-то, но не посмел соврать под напористым взглядом учителя и промямлил:

— Просто так. Бесцельно.

— Тогда собирайся и летим в Москву,— Антон Семенович сказал это так, как говорят: «Собирайся и пойдем в кино».

Борис был ошарашен: верить или не верить?

— Вы шутите, Антон Семенович? — Борис смотрел вызывающе, он никому не позволит разыгрывать себя, даже учителю. Но Антон Семенович, словно не замечая реакции Бориса, продолжал:

— Деньков пять-шесть пробудем в столице, не больше. Ты забеги домой, спроси разрешения у мамы, думаю, отпустит. Я буду ждать тебя на аэровокзале, возле касс. Договорились?

Борис даже вспотел от напряжения. Он нигде, кроме Чудного, не был еще. А тут — Москва! Одно только это слово приводило Бориса в восторг. Неужели правда? Он стал уговаривать Антона Семеновича:

— Ну, пожалуйста, зайдемте к нам, мы же рядом с домом находимся. Мама не поверит мне... И вообще рада будет: вы ведь ни разу у нас не были. У всех были, а у нас нет.

— Разве? — удивился учитель.

Борис думал, что Антон Семенович будет возражать, избегать встречи с мамой. Так подсказывала ему в последнее время интуиция. А как мама встретит учителя и вообще отнесется к его предложению? Борис подозревал их, сам не зная в чем, но в чем-то подозревал.

Мама не удивилась, только чуть порозовела, потому что у нее тонкая нежная кожа.

Учитель разделся, прошел в комнату. Так и поступают обычно культурные люди: не разговаривать же, стоя в прихожей. Мама спокойно приняла известие о том, что сына хотят взять в Москву.

— Спасибо, Антон Семенович, только без обеда я вас не отпущу. Считайте, вам повезло, что я во вторую смену,— и Борису: — Боренька, переодевайся, сложи необходимое в портфель. Возьми на дорогу рублей сорок, думаю, хватит. Для школьников сейчас льготная стоимость билета, да, Антон Семенович?

Учитель кивнул. Он удобно устроился в кресле, наблюдая за сборами, и непринужденно улыбался.

Плескаясь в ванной, Борис обдумывал, что остается на жизнь маме. Она сказала «рублей сорок» из гордости. Борис пошарил под клеенкой в кухне — там было ровно сорок. Сбережений у них не было, этих денег должно было хватить до маминой получки. И все же он взял их и положил в новый костюм, потому что нельзя было не взять, и еще потому, что вспомнил: он давно копил на магнитные шахматы, у него уже шестнадцать рублей — он оставит их маме. Занятый сборами, Борис не слушал, о чем говорили взрослые. Только одна, дошедшая до его сознания мамина фраза, показалась ему подозрительной: «Я верю, что это он. Совершенно все совпадает». Значит, мама знает, зачем летит Антон Семенович! А. Борису все равно! Лишь бы побродить по Москве, побывать в Мавзолее, подняться на Ленинские горы. Умытый, причесанный, в новом синем костюме вышел Борис к столу. Так весело давно не было у них в доме.

— Удачи вам,— на прощание сказала мама. Борис хотел поцеловать маму, но постеснялся учителя. Когда выходили из двора, Борис вдруг вспомнил, что забыл дорожные шахматы. Дверь была не заперта. Он вошел и чуть не испугал маму. Она сидела в том самом кресле, где только что сидел Антон Семенович, такая растерянная, отрешенная, что Борису расхотелось лететь.

— Мам, вот деньги тебе, мне не нужны магнитные шахматы.

— Спасибо, сынок. Да разве в деньгах дело?

— Конечно, нет. Я просто не поцеловал тебя.— Он чмокнул маму, но на душе не стало спокойнее.

Антон Семенович по дороге на аэровокзал был тоже задумчив, отвечал невпопад, и Борис решил не быть назойливым. Нет, все-таки что-то есть между ними!

На аэровокзале оба оживились, повеселели. Учитель купил билеты в оба конца. Когда Борис протянул ему деньги, Антон Семенович тоном, не допускающим возражений, сказал:

— Убери. Ты — мой гость. Будешь зарабатывать — меня прокатишь.

— А что мне делать с ними? — Борис не знал, куда девать эти четыре десятирублевые бумажки.

— Спрячь во внутренний карман. Вот так, застегни. В Москве подарок маме купишь.

— Да я не знаю, что...— сопротивлялся Борис.

— Что-нибудь придумаем,— обнадежил Антон Семенович.

Объявили посадку, и через несколько минут Борис впервые в жизни оторвался от земли, испытав необъяснимое чувство взлета, а через полтора часа серебристый «ИЛ» приземлился на Шереметьевском аэродроме столицы.

ОДНО-ЕДИНСТВЕННОЕ...

Первый раз вышла сегодня погулять и не узнала нашей улицы. Где ее строгая белоснежность, торжественность и тишина? Такой запомнилась она мне в тот зимний вечер.

А сейчас улыбчиво голубеет небо, настырно кричат грачи, радуют глаз уже покрашенные в разные цвета беседки и скамейки.

Ты знаешь, Дик, кто создает весеннюю пестроту? Дети. Я никогда не думала, что на нашей улице столько детей. И где они были зимой? Видела моего Алешеньку, сосульку грыз, чертенок. Хотела обнять, да побоялась, признает меня.

«Интересно, встречу кого-нибудь из наших или нет?»

Не успела подумать, как:

— Октябрина, привет! С полным тебя выздоровлением!

Это Алик. Он приветствовал меня, широко улыбаясь (кстати, такой открытой улыбки я ни у кого больше не встречала).

— А про тебя уже знаешь кто спрашивал? Сам председатель! Почему, говорит, больше не приходит?

Я тоже обрадовалась встрече с Аликом. Забавный, даже потешный, он часто вдруг становился серьезным, сосредоточенным. Я ни разу не слышала, чтобы Алик сказал про кого-то зло или насмешливо.

— Октябрина, чего бы ты хотела больше всего на свете?

Я не могла ответить на этот вопрос однозначно.

— А мне нужно написать только одно стихотворение.

Я удивилась:

— У тебя уже столько написано, Алик.

— Это не то, Октябрина. Понимаешь, одно-единственное. Как, например, у Баратынского «Не искушай меня». Или, как у Тютчева, «Люблю грозу в начале мая».

— Но они же совершенно разные.

— Разные, конечно,— согласился Алик,— но я же сказал «например». А тебе какое из них ближе?

— Тютчевское,— не медля, ответила я.

— Это потому, что ты природу любишь, Октябрина. Ты — лирик.

— А ты... физик?

— Скорее всего, да. Но и без стихов не могу.

В это время мы проходили мимо дома, где живут Егоровы, и я невольно взглянула на их окна. Алик, видимо, уловил мой взгляд:

— Борис уехал. Ты разве не знаешь?

— Насовсем? — вырвалось у меня.

— Зачем насовсем? На каникулы. Ты забыла, что у нас каникулы, Октябрина? Но они кончаются уже через два дня,— поспешно добавил он.

Мне стало грустно. До начала занятий еще целых два дня! Помолчали.

— Алик, может, почитаешь что-нибудь?

— Зачем читать старое? А нового ничего не написал. Хватит гулять, Октябрина, опять простудишься. Можно, я провожу тебя?

Он не только проводил меня, но попросил разрешения зайти к нам. Мы так хорошо поговорили о многом. Алик внимательно рассматривал наш семейный альбом, и мне захотелось рассказать ему про папу, маму, дядю Андрея. Он так заинтересовался, такие вопросы задавал, особенно про дядю Андрея.

Потом пришли родители, и мы все вместе пили чай. Уходя, Алик сказал:

— Спасибо, Октябрина! За все спасибо!

«Вот чудак... Я должна благодарить его. Как это он сказал? Только одно стихотворение... Свое, настоящее...»

А пока мысли мои — сумбурные, а в душе такое предчувствие, словно должно случиться что-то очень хорошее. Берусь за учебники. «Догоняю» своих.

В МОСКВЕ

Пять дней в Москве пролетели незаметно, как пять интересных уроков в школе. Они жили в прекрасной гостинице МГУ на Ленинских горах. День начинался гимнастикой, завтраком, прогулкой по университетскому городку. Потом учитель шел по своим делам, ученик — узнавать Москву. Антон Семенович прежде, чем отпустить его одного, снабдил справочником, картосхемами и при этом советовал: «Лучше всего обращайся к людям».

В первый же день (это был день совместных прогулок) Борис удивился:

— Вы ориентируетесь, как коренной москвич.

— А я и есть коренной,— весело отозвался Антон Семенович,— когда-то пустил здесь корни, значит, коренным стал.

Борису очень хотелось расспросить, когда учитель «пустил корни» в Москве. Может быть, сам расскажет? Но Антон Семенович ничего больше не рассказал, может, вспоминать не хотел. Он вообще был скупым на слова, когда разговор заходил о его биографии. Борис еще раньше заметил, что учитель не любит говорить о себе.

Москва ошеломила Бориса. По натуре медлительный, он сначала почувствовал себя плохо до головокружения. Москвичи спешили, почти бежали, а он шел, как дома, не торопясь, размеренно, и потому все время кому-то мешал. Его обходили, объезжали, отталкивали, вежливо отстраняли. Он попробовал идти быстрее, еще прибавил шагу, пошел почти бегом, здорово устал, зато на другой день уже чувствовал себя «своим» и взглядом выделял «новичков».

Прежде всего, он побывал в Мавзолее, слился с единым нескончаемым потоком, почувствовал себя частицей его и, боясь потерять это ощущение, больше никуда не пошел. В другие дни он просто колесил по Москве.

И где бы ни был Борис, он ловил себя на том, что мысленно обращается к Инке Климовой; вместе с ней ходит по Третьяковке, рассматривает станции метро, стоит у Москвы-реки. Именно Инки недоставало ему, только с ней хотелось поделиться увиденным. Он заходил в телефон-автомат и слышал ее голос, видел веселые карие глаза, пушистые каштановые косички — и выходил из автомата, не снимая трубки. Борис купил ей маленькую записную книжку с видами Москвы, хотя знал, что никогда не осмелится подарить. Он уже не злился на Инку, что у нее есть кто-то, он решил, что будет бороться и станет лучше того, кому его предпочли. А если нет — он все равно будет любить ее, пусть даже безответно... Подумал так и испугался: впервые в мысли его проскользнуло это слово, он боялся повторить его, но чувствовал в себе постоянно.

Борис вышел из метро и увидел Антона Семеновича. Здесь, на одной из станций, они встречались каждый день ровно в шесть. Шли ужинать, потом гуляли по вечерней Москве.

Сегодня они наметили посетить широкопанорамный кинотеатр. Когда Антон Семенович попросил два билета, седая женщина в кассе предупредительно спросила:

— Оба взрослых, или сыну детский?

— Взрослых, конечно,— весело ответил Антон Семенович, сверкнув в сторону Бориса озорными черными глазами.

— Что, похож разве?

— Внешне не очень, но внутреннее сходство сразу чувствуется,— приветливо улыбаясь, отозвалась женщина и протянула два билета.

— Вот видишь, Егоров, люди замечают наше внутреннее сходство,— сказал Антон Семенович, когда они отошли от кассы.— Впрочем, как там у Евтушенко: «все мы братья прямо или косвенно».

Антон Семенович был сегодня необычайно возбужден, никогда еще Борис не видел своего учителя таким словоохотливым.

Слова кассирши вызвали у Бориса иную реакцию: ему сделалось грустно, что отца нет и не будет. Они купили мороженое, взяли в киоске газет, Антон Семенович улыбнулся, как старой знакомой, и девушке-киоскеру. Тогда Борис догадался, что просто у его взрослого друга хорошее настроение.

И верно, немного погодя, когда они в ожидании сеанса прогуливались возле кинотеатра, Антон Семенович признался:

— Случилась радость удивительная, Егоров. Я нашел человека, которого искал много лет и три года.

Оба, не сговариваясь, остановились. Горячие, южные глаза учителя встретились с изумленным встревоженным взглядом серых, холодноватых глаз юноши. Борис не сомневался, что речь идет о женщине. Ему стало жалко свою «голубую» маму и себя тоже, словно кто-то отбирал у них самое близкое. Это было очень стыдно и никому нельзя рассказать, как нельзя рассказать про Инку, но самыми тайными уголками души материалист Егоров все-таки верил в чудо.

Впервые за все дни пребывания в Москве Бориса потянуло домой. Он взглянул на Антона Семеновича. Тот был сосредоточен, даже суров, сжаты губы, сдвинуты брови. Как будто и не было только что восторженной улыбки, озорного блеска в глазах. Такие переходы в настроении были характерны для учителя, и все же Борис не мог привыкнуть к ним. На вопрошающий его взгляд Антон Семенович ответил не сразу:

— Ты о войне часто думаешь, Егоров?

— Нет, не часто,— откровенно признался пораженный непоследовательностью учителя Борис. Для него никак не увязывался сегодняшний день и сегодняшний разговор со словом «война».

— Ты не виноват,— спокойно продолжал учитель, скорее разговаривая с самим собой.

— Ты не виноват,— повторил он.— У твоего поколения другое назначение, другое призвание. И все же думать об этом надо, Егоров. И помнить!

— Антон Семенович, а вы...

— Нет, я не воевал. Мальчишкой был еще. С поезда снимали, в детский дом возвращали. А мы с Димкой, глупые, боялись: вдруг война без нас кончится? Так совестно было. Война кончилась без нас, а совестно до сих пор. Должны мы остались тем, кто ушел раньше нас. Такое чувство у меня, Егоров. И всю жизнь не покидает оно меня.

Антон Семенович, виновато улыбнувшись, провел ладонью по черным с серебром волосам. Люди уже заходили в кинотеатр. Борис с гордостью отметил, что взгляды некоторых задерживаются на учителе. Еще бы! Ведь его учитель — ТАКОЙ не только внешне. И стыдно стало Борису за свои недавние мысли. К тому же, почему человек, которого так искал Антон Семенович, должен быть обязательно женщиной?

БУДУЩАЯ МАРСИАНКА

«Знаешь, Дик, когда я училась в пятом классе, у нас была очень строгая учительница биологии, немолодая, с гордой осанкой, неторопливыми движениями. Не понимаю, почему мы так боялись ее — она никогда не кричала на нас. Мы заходили в кабинет биологии и словно попадали в другой мир. Громадные папоротники, пальмы, кипарисы, экзотические растения и животные окружали нас. Мы замирали, рассматривая все это. Ходили по кабинету чуть ли не на цыпочках и разговаривали вполголоса, никогда не кричали и не галдели, как в других классах. Учительница обычно сама поливала, протирала листья, взрыхляла землю. Мы боялись предложить ей свою помощь. Разве у нас так получится?

Только она успевала закончить работу и обвести класс царственным взглядом, как звенел звонок. Именно в этот момент, ни секундой раньше, ни секундой позже.

Она все делала как надо, даже лучше, чем надо. И все-таки мы не любили ее. Не было в ней теплоты, что ли... Мы никогда не видели, как она улыбается. Ей было трудно отвечать — вопросы ставила неожиданные, тогда мне казалось, даже бессмысленные.

Однажды, рассказывая о древнейших растениях и животных, она спросила меня:

— А кто это видел?

Надо было ответить, что никто не видел, и ребята подняли руки, а я стояла и не могла понять: как это никто не видел? Я не могла представить себе мир без Человека. И сейчас не могу. Нелепой кажется мне красота Земли без Человека.

Вообще вопросы мироздания все чаще лезут мне в голову, особенно в связи с последним совместным полетом наших и американских космонавтов. Алик сказал:

— Они оставят следы свои не только на земле, но и на другой планете. А мы будем летать следом за ними в комфортабельных кораблях, но ничего не оставим именно потому, что летим по следу.

Алька — мудрейший из философов нашей школы. Сегодня, когда мы собрались все вместе и опять размечтались о будущем, он сказал, что космонавт, погибший в космосе, бессмертен, потому что пепел его с потоком космической пыли попадает на другую планету и там обретает другую жизнь, необязательно в форме Человека.

Интересно, что думает по этому поводу Борис?

Костя назвал Алика идеалистом. Но Алька — не идеалист. Он придумывает, фантазирует, «мыслит», как любит говорить А. С. А где мысль — там вечное движение. Вот я и доказала тебе, Дик, что Алька — мечтатель-материалист. И насчет другой планеты он интересно придумал. Если материя вечна, то, может быть, и моя пыль попадет каким-нибудь образом на другую планету, на Марс, например? С дождем или ветром, представляешь?

Кричат марсиане:

— Новинка! Новинка!

У нас появилась Климова Инка.

Кричат марсиане:

— Смотрите, смотрите!

Климову Инку ловите, ловите!

Но Инка-пылинка

проносится мимо —

Инка-пылинка неуловима:

— Я, марсиане, земная частица.

Трогать, поймите, меня не годится.

Вот примарсилась земная пылинка —

Яблонькой стала Климова Инка.

Веточка тоненькая, земная

Цветом весенним благоухает...

И Марс погасил последнюю вспышку.

Спите спокойно, девчонки, мальчишки.

И тебе, Дик, спокойной ночи. Звезды уже показались на небе, и среди них Марс, такая далекая и холодная планета».

ДВЕ ФОТОКАРТОЧКИ

Антон Семенович, оказывается, не забыл про подарок. В последний день, когда прощались с Москвой, он привез Бориса к магазину с яркой вывеской «Подарочный» и сказал: «Выбирай маме подарок». Борис растерялся: столько здесь всего. Но все же его внимание привлекли бусы. Легкие, граненые, хрустально-прозрачные, они принимали различные оттенки. На красном — нежно розовели, на зеленом — отливали изумрудом, на синем — голубизной.

— Из чистейшего уральского хрусталя,— объяснила продавец.

— Вот здорово! — вырвалось у Бориса.

— Что здорово? — не поняла девушка.

— Что именно из уральского,— пояснил Борис.

Подошел Антон Семенович. Ему тоже бусы понравились. Бориса смущала цена — мама никогда не позволила бы себе такой дорогой подарок. Но Борис придумал маленькую хитрость: этикетку оторвать, и мама не догадается, сколько они стоят. Сказал об этом Антону Семеновичу — тот рассмеялся: ярлычок в любом случае положено снять, с ценой не дарят. Борис положил бусы во внутренний карман нового костюма рядом с маленькой записной книжкой, что предназначалась для Инки.

С Москвой прощались долго и трогательно. Наступал последний, пятый вечер, который они проведут вместе. Может, потом не будет никогда больше такой близости, таких задушевных бесед. Сама обстановка располагала к откровенности. Они были вдвоем в уютной комнате московской гостиницы.

Сегодня разговор зашел о подвиге. Борис признался, что считает подвиг просто порывом и думает, что к подвигу необязательно готовить себя всю жизнь. Он был дотошным спорщиком, но это не раздражало Антона Семеновича.

Последний вечер в Москве Борис запомнил на всю жизнь. Может, и не совсем случайно преподнес ему учитель сюрприз именно в последний вечер.

Начал сам Борис, вернее, не начал, а продолжил, так как они уже говорили об этом.

— Значит, вы считаете, Антон Семенович, что плохой человек не способен на хороший поступок?

— Конечно,— односложно ответил учитель.

— А помните тот случай зимой, когда девчонка спасла малыша? Еще в газете писали?

— Помню, помню... И что? — заинтересовался Антон Семенович.

— Так вот, вы убеждены, что она — хороший человек, а? Может, она потому и не назвалась, что плохой человек, стыдно заявить о себе.

— Ох, перестраховщик... Ох, не могу,— рассмеялся до слез Антон Семенович.— Великий путаник... Как ты сказал: плохой человек стесняется заявить о себе...

Смех учителя был так заразителен, что Борис тоже не выдержал и рассмеялся. Они сидели на кроватях напротив друг друга и хохотали, не в силах остановиться, потому что стоило одному поднять голову и взглянуть на другого, как новая волна смеха, сотрясая одного, передавалась другому.

Наконец, глаза Антона Семеновича сделались серьезными. Борис тоже перестал смеяться и смотрел на учителя.

— Ты веришь только факту, дотошный ученик? Что ж, получай его, хотя я и не намеревался говорить тебе этого до времени. Да, я убежден, что та девчонка — хороший человечек (он так и сказал нежно-нежно: человечек), потому что знаю ее. И ты знаешь. Это Климова Октябрина.

Если бы на древнем Урале произошло землетрясение, Борис удивился бы меньше...

— А в том, что не назвалась — нет рисовки, это норма для нее, мыслишь, Егоров?

Борис плохо «мыслил», но все же спросил:

— А как вы догадались?

— Сначала интуитивно. Она заболела на следующий день. Описание сторожа убедило меня окончательно. Тулупчик такой есть только у нее. Больше она не наденет его, конечно. А жаль, она в нем такая смешная.— Антон Семенович снова улыбался и старался снять напряжение с Бориса. Он достал из бумажника фотографию и положил перед Борисом:

— Посмотри. Правда, смешная?

Борис несмело взглянул и зажмурился: Инка показалась ему совсем не смешной, а точно такой, как в тот вечер, когда он столкнулся с ней возле школы: пушистая от инея, загадочная и чуть насмешливая. Борис потому и зажмурился, что смеялись ее глаза: еще бы, как не смеяться над таким... Учитель тем временем положил на стол еще одну фотографию:

— Взгляни, похож, правда?

На Бориса смотрел курчавый малыш с веселыми глазами в бескозырке с надписью «Моряк».

— Да, похожи,— рассеянно сказал Борис,— это ее племянник, наверное? — и снова перевел взгляд на Инку.

— Как раз наоборот, она его племянница,— сказал Антон Семенович, но Борис даже не обратил внимания на эти слова, так как все мысли были заняты Инкой и родственные связи Климовых его не волновали. А жаль... Будь Борис повнимательнее, Антон Семенович рассказал бы ему много интересного про Климовых, про поиск, про сегодняшнюю встречу, но учитель не обижался на юного друга, он понимал его состояние и предложил скорей лечь спать, чтобы завтра не проспать.

Борис лежал с открытыми глазами и думал про Инку. Ему захотелось еще разок взглянуть на фотографию, он почему-то всегда забывал ее лицо, вспоминал по отдельности глаза, волосы, улыбку, а в целом лицо — забывал! Но включить свет боялся — вдруг разбудит учителя. Борису вдруг захотелось открыться Антону Семеновичу: рассказать про Инку и про Дика, которого она считает своим другом... и как же быть ему, Борису? Он думал, что учитель спит, и, продумывая свой рассказ, даже вслух позвал неуверенно:

— Антон Семенович...

— Я слушаю тебя, Боря,— так же тихо отозвался учитель, впервые назвав своего ученика не по фамилии, вопреки своей привычке, а так просто, по-домашнему: Боря.

— Я... я только хотел спросить: мы не опоздаем на самолет?

— Нет, Боря, не опоздаем. Все будет хорошо. Спи.

ВЕСНА-15

«Привет, Дик! Весенний привет! Я впервые встречаю весну на Урале, поэтому дарю тебе сегодня лирический монолог с приговоренной нами описательностью.

На Урале весна особенная. Она своенравна, как злая красавица, то тиха и покорна, как Снегурочка. От нее можно ожидать всего. Вот сейчас снег идет за окном, он растает, конечно, но это снег! Мы жили на юге, и я даже представить себе не могла снег в мае!

Весна (вообще) — самое прекрасное время года. Все начинают разговаривать: птицы, ручьи, деревья. На улице почти нет злых и некрасивых, люди становятся добрее.

В классах распахнуты окна. Беспроволочный телеграф невозможно остановить: записки передаются на всех уроках. Учителя теряют мысли («Так-так, на чем мы остановились?»), мы, ученики, теряем головы.

Весна-15 (в частности) полна неожиданных открытий. Именно этой весной кто-то в классе во всеуслышание заявил, что у Катюни греческий профиль. Милая Катюня... Она сначала расплакалась, потом побежала в туалет, закрутила свои русые волосы в кольцо на затылке, посмотрела на себя в зеркало и успокоилась.

На большой перемене неожиданно подрались, как маленькие, неразлучные Костя и Валерка. Сначала порядком расквасили друг другу носы, потом пожали друг другу руки и, как ни в чем не бывало, сели на свои места. Драк уже давно не было в классе, мы считаем себя взрослыми, так что девчонки сгорали от любопытства: из-за кого? Нам почему-то кажется, что мальчишки дерутся только из-за девчонок.

Ты, Дик, возмущен: что же успевает делать твоя Инка в школе? Не беспокойся. Все успеваю. И все успевают. В классе полный порядок. Весна (вообще) и Весна-15 (в частности) никому не делает зла. Школьная жизнь идет своим чередом. Только уроки длиннее кажутся, а перемены короче.

Рассказала тебе, Дик, все вообще, а на частности уже нет времени, потому что весной задают не меньше, чем в другие времена года,— ведь скоро экзамены!»

У ВЕЧНОГО ОГНЯ

— Пойдем, дочка, побродим.

— Пойдем, папа.

Инка накидывает пальто, они выходят на прохладную весеннюю улицу. Отец относится к Инке по-взрослому, и она благодарна ему за это. Мама иногда беспокоится:

— Дима, девочка и так серьезна не по годам...— А отец успокаивает:

— Вот и хорошо, Анюта. Терпеть не могу этих наивных. Кстати, они больше притворяются.

Инку разбирает любопытство, о чем будет разговор, но она держится достойно. Отец для нее не просто добрый, умный, не сравнимый ни с кем, а настоящий друг. Инка сосредоточенно шагает рядом с отцом.

Они пересекают площадь и направляются по набережной к скверу.

— Тебе холодно, Инка?

— Нет, ничуть, папа.

Они приближаются к Вечному огню. Здесь всегда тихо. Неяркое пламя освещает лица людей.

Отец с сыном. Оба сняли фуражки. Парень с девушкой. Он обнял ее за плечи, а она подставляет огню длинные пальцы. Старик со своей старушкой.

Здесь всегда тихо. Инке хочется сказать отцу что-то нежное, но она молчит...

— Нет, дочка, погибли не все.

Инка вздрогнула от неожиданности этих слов и от того, что отец прочитал ее мысли. Она едва сдерживалась, чтобы не выдать волнения, но отец уже уловил его, обнял ее за плечи и увел в уголок сквера к их любимой скамейке.

— Папа, рассказывай все сначала... Все, все, слышишь,— говорила она, захлебываясь слезами.

— Хорошо, слушай. До войны мы жили в Белоруссии. Я был старший. Десятого июня меня провожали в пионерский лагерь. Мама просила чаще писать, а папа советовал больше плавать. Маленькая Любочка преспокойно спала в своем «экипаже». Больше всех помню брата Андрейку. Он очень любил меня и ни за что не хотел расставаться.

Инка хорошо представляла себе Андрея. Она знала эту грустную историю, но слушала всегда, как впервые, и всегда на что-то надеялась.

Когда она была маленькая, то плакала, если у сказки был плохой конец, и сама придумывала другой. А тут ничего не придумаешь.

— Ах, да, Андрейка,— продолжал отец,— он все заглядывал мне в лицо и твердил: «Тима, я тоже хочу на моррэ». Да, Инка, он говорил именно так: моррэ... Я уезжал и не знал, что последний раз стою со всеми вместе. Больше мы никогда не виделись. Разве только во сне. Особенно часто снилась мама. Она была красивой, а мне казалась самой красивой. Волосы блестящие, каштановые, заплетала в косу, ходила легко, делала все быстро, смеялась заразительно. Отец ушел в первый день войны, так как был военным, а на пятый — пришли немцы. Об их зверствах ты знаешь из книг, фильмов. Но это страшнее, чем написано!

Их расстреливали на рассвете. Говорят, мама прижала Любочку, и одна пуля пронзила обеих... А Андрюша упал раньше: может, сознание потерял от выстрелов и крови, а может, мама научила или толкнула сама, чтобы спасти. Его, полуживого, подобрали партизаны. Обо всем этом я узнал позднее. А тогда из лагеря меня вместе с другими ребятами эвакуировали в детский дом, где я подружился с Антоном, ты знаешь это.

Осенью в детский дом пришло извещение, что Климов Владимир Захарович погиб смертью храбрых. Мы с Антоном проплакали всю ночь, а назавтра удрали на фронт: мстить — вот что было главное для нас. Но на первой же станции нас сняли с поезда и вернули в детский дом, где меня ждал возвращавшийся после ранения из отпуска однополчанин отца. Ему только что сказали, что отец мой, его командир, погиб, и это известие оглушило его сильнее взрыва. Он сидел с рукой на перевязи, худой человек с сухими горячими глазами, младший сержант с седыми висками. Сержант и рассказал мне про Андрейку, дал приблизительные координаты, где искать его. Он обещал помочь разыскать братишку, а после войны звал к себе на Урал.

Но он тоже не вернулся с фронта. Только довоенную фотографию Андрейки успел разыскать и прислать мне. Когда война кончилась, я эту карточку вместе с письмом послал в «Пионерскую правду», туда писали многие ребята наши. Помню, письмо заканчивалось чуть ли не стихами:

Найдите мальчишку —

Родного братишку.

Ищет его старший брат

Климов Дмитрий.

Письмо напечатали. Сколько людей отозвалось, Инка! Сколько Климовых я узнал, обыкновенных простых людей, однофамильцев, готовых усыновить меня. Называли сыном, внуком, братом, звали к себе. У каждого свое горе, а они чужую беду облегчить хотели: вот люди какие, Инка. А про Андрейку — ни слуху, ни духу.

— Где он? Папочка, я не могу больше,— вырвалось у Инки.

— Нет, можешь,— отец, как маленькую, снова погладил ее,— столько лет ждали, а теперь совсем немного осталось. Неважно, кто он. Важно, что жив! Помогли найти его люди... Одних ты никогда в жизни не встречала, другие — рядом с тобой. Я подготовил тебя, дочка, ты ведь у нас такая... от радости заболеть можешь.

Потом они опять стояли у Вечного огня. И опять бродили по парку. И мечтали о встрече. Возвращались домой поздно, когда город уже засыпал.

ПАПИН БРАТ

«Милый Дик!

Случилось очень хорошее! Нашелся папин брат, тот самый Андрейка, о котором я рассказывала тебе. Нашелся— это точно. Он жив, и мы скоро увидимся. А пока давай помечтаем, какой он. Взрослый. И дети, наверное, есть у него. Конечно, мальчики, похожие на отца, кудрявые и голубоглазые. А впрочем, может, дядя Андрей (как это приятно и необычно для меня: дядя...) и не кудрявый. Ну и что? Мальчики все равно кудрявые: гены передаются по наследству. Мне явно передались папкины гены. Он писал стихи. И про Андрея были стихи, он мне только две строчки прочитал, но я догадалась — их было много.

Представляешь, Дик, иду я по городу с братьями. Или с одним братом. Веду его в детский сад, например...

Нос курнос

и рот подковкой,

Кто бы знал, как мне везет —

Брат с каштановой головкой

Рядышком со мной идет.

Он такой, как все мальчишки,

Не во сне, а наяву.

Любит он смешные книжки,

Любит он играть в войну.

И горят на нем обновки,

Шишки — все у одного!

Брат с каштановой головкой...

Как мы жили без него?

А дядю не могу представить себе — отказывает воображение. Интересно, кем стал он? Может, космонавтом, потому и встреча откладывается. Наверное, к полету сейчас готовится, и нельзя волновать его. Но скоро узнают все: «В космосе гражданин Советского Союза Климов Андрей Владимирович». И мы увидим его.

Ах, какая чепуха лезет в голову. Это я от Алика «заразилась» космосом и глупею от радости. Хожу по Земле и хочу, чтобы все улыбались. А люди не знают этого, и улыбаются не все. Почему-то грустный Борис. И избегает меня. А мне хочется именно с ним поделиться своей радостью. У нас он почему-то не бывает, хотя Зоя Михайловна забегает частенько, во время болезни я так привыкла к ней, столько вечеров провела она возле меня вместе с мамой. Представляю, как дружили они. Странными кажутся мне отношения Зои Михайловны и Антона Семеновича. Два таких интересных человека. Почему разошлись в юности их пути? Это несправедливо. Мне кажется... Впрочем, я не имею права рассуждать об этом, правда. Дик?

Раньше я думала, что у детей жизнь гораздо сложнее, чем у взрослых. Интересно, что думает по этому поводу Борис? Опять о нем.

Доброй ночи, Дик».

ВСТРЕЧА

Так бывает всегда, когда долго-долго вынашиваешь свою мечту. Видится тебе тот день обязательно необыкновенным...

А случилось все просто и так естественно. Это был единственный вариант встречи, который совершенно исключало Инкино воображение.

Она не удивилась, когда, придя, как обычно, из школы, увидела на вешалке рядом с маминым пальто офицерскую шинель (папка приехал!) и штатское мужское пальто (друзья часто к ним заходят). Она спокойно разделась, помыла руки и вошла в комнату: мама сидела между двумя «папами». Да, да, только ОНИ могут быть так похожи! В одно мгновенье Инка поняла все: почему взяла отпуск мама, зачем улетал папа. Она стояла тоненькая, безмолвная.

Дядя Андрей поднялся к ней навстречу (чуточку выше папы), протянул руки (они тоже дрожали). Инке надо было броситься к нему, а ноги не слушались.

— Ох, какая она у нас...— вырвалось у дяди Андрея,— я хотел сказать: какое красивое у тебя имя, Октябрина,— и, обхватив, поцеловал девочку. Точно так, как папка после долгой разлуки, и руки у него такие же сильные и уже не дрожали, только лица не видно: оно расплывалось перед глазами.

Вечером пришли самые близкие друзья Климовых: Антон Семенович и мама Бориса. Зоя Михайловна была в строгой блузочке, которую украшали прозрачные граненые бусы.

— Какая вы сегодня красивая! — не удержалась Инка, обнимая Зою Михайловну.

— Только сегодня? — пошутила та.

— Да нет. Я хотела сказать, что сегодня вы такая...— Инка не могла подобрать нужное слово, чтобы выразить свое восхищение.

— Не кашляешь? — отвела разговор Зоя Михайловна.

— Что вы? — заулыбалась Инка.

Антон Семенович пришел позднее. По тому, как они обнялись с дядей Андреем, Инка поняла, что они уже знакомы, а когда заговорили, будто продолжая начатый разговор, окончательно в этом убедилась.

Всей беседы старших Инка слышать не могла, так как то и дело бегала на кухню, но все же она поняла, что поиск долгие годы отец вел не один, а вместе с Антоном Семеновичем, что много людей принимали участие в этом поиске, в том числе и ее одноклассники. Наконец, Инка сняла фартучек и пригласила всех к столу. И тут взрослые вспомнили про Бориса (Инка вспомнила раньше, но молчала). Мама вопросительно посмотрела на Зою Михайловну:

— Да здоров он, Анюта, здоров. Только не придет сегодня. У него обстоятельства.

— Какие могут быть обстоятельства в такой день,— вмешался Климов-старший,— а ну, Инка, бегом за Борисом.

Инка вопросительно посмотрела на отца.

— Вы хотите побыть одни? Или действительно важно, чтобы пришел Борис?

Папка все понял:

— Что ты, девочка, разве можно помешать в такой день? Хоть весь класс веди!

— Хорошо, папочка, я мигом! — ответила Инка, уже в дверях накидывая курточку.

ДРУЗЬЯ СНОВА ВМЕСТЕ

Точка — тире. Две точки — тире... Три точки — трезвон в квартире вывел Бориса из состояния оцепенения. Кто мог звонить так?

На пороге стояла совершенно счастливая Инка Климова в распахнутой легкой курточке, с растрепавшимися от бега волосами и горящим лицом. С ее приходом комната словно осветилась.

— Ты чего так долго не открывал? Пойдем скорее. Тебя все ждут.

— Не могу, Климова (Борис перенял от учителя привычку всех звать по фамилиям, даже девочек). Стыдно. Все знали, кроме меня,— честно признался Борис.

— И я ничего не знала, представляешь, Егоров? — в тон ему весело ответила Инка.— Собирайся скорей!

Вместе они вышли на улицу. Инка шла быстро, почти бежала, увлекая за собой Бориса.

— Давай всех ребят соберем, Боря. Костю, Алика, Валерку — всех, всех! — при этих словах Инка оступилась и чуть не упала, но Борис удержал ее за руку. Инка не вырвала горячей ладошки, наоборот, крепко держалась за руку Бориса, все быстрее увлекая его вперед. А Борису от этого незнакомого ему прикосновения стало так хорошо, что хотелось идти с Инкой далеко-далеко, только вдвоем.

Но вот и Переселенка. Отсюда, с окраины, они начнут собирать ребят, а дальше пойдут по меридиану и, пока дойдут до дома Климовых, соберут всех. Возле Валеркиного забора Инка высвободила руку из онемевшей от напряжения руки Бориса, сложила ладошки рупором и приложила к губам.

— Три-четыре,— сделала она знак Борису, чтобы вместе позвать Валерку. Но оба так и застыли с открытыми ртами, потому что в это время раздался залп и над Переселенкой взлетели ракеты: красная, синяя, зеленая... и где-то совсем рядом прокатилось дружное «ур-ра!»

— Ур-ра! — тоже, не сговариваясь, закричали Борис и Инка. Они догадались, что этот фейерверк мог организовать только Алик — «клянусь горами» — в честь успешного завершения поиска. И действительно, с крыши соседнего дома они услышали голос Алика:

— Борис, Октябрина! Идите к нам!

Они подошли к Алькиному крыльцу и увидели ребят, которые облепили подножие дома и, задрав головы, ждали следующего залпа звездочета-алхимика. На крышу Алька никого не пускал: вдруг не выдержит, и чудодействовал сам на фоне синего неба и просыпающихся звезд.

— Аленька, еще один раз,— просила Катюня,— только один раз, последний — за то, что все мы идем сейчас к Климовым.

— Хорошо! — отозвался сверху Алик.— Уговорила. В честь тебя, Октябрина.

Встав в позу звездочета, он произнес заклинание, подобное тому, что сочинял мудрый Хоттабыч, поколдовал над банками-склянками, попросил всех закрыть на секунду глаза, потом открыть, и... снова взлетели над Переселенкой разноцветные огни, которые, как падающие звезды, шли на сближение с Землей.

А через минуту Алька спрыгнул с крыши, протиснулся в толпе и встал между Борисом и Инкой. С другой стороны Бориса взяла под руку Катя, а Инку — Валерка, Валерку — Костя. Так и шли дружной компанией по меридиану к Инкиному дому. Пели, спорили, перебивая друг друга. Борис был так благодарен ребятам. Инка права: он еще будет нужен людям, человек Борис Егоров.

ВЕТЕРАНЫ

Слышишь?

Пташечка лесная

Так поет...

Как будто павших будит.

Я — живая.

Я — связная

Между тем, что было

и что будет!

Уже две недели, как дядя живет у нас.

Чудом уцелевший Андрейка оказался в партизанском отряде. На зиму его отвезли «на лечение» в лесную сторожку недалеко от деревни Антоновки. Старая лесничиха отпоила его травами, и молчавший до сих пор Андрейка снова заговорил.

Весной, когда к деревне подошли немцы, его опять «перебазировали» к партизанам. Но ребенку находиться в неприятельском окружении было небезопасно, и его вместе с другими такими же «найденышами» решили переправить на Большую землю в детский дом.

Детей вместе с сопровождавшей их «мамой Верой» посадили в переполненный беженцами вагон. Утомленные сначала долгой тряской в телеге, потом ходьбой по лесу и ожиданием поезда, дети, оказавшись, наконец, в поезде, сразу заснули.

Разбудила его бомбежка. Поезд горел. Люди кричали, плакали, стонали. «Мама Вера» вынесла детей и вернулась помочь раненым, но рухнула крыша вагона...

Этот горящий вагон, в котором осталась «мама Вера», преследовал долго его в детских снах, и он истошно кричал.

Все бежали в лес. И он тоже побежал. Мокрая от росы трава больно хлестала полуобнаженное тело, но он все бежал и бежал, пока не упал от усталости.

Когда взошло солнце, поднялся и снова побежал дальше в лес, так как в партизанском отряде привык не только не бояться леса, но и по-детски простодушно верить, что в лесу с ним ничего плохого не случится.

Сколько он пробыл в лесу — трудно сказать. Но уже не бежал и даже не шел, а еле передвигался на своих слабых, изрезанных травой ножках, когда услышал совсем рядом выстрелы. Он испугался и потерял сознание.

Очнулся на руках у незнакомого человека. Увидел на малиновом погоне две звездочки — и снова закрыл глаза.

Оказывается, стрелковый батальон только что освободил небольшой населенный пункт и потеснил противника из окружающего леса. После этого сражения и подобрал младший лейтенант Денисов перепуганного, обессиленного мальчика.

Так же, как в партизанском отряде, его окружили вниманием и заботой. Во время боя он отсиживался в медсанбате. Когда наступала передышка — бойцы то и дело заглядывали к нему. «Его» лейтенант — чаще других.

— Ну, как дела, дружище? Ты — Андрей Крымов, а я — Андрей из Крыма. Почти родные, правда? Поедем ко мне, как немца выгоним?

Он бы усыновил Андрея, если бы не другой человек... Военфельдшер, грустная ласковая женщина, потерявшая в недавнем бою мужа, очень привязалась к ребенку, и он полюбил ее.

— Ты зови меня мама Аня,— сказала она. У Андрея получалось «маманя». Так он и звал ее всегда. «Маманя» сшила ему маленькую гимнастерку, галифе и пилотку, а солдаты смастерили сапожки. В таком виде и сфотографировал его лейтенант Денисов.

Андрей помогал «мамане» скручивать бинты, мял в руках ватные шарики, выполнял несложные поручения раненых. Позднее ему доверили разносить солдатам газеты и письма. Тогда же «маманя» показала ему, как буквы сливаются в слоги, и к шести годам он мог читать самостоятельно. После боев Андрейка узнавал названия новых городов — Ростов, Тула, Калуга... и находил их на карте. Так шел по дорогам войны младший братишка моего отца. Командовал полком Андрей Денисов, который стал за это время майором.

В 1944 году во время артобстрела «маманю» тяжело ранило в правое плечо. Оперировал ее полковой врач. Пока шла операция, Андрейка стоял за дверью и тихо плакал. А когда, наконец, пустили к ней, он не отходил от постели:

— Тебе больно, маманечка?

В эти дни решалась его судьба. «Маманю» надо было отправлять в тыл. Майор Денисов при всей привязанности к мальчику понимал, что ребенку лучше будет с женщиной, которая сумеет заменить ему мать. Да и Андрейка был просто необходим ей.

Их эвакуировали в тыловой госпиталь, а спустя некоторое время они поселились в небольшом городе на Волге, где через несколько месяцев встретили День Победы. «Маманя» своих детей не имела, больше замуж не выходила, и никто не знал, что Андрейка — ее приемный сын. Не стало ее сравнительно недавно, пять лет тому назад...

Да, бывший лейтенант Андрей Денисов, оказывается, жив и будет на встрече.

На встречу приехало пятнадцать человек — ветераны 371-й стрелковой дивизии. Они уже несколько дней знакомились с городом, школой, с ребятами. Небольшой школьный музей боевой славы заметно пополнился экспонатами, боевыми трофеями. Все это время с ветеранами был Андрей Климов.

Интересно и напряженно жили в эти дни все ребята, в том числе и Борис. На уроке математики рядом с ним сел полковник, невысокого роста, стройный и моложавый. Он тоже принялся решать вместе с классом алгебраические уравнения, изредка обращаясь к Борису за консультацией. Решил и, довольный, шепотом объяснился с Борисом:

— Да, обскакали вы нас... Нашему поколению такие задачки в вузе давали.

Теперь Борис близко увидел его лицо, нездоровое, землистого цвета, вдоль и поперек изрезанное морщинами, и понял, что молодым оно казалось из-за глаз, живых, как у ребенка.

Только прозвенел звонок, ребята окружили полковника. Он уже убрал свои записи.

— Что ж, порядок в ваших войсках. Нормально решаете.— И Борису: — А вам спасибо, молодой человек. Знаете толк в боевых расчетах!

Валерка не удержался:

— Еще бы! Это наш Вундер.

Пожалуй, впервые сказал без насмешки и злости, даже с гордостью. Не за Бориса, конечно,— за свой класс.

Полковник обвел ребят пристальным взглядом.

— Вы, девушка... Климова?

Инка вспыхнула от обращения на «вы» и оттого, что ее впервые назвали девушкой.

— А вы — Долганова?

Катюня, до слез тронутая таким вниманием, тихо произнесла:

— Спасибо.

— Если не ошибаюсь... Кочубей! — продолжал полковник и протянул руку Косте, который заалел, как маков цвет.

— Как это вы узнаете нас?

— По описанию. Ваш учитель столько о вас рассказывал, что любой разведчик узнает. А ну, кто там удирает с передовой в тыл? — полковник заметил, что Валерка спрятался в это время за спину Кости.

— Будем знакомы, Топорков.

— Да я — не личность,— бормотал смущенный Валерка.

— Неправда. Вы, Топорков, личность. Сильная, причем, личность.

Полковник осмотрел «тыл», он искал, но не мог найти еще кого-то:

— А где Чолмоныев? Вот его я не вижу среди вас.

Ребята не успели объяснить, как на пороге вырос Алька:

— Клянусь горами, я слышал свою фамилию. Кто вызывал Чолмоныева?

Следом за Алькой вернулся в класс Антон Семенович с боевыми товарищами полковника. Уроки кончились, но уходить из школы никому не хотелось. Сейчас будет самое интересное: фронтовые разговоры-воспоминания вперемежку с шутками и даже импровизированный концерт.

Эти люди, которые, отложив все дела, нашли время для встречи, умели не только воевать — они умели дружить.

САМОЕ ВАЖНОЕ

Слет проходил очень торжественно, хотя и не слышалось в это утро волнующего голоса фанфар, не строились «живой» звездой следопыты, не было традиционной парадности. Гости, ветераны и следопыты заняли «высоту» — невысокий холм в центре поляны. А на самой поляне стояли зрители, среди которых был и Борис. Он очень волновался.

Говорит Антон Семенович. Ох, какой он сегодня — глаз не оторвешь. Впрочем, и на уроке от него трудно отвести глаза.

Выступает председатель совета ветеранов, тот самый полковник. Целует «сынка своего» Андрея Климова... обнимает Климовых, Антона Семеновича, маму его тоже обнимает... стоп! А при чем тут мама? Говорит о дружбе детства, самой верной и бескорыстной. Да, мама воспитывалась в детском доме. Но что все они, в том числе Антон Семенович, друзья детства — этого она не говорила. Почему? Что-то высветилось в его сознании, но уже читал свои стихи Алик Чолмоныев. Хорошо читал, как настоящий поэт. И почему он был неприятен Борису? А вот Климовы. Говорит Андрей Климов! Борис не слышит — о чем: он ищет глазами Инку.

Костя Кочубей дарит Андрею Климову альбом, громадный альбом с фотографиями и автографами всех участников поиска. А правда, где Инка? Вдруг с ней что-нибудь случилось?

Торжественная часть подходила к концу, когда Борис стал протискиваться, чтобы немедленно разыскать Инку. Кто-то шикнул на него, кому-то он помешал и механически извинился, кому-то наступил на ногу, обернулся и увидел... Инку. Выходит, она стояла в трех шагах от него, тоже среди зрителей. У Инки был растерянный взгляд и пылающие щеки.

Он побрел в лес.

На деревьях уже распускались клейкие листочки. Кроме желтоглазых одуванчиков, появились и другие цветы, но Борис не знал их названий.

Он легко сориентировался и пошел в сторону, где был разбит лагерь.

Через некоторое время ему навстречу потянуло запахом костра, а еще через несколько минут он различил звуки гитары и поющие голоса.

Борису захотелось немедленно увидеть Инку. Он опять, как тогда, в Москве, не мог вспомнить ее лица.

Ускорил шаги, и вдруг ему пришлось так резко затормозить, что он чуть не врезался в сосну: почти рядом с ним прошел Антон Семенович и мама. Борис обхватил руками клейкий от смолы ствол дерева и замер.

— ...что ответить тебе, Антон? Тогда я осталась совсем одна. Поженились Дима с Анютой. Уехали. Уехали другие ребята. Потом уехал ты. Письма? Что письма... Такие письма писали все детдомовские ребята. В них не было самого важного. Совершенно одна — страшно было... А сейчас у меня сын...

Больше ничего не было слышно. Голоса удалялись, а Борису захотелось громко, на весь лес крикнуть:

— Я люблю вас! Люблю вас обоих! — но в горле стоял ком, который никак не проглатывался. Кто-то потревожил дерево. Борис поднял голову и увидел белочку, прыгающую по веткам. Вот она махнула пушистым хвостом и легко спустилась по стволу вниз. И смотрела на него так доверчиво. Совсем ручная.

Борис осторожно, чтобы не спугнуть, достал из кармана пиджака маленькую шоколадку, лежавшую просто так, на всякий случай, рядом с записной книжкой, и протянул белочке, не разворачивая.

Умный зверек взял лакомство прямо из рук, махнул пушистым хвостом, и через секунду был уже на самой верхушке.

— Ну, и денек сегодня! — радостно подумал Борис. Он решил во что бы то ни стало сейчас поговорить с Инкой. Нет, он не трус, он подойдет и при всех позовет Климову, чтобы сказать ей самое важное.

ПРОЩАЙ, ДИК

(Последний голубой конверт)

Инка открыла ящик письменного стола, достала почтовый набор. Красивый олень с ветвистыми рогами тревожно смотрел на нее. О чем поговорить с другом в последний раз? Сколько разного, и грустного, и веселого, пережила она за две четверти в новой школе, стала взрослее.

Уехал дядя Андрей. Его провожали всем классом. Но это расставание не было грустным — они скоро встретятся снова. Не космонавт он. И нет у него пока сыновей, только дочурка маленькая. И все-таки он именно такой, каким представляла его Инка.

Сданы впервые в жизни экзамены. Все ребята пойдут в девятый класс. На собрании сам Валерка Топорков заявил: — Не знаю, как некоторые, а я лично — за всеобщее среднее! — Катюня даже захлопала, и ребята поддержали. Весь июнь девятиклассники будут работать в подшефном совхозе, конечно, вместе с Антоном Семеновичем.

А потом... потом Климовы всей семьей поедут на Алтай к своим родным. Инка увидит дядину метеостанцию, расположенную в горах, услышит легенды и сказания алтайского народа, записанные дядей Андреем. Она уже знает некоторые алтайские слова: чечек — цветок, кей — ветер, чолмоны — звезда.

Ее проводником в Золотые горы (так переводится «Алтай») будет Алик Чолмоныев.

Пустым оставался один, последний конверт. Волнуясь, она взяла его в руки, аккуратно вынула вчетверо сложенный прозрачный листок, развернула его.

Начала писать. Сначала неуверенно, но постепенно почерк становился твердым, пальцы — быстрыми. Так случалось всегда, когда к Инке приходило вдохновение.

«Прощай, Дик.

Сегодня мы расстаемся с тобой, потому что я не смогла уберечь нашей тайны. Я все объясню тебе, и ты поймешь меня.

Это случилось в день слета. Ты знаешь об этом дне все подробности, за исключением одной. К вечеру, когда мы уже складывали рюкзаки, ко мне неожиданно подошел Борис.

— Климова, у меня разговор к тебе. Важный.

Так как я возилась с рюкзаком, то кровь прилила к лицу, и я покраснела. Шевельнулась обида: почему целый день он избегал меня? Я неохотно поднялась с травы, но, взглянув на Бориса, чуть не расхохоталась. Он, всегда такой чистюля, был непохож на себя: на костюме — смола, в волосах — иголки, на лбу — ссадина. У него был такой жалкий и взъерошенный вид, что я сравнила его с растрепанным воробьем. А Борис, словно оправдываясь, сказал виновато:

— С природой общался. Давай рюкзак.

Он затолкал мой рюкзак в свой, полупустой, взвалил на плечо и предложил пойти через лес, заверив, что к электричке мы не опоздаем.

Шли не спеша, и Борис словно забыл, что хотел что-то сказать мне. В лесу так хорошо молчать, особенно когда смеркается и все вокруг становится таким таинственным.

Мы остановились возле сосны, где, по словам Бориса, жила самая ручная в этом лесу белка. Он сказал, что днем кормил ее прямо из рук. Борис дал мне припасенный заранее кусочек сахара, и мы стали ждать. Белка не выходила. Тогда я положила сахар на сучок и сказала:

— Пойдем, Боря. Она меня боится. Потом заберет.

Я подумала, что белка и есть то «важное», что хотел сказать Борис. Он хотел было идти, но вдруг резко остановил меня:

— Погоди. Я знаю — у тебя есть Дик.

Надо ли говорить, что испытала я при этих словах. Недоумение, стыд, даже злость — все кипело во мне и искало выхода. Как это он, чужой человек, вмешивается в самое для меня сокровенное? Как я ненавидела его в эту минуту!

Борис, видимо, понял все по моему лицу, но понял не так, как надо, а по-своему. Он уже не нервничал, потому что сказал самое трудное, и теперь чувствовал облегчение:

— Выслушай меня, пожалуйста, и я больше никогда не заговорю о нем. Инка (он так и сказал: Инка, а раньше, подражая А. С., называл только по фамилии), я был бы самым последним трусом, если бы не сказал тебе этого.

Теперь я понял, ЧТО ОН ДЛЯ ТЕБЯ ЗНАЧИТ. Он, наверное, достоин тебя, и я завидую ему. Все это время я ходил, как вор. Думал про вас, а сказать боялся. Все получилось совершенно случайно...

И он рассказал, как во время моей болезни нечаянно обнаружил письмо в ящике письменного стола и, увлеченный решением задачи, чуть не прочитал его. Он действительно не читал всего, Дик, иначе бы понял, что к чему. Запомнились ему несколько фраз: «Здравствуй, Дик. Я согласна дружить с тобой...»

Конечно, я поняла Бориса.

— Хочешь, я расскажу тебе про Дика. Только не сейчас, а после экзаменов.

Пока мы выясняли отношения, исчез весь сахар, видимо, белка несколько раз спускалась из дупла, а мы даже не заметили ее.

Вот и все, Дик. Тогда, в лесу, я не рассказала о тебе Борису. Я не имела права не посоветоваться с тобой. Ты думаешь, что необходимо обо всем рассказать Борису? Спасибо тебе, Дик. Я знала, что ты поймешь.

Завтра я расскажу Борису, как придумала тебя, Дик. В новом для меня городе, в новой школе мне так хотелось иметь друга. Случайно привлек мое внимание олень на обложке красивого почтового набора. Олень смотрел на меня, загадочно улыбаясь, и я подумала: «Вот и Друг».

Так из слова «ДневнИК» получился ты, милый ДИК. За это время ты стал для меня почти совсем настоящим... А сейчас появился невыдуманный, живой человек... и я покидаю тебя. У меня такое чувство, будто я уезжаю далеко-далеко, за три моря. Это кончаемся детство. Слышишь?..

До свиданья, Дик!»

Инка сложила вчетверо исписанный листок, вложила в последний голубой конверт. Таинственный олень с ветвистыми рогами улыбнулся девочке. И она улыбнулась ему. Взяла ручку и на обложке написала:

«Инка + Дик = ?»

Ася Борисовна Горская

Инка + Дик = ?

Редактор Т. А. Лебедева

Художник Л. Ф. Полстовалова

Худож. редактор Я. Н. Мельник

Техн. редактор Т. В. Анохина

Корректор А. И. Адрианова

ИБ № 840

Сдано в набор 18.03.82. Подписано в печать 23.07.82. ФБ01268. Формат 84X108/32. Бумага тип. № 2. Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. п. л. 5,88. Усл. кр.-отт. 6,08. Уч.-изд. л. 5,51. Тираж 15 000 экз. Заказ № 1051. Цена 20 к.

Южно-Уральское книжное издательство, 454113, г. Челябинск, пл. Революции, 2.

Областная типография Челяб. обл. управления издательств, полиграфии и книжной торговли, 454000, г. Челябинск, ул. Творческая, 127.

Горская А. Б.

Г70 Инка + Дик = ?: Повесть. [Для ст. школ. возраста].— Челябинск: Юж.-Ур. кн. изд-во, 1982.— 112 с., ил. 20 к., 15 000 экз.

Романтическая повесть о восьмиклассниках, о сложном периоде становления и мужания характеров, первой юношеской любви.

ББК 84Р7

Р2

Content

Горская Ася Борисовна Инка + Дик = ?

ИНКА

БОРИС

ОДНОКЛАССНИКИ

ЗАБОТЫ УЧИТЕЛЯ

ЛКС

ПОКА ШЛО ЗАНЯТИЕ КЛУБА...

АЛИК

СМЯТЕНИЕ

ВСЯКИЕ „РАЗНОСТИ“

БЕДА

ЛИЧНОЕ СЧАСТЬЕ

ТАЙНОЙ ВОЙНЫ НЕ БУДЕТ!

МОРОЗНЫЙ ВЕЧЕР

ТЕЛЕГРАММА

ДОКТОР ЕГОРОВА

КТО ТАКОЙ ДИК?

ЛУЧШЕЕ ЛЕКАРСТВО

РЯДОМ С ПОИСКОМ

МНОГО ШУМА ИЗ НИЧЕГО

СНОВА ДОМА

СЮРПРИЗ

ОДНО-ЕДИНСТВЕННОЕ...

В МОСКВЕ

БУДУЩАЯ МАРСИАНКА

ДВЕ ФОТОКАРТОЧКИ

ВЕСНА-15

У ВЕЧНОГО ОГНЯ

ПАПИН БРАТ

ВСТРЕЧА

ДРУЗЬЯ СНОВА ВМЕСТЕ

ВЕТЕРАНЫ

САМОЕ ВАЖНОЕ

ПРОЩАЙ, ДИК